Alter Ego. Другое я

Дмитрий Сенницкий

В кабинет к психологу приходит необычный гость, который повествует весьма странную и загадочную историю. Историю о том, как он был вовлечен в опасную игру, где риск и самоуничтожение стали образом его жизни, а отрицание всех человеческих законов и апокалиптические идеи – образом мысли. Невообразимый путь к пробуждению сквозь навязчивый грех и неотступный страх, безрассудные состязания и черный огонь истины, русская рулетка и решительные взгляды, устремленные к хаосу и войне. Эта книга для тех, кто еще жив. Кто я? Как жить? и Зачем? – взрастают вопросы, подобно вбитым сваям. Какую шутку и какую игру может затеять ваш разум? Какова грань между вашей жизнью и безумием? И есть ли черта, за которую лучше не заходить?

Оглавление

  • Часть первая. Парадокс

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Alter Ego. Другое я предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть первая

Парадокс

Явление

Часть скандала всегда остается в тени,

и это всегда его лучшая часть.

Закон тени

Что вы видите? Посмотрите вокруг. Одна секунда. За секунду можно прожить целую жизнь. Если вы перестали смотреть, скорее всего, вас уже нет. Медленно поднимите голову и взгляните перед собой: сначала вдаль, насколько это возможно, пока ваш взгляд не упрется в какой-нибудь твердый предмет, потом перейдите к тому, что вблизи, теперь постарайтесь охватить все сразу. Подключите периферическое зрение. Настройте четкость. Вдохните поглубже и задержите дыхание, зафиксируйте внимание и подумайте. Иногда обычные, даже самые обычные вещи могут быть совершенно иными, а твердый предмет, даже самый ультимативный, через мгновенье обретет гибкость и эластичность. Измените свое сознание.

Когда-то мы были чисты и наивны, словно первозданный, девственный лес посреди городской скабрезности, словно нетронутый оазис в песках верблюжьего края, когда-то и очень давно. Когда-то и очень давно нам было все интересно, везде хотелось побывать, все увидеть, для нас эта информация первобытная, она не запачкана временем и примесями памяти. В детстве можно все и все хочется, хочется залезть в воду, где в плетеных водорослях ползают змеи, хочется бродить по лесу и прыгать по ровным островкам, а на зеленом ковре разглядеть, как прячутся скорпионы, хочется отыскать в колодце застывшую прохладу, а рядом с облепихой давно зарытый старинный клад. Нас привлекают загадки и таинственные похождения, все эти приключения, наша потребность в зрительных образах, визуальных, доступных глазу ощущениях. С годами чувства блокируются, и тогда вы в этом уже не будете нуждаться. Это наступит еще раньше, чем вы предполагаете.

В жизни часто встречаются довольно странные и необъяснимые ситуации, но мы не меняемся, а только изменяем свое отношение к ним. Нам не хватает того, что вдруг потрясет, перевернет наше дальнейшее существование, но почему-то этого не происходит.

Есть очень одинокие люди, такие, как вы, или такие, как я, есть еще более одинокие, как есть опустевшие дома, куда всегда влечет детская склонность к открытиям. Любопытство, может быть, а если точнее, любознательность, а если еще точнее — пытливая страсть познания. Всегда существуют такие места, куда хочется влезть или заглянуть. Ты подтягиваешься на своих тоненьких ручках и пытаешься посмотреть в окно незнакомого тебе дома. А это не всегда так уж и легко. Подпрыгиваешь, замирая на долю секунды в невесомости, стараясь запечатлеть, то удивительное, то, что ты вдруг скоро узнаешь. И снова не видно. Все напрасно. Собрав всю свою силу, вновь пробуешь заглянуть через стекло, еще чуть-чуть — и вот ты видишь сидящего на полу человека. Ты видишь то, что не ожидал. Руки ослабли, затряслись, и ты падаешь на траву, падаешь и лежишь, лежишь и ждешь. Ждешь, и ничего не происходит.

Мы украдкой подсматриваем, чтобы нас никто не заметил, хотим узреть что-то диковинное, ранее невиданное, но все чаще натыкаемся на обыкновенную черно-белую фотокарточку с изображением Чарли Чаплина. Мы тратим время, корпим ради десятка яблок, второпях сорванных из чужого сада, влезаем на дерево в надежде увидеть нечто противоестественное, но опять пред глазами только обычная девчонка, уплетающая ложкой черничное варенье. Разве это мы хотим увидеть? Нам нужно то, что даст нам нужную ориентировку, новое направление, наставление в долгую жизнь, хочется видеть яркий фейерверк, янтарный свет с привкусом лимонного солнца, золотой, звездный водопад, но это всего лишь Чаплин в своем черном котелке и причудливыми усами.

Очнитесь, заставьте себя проснуться, раскройте глаза, присмотритесь еще раз, может, обычные вещи не такие уж и обычные. Наше восприятие многогранно. Неважно, где вы сейчас находитесь, работаете в офисе или едете в общественном транспорте. Кто сидит перед вами? Одежда, обувь, глаза, руки, волосы — кто он? Почтальон, психоаналитик, студент духовной семинарии, юрист, продавец недвижимости или убийца — кто спит в электричке рядом с вами? И спит ли вообще, может быть, он уже не дышит. Кто позади вас? Оглянитесь, это не вы сами?

Но почему-то опять хочется заскочить в опасность, провалиться в пропасть возбуждающего интереса — еще разок и все, и никогда больше. Снова вскарабкиваешься и опять ничего не видно. И ты решаешь оказаться поближе, перелезаешь через оконный проем, твои пальцы касаются мягкого ковра. Взгляд человека застывает на твоей груди и молчит. Теперь вы остаетесь с ним вдвоем. Ты видишь только какого-то незнакомого мужчину, не героя из комиксов, а самого рядового человека, сидящего в углу комнаты. Облокотившись спиной о стену, чуть запрокинув на бок голову и едва приоткрыв глаза, он как-то странно смотрит и улыбается. Кто же он?

Хрупкий кислород преломлялся в отражении ярко-красных обоев, он сыпался словно бронзовый песок на зеленую поверхность ковра, ломаясь и растворяясь в примятом ворсе. Сладкий искусственный запах плоскими стеклянными квадратами застилал комнату, в которую остро врезался поток нового воздуха из приоткрытого окна. Створки покачивались и, чуть поскрипывая, неохотно ударялись друг о друга. Ветер с мелкой пылью вздымал занавески, трепал газету по комнате и волосы мальчика, сидящего возле отопительной батареи. Обездвиженный, он застыл, громко выдыхая гладкие пласты воздуха. На мгновенье он приподымал голову, устремляя взор на высокий шкаф, потом чуть правее, в сторону сидящего на зеленом ковре мужчины. Возможно, именно вы были этим мальчиком, только этого не помните. Или это был я. Вы это видели, я это видел, какая разница, вы или я, или тот мальчик — все мы не похожи друг на друга, но жизнь наша необычайно похожа. Напрягите свою память, перемотайте десятилетия.

