Мультиверс. Литературный дневник. Опыты и пробы актуальной словесности
Евгений Ермолин

Эта книга для читателя и для писателя. Она о том, что происходит с литературным субстратом.Литература становится литературностью, поэзия становится поэзо, но авторское слово остается последним прибежищем мыслящей личности в мороке визуализаций.Актуальное литературное высказывание мыслится как иероглиф: ответ на вызов спонтанной эпохи, повод для непредсказуемого интерактива. Писатель – номад, дервиш, бродяга, интуит. Его метод – прикладная флюидоскопия, ловля черной кошки в темной комнате.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Мультиверс. Литературный дневник. Опыты и пробы актуальной словесности предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Условий нет. Некоторые попутные фейсбучные соображения

Мечта

Есть сказки-диагнозы. Одна из них — об ученике чародея. Но в России значимей другая история. Слишком многим во мне и я обязан тому, что в детстве мне рассказывали сказку про Емелю. Хорошо помню детский восторг от изобилия возможностей, реализуемых даром.

Возможно, исторически эта сказка была сублимацией тяжелого и низкопродуктивного труда, компенсаторным рефлексом жизненной неудачи. Но она не осталась без последствий. Особенно после того, как предсмертное воздаяние в качестве религиозной нормы было упразднено.

Мечтали о коммунизме. Теперь пытаемся мечтать об импортозамещении. Этапы большого пути.

Париж

Чем пахнет свобода? Просто так даже и не скажешь. Непринужденностью во взгляде, жесте, походке. Вседозволенностью, контролируемой только гуманизмом. Сердечностью самого краткого общения с самыми незнакомыми людьми. Вольным нравом клошаров. Эротическими флюидами среды. Правом на одиночество в толпе. Интернационалом улиц, станций и вагонов метро. Да и много чем еще.

Как сказал Эренбург, от слова там легко и больно. И чего-то еще про шарманку, которая поет, чего захочет…

Константинополь

Первый раз я был в Стамбуле года три назад. Бродил, дышал, страдал, любил, жил. Недолго это длилось. Там, как и в Иерусалиме, чувствуешь неслиянность и нераздельность души и места. Почти как в Иерусалиме.

Как евреи плачут душой об Иерусалиме, так русские иногда вожделеют — по гораздо более смежным, но более чем понятным историческим поводам — о Константинополе. Ибо что мы такое без него? Периферийная страница византийской истории, восточные задворки Европы… Приедешь в Киев и видишь, что он набрал сакральную энергетику, он овеян небесными и демоническими стихиями, и не томится так о вымечтанной прародине духа. Но не Москва, нет. Здесь и демоническое — пародия на серьезность, воланд да мавзолей, лубянка да пьянка. А здешний сакрум и вовсе непрочен, податлив злобе века того и сего.

Константинополь очевидным образом наказан за грех державности, и это все же город не великой радости, а великой грусти. Смешанной с радостью лишь потому, что трудно удержаться. Судьба Константинополя — тот урок, который не выучила варварская, обордынившаяся Русь, в своих «самобытных» декорациях изменившая как страна своему духовному предназначению, поддавшаяся соблазну имперскости и сохранившаяся лишь как тоска и маета бродяжей души поэта.

Гоголь

не списывал с натуры. Он смотрел не наружу, а в себя, и в своей бездне находил те образные сгустки, которым придавал вид прозаических опусов. Сочетание ужаса перед жизнью, женофобии, запавших в память с детства украинской демонологии и барочной гротескии — вот, возможно, откуда родина-ведьма.

Но Гоголь сам становился заложником своего воображения, променяв блаженный Рим на мертвый Петербург, на страшную Москву, которую он едва ли любил, но не смог противиться ее магнетизму. Пытался он и переколдовать Россию магией творчества, но неудачно, мертвые души не ожили. Демоническая магия образов первого тома МД оказалась сильнее и, как некоторые полагали, заразительней.

Гоголь, так сказать, заразил Россию своей неизлечимой болезнью.

Так это или не так, но мое детство прошло в местах, где общение с нечистой силой было повседневностью, а магия не отделялась от жизни. В женщинах оттуда подозревали кудесниц, знахарок, вещуний. Этой дремучей магии по глухим русским углам водилось немало; Гоголь дал ей предметную четкость образа.

Он вернулся в Москву инкогнито

С подорожной по казенной надобности, из Петербурга.

Кто это «он» и почему «вернулся»? Спросите у юбиляра, Булгакова.

Или у Гоголя.

Тут замкнулось в кольцо свидетельство двух понаехавших в свой черед в Москву сочинителей, литературной лимиты, — и стало пророчеством, обратив кольцо в порочный круг. С тех пор все эпохи здесь то ли пред-, то ли постапокалипсические, и жить дальше некуда, потому что время кончилось. Теркин уже на том свете.

Зачем умер Гоголь, не дописав свой роман? Затем, что дописать его было нельзя, Богородица не велит.

Зачем умер Булгаков, не дописав свой роман? Затем, что дописать его нельзя. Ибо всякий, кто б его дочитал, умер бы на месте.

Тertium non datur.

Антиутопии

В литературе начала века случилось половодье антиутопий. Пелевин, Сорокин, Волос, Маканин, Рыбаков… Это был чуть не главный жанр прозы. Проблема в том, что современная антиутопия в России была заведомо нерезонансна, потому что о будущем и так никто не думал, и слишком хорошего от него тоже ждали немногие. Неудачный советский проект зарубил будущее. К тому же довольно часто литературная антиутопия была скорее гротескной сатирой на современность.

…И вот антиутопии начали сбываться.

Песнь русская

«Фигурно иль буквально: всей семьей. От ямщика до первого поэта, Мы все поем уныло. Грустный вой Песнь русская…»

Ну или еще: «Этот стон у нас песней зовется»…

Русский человек — бурлак истории, который тянет бечеву из ниоткуда в никуда. И это та непобедимая точка стоячего абсурда, которую он пытается смазать воспареньями и житейскими сгущеньями мечты о покое и воле, о Беловодье, о Константинополе и проливах, крымнаше и даже уж вовсе, казалось бы, никому не нужном «дамбасе» (фантоме дикой степи, где нет ни морали, ни смысла, выходящего за пределы гулянки и пьянки), песней, пляской, литературой, кино, цирком — советским и постсоветским, воплями наемных пропагандистов, чириканьем наемных комиков и стрекотаньем кузнечиков попсы.

И католики, и протестанты научились вносить в историю смысл, а здесь есть лишь свобода, которую абсолютно некуда употребить.

Вот за что люблю актуального варяга Александра О'Шеннона — что он эту тему схватил и не отпускает.

Правила жизни

Недавно Даниил Дондурей полтора часа удивлялся, почему никто не хочет изучать того, что вытекает из специфики русской ментальности, которая состоит из патернализма, этатизма и ситуационизма на десерт (он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес, а здесь он офицер гусарской). Посмотрев на ютубе его лекцию, приуныл. Но несильно.

Мне кажется последнее качество самое главное: адаптивность, или жестче сказать — мимикрия. И это даже не врожденное, а впитанное с молоком матери как поведенческий стереотип в результате многовековой социальной селекции (варяжское рабство, ордынское рабство, московское рабство, петербургское крепостное право, советское рабство — откуда, кажется, взяться слишком вертикальному позвоночнику?).

Однако смени оптику — и увидишь неудержимую тягу русского человека к безгосударственной свободе, «волюшке». Об этом, впрочем, сказаны монбланы слов.

В России так и не было выработано никаких правил жизни. А есть только чужие. Правилами в России легко живут только посредственности. Или люди другой ментальной нормы (немцы, евреи, татары…). Или еще женщины при должности; они-то сейчас и тянут часто ношу цивилизации, порядка, какой-никакой обустроенности. А часто человек по чужим правилам жить не может. Тяготится. Но, не имея своих правил, он предается или обломовскому недеянию, или пугачевскому бунтарству.

Все более истерический лжепатриотизм записных, профессиональных ватников сегодня, между прочим, — показатель того, что механизм мимикрии не дает отдачи. Мифический путин ввел им «войска» «в мозх», а те на постое колобродят по полной… Как беспощадно сострила одна язвительная дама в почти аналогичной ситуации, «жаль, не 12».

Патриотизм

До 1917 сакральное царство с царем-помазанником — это сама по себе и есть н.и.

Правда, последние лет 80 к этому прибавляли еще и народа-богоносца, для более гармоничной картины.

Потом народ-богоносец истребил царя-помазанника с чадами и домочадцами, сбросил бремя богоносничества и зажил на свободе. Но недолго. И невесело.

Случилась сакрализация светлого будущего и его визуализации — вождя. Правда, последние 50 лет к этому добавляли еще и мифологему советского народа — да так упорно, что некоторые в нее уверовали тоже.

Вождей научились бросать с размаху оземь, хотя мумию одного все же оставили на развод. И зажили свободно. Но опять-таки недолго и несильно весело.

И после всего, подсчитав и прослезившись, утратив и сакральный миф царства, и ревизионистский эсхатологический миф светлого будущего, с исторического похмелья, должно быть, придумали еще одну н.и. — соитие начальников и подчиненных «против всех» — и назвали ее «патриотизм».

Юзефович

в «Зимней дороге» переводит Гражданскую войну в план исключительно личной этики. Хорошие люди попали в плохую историю. Это выход из истории, как она назначена в западной традиции, куда-то в сторону внеисторического буддизма.

Война Традиции и Утопии, поражение Традиции и победа Утопии, оказавшаяся пирровой, — это не лотерейный выбор будущего Асеевым и Несмеловым, о котором как-то рассказал писатель.

Козин и Бог

Cоветский Овидий с берегов Охотского моря, Козин умудрился именем всеми к тому времени забытого Аполлона Григорьева легитимировать довольно свободный дискурс о себе и Боге. От григорьевской «Цыганской венгерки» в песне на ее мотив не так уж много, если не считать совпадение чуть ли не самой популярной русской романтической темы, которая, кстати, почти иссякла у нас в последние десятилетия.

Где цыганский романс? Вянет пропадает. Где Сличенко? Последний раз видел его на смешном фото с Говорухиным, Якубовичем и нацлидером. А ведь были времена и голоса!

Сталианс

Сталинская архитектура всегда вызывала у меня неприятие и отторжение, я бы даже сказал — некое тошнотное чувство на грани эстетического ужаса. Причем везде, как если бы все сталинское строительство происходило в одном едином сталинском городе и несет на себе общую печать. Сталинская Москва в принципе ужасна. И все остальные анклавы сталинского города тоже.

Сталинская архитектура — это архитектура варваров, паразитирующих на культуре прошлого. Ренессанс, классицизм, да хоть барокко — а в итоге все равно получается тяжеловесный вавилонско-ассирийский канон, за которым считываются тьма духа, рабство, кровь и смерть.

Лишь очень иногда громоздкая бесчеловечность уступает место если не непосредственной душевности, то рассудочному изыску (станция Маяковская) или добросовестной подражательной банальности в манере старых мастеров.

Розанов

«С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою историею железный занавес. „Представление окончилось“. Публика встала. „Пора одевать шубы и возвращаться домой“. Оглянулись. Но ни шуб, ни домов не оказалось».

Ну да, сказано еще в 1917 году. Мы, как становится всё яснее, жили в эпилоге, так сказать — в финальном дивертисменте. Но и он не бесконечен. Собственно, что такого исторического происходит в России в последние 20 лет, чем можно отчитаться в Судный день?

Существует ли коллективная ответственность

Вокруг нее кипят такие страсти, что хочется поделиться сугубо личным мнением.

Таки да. Если вы передоверяете себя, со своими правами, и с обязанностями заодно, кому-то третьему.

Скажем, если вы отлично работаете в фирме, которая прогорела, и факт ее банкротства удостоверен уполномоченными органами, то все ваши апелляции к своей высокой квалификации будут тщетны.

Странно сегодня видеть, что люди вспоминают про свои личные и частные права только тогда, когда общие последствия круговой поруки ударили и по ним. А до той минуты не испытывали никакого дискомфорта. Наслаждались бесправьем с сопутствующей безответственностью.

С другой стороны, хорошо, что вспоминают. Глядишь, теперь уж так легко не станут их делегировать кому попало.

Национал-социализм?

Я думаю, все же различия тоже огромны. Сближает оба исторических прецедента пьяный постимперский психоз и попытка кровавой щекоткой реанимировать мертвое, гниющее и смердящее, тело империи.

Сходствами, которые тут названы, мы обязаны банальным и вполне универсальным технологиям конструирования упыресущего имперского монстра.

Но ни национализма, ни социализма при этом нет. Разве что в паразитическом и демагогическом модусе пропаганды.

Есть кондовые традиции восточного деспотизма и ордынского рабства — худшее, что вообще было в российской истории, — на новой технологической основе (визуальные симуляции).

А ведь было и другое — Русь странническая, Русь, чающая если и не чуда преображения, то — вольной воли, Русь, алчущая и жаждущая правды, Русь личной святости и личного творческого дерзания, выходящего далеко за пределы человеческих возможностей. Это та Россия духа, которая и поныне сопротивляется трупным ядам имперского распада.

Да, вообще у нас патологическая сосредоточенность на этатистском видении истории, еще и с московско-ордынским, авторитарно-деспотическим прищуром, — в то время как главное в России происходило помимо рабовладельческого государства, понимаемого как вертикаль и аппарат. Это «бродячая Русь», свободная поморская, казацкая, старообрядческая, торговая Россия, это окна свободы в искусства и науки, в странническую аскезу и молитвенное уединение.

Русской свободе хронически не хватало стабильной формы, она легко клонилась в сторону протеистичной анархической воли, отчего оказывалась уязвимой, гнулась и капитулировала перед той или ной формой рабства, но зато она и возрождалась с очевидным постоянством, как Феникс. (Западная Русь=ВКЛ и Господин Великий Новгород — вообще особая статья, конечно, но уж явно иной, свободный мир, русская Европа.) Раньше она могла подчас удачно прикрепляться к большим темам эпохи, но у современности нет больших тем. Есть диффузное брожение и есть личный выбор.

Бродил сегодня по Москве

(август 2016). Она резко меняется в центре, и эти изменения вызывают смешанные чувства. Это теперь город широких тротуаров, светлой плитки, ее кладут неустанно и везде. Город, где много скамеечек, где уютные кафе. Талантливо и даже с некоторым перебором выполненные декорации европейской столицы. Нарядная публика европейского стиля. Много обаятельного — в лицах, в жестах, в деталях прикида. Начинает казаться, что хипстерская революция 2011—2012 годов победила. Но это странная победа.

Юной и не очень юной публике предложен комфортный способ публичного времяпрепровождения в обмен на неучастие в общественной жизни и отсутствие каких бы то ни было политических амбиций. Центр Москвы — хипстерское гетто, с несколькими кульминациями, из которых самая гламурная — Патриаршьи пруды с Малой Бронной и ближайшими окрестностями.

Происшествия в Русском Пен-центре

выглядят со стороны невнятной бурей в стакане воды, если судить по комментариям людей, к Пену не причастных и литературой интересующихся от случая к случаю. Однако эта буря небезынтересна. Вы спросите чем?

Я тоже сначала не мог понять. Но постепенно осознал: РПЦ сегодня — рубеж, на котором встретились очень характерные рефлексы эпохи. События в РПЦ и вокруг него — это специфическая краска скоропалительного исторического момента, симптоматичная виньетка, микроавантюра в ряду других синхронных авантюр нашего мутного времени. Местами очень смешно. Часто грустно.

Мне кажется, многими членами Русского Пен-центра эта организация мыслится как нечто гиперэлитарное. Элита элит, клуб великих писателей. (Мне самому так когда-то казалось издалека, пока я не вник в суть дела.) Аналог взятого властями на содержание александрийского Мусейона, склеротической французской Академии или еще какого престижно-аристократического литературного заведенья. В реальности это далеко не так: достаточно взглянуть на список членов РПЦ, чтобы вас настигло понимание, что в нем состоит очень пестрый народ. Но до поры-до времени это казалось неважным. Особую бронзовость начали со временем находить в себе члены исполкома РПЦ — и за последние пару лет забронзовели насмерть.

Эта идея, скажем прямо, чисто отечественная — какая-то комическая, пародийная отрыжка былого литературоцентризма. Идея провинциальная, связанная с заботой о сохранении хоть какого-то статуса в мире, где многое обнулилось — и эпоха требует сегодняшних, а не прошловечных аргументов своей значимости. К миссии международного Пен-клуба эта элитарная фишка никакого отношения не имеет. В этом казусе есть что-то глубоко архаическое… Но только ли в этом дело? Может быть, еще и в том, что в РПЦ немало литераторов, которые ждут поддержки от властей и даже искренне симпатизируют властным инициативам последнего времени, всему этому штурму и дрангу, — и на таком фоне им некомфортно ощущать себя оппонентами власти? Может быть.

Все ж задача Пен-клуба, как известно, — защита свободы слова. А потому организация эта по духу своему предельно либеральная и вполне демократическая. Несменяемый президент и автократический исполком-политбюро — это для нее нонсенс. Но… с этим как раз всё непросто. Члены исполкома на последнем отчетном собрании только что не рыдали: не доходит к ним информация о проблемных узлах эпохи, о правозащитных казусах. А самим им мониторить инет и держать контакты, вероятно, не позволяет статус «бессмертных». Не по чину, так сказать, тратить время творцов на мелкие досадные перипетии. Мастер я или не мастер, в конце концов? Ответьте, товарищ Пастернак.

И я согласен. Искандер или, скажем, Пьецух вправе говорить о свободе, не вникая в текущую практику правоприменения. Но не только из фигур такого масштаба состоит исполком. В нем много членов, которые, как мне казалось, должны просто гореть на общественной работе, ежедневно показывая всем пример писателя, публициста, критика, которого глубоко ранит всякий намек на цензуру и преследования за свободное высказывание в России.

…С другой стороны, немало в РПЦ и людей, которые заряжены на защиту свободы. Которые так устроены, при существенной разности их литературно-публицистических устремлений. Жуткий дефицит публичных площадок для выражения своей позиции, нездоровая в целом общественная среда, трудные житейские опыты, — все это заставляет их очень остро воспринимать проблему миссии Пена.

Я-то вступил, так получилось, в Русский Пен-центр, когда обстоятельства жизни привели меня к мысли о неизбежности для меня платить дань обществу, защищая в нем свободу от угроз (которые исходят в первую очередь от властей разного ранга). Мне казалось, что членство в РПЦ меня обяжет и формально соответствовать созревшим внутренним стимулам. Так оно и выходит, но это обернулось многими печалями. Поэтому не буду обращаться к коллегам, некоторые из которых, так кажется, готовы воспеть и новые сумерки свободы. Обращусь к читателю с призывом бдительнее отслеживать угрозы свободе слова в российском медийном пространстве, в том числе и в литературной среде.

Кстати. О литературной среде. Кому-то кажутся периферийными печальные «случаи» с Юрием Екишевым (уже давний), Александром Бывшевым, только что осужденным Николаем Богомоловым, пребывающим в непонятном статусе и состоянии Артуром Пановым. Но я думаю, что на самом деле тут нет периферии, а есть вопиющая проблема: общество и органы власти готовы ограничить право литератора на свободное высказывание. Здесь я призываю как раз не бояться старомодности и защитить это «жреческое» право писателя, часто сочетающееся с житейской беспомощностью и… ну да, «неадекватностью». Игнорируя наше несогласие с той или иной авторской точкой зрения. Нашему обществу необходимо это пространство духовной, творческой, интеллектуальной независимости, этот воздух свободы — помимо юридической практики и судебных взысканий. Пусть писателя или публициста накажет Бог. Пусть он испортит свою репутацию в глазах публики. Но пусть власть не касается этой сферы. Я убежден, что не ее это дело. (2015)

Джок Стёрджес и Люсьен Фрейд

Антиподы. Средства — производное целей. Именно фотографическими средствами простой, так сказать честной фиксации естественней всего сегодня показать натуральное, не деформированное социумом. В живописи это будет отдавать попсой или салоном. А вот травматический гротеск как раз требует живописных средств, которые укрупняют предмет, насыщают его смыслами. В фотографии это тоже возможно, но гораздо реже и всегда с оговоркой. Там обнаженное тело как последствие социальной травмы — воспринимается обычно просто как документальное свидетельство об этих именно людях (вспоминаются чьи-то фото то ли шахтеров, то ли металлургов в душевой).

Стёрджес представляет человека как часть природы, и ему поэтому нужно обнаженное юное женское тело, которое, в общем, соприродно. (В отличие от мальчика, который качает мускулы, приобретает шрамы, сам создает биографию тела, — девочка просто живет.) Тело девочки, взгляд девочки для Стёрджеса в этом смысле идеальны, в них нет отвлекающей сексуальности или социальной умышленности.

И совсем другое дело — великий Люсьен Фрейд. Его обнаженные персонажи являют своим телом свою социальную биографию. Тела более красноречиво, чем лицо, которое человек может контролировать, говорят о жизни, о травмах бытия, о жертвах и компромиссах, о страдании и неизбежной смерти. И это не шарж, нет, это искусство, исполненное глубокого сочувствия и соучастия, полное тихой любви к искалеченной натуре.

В этом смысле его спящая чиновница — портрет, где образ архаической великой матери трансформирован в символ социальных деформаций, уступок и потерь, героической стойкости простого человека в мире, который лишь вот так, опосредованно, через человека, интересовал Фрейда.

Один человек

(допустим, я) пытался насаждать в России христианскую демократию. Христианской демократии, однако, не получилось, а получилось, как многие считают, оловянное царство, квазиправославное вполне. Я же думаю, что и это неполная истина. Россия, кажется, являет собой удивительный пример бессвязной амальгамы, где все неистово шьется и порется, порется и шьется без общего складу и ладу. То выпадает в осадок, то заново бурлит.

Истерическое бегство от этой обвальной свободы в рабскую скрепу, бешенство принтера, невроз политмахеров и пропагандистов — скучное возражение очевидности.

Это новое качество иллегальной демократии трудно ухватить, она протекает сквозь пальцы, представляя собой все более персонифицированный партизанинг, искушающий тотальной беззаконностью.

…Зачем Арапа своего

Младая любит Дездемона,

Как месяц любит ночи мглу?

Затем, что ветру и орлу

И сердцу девы нет закона.

Гордись: таков и ты, поэт,

И для тебя условий нет.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Мультиверс. Литературный дневник. Опыты и пробы актуальной словесности предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я