Глава 3. Узники закрытого военного центра
Планшет теперь придется везде таскать с собой и прятать чуть ли не в белье. В отличие от военного комбинезона на больничной униформе совсем нет карманов. Я иду по коридору до общей комнаты. Оттуда уже раздается громкий голос диктора новостей, рассказывающего об очередных совместных учениях. На этот раз третья цзы’дарийская армия оттачивает наступательное и оборонительное мастерство в гостях у четвертой армии. Планета условно поделена на двенадцать независимых секторов. Мы живем в пятом. Каждый сектор и каждая армия находятся под командованием генерала. Все вместе они образуют Совет, на котором и принимаются важнейшие решения. Чтобы стать генералом, нужно убить своего предшественника в поединке на боевых посохах. Дабы понять, насколько это непросто, достаточно сказать, что Наилий стал генералом на тридцать четвертом цикле и до сих пор не проиграл ни одного поединка. Лучший из лучших. Легенда.
— Да, учения, как же, — насмешливо произносит Конспиролог. Низкорослый даже по меркам цзы’дарийцев и увечный. Пытался застрелиться. Поставил дуло пистолета под подбородок и спустил курок. Снес выстрелом половину лица, но остался жив. Теперь живет в центре и занимается тем, что разоблачает глобальные заговоры генералов, просматривая новости. Безобидное в целом увлечение, если не знать о том, что Конспиролог мудрец. А потому все, абсолютно все, его прозрения, тонкие замечания и выявленные закономерности оказываются верны. Чуйка у него фантастическая на подлоги и обман. Замечает любой фото — и видеомонтаж, аргументированно доказывает и делает верные выводы. Мелковат, правда, улов. Обычно попадаются по глупости сами телевизионщики, которые, не успев отснять с натуры, берут старые записи и закрывают ими дыры, а то и вовсе впопыхах лепят фальшивку, надеясь, что всем всё равно. Но даже при мне Конспирологу дважды удалось вскрыть действительно важный и тщательно выстроенный обман.
— Чем бы ни тешились, лишь бы конец мира приближали, — со вздохом отвечает ему Создатель и коротко кивает, приветствуя меня. Я сажусь в одно из кресел и отворачиваюсь от телевизора. Сейчас опять начнется разговор на любимую тему. Что система, выстроенная на планете, в корне не верна, давно пошла вразнос и вот-вот рухнет. Тогда падет правление двенадцати генералов, умрет старый мир, и в момент апокалипсиса в точке бифуркации родится новый мир. Чистый и непорочный, освещенный ярким светом Новой Великой Идеи, и править им будут мудрецы. А конкретно Создатель.
Не в этом суть его теории социогенеза, но главный вывод и основная надежда. Благодаря теории мы из закрытых психиатрических клиник перекочевали в центр. Создатель поделил население планеты на четыре категории и назвал ремесленниками, звездами, правителями и мудрецами.
Чем старше и опытнее душа, чем больше смертей и новых рождений ей удалось пережить, тем дальше цзы’дариец на этой линейке. Ремесленники заняты физическим трудом, они прилежны и тупы, как вьючные животные, и столь же ограничены в амбициях. Звезды или торговцы пытаются выжать из жизни максимум, выразить себя наиболее оригинальным образом и отличаться от стада тупых и прилежных. Над теми и другими стоят правители. У нас это военные, вернее офицеры и, конечно же, генералы. Правители строят системы и эффективно ими управляют. Армия — система, центр — система, семья — система. И мудрецам нет в ней места. Пока над миром стоят правители, наш удел — койка в палате больницы для умалишенных.
Мы для правителей — ресурс. Странный, необычный, непредсказуемый, но ценный. Теория Создателя — военная тайна, существование нас тоже. Мы как лабораторные мыши круглые сутки под наблюдением. Все мысли и разговоры под запись, все наши выводы и открытия — в отчеты. На отчетах грифы «секретно» и «совершенно секретно». И никто никогда не даст нам вырваться на свободу. А даже если сбежим сами, то кто поверит шизофреникам, параноикам, маниакально-депрессивным личностям, склонным к суициду и одержимым манией величия? Ни один правитель никогда добровольно не отдаст свою власть. И мы это прекрасно знаем.
— Да не будет конца света в ближайшее время, — с кислой миной заявляет Конспиролог, — а если будет, то без Великой Идеи мир скатится в анархию, потеряет от шестидесяти до восьмидесяти процентов населения, а горстки выживших образуют множество мелких, не связанных между собой общин. И будут отчаянно мародерствовать.
— Либо же наша мировая казарма окончательно скатится в идиотизм и деспотизм, — подхватывает Создатель. — Что скажешь, Мотылек?
Приплели все-таки. Я оборачиваюсь на двух скучающих цзы’дарийцев и нехотя включаюсь. В сотый раз ведем один и тот же разговор, а результата нет. Переливание Шуи из одного пустого стакана в другой.
— Мне ближе казарма и деспотизм, — отвечаю я, — там хотя бы жертв меньше. Всего лишь сорок процентов населения.
— Уймитесь, циники и живодеры, — подает голос хмурый Маятник. — Анархия, деспотизм. Деспотизм, анархия. Устроили угадай-ку.
— Так ты просвети нас, как оно будет на самом деле, — с лукавой улыбкой говорит Создатель.
— Мне ваша мелкая возня не интересна, — поджимает тонкие губы Маятник и чешет кончиком пальца длинный острый нос, — одни марионетки не самого высокого уровня заменят других марионеток. Вселенная даже не заметит.
— А ты спроси, вдруг ей тоже интересно. Доставай свой маятник и покачай его немного.
— Катись в бездну, Создатель, — нервно дергается Маятник, — лень мне.
Уникальная личность. Работает с восковым маятником на тонком шнуре. Ставит руку на локоть над столом и задает вопросы, а ему отвечают. Маятник на пальце качается либо вертикально, что означает «да», либо горизонтально, что означает «нет». Если иметь столько свободного времени, сколько у нас есть в психиатрической клинике, и феноменальное терпение, то можно докопаться до устройства Вселенной.
В отличие от жадного и скрытного Создателя, который свою теорию социогенеза ужал до десяти листов тезисов, Маятник всю полученную информацию записывает охотно и подробно. В итоге многотомный труд, который прочитать можно, а осознать нельзя. То ли не доросли мы еще интеллектуально, то ли Маятник не способен внятно изложить свои мысли. Я, сколько раз ни начинала читать, бесполезно. Не заходит в сознание, хоть что делай. Один Создатель делает вид, что ему все понятно, а остальные так же честно, как я, в ужасе качают головами.
Под ленивую перебранку в общей комнате появляется Поэтесса. Тонкая и хрупкая, будто воздушная, с огромными глазами невероятного для цзы’дарийцев зеленого цвета и копной мелких тугих кудряшек. Грациозно приземляется в кресло рядом со мной и заговорщически шепчет, протягивая мне листок бумаги.
— Дорогая, кажется, это про тебя.
Если Маятник снимает информацию из сверхсознания вопросами, то Поэтессе она приходит сама и в стихах. События прошлого, настоящего и будущего ложатся в рифмованные строчки. Я пробегаю глазами первые из них:
Жарким телом ночь накроет,
Пьет дыханье, сердцем ноет.
Отдалась, утратив разум.
Подарила всё и сразу.
Переворачиваю на коленях листок и прикусываю согнутый указательный палец. Щеки пылают, уши горят. Поэтесса ласково гладит по плечу:
— Хорошо хоть было?
Киваю, не в силах поднять на неё глаза. Эти строчки, так же, как и все другие, лягут в пухлую папку под гриф «секретно». Военным плевать на художественную ценность стихов, они пытаются расшифровать послания. Слишком часто угадывает Поэтесса будущее. А на такие воспоминания о чужой жизни лейтенанты и капитаны просто не обращают внимание. Хотя, если поймут, с кем я была, могут заинтересоваться.
— Спасибо, что без имен, — говорю я.
— Там еще есть. Тоже про тебя, — говорит Поэтесса, показывая глазами на листок. Её улыбка меркнет, а мне становится зябко и неуютно. Ненавижу плохие предсказания:
Серебристой птицы танец оборвется на рассвете.
Шар пылающий настигнет и загубит жизнь в расцвете.
Поспеши, надежды мало. Все решает миг последний.
Кто рукою твердой правит, тот исчезнет вмиг бесследно.
— Когда написала? — холодея, спросила я.
— Часа четыре назад, а что?
— Проклятье…
Серебристая птица — воздушный катер, единственный в городе. Рассвело до того, как он улетел, но к таким мелочам можно не придираться. Я в панике вскакиваю на ноги, не зная, куда себя деть. Мужчины оборачиваются на нас, как по команде.
— Что случилось, Мотылек?
Слова застревают в горле, и тогда Поэтесса ровным спокойным голосом отвечает вместо меня:
— Катер генерала ракетой сбили.
Я жду тишины, сочувствия или хотя бы удивленного «не может быть», но слышу пустой и безразличный голос Маятника:
— Да, я видел. У меня окна на север выходят. Он стартовал резко и еще высоты не набрал, как с земли по нему из ПЗРК отработали. Переносной зенитный ракетный комплекс, если ты не в курсе.
Перевожу взгляд с одного мудреца на другого. Все бывшие военные, всё понимают и спокойные как после убойной дозы транквилизатора. Их фигуры расплываются перед глазами в мутные белесые пятна. Дрожь рождается где-то в животе и растекается по телу. Приступ уже в пути, пора встречать.
— Судя по траектории, катер упал за лесом на пустыре, — продолжает Маятник, добивая меня, — дым от обломков и сейчас видно.
Выдержка летит в бездну, я срываюсь и бегу в свою палату.
— Куда?
— Держи её!
Слова не успевают меня догнать, зато успевает Создатель. Хватает в охапку у самого карцера. Уже задыхаюсь, и зубы стучат.
— Мотылек, ты сдурела? — жаркий шепот в самое ухо. — Сколько я тебя просил не бегать под камерами? Сейчас здесь все санитары будут. Дверь открывай!
Прикладываю трясущуюся руку к пластине замка и слышу щелчок. Заходим в карцер вдвоем, и Создатель усаживает меня на кровать.
— Живой он, поверь мне, — говорит, глядя в глаза, и крепко держит за подбородок, — ты же смотрела новости, там о природе и погоде. Если бы умер генерал, вой бы уже стоял до небес. Без поединка, без приемника, да дележку власти уже бы сейчас начали.
Сознание бьется в истерике. Полыхает пламя, дымятся обломки, горло перехватывает едким запахом гари. А если еще не знают? А если дали приказ молчать?
— А если он все еще там?
— Нет, — спокойно и твердо говорит Создатель, — слишком ярко вспыхнул, весь центр видел. Давно уже нашли. Живого, повторяю тебе. А теперь дыши и считай.
Разжимаю кулаки и укладываю ладони на колени. Пятьдесят один. Диафрагма плавно перетекает вдохом вверх и выдохом вниз. Пятьдесят два. Пульс падает с высокого до нормального. Пятьдесят три.
Дверь распахивается, и в палату входит сначала Децим, а за ним мой лечащий врач Луций.
— Что случилось?
— Ничего, — спокойно улыбается Создатель, — просто разговариваем.
— Посторонний на выход. В общую комнату, — командует старший санитар.
Создатель уходит, не оглядываясь, а я дышу и считаю. Да, не такой я эмоциональный труп, как другие мудрецы на третьем этаже. Потому что единичка, а Создатель, Маятник, Конспиролог и Поэтесса — двойки. Зрелые, устоявшиеся, с крепким даром и четко определенными способностями. Холодные, рассудочные, выдержанные. Я тоже буду такой, когда вырасту. Слишком молода сейчас. Мудрецы складываются к сороковому циклу, а я отсчитываю свой двадцать второй. Мало знаю и еще меньше умею. Порхаю, как мотылек, от одной способности к другой, то эмоции считываю, то привязки разглядываю, то информацию текстом из сверхсознания пытаюсь добыть. Везде по верхам и по чуть-чуть. Легкая и непостоянная.
— Мотылек, давай транквилизатор поставим, — ласково говорит Луций, — отдохнешь, поспишь.
— Нет, — упрямо мотаю головой, — не нужно. Я держу себя.
Психиатр показывает Дециму глазами на дверь и садится рядом со мной на кровать.
— Мне нечем тебя успокоить, — говорит Луций, когда старший санитар исчезает из карцера, — я знаю не больше, чем Маятник. Ожидание новостей может затянуться. А это лишние волнения. Я не хочу сажать тебя на препараты и привязывать на ночь к кровати. Поэтому давай мы задушим приступ паники в зародыше.
— Уже задушила, — отвечаю тихо, — не надо транквилизатор. Я работать не смогу.
Луций внимательно на меня смотрит. Жалеет, наверное, что сам не мудрец и не видит, вру я или нет, действительно ли спокойна или ловко маскируюсь. Меня поселили на третий этаж к двойкам за хорошее поведение. Ни одного срыва за полцикла, я безмерно этим гордилась.
— Закрой глаза, — просит Луций.
Я послушно опускаю веки. Тремора нет, знаю.
— Вытяни вперед руки.
Выставляю руки перед собой и растопыриваю пальцы. Не дрожат, вижу.
— Хорошо, — кивает психиатр, — но если не сможешь заснуть, то приходи. Я дежурю сегодня.
— Спасибо, лейтенант Квинт.
Он снова кивает и уходит, а мне стыдно за то, что собираюсь сделать. В потайном кармане, пришитом к подолу бального платья, лежит тонкая пластиковая карта. Мастер-ключ, открывающий все двери служебных помещений центра. Наилий вручил за день до бала. Именно так я вчера к нему и сбежала. Ни один транквилизатор не успокоит меня. Я должна увидеть обломки катера. Идти придется, в чем есть, а потом долго отмывать больничные тапочки от уличной грязи. Вот так, забивая голову мелкими бытовыми проблемами, я с выражением ледяного спокойствия на лице выхожу в коридор.
— Далеко собралась?
Создатель стоит под дверью, опираясь плечом о стену и сложив руки на груди. В этом центре хоть что-нибудь можно сделать незаметно?
— К Луцию поговорить, — холодно отвечаю я.
Создатель приподнимает бровь и удовлетворенно кивает.
— Я с тобой. Нам по пути.
Нет, но спорить с Создателем можно часами, поэтому я безразлично пожимаю плечами и шагаю по коридору. По дороге придумаю, как избавиться от опеки. Главное — уйти из-под камер. Система видеонаблюдения центра охватывает почти все коридоры, кабинеты врачей, общие комнаты и палаты для буйных. В карцере у меня тоже висела камера, два дня назад сняли. Больше двадцати источников изображения, за которыми надо следить. А лейтенант в будке охраны всего один. И напрягать его просмотром еще и внутренних служебных помещений нет смысла.
— Создатель, я дальше сама — говорю, останавливаясь у двери, ведущей на лестницу для персонала, — не надо тебе в карцер из-за меня.
Здесь слепая зона, можно не чесать нос, прикрывая рот во время разговора, а микрофоны у соседних камер слабые.
— Почему? — удивляется Создатель. — Туалет, душ, рабочее место. Не сильно-то генерал скрывал симпатию к тебе. Пустой, как барабан, карцер в люкс превратили, бал с осени на весну перенесли, на свидание на катере через окно. Романтика. Будь я женщиной, тоже бы дал.
Я еще и не такое от него слышала, поэтому желания обидеться не возникает. Молчу, сжимаю в кулаке мастер-ключ и думаю над ответом.
— Мотылек, секс такой же инструмент контроля, как и остальные, — продолжает Создатель. — И правители используют его на полную мощность.
— Поговорить хочешь, — догадываюсь я, — тогда идем.
Прикладываю карточку к замку и открываю дверь, напоминая на всякий случай, что овощами под препаратами оба лежать будем. Слышу в ответ, что не в первый раз, и спускаюсь по лестнице.
Выныриваем мы наружу из-под полуприкрытых грузовых ворот. Камера здесь была, но уже неделю в ремонте. Струйка дыма из-за леса реальна, и от этого хочется бежать быстрее. Создатель, видя моё настроение, ускоряет шаг, но разговор продолжает с того же места.
— Я не против подарков и привилегий, это приятно и полезно. Но подумай, чем тебе придется за них расплачиваться.
Товарно-денежные отношения меня бесят больше всего.
— А если ничем? А если просто так? Иногда симпатия — всего лишь симпатия.
— Мотылек, извини меня, конечно, но ты не в его вкусе, — отвечает Создатель, размеренно вышагивая по стриженому газону. — Маленькая, невзрачная, с проблемами. Генералу нужно статус свой поддерживать. А для этого рядом должны быть только лучшие женщины. Признанные красавицы и умницы. Это не про тебя.
Конечно, я — моль. Прекрасно знаю об этом, и снова обижаться не на что. Хотя на этот раз оставаться равнодушной сложнее. Задевает, правда, что-то внутри. Больно. Создатель видит, как я складываю руки на груди, и дергает, расцепляя замок.
— Ты губу не дуй, ты подумай. Если генерал с тобой, то только потому, что считает ценной. Невероятно ценной.
А вот теперь смешно. Всерьез и по-настоящему.
— Бред, — заявляю уверенно, — в моей медкарте много диагнозов, но мании величия среди них нет. По сравнению с тобой и тем же Маятником я никто, пустое место. Глупая, молодая, бесполезная. Да еще и женщина. Не ты ли всегда говорил, что курица не птица, баба — не мудрец?
Создатель широко улыбается и обнимает меня за плечи.
— Мотылек, правителей всегда интересует конечный результат, но кроме него еще и потенциал, перспектива. Ты будущая двойка. Хорошая, крепкая двойка.
— Нет.
— Не перебивай, — хмурится Создатель, — объясню. Представь, что ты кузнец. Очень хороший кузнец, самый лучший, умелый, искусный. Кузнец-гений. Но ты об этом не знаешь. Никогда не заходила в кузницу, не видела наковальни, не держала в руках молот.
Неожиданная метафора, но понятная. Я обдумываю её некоторое время, пока мы заходим в лесок и продолжаем идти на запах гари. Если катер упал за забором центра, то посмотреть на него я смогу лишь издали.
— И какой прок с такого кузнеца? — спрашиваю я, продолжая разговор.
— А такой, что однажды ты пройдешь мимо кузницы и якобы случайно заглянешь внутрь. Генерал тоже не знает, что ты кузнец, но чувствует вот тут, — Создатель кладет ладонь себе на грудь, — потому что правитель. И то, что мудрец должен осмыслить, обдумать, проанализировать и доказать, он просто знает. Во всем, что касается чутья на полезных и уникальных подчиненных, правителям нет равных. Теперь понятно?
Допустим, через цикл или два откроются таланты, о которых я сейчас даже не подозреваю, и мне будет выставлен счет за полученные ранее авансы. Похоже на правду. Логично, разумно, цинично. Но все равно что-то в такой картине мира мне кажется глобально неправильным.
Мы умолкаем оба, потому что за расступившимися деревьями открывается пустырь и покореженный остов катера, а вокруг ни души.
— Нас здесь не обнаружат прибывшие на место крушения специалисты? — скороговоркой шепчу я.
— От взрыва не меньше двух часов прошло, уже все сфотографировали, заказали грузовик под обломки и разбежались. Праздных зевак среди военных нет. Пусто должно быть, но спешить надо.
— Значит, труп уже увезли?
— Если угловой шлифовальной машиной вырезали, то увезли, — Создатель отпускает мои плечи и ускоряет шаг. — Стой, сначала я.
Подчиняюсь с удовольствием, ноги подкашиваются. Почему я не затолкала Наилия в ванну? Почему не услышала взрыв и ничего не почувствовала? Да, я не предсказатель, но толстенная привязка обязана была дать отголосок.
— Катапультировался он, — радостно кричит Создатель, — иди сюда.
Со вздохом облегчения я срываюсь с места и в дыму чуть не налетаю на торчащий кусок обшивки.
— Кресла нет, видишь?
Создатель тыкает пальцем в какую-то кашу из металла и обгоревшей электроники. Я с трудом узнаю салон катера.
— Выгореть дотла обитый кожей ложемент не мог. Вырвать его отсюда тоже было сложно. Следов резки УШМ я не вижу. Мертвый он бы на кнопку не нажал. Тебе достаточно доказательств?
Я радостно киваю и бросаюсь к Создателю обниматься. Смачно целую куда-то в ухо и вдруг слышу деликатное покашливание за спиной. В неоднозначной позе нас застает высокий цзы’дариец в черном военном комбинезоне. Не видела его среди охраны центра.
— Дэлия, если я не ошибаюсь?
Создатель резко задвигает меня за спину и хмуро интересуется.
— А вы кто будете?
Незнакомец рассматривает нас с интересом. Конечно, два цзы’дарийца в белых больничных одеждах и комнатных тапочках посреди пустыря и обломков сбитого ракетой катера.
— Лейтенант Флавий Прим, либрарий Его Превосходства.
Знать бы еще, кто такой либрарий.
— Вы же должны сидеть в приемной у генерала, лейтенант Прим, а не по пустырям шляться, — недобро говорит Создатель.
— А вы должны быть в палате под присмотром медиков, — парирует Флавий и достает из кармана гарнитуру, — но мне не до вас. Приказ доставить на точку касается только дариссы Дэлии.
Либрарий вооружен бластером. Малошумное, эффективное оружие. Даже если мы сорвемся в бег, уложит выстрелом в спину.
— Объект Создатель у меня, координаты передам, — говорит Флавий в гарнитуру, — заберите его, я спешу. Хорошо. Отбой.
Я испуганно выглядываю из-за широкого мужского плеча и не могу понять, что происходит, когда со стороны центра раздается очередь выстрелов из огнестрельного оружия. Охрана.
— Спокойно, — либрарий снимает с пояса бластер и наставляет на нас, — все под контролем. Дарисса, идите ко мне.
Создатель делает два шага назад, оттесняя меня к обломкам. Я, кажется, улавливаю мысль, но не собираюсь бежать, оставляя его под выстрелами. Со стороны центра еще одна очередь.
— Времени нет, — с нажимом говорит Флавий, — дарисса, Его Превосходство просил передать, что мерзкое ощущение на нёбе оправдалось и пакость удалась.
— Пароль? — оборачивается ко мне Создатель.
— Почти, — киваю я, — знакомая фраза.
— Тогда иди.
— А ты?
— А я тоже читаю предсказания Поэтессы. Все правильно, Мотылек. Так и должно быть.
Не нравится мне его грустная улыбка, и выстрелы не нравятся, и Флавий тоже, но Создатель с силой толкает меня вперед, а либрарий хватает за руку и тянет к себе.
— Прошу меня простить, дарисса, не до нежностей. Мастер-ключ верните.
Подтверждает еще раз, что приказ забрать меня Наилий отдавал лично. Протягиваю мастер-ключ, Флавий ловко его выхватывает и тут же ломает в кулаке, выбрасывая две половинки в траву. Тянет за собой, не давая опомниться, бормочет про автомобиль в кустах, а я смотрю на Создателя. Во что я его втянула? Под какие неприятности подставила? Голова кругом, мысли вразлет, либрарий толкает в открытую дверь черного военного внедорожника и шипит в спину:
— На заднем сидении сумка с вещами, переоденьтесь. Я буду смотреть на дорогу, а не на вас. Учтите, через пять минут вы должны быть в гражданском, иначе мы не покинем территорию центра.
Последнее слово вспышкой прокатывается по сознанию, рождая вопрос.
— Лейтенант Прим, а как вы меня нашли? Я ведь должна была сидеть в карцере, почему вы пришли на пустырь?
Флавий забирается на водительское сидение рядом со мной, хлопает дверью и заводит двигатель.
— В мастер-ключе был радиомаяк, дарисса.