И вот сейчас он сидит и смотрит на постороннего человека. Теперь нужно обязательно постараться понять, что же все-таки происходит? Возможно, он спит, как тот человек рядом с вами на скамейке. Вероятно, так и есть. Но он не спал. Мужчина сидел на залитом липкой жидкостью полу и спокойно вглядывался в молчание безбрежного пространства. Он был мертв, и мертв не так давно. И ты начинаешь это осознавать. Мальчик опять опустил голову и посмотрел в зеленый ковер, в глубине его щетины высматривая разгадку. Тишина, кратковременный шок, две секции жесткого радиатора у горячей спины, обжигающий скрип, дребезжание стекла, глухой удар фрамуги вдруг заставил вздрогнуть, поднять голову и опять смотреть прямо перед собой. Все насыщалось колоритом — яркая гамма на полотнах Мане — все смешалось на палитре этой комнаты цвета красных обоев.

Казалось, он был один в этой комнате, повенчанный со своими мыслями и такой знакомой ему пустотой, разбавленной противным скрипом ставень и звонкой капелью от только что начавшегося дождя. Вспомните опять ту комнату, те ядреного цвета обои и мальчика, бормочущего несвязные слова возле батареи, в упор глядящего на мертвого человека. Я вижу это прекрасно, прерывисто ощущая тот стылый воздух и страх беспомощности.

Выдохните и задумайтесь, остановите мысли, повторите то, о чем думали секунду назад. Пройдите сквозь тесный коридор времени. Теперь придется нести этот груз до тех пор, пока не наступит время, время измениться и раскрыть истину, быть может, даже слишком страшную, чтобы в это поверить. Теперь это будет и ваш секрет, тайна, которая переменит ваше отношение ко всему. В каждом подростке сидит чувство страха и вины. Детские впечатления, душевные волнения и осмысленная неизбежность — именно такой багаж предстоит тащить через невидимый океан жизни. Помалкивать, запрятав внутри себя то, что очень трудно скрыть. Образ этого человека застрянет теперь надолго в воспоминаниях, он будет реять над глазами, всегда рядом. Навсегда. За стеной сна. Хотите вы этого или нет.

Скрыть огонь от докучливых глаз, чтобы никто только не увидел, главное, чтобы кто-нибудь не узнал о том, что вы знаете. Только не проболтаться. Священное табу. Часть секрета всегда остается в тени, и это всегда, всегда его лучшая часть. Поверьте, уже не будет так, как раньше. Так стоит ли вообще взрослеть?

На первый взгляд может показаться, что все как-то не совсем понятно и не до конца приметна суть, но ничего, ведь впереди у вас целая жизнь, а может, даже не одна. И там, средь последних страниц на стыке последних слов, все станет ясно. Ведь только ты видишь, что другие не видят, только ты — это единственный истинный человек во Вселенной.

Одна секунда. За секунду можно прожить целую жизнь. Если вы перестали видеть, то, скорее всего, вас уже нет. Вы контролируете свою жизнь? вы можете владеть собой? Тогда не говорите никому, что видели. Хотя какая разница, может быть, это вам вовсе приснилось. Вот только понять, что ты спишь, возможно лишь проснувшись. Вы отличаете сны от реальности?

Посмотрите вокруг. Что вы видите?

Я умолкаю.

I

Сны

Мы умираем каждую ночь,

мы мертвецы, наделенные памятью.

Бесконечные брильянтовые хрусталики, беспорядочные, неуловимые омывают потаенные глубины человеческого мозга, неподвластные оптике и всем ее диапазонам, они живут, они всегда жили в недрах нашего подсознания. Там, куда не проникнуть правилам, где бессильны нейроны и правдивость всех знаний, там обитель непонятых и непонятных безвременных существ в огромной органической машине, обтянутой кожей.

Все размазано и расплывчато, невозможно отделить шаровое небо от черной почвы, линия горизонта стерлась, границы стали незримы. Что вообще я здесь делаю? Охватило смятение, нахлынула паника, меня преследуют, меня пытаются схватить. Я нахожусь где-то возле крайних граней темного города, в толще темного леса. В моей руке пластиковая канистра, а под ногами надрезанная земля. Как я сюда попал? Вдруг раздались выстрелы, я ринулся в сторону и покатился с обрыва. Резкая, пронзительна боль слева, это ребра. Я вскочил. Надо бежать, бежать быстро и долго. Прорываясь сквозь ветви деревьев, я остро ощущаю погоню. Темно и сыро, как в камбоджийских катакомбах, разлитая черная тушь по холсту, ничего не видно, только мрачные образы в голове. Я спотыкаюсь и падаю в яму, похожую на воронку от разорвавшегося полвека назад снаряда. Я даже сейчас слышу тот запах пороха и хвои и ревущий в унисон со смертью стон, они причитали, засыпанные землей в этой яме, сломанные оловянные солдатики.

В канистре плещется бесцветная жидкость. Отдышавшись, я откручиваю крышку — это горючая жидкость, это бензин. Зачем? Звук, заставляющий мое тело извиваться в агонии, стремительно приближается, возрастая со скоростью арифметической прогрессии, притупленный испуг сковал меня, но мне не больно, мне жутко. Четверо людей настигли меня и уставились своими черными лицами. Парализованный, я лежу в грязи, а во тьме виднеются их белые зрачки и оружие. Находясь на дне сырого котлована в двух метрах от своих преследователей, отчаявшись на дальнейшие попытки бегства, я смирился и жду. Я жду.

Невозможно открыть рот, мои губы онемели. Что происходит? Я знаю, но не могу вспомнить. Вот так, погружаясь в себя, я ожидаю скоропостижной участи, но ничего вокруг не происходит, все остановилось. Только во мне есть пока еще жизнь, пока есть и время. Я покоюсь скрюченный и холодный в повальном замешательстве, словно загнанный в нору зверек, боясь шевельнуться. Прислушавшись к своему телу, я вдруг понял, что только оно бьется с силой и твердым пульсом, заикаясь ответом под щитовидкой, воздух — вакуум, ветра нет, все замерло, ни звука, даже птицы застыли в небе. Я превозмог себя и поднялся, выбравшись из воронки, я подошел к неотступно следовавшим за мной людям в камуфляже. Как остолбеневшие мумии, они безразлично смотрят туда, где меня уже нет. Никакой реакции, они не видят меня, они не слышат и не дышат, они стоят, направляя оружие в яму. Я медленно обхожу их, пытаясь не спугнуть зависшую в воздухе иволгу, и бегу прочь от этого места. Выстрел! Я уткнулся ноздрями в уже знакомую мне грязь.

Я уже жив или еще мертв?

Странное, страшное чувство, все безусловно — обреченность, пропасть и отчуждение, бред, бред, как после наркоза. Недалеко от меня стоит женщина держа за малюсенькую ладошку девочку, они прекрасные и беззащитные, всматриваются в лица кукольными глазками, пронзают меня свистящим взглядом. Стоят, отделенные от общей массы людей, как застывшие гипсовые скульптуры эпохи ренессанса, слегка улыбаясь, они так заманивают к себе. Можно понять все, все понятно, только нельзя связать. Мысли улетучиваются, не хотят задерживаться в ящике, схватить бы их и засунуть обратно в голову да захлопнуть крышку. Но апатичная сила связала, опутала стальной паутиной, не нужно решений и умозаключений, итог заранее известен, только думать лень. Восковые лица отталкивают и манят, не по себе мне видеть их. Спать, очень хочется спать. Неизменно проходит время, дисбаланс, чувствуется разница температур, все молниеносно, а внутри, напротив, движение слишком сдержанное. Окаменевшие куски глины, помехи, никому ненужность, необычные взгляды — заклинаю, чтобы все это кончилось! Помутнение в глазах, теряю сознание, едкий звон в ушах, ледяной пот по лицу, провал, долгожданный скрип, пустой удар, крышка упала, ящик закрылся.

Отражают сны нашу прошедшую жизнь или еще не подошедшую, жизнь ненайденную или забытую, кто это знает — тот уж точно знает, сон есть сон и решать вам, вы его моделируете или он вас.

Мирский

Не судите о человеке по его лицу,

вы заблудитесь в догадках.

Он открыл глаза и долго не мог понять, где сейчас находится — на краю темного города, спасаясь бегством с канистрой подмышкой, или в своей квартире с бледным междуэтажным перекрытием, в которое он, распростершись на кровати, сейчас неясно смотрит. Эта женщина и ребенок в его сне, они приходят к нему каждую ночь, каждую ночь они говорят с ним, только он их не слышит. Сон был настолько реален и правдоподобен, что, даже проснувшись, его мозг не переставал противоборствовать. Александр Константинович мало спал, он относился ко времени ревностно, иногда жадно — семья, работа, диссертация, слишком много сражений для одного человека. Все чаще он задерживался на работе, все труднее засыпал отведенными ночами.

Мы постоянно что-то делаем, то ломаем стены, то воздвигаем, закапываем, перекапываем, сколь многое нам теперь возможно, мы скрупулезно подстригаем секатором кусты, но через год они вырастают снова. И мы снова их подстригаем. Камнепад, поднимаемый горячей бурей, интенсивностью мыслей загромождает он ход из пещеры твоей. Твое дело собирать камни и расчистить проход к свету, добраться наружу дело твое; но зачем эти камни ты за собою тащишь? Что-либо делать не опасно, опасно не знать, что ты делаешь. И дела ваши уже устали, и как им хочется, чтобы и вы устали от них, как статуи ждут они своего разрушения. Но кто из нас не заботился о теле своем и кто не дорожил отношениями своими? Эти кусты не сравнятся с кустами барбариса, они выше всех растущих вековых деревьев.

Мирский обладал исключительным качеством уважать людей и ценил семейные отношения, больше того, он любил свою жену. Время, когда зарождалась их любовь, когда впервые встретились их чувства, пролетело быстро и незаметно, а упоение друг другом осталось по-прежнему сладостным. Он любил ее, ее темно-зеленые глаза, глаза, как море, а в глубине переливающийся морской жемчуг в свете мягкого перламутра. И как не взывать к таким глазам, как не любить их? И за любовь супруга его одарила чудесной девочкой по имени Ира, и этому еще пока маленькому человечку вот-вот уже исполнится семь лет. Сейчас она тихо сидит на кроватке и гладит своего пушистого кота Матисса, нареченного в честь кратера на Меркурии.

Как обычно, Александр Константинович направлялся в гараж за автомобилем, ему нравилось идти и размышлять, вглядываясь в выразительные лица прохожих, он часто находил для себя много необъяснимого, пытался прочитать по ним о жизни их владельцев, об их привычках, особенностях характера или невероятных странностях. Некоторых людей он видел каждый день: кто-то подметал тротуар, кто-то убирал мусорные контейнеры, кто-то так же, как и он, спешил на работу. Все куда-то стремятся, для какой благой цели? Люди идут неуклюже, спотыкаясь о бордюры и канализационные люки, обувь мешает им, цепляясь за любой выступ, любую дорожную сыпь. Это ноги наши придумали себе обувь, и вместо того чтобы их приручить, мы намотали на них свинячью кожу.

Его удивляло, что молодой человек, которого он встретил выходя из подъезда, ежедневно приносил в его дом журналы. Энергия его лица, треплющая, разгоняющая энергия, позволяла ему быть кем угодно, но только не письмоносцем. Так это или не так, но ему так казалось. А вот прошел еще один человек в костюме от итальянского кутюрье с ярко-желтым в черную полоску галстуком, изящно повязанным на воротнике лиловой рубашки. Лицо этого человека не отображало ничего или почти ничего. Лоснящееся лицо гибралтарского рыбака в лиловой рубашке и ярком галстуке отображало похмелье. Три женщины с калейдоскопической спешностью опаздывали в метро. Даже издали от них исходил терпкий аромат духов, они безостановочно щебетали, лица их были приятны, что не скажешь об уставших от высоких туфель ногах. Ему попадались люди с чистыми, сладкозвучными лицами, отражающими здоровье и удовлетворительную жизнь. Лица улыбались, двигались и быстро дышали, покрывались испариной, лица плакали, отекали, блекли, хандрили и вздрагивали, кругом лица, одни лица, целый мир бесчисленных обликов.

Погода в это время года была благосклонна, середина сентября, а в городе так пахло свежестью с напряженным соленым оттенком. Легкий, ненавязчивый ветерок заботливо развевал волосы и подгонял откуда-то свыше пар и тепло, еще ласковое тепло. Как носятся в воздухе мошки, как перелетают нежные птицы, — он ощущал эту природную красоту всеми своими нитями, это были последние теплые деньки, и уже подступающие холода совершенно не меняли его настроения. Но присутствовало особое чувство, чувство чего-то нового, чего-то непроверенного.

Мирский работал практическим психологом в медицинском центре реабилитации пострадавших от пожара людей. Он вытаскивал из депрессий проституток и малолетних девиц, ставших жертвами насилия пьяных друзей и похотливых отчимов, уговаривал маразматических пенсионерок не слишком убиваться по кончине своих обожаемых хомячков. Долгие и долгие часы он проводил, примиряя распутных жен и неудачливых мужей. И какое это имеет отношение к огню и пожарам? А в коридоре офиса все также ожидали его аудиенции и воздействия лечебного сеанса алкоголики, наркоманы и неадекватные пращуры, непреклонно верующие в мелкобуржуазный распад, светлое будущее социализма и воскрешение Розы Люксембург. Но он с пониманием и гиппократской добросовестностью относился к своим нуждающимся пациентам.

Он припарковал автомобиль на стоянке рядом с полуживым зданием образцового содержания, где многие и многие, маленькие и побольше, временные и долговременные фирмы арендовали помещения. Туристическое агентство, агентство недвижимости, ремонт и продажа бывших в употреблении телефонов, мебель на заказ, юридическая консультация — он задрал голову: в средоточии всего рекламного многообразия услуг завлекала будто на праздничный бал «Стоматология» с зеленой эмблемой в виде растопыренной во все четыре стороны большеротой лягушки. Мирский невольно ощупал языком все изъяны своих зубов, которые он запустил, потому что ему просто было жаль тратить время.

На восьмом этаже был расположен его офис, состоявший из прихожей и небольшого, уютного кабинета, главными действующими героями которого являлись мебель и предметы интерьера. Немолодой палисандровый стол, на глубокие рубцы его тела падал тонкими полосками свет от пожелтевших алюминиевых жалюзи. У входа стоял встроенный шкаф-купе с навешенным на фасад раздвижной двери огромным зеркалом, в котором отражалась висевшая на противоположной стене с жирным налетом пыли на багете репродукция причудливого портрета короля Филиппа IV в доспехах. Многочисленные полки с подобранной под общий вид тонировкой, арсенал литературы по психо-профилактическим методам и коррекционным программам, матовые обои, аквариум с двумя гоняющимися друг за другом шахматными боциями — все это приносило комнате безмятежность и морское спокойствие.

Поднявшись на лифте, Александр Константинович пронесся по пустынной прихожей, привычно открыл дверь, остановился на пороге, осмотрелся и приступил к работе. А работы было предостаточно. Иногда ему даже приходилось оставаться на ночь, для этого случая в углу комнаты располагался универсальный диван, облеченный плотным гобеленом. Но сегодня все отвлекало и предвещало что-то беспокойное, что-то, что вдруг прервет отлаженный ход его дел.

Денис

И предчувствие не обмануло.

Утреннее колокольное волнение предзнаменовало нечто пугающее, какой-то внутренний звук, похожий на предупреждающий гул набата. Стук в дверь, глухо и чуть слышно, словно придушенный вихрь в духовых трубах симфонического органа.

— Войдите, — размеренно сказал Александр Константинович. Интригующая тишина заволокла кабинет, краткий перерыв в бездонном звучании, как шириной в четыре месяца пауза, победоносная и без всякого продолжения арлекинская насмешка.

И такие мы, разбудив уставшего путника, говорим ему: «Поспи еще».

— Входите, — повторил он.

— Здравствуйте, — послышался голос из полуоткрытой двери. И следом за невысоким голосом вошел высокий молодой человек лет двадцати пяти, а может, тридцати, сложно по росту определить возраст. Он был выше Мирского, потому и казался ему высоким, все мы мерим друг друга по себе. — Я бы хотел видеть Александра Константиновича Мирского.

— А вы по какому вопросу?

— Мне посоветовали вас в центре социально-психологической реабилитации, — не обращая внимания на поставленный вопрос заявил неожиданный пришелец.

— Простите великодушно, но у меня в данный момент много работы и очень мало времени, — пытаясь контролировать ситуацию продиктовал психолог, — приходите в среду, в среду на следующей неделе.

Главное, что отличает психолога от прочих людей, это дипломатия — умение сказать «нет» так, чтобы это звучало как «да».

— Не хочу показаться навязчивым, но я оказался в весьма трудном положении, выслушайте меня сейчас, для меня это очень важно, — сказал гость и сел в кресло. — Очень.

— У вас сгорел дом или квартира?

— Нет, моя проблема иного характера, — спокойно ответил незнакомец.

Вступать в споры Александр Константинович расположен не был, но его немного обескуражила бесцеремонность этого человека, бесцеремонность самонадеянного коммивояжера.

— Допустим, а почему вы пришли именно ко мне?

— А к кому я должен был прийти? к массажисту? Вы совершенно меня не слышите, я же говорю, мне вас рекомендовали как хорошего специалиста с широкой специализацией.

— Поверьте мне, что таких специалистов, как я, немало. — Психолог все еще не понимал такой целеустремленности к его персоне.

— Вы правы, но существует еще одно незаметное обстоятельство, почему я пожаловал именно к вам.

— Позвольте узнать, какое? — изумленно спросил Александр Константинович.

— Пункт № 20.

— Что еще за «пункт № 20», говорите яснее?

— Я пришел к вам по причине содержания пункта номер двадцать, яснее некуда.

— А в чем его содержание?

— Это уже вопрос раскрытия содержания самого вопроса. А любая интерпретация содержания требует определенного времени, которого у вас так мало, — невозмутимо ответил упорный визитер.

— Для начала давайте познакомимся, — пошел на контакт Александр Константинович. — Ваше имя?

— Денис.

— Вы сильно мне кого-то напоминаете, Денис. Мы с вами нигде не могли встречаться?

— Даже не знаю, — ответил молодой человек, — что-то не припоминаю.

— Это естественно, — рассудительно и чуть задумчиво заметил Мирский, — человеческая память недолговечна, бесконечно лишь время, но не для людей.

— И еще человеческая трусость, — добавил Денис. — И время вечно, если бы оно было. Вечно то, что не подлежит времени, без начала и продолжения во всей полноте своего существования. Как говорил один мой друг, мы все становимся бессмертными, когда исчезаем, рано или поздно и твоя душа сделает меня бесконечным — так говорил мой друг.

— При работе с новыми пациентами я всегда задаю всем один и тот же вопрос: зачем вы здесь?

— Вы видели эту чудаковатую вывеску на входе, ту самую, с зеленой лягушкой? Я пока к вам поднимался, никак в толк не мог взять, какая связь между лечением зубов и этой лягушкой? Я в детстве отцу как-то помогал картошку выкапывать, копал-копал и вместо картошки откопал лягушку, огромную такую, неподвижную, как кусок земли. Вот я тогда тоже никак понять не мог, что общего у лягушки и картофеля. Ну не могу понять и все тут, хоть тресни. Ведь я же знаю, что они как кроты под землей не живут, ну и не картошкой же они питаются, в самом деле. Прихожу домой, а по телевизору передачу показывают про дикую природу, путешествия, про всякие страны — и вот рассказывают про лягушек, я, честно говоря, уже всего и не помню, понял только, что жаба эта, когда еще совсем маленькая была, в нору забралась или под валун какой, поесть чтобы. А еды там полно, и вот она жрет и жрет, чересчур жадная лягушка оказалась, все ей мало.

— Жаба.

— Ну да, здоровая такая, в пупырышках, она еще так напряженно раздувается, будто сказать что-то хочет. И отожралась до того, что вылезти из этой норы уже никак не может. Это ж надо быть такой ненасытной. И сидит там, пока не похудеет или пока ее не вытащат, а кому она нужна ее вытаскивать? Это той повезло, что я картошку копал.

Александр Константинович посмотрел на Дениса, вспомнил стоматологическую вывеску с распятой губастой лягушкой и понял, что когда-нибудь ему все же придется пойти лечить свои зубы, ну если не лечить, то протезировать точно.

— Я так полагаю, все дело в этой жабе?

— Почти. Можно написать толстую книгу про свои проблемы и ждать, что читатель проникнется переживаниями, найдя в тексте схожесть со своей жизнью. Но зачем нагружать людей лишними вопросами, касающимися лишь меня, ну, может, еще кого-нибудь. Притом завтра, возможно, все изменится, и я буду говорить вам обратное. Проблема в одном — правильно ли задан вопрос. Ведь нельзя получить верный ответ на заведомо неверный вопрос? Я бы хотел рассказать вам про последний год из своей жизни.

— Я, разумеется, сделаю все от меня возможное.

— Людям полезно иногда делать что-нибудь невозможное. Чтобы вы могли сделать для человека, для обычного человека, незнакомого вам, для такого, как я?

— Я не знаю, что вам ответить.

— А если бы вы знали, что этот человек через пятнадцать дней умрет?

— Но вы же не умираете.

— А откуда вы знаете?

— Так что же с вами произошло? Расскажите о себе, начните с самого детства, — шаблонно подобрал трафарет психолог.

— Родился я в не високосный год, который был объявлен ООН Международным годом инвалидов. «Год инвалидов» и это в тот год, когда братья Олсон выпустили первые роликовые коньки, а турецкий террорист совершил покушение на Папу Римского Иоанна Павла II. Кто-то родился в Амстердаме, в столице свободы и рубиновых тюльпанов, кто-то в песчаной стране египетских пирамид, я же в империи холода и пирамид финансовых. Ровно столетие назад родился Стефан Цвейг, за двести лет до меня отменили крепостную зависимость в Чехии, а в год моего появления расстреляли польских шахтеров. Смерть и новое рождение, они всегда вместе. Детство мое протекало очень болезненно, то ли из-за того, что я рос без отца, то ли из-за переживаний по шахтерам, то ли год был не високосный, а вообще, я много болел.

У меня была спокойная, размеренная жизнь, как у самого обычного человека. Я работал в одной престижной компании, мне приходилось общаться с людьми и стараться сбыть им гнилую, пропитанную насекомыми и плесенью развалину, продать или разменять. Заключать сделки с клиентами была моя первенствующая миссия, кто любит зефир, тот его покупает, не всегда свежий, но всегда сладкий. И на столе восприимчивого поденщика блистает раззолоченная миска пустых орехов. Параллельно я постигал знания в мединституте, который в дальнейшем решил бросить из-за произошедших со мной событий. К тому же я неусидчивый, да и зачем расточать себя понапрасну.

— То есть, по-вашему, учебные заведения вообще не нужны?

— Нужны, — сказал Денис, как говорит чревовещатель, незаметно двигая губами. — Для здорового общения и отсрочки военного долга.

— И только?

— Я за мотивированное самообразование, внеклассное чтение и самостоятельное исследование. — Хронометр включен. — Я жил, как все, и мне это нравилось, вел здоровый образ жизни, получал на завтрак заслуженный зефир, впрочем, я и был, как зефир, как вспушенное с яичным белком фруктовое пюре.

Большую часть времени я проводил со своей матерью, отец ушел от нас, когда мне исполнилось десять лет. Моя мама из тех женщин, знаете, есть такие легкие люди, я в том смысле, что с ними легко, они не лезут в твою жизнь, не нудят бесполезными советами, вроде тех, что нужно пить теплое парное молоко с медом, содой и сливочным маслом, а играть лучше всего в большой теннис, а азартные игры и курение каннабиса приводят к эмфиземе легких. Приводят и все тут, а кто спорит? И не важно, куришь ты коноплю или нет, эмфизема уже необратима. А мне все равно, у меня хроническая астма и ничего не поделаешь, она была и до тенниса и будет после. Кем идти работать, пекарем или пресс-атташе, на кого учиться и учиться ли вообще, во сколько лет жениться, это очень нервирует, а зачем рекомендовать то, что заставляет человека нервничать? Моя мать чуткая женщина, она все понимала и заботилась обо мне молча. И я всегда решал свои проблемы сам. Проблемы, это чересчур помпезно, скорее, задачи, правда, задач, требующих самостоятельных решений в моей жизни было слишком мало.

У нас имелся небольшой, ничем не примечательный продовольственный магазинчик. Как ощипанный павлин он соседствовал с могущественными супермаркетами. Мы торговали продуктами питания — от соли и соленого печенья до маринованных помидоров — ассортимент был небольшой, как и прибыль, благодаря этому просроченное печенье с помидорами доедал я.

Карцинома

Анамнез моей жизни.

Надев очки, Александр Константинович принялся что-то писать мелким, неразборчивым почерком.

— А ваш отец, чем он занимался?

— Да ничем он не занимался, не хотел он ничем заниматься, — с надрывом отозвался Денис. — Он постоянно пил, пил часто и много, именно это и послужило причиной для развода моих родителей. Нескончаемые ссоры, скандалы, мама тратила последние силы, но все рассыпается о безразличие и эгоизм. Даже когда он перестал с нами жить, даже тогда ничего не изменилось и очевидный результат был неизбежен, вскоре он уже с трудом передвигался, а когда ел, то промахивался ложкой мимо рта. А дальше бывает только хуже, — Денис выдохнул и облегченно замолчал. — Вам это интересно?

Мирский внезапно понял, что надлежит скорее заканчивать с постановкой диагноза, но все закончилось само собой.

— Отец давно умер. — У всех у нас один диагноз.

— Как это произошло? — ненавязчиво осведомился Александр Константинович.

— Его сбила грузовая машина с десятиметровым изотермическим фургоном, он скончался сразу, не дожидаясь бесчисленных операций. Мама стала часто болеть, клиники, аптеки, беготня, в свои невзгоды она меня не посвящала, я боялся за нее и, как оказалось, не зря. Я был дома, когда раздался телефонный звонок, выходящий из трубки человеческий голос сообщил, что мою мать доставили в больницу, и меня просили скорейшим образом приехать. У нее с катастрофической быстротой развивалась саркома легких, неоперабельный рак в четвертой стадии, и он уже прокладывал путь к другим органам, поползли метастазы ниже, в область печени. Она подозревала о болезни, но не подавала признаков беспокойства, с изнеможенным от болей телом она делала вид, что ничего серьезного не происходит.

В онкологическом диспансере на рентгеновском снимке я наглядно убедился, на что похожи ее легкие — на куски сырой тряпки, изъеденной молью. Она взахлеб глотала воздух, ей надо было дышать, дышать с частотой спринтера, чтобы наполнить свои легкие, чтобы унять истерический кашель. Резиновый шарик, смятый, лопнувший, как ни пытайся его надуть, не получится. Протянуть год или полгода, но даже на это никто вам не даст гарантии.

Случается, что Бог укладывает нас на спину, чтобы мы хоть изредка любовались небом. Болезни, как тени, они следуют с нами, доглядывают, дабы не заходили мы слишком далеко в устремлениях своих, они ограничивают пространство нашей вечности. Почему у нас нет гарантии на собственную жизнь? Но многие из нас ровно стоят на ногах, они слышат море и видят небо, зачем им ложиться на землю, зачем заземляется их вектор мечтаний? Ведь это они наше человечество.

После первого курса химиотерапии она стала выглядеть как узник лагерных застенков. Вы не поверите, но по прошествии второго положение значительно улучшилось, исчезли сильные боли, появились волосы и аппетит и желание жить. Вскоре мама уже снова могла ходить до магазина. Ей оставалось жить три недели.

Перваявстреча

White won the game by checkmate.

Как обычно, возвращаясь с работы, я заходил проведать маму. Я вообще запрещал ей работать, но дома она маялась и сгорала, как лихо сгорает в тесных копнах сено. Магазин был закрыт, в последнее время она уходила раньше. Иногда я посещал одно заведение, там играли в бильярд и пили пиво, а наливали там даже пятилетним. Я чувствовал себя уставшим, я тогда очень устал, нам всем бывает полезно разрядиться, чтобы удвоить свой внутренний ресурс.

Немноголюдно, спертый воздух от табачного смога, свет неоновых лампочек и маленький телевизор, висевший под потолком. Присев за угловой столик, залитый отблеском клеенчатых обоев, я, повинуясь своим генам, взял себе кружку пива и решил разыграться на бильярде. Но войдя в зал, обнаружил лишь одинокие отполированные столы из мореного дуба. Подобрав себе кий, я выложил шары и разбил пирамиду. Шары беспорядочно пришли в движение, сталкиваясь и разлетаясь, они бились о борта, но не залетали в заветную лузу. Обойдя периметр стола и избрав огневую точку, я артиллерийским выстрелом отправил белотелый подшипник прямо в цель.

— Отличный удар! — послышался восхищенный голос позади меня. — Удар профессионала, не иначе. Наверно, частенько играете?

Я, как глупая панда, сижу за школьной партой, вонзившись больным копчиком в фанерный стул и конъюнктивитными глазами таращусь на свисающий с потолка эвкалиптовый веник.

— Что, простите? — Я вальяжно повернулся к вошедшему.

— Я говорю, что играть одному довольно забавно. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Не правда ли, а бить по одним воротам намного проще? Если к тому же они еще и пустые. Олег. Это мое имя. — Мужчина протянул мне руку.

— Денис. — Послушно подчинился я.

Я знал сарматское изречение: «Руку, которую еще не собираешься отрубить, нужно целовать».

— Что означает ваше имя? Ведь имена всегда что-нибудь означают.

— Не помню точно, но вроде бы с греческого Денис — «принадлежащий богу природы и веселья».

— Сто человек из ста скажут, что я заблуждаюсь, это их право, но я не верю, что имена определяют судьбу своего обладателя. Признаки различия, фамильные титулы, мне безразлично кто передо мной стоит: князь или мещанин. Все люди одинаковы, для чего вы придумываете из себя подобия богов важных? Что это еще за язычество такое?

— Меня так назвали родители.

— У вас там родственников нет. Все ваши инициалы это лишь символы на табличке, они обозначают место на кладбище. Вы пока еще живы, так зачем вам номер? Человеку имя, как мертвецу цветы. А по живым я панихиду петь не буду.

Спутанные волосы прикрывали лицо Олега, его серо-голубые глаза и еле заметный, почти уже сошедший синяк. Одет он был, мягко выражаясь, не совсем опрятно, будто проснулся в темном курятнике на соломенном настиле. Походка соответствовала его мятым штанам с бесчисленными складками и затертыми швами, они постоянно сползали, а он их подтягивал, но они все равно сползали. На нем была футболка в нечетных пятнах и черные кеды на голую ногу. Не понимаю, как можно ходить без носок? И не холодно же.

— Там на футболке. — Показываю ему. — Губная помада.

— Где? — Он начал задирать и рассматривать свою футболку.

— Чуть выше, где шея начинается.

— Это не помада. Это кровь.

— Кровь? Чья кровь? — И зачем мне было это знать? Я иногда спрошу что-нибудь и сам потом удивляюсь, зачем спрашивал?

— Вот эта, моя. — Он довольно посмотрел на рукав. — А эта — нет. Так я впервые повстречал Олега. Он предложил составить мне компанию и потренироваться в игре, констатировав тот факт, что данный вид спорта для него совершенно не знаком. Он знал русский язык, русскую рулетку и русского бога, но не знал русский бильярд.

Я заново собрал все шары в треугольник и предоставил ему право первого хода, право стрелять первым, все как на дуэли. Дуэль — это тоже игра, только, по существу, и не всегда знаешь, чем она закончится.

Бильярд вырабатывает у человека такие качества характера, как психологическая устойчивость, выдержка, умение сосредотачиваться и сдерживать свои эмоции, это называется терпением.

— В бильярде, как и в жизни, очень важно терпение.

— Терпение? Это слово мне знакомо, оно как-то связанно с платным туалетом возле метро. Гарде! — Он приготовился. — Я объявляю о нападении.

И его шар умудрился выскочить за пределы двенадцатифутового зеленого ринга. В музыке кикс — срыв звука голоса на высокой ноте, а в бильярде это просто неудачный удар.

Действительно, игрок из него неважный, — подумал я, приготовившись к ответному действию. Мощным толчком, я ударил в самый центр скопления шаров. От столкновения они разбежались в разные стороны, как тараканы по кухонным щелям, и один тем не менее смог влететь в угловое отверстие. Последующий мой удар был в корне безрезультатным.

— По какому шару будешь бить? — спрашиваю я.

— Лучше не выбирать. Сразу после того как ты сделаешь свой выбор, у тебя исчезнет любая дальнейшая возможность.

— Это есть субъективный домысел или общий?

— Это туалет бывает общий. Мне вот интересно, — вдруг сказал Олег громко, чтобы я обратил на него внимание, — прелесть игры зависит от навыков и умения соперника?

— Несомненно, — озадаченно я соглашаюсь. — Если человек, с которым ты соревнуешься намного превосходит тебя, то какой интерес с ним бороться? Можно, конечно, постараться стать таким, как он, но в остальном это только присутствие.

— Значит, играет только один, а второй просто находится в том месте. А это забавно. Чего ты так ищешь? — Вопрос, читаемый в глубине глаза, задан так тихо, что выглядит просто длинной мыслью.

— Я? — Я продолжение чьего-то сна.

— Теперь понятно, почему ты играешь в одиночестве, — проговорил Олег чуть лукаво и, подобно фехтовальщику, каким-то невообразимым выпадом поразил дальнюю от него лузу и сравнял счет. — Взять, к примеру, старого мудреца из Индии, Южной Индии, он живет где-то в деревне Хампи, пьет зеленый чай, курит кальян и почему-то все время молчит, мудрец все-таки. — Олег взял синий бильярдный мелок и потер наконечник кия. — Он передвигает фигуры, искусно вырезанные его прадедом из клыков Шер-Хана, и переворачивает шахматную доску, имитируя своего противника. Как ты думаешь, почему старик играет в шахматы сам с собой? Может быть, эта игра ему плохо дается, и он не хочет всякий раз проигрывать или, как ты сказал, присутствовать по соседству. А может, он непобедимый игрок и, чтобы оставаться непобедимым, он предпочитает надежное одиночество.

— Почему он играет именно в шахматы? — Я о чем-то задумался и понял только про шахматы.

— А во что мы сейчас играем?

— В бильярд.

— Бильярд — это те же шахматы, только в движении.

— Говорят, что эта игра предполагает своеобразное сочетание математики и поэзии. — Я, наверно, слышал это по какому-то кабельному каналу.

— Для меня это просто палка с мячиками из фенолоальдегидной смолы. — И он продолжил заливать мои уши пчелиным воском и фенольной смолой. — Когда дряхлый мудрец был еще мал и шустр, как Маугли, когда в глазах его еще бренчала радость, он гулял в джунглях, и уж не знаю, чего он там увидел, льва-людоеда или совокупляющихся лангуров, но он очень испугался.

— Дети они такие ранимые, пугаются по любому поводу. На меня в день рожденья кувшин с кипятком пролили, я потом две недели ни с кем не разговаривал.

— Горячее у тебя вышло празднество. Маугли повезло меньше, от нервного потрясения мальчик с трудом мог выговорить свое имя, а в его замкнутом сознании росло и формировалось нечто страшное и с возрастом привело к раздвоению личности. Теперь он рассматривает всевозможные комбинации и предугадывает ходы своего мнимого соперника, скрытого от посторонних глаз, и ничья его вряд ли устроит.

— А такое может быть?

— В жизни все может быть. — Приятно слышать. — Известный случай расщепления личности произошел с одной молодой француженкой. У нее было две сущности, отличавшиеся друг от друга, как день и ночь. Одна была очень болезненной, робкой, закомплексованной девушкой, а другая — оживленная, кокетливая и уверенная в себе. Переход из одного состояния в другое был не таким уж частым и сопровождался обмороком, после которого она забывала все связанное со своим другим «я». Так, однажды, перейдя в другую свою личность, она с удивлением обнаружила, что беременна и причем уже на девятом месяце.

— Ничего себе, а какова природа этого явления? Шизофрения? Одержимость?

— Шутка мозга, но не очень веселая. Один из парадоксов нашего сознания. Некий защитный механизм, когда ситуация не поддается контролю, человек может решить, что он больше не он и, следовательно, громоздящиеся на него проблемы его отныне не касаются. Жертвы насилия и жестокого обращения часто переживают слабую форму, но если начинаются психозы, больной уже перестает осознавать себя и происходит подмена личности. Так что игры в шахматы по ролям в некоторых случаях бывают весьма опасными. — Олег посмотрел на бармена за стойкой, разливающего пиво. — Как вода, порождаемая землетрясением, превращается в длинные волны. Но это вода, она легко высыхает.

— Просто невероятно. — И просто, и невероятно.

— Сразу две различные друг от друга точки зрения. У человека должно быть только одно мнение по вопросу, потому что два мнения — это уже личностный раскол. Но вернемся к нашей игре, что ты думаешь о шахматисте?

— Не знаю, допускаю, что ему просто не с кем играть, — неуверенно сказал я, сомневаясь, правильно ли выбран ответ. Что ни говори, а в нашей оговоренной жизни все относительно.

— Возможно, но нет, — отворачиваясь, четким голосом продиктовал он. — Если, конечно, он никуда не опаздывал.

— А если опаздывал?

— Он так торопился на свидание, что не заметил развалившуюся возле крыльца богоподобную корову с печальными, как ее жизнь, глазами. Он споткнулся о мирно спящее священное животное и переломал себе позвоночный столб.

— Неслабо он спотыкнулся.

— Да они там везде валяются, говорю тебе, на каждом шагу. Теперь прикованный инвалид, как я понимаю, еще и круглый сирота, из-за безысходности своего положения не может найти себе партнера по шахматам, — менторским тоном проговорил Олег и с присущей ему манерой, особо не целясь, забил сразу два шара.

— Мои поздравления, ты лидируешь, — похвально отозвался я, скрывая негодование. — Так почему же он играет один, какая из всех версий тебе ближе?

— Никакая, — стойко ответил Олег. — Я считаю, что старик взаправду сильнейший игрок, только играет он против себя честно. И никто не сравнится с ним, потому что не знает он ни побед, ни поражений, беспристрастно, без стратегии, без предсказуемой логики, каждый его ход ломает любую продуманную тактику соперника, против его прямолинейного штурма не действует защита. Он, как кузнец, бьет молотом по наковальне — жестко и метко. Он не развращен наградами и не унижен бесчестьем, он сохранил себя в своем одиночестве.

Человек, которого захлестнул азарт или гонка за результатом, становится уязвимым. Кто хочет доказать свое преимущество, тот доказывает свое крушение. Победа порождает ненависть, а побежденный живет в печали, на острове счастья живет спокойный, отказавшийся от всего. Лучшее средство, чтобы не проиграть, — это победить самого себя.

Мат в четыре фигуры, мастер повержен, победили белые.

Superbia

Начало греха.

Олег сильно ударил и с треском вонзил прицельный шар, уверенно, как бы подтверждая свои слова делом. Еще один его шар замер в губах латунной лузы и через мгновенье опустился в кожаную сетку. Как шахматист из Хампи, он играл чисто и невинно, словно ребенок огромным колуном разрубающий здоровенные поленья, не боясь ошибиться, не боясь преодолеть.

— Прекрасная игра, Олег. Если бы ты участвовал в турнирах, то все призы были у тебя. — Ежели потерпел поражение от дилетанта, нужно достойно принять его превосходство, нужно или побеждать, или уметь дружить с победителем.

— Меня не прельщают награды. — Улыбаясь, он обнажил свои зубы. — Все это спортивная фанаберия. По-твоему, одни неполноценны, а другие их превосходят? А мы все сравниваем друг друга, оцениваем, все определяем по достоинству. Какое это сильное чувство — желание удовольствия от собственных успехов. И как ни начать с такого удовольствия себя и поступки свои считать мерилом доброты и примером для подражания. Кто хочет увековечить победу, должен забыть о ней, сразу как одержал верх. Только равноангельный способен внять похвалу без вреда, я унижаю в себе славу.

Забудьте про гравированные дипломы, золотые медали и кубки, мечите все в печь, пусть расплавится тщеславие ваше и высокомерие. Режьте ножницами грамоты свои, режьте мельче на кружочки для конфетти, смеясь, режьте в танце. Скоро бал!

Громоздясь орлом на унитаз,

Он мечтает о вселенской славе.

И, впадая в неземной экстаз,

Взглядом превосходства мир буравит.

Он царю всесветному под стать,

И свою здесь ощущая власть,

Так хотел бы в небо, там летать

И на целый мир с презреньем уповать.

И хоть царь, хоть раб во все века

на клозеты лазят, как на троны,

С задницей простого мужика,

с головою под размер короны.

Гордыня.

Все грехи взаимосвязаны, они поддерживают друг друга, замещают и дополняют. Сделайте заказ сегодня на один грех и получите в подарок еще шесть или семь, но только сейчас и только полный комплект!

Мы присели за столик, усеянный пеплом и сырными крошками, официантка небрежно смахнула сор на линолеумный пол и вытерла мокрые круги от кружек. Олег угостил меня пивом и, обильно жестикулируя, подвел итог проведенного матча.

— Так происходит и по нашей жизни: кто не знает страха, тот не знает разъедающей боли бытия, ты будешь побеждать чемпионов и в тысячи раз будешь мудрее самых мудрых мужей.

— Вот об этом человеке и будет идти речь, — сказал Денис психологу. — Ко всему, что произошло со мной, самое что ни на есть прямое отношение имеет Олег. Который без особого труда мог прыгнуть в мыслительное постижение и заключить, что древняя шаманская культура мексиканских индейцев обрисована на стене его комнаты, а сородич Маугли воевал в шахматы против какого-то фантома или невидимого ручного демона. Олег мог дать множество вариаций по любой интересующей теме, он расщеплял человека на мельчайшие частицы, выворачивал его наизнанку, как волейбольный мяч, и показывал изнутри то, что ты никогда не видел и даже себе не представлял.

Мы еще долго сидели и разговаривали о всякой ерунде, я никогда не обращал внимания на многие простые вещи, но, с точки зрения его философии, все обретало какой-то иной смысл и значение. Он был схож с художником, писавшим картину жизни, накладывая слой за слоем тонкими масляными мазками одно произведение на другое, и становилось не понятно, что в действительности изображено на холсте — его конечная работа или скрытые под жирным слоем красок предыдущие образы. А законченное полотно — ничто без совокупности первоначальных набросков. «Долог путь от ада к свету, — говорил Олег, — мы достигаем просветления по пути от малого до великого. Поднеси монету к глазу, и ты ничего не увидишь. В этой великой малости и кроется вся суть». Позднее я хорошо осознал, что он имел в виду. И какой свет ожидать от этой тьмы.

Харон

Не смерти надо бояться, а жизни никчемной.

Александр Константинович что-то записывал, подчеркивал, постукивая по столу шариковой ручкой. Денис бросил взгляд на стоящую рядом приставную к столу тумбу, на которой в форме летающей тарелки лежала чистая хрустальная пепельница. Он достал из кармана распечатанную пачку сигарет и зажигалку.

— Я закурю? — И, не дождавшись ответа, прикурил. Выпуская изо рта тяжелый дым, он повел диалог дальше. — Чем ты занимаешься? — спросил я у Олега.

— Думаю, тем, чем и должен, — ушел он от ответа. — Ты, наверное, подумал, раз я уклонился от ответа, то, скорее всего, я либо наркокурьер, либо убиваю людей. Чаще всего мы лжем, когда совершаем что-то такое, что нам кажется скверным, и боимся признаться в этом. Мне нечего скрывать, но в чем-то ты прав.

— Нет, я совсем так не подумал. А ты убиваешь?

— Все убивают, — проговорил он равнодушно. — А я придаю их земле.

Как и многие другие, решившие разжиться на безысходной участи людей, Олег работал в похоронном бюро. У него была небольшая контора по изготовлению памятников, гробов и различной ритуальной атрибутики. Мне случалось там побывать, в одном из его сараев, насквозь пропахшем солидолом и древесными опилками, где были собраны все ненужные инструменты, старый велосипед, три лыжные палки и одно сломанное весло. Я тогда понял, почему он называет это место барсучьей норой.

— Почему такая работа? Ведь занятие довольно необычное.

— Не вижу ничего необычного. Ты работаешь с людьми, я работаю с людьми, у меня такие же люди, только мертвые. — Он посмотрел на официантку. — Посмотри на нее, она убирает за всеми серые пепельницы и пустые бутылки, остатки салатов и огрызки с неправильным прикусом, эти отходы она выкидывает в полиэтиленовый мешок, который впоследствии утилизируют, зарыв в землю. Мне не приходится мыть грязной тряпкой облеванный пол, какие еще у нас отличия?

На месте того кладбища, где моя мастерская, раньше возвышалась одноглавая крестово-купольная церковь святого Иова Многострадального, с цилиндрическими сводами, арочными, обрамленными пилястрами, окнами, высокими столпами и потолочными фресками, изящными иконами и вызолоченными крестами. Праведный Иов жил в Аравии, он был отцом большого семейства, вел богоугодную жизнь, помогая нищим, больным и обездоленным. Однако он претерпел все бедствия и горести земной жизни: Иов потерял дом, детей и сам заболел лютой проказой. Но никакие лишения не поколебали веры праведника и его любви. Жизнь его является примером для всех людей в том, как нужно переносить испытания и скорби, не отчаиваясь и не ропща. Это я тебе на будущее рассказываю, мало ли что в жизни случается.

Мой отец отроком сам при церкви той служил и сам слыхал, как настоятель пред смертью исповедовался. Лежит у себя в келье, молится, о прожитых годах своих воспоминания ведет. Подозвал к себе послушников и говорит, задыхаясь, мол, знает точно, что чудо произойдет великое, а какое не сказал. Наутро оракула омыли, отпели и к ангелам сопроводили. И пророчество его ждать не заставило, пришли отдельные товарищи и все разворовали. А после войны на этом самом месте погост образовался и расползся, как огонь, как гангрена по телу.

— А сейчас твои родители где?

— В земле. Отец от стоянки к стоянке жил, как спелеолог, как муравей-кочевник, то по бивакам, то по лагерям скитался, так и зачах до моего рождения. — Олег глотнул еще пива. — Да и про мать свою я ничего не знаю, роженица светлого дня в наш атомный век. Появился я раньше положенного срока под покровом небес возле автобусной остановки, насилу вынырнув из мертвой утробы. Тогда уже смерть за мной семенила, странное дело, смерть дверью ошиблась да и забрала с собой мать мою вместо меня. Просыпался каждый день и думал только о той, что сиротой меня оставила. А когда смерти в глаза заглянул, то понял, что не ее надо бояться, а жизни пустой. И видишь, сам к ней в помощники нанялся, клиентуру теперь в срок поставляю вроде того перевозчика душ умерших по водам подземных рек в царство Аидово.

— А кто же тогда тебя растил?

— Медведи.

— Что еще за медведи? — Не понял я.

— Олимпийские. Теперь понял.

— А я в детстве лягушку из земли отрыл, — говорю ему, пока он слушает, — а потом узнал, что они сами в норы заползают, представляешь, объедаются там всяких червей, вырастают, как слоны, и выбраться не могут, поражаюсь просто. И что они там все это время делают, спят что ли или сидят, пока не умрут?

— Эка невидаль, сидят себе и сидят, тебе какая разница, может, им нравится в земле сидеть. Ничего поразительного, мы сами от них мало чем отличаемся, нор себе понаделаем, сидим в них, согнувшись, спим, едим и в них же умираем. Я что-то подобное слышал, но там про жабу было.

— А в чем разница?

— В образе жизни. Это жабы преимущественно червячками питаются и личинками, а лягушки предпочитают в своем рационе летающих в воздухе насекомых. Но репутация у них одна, не очень чистая.

— И размером они еще отличаются. — Были у меня подозрения на этот счет. — Жабы огромные такие и поэтому они не прыгают, а ползают. Тяжело им прыгать с таким весом.

— Жабы не ползают, а ходят. — Олег задумался. — А я не помню своего детства. Я знаю, что оно у меня было, но я все равно его не помню. Знаю про мать, про отца, а если подумать, то откуда я это знаю, если я их никогда не видел? Я не помню себя в прошлом, его для меня нет. А, возможно, и меня нет.

— Похоже на явный абсурд.

— Абсурдное выражение внешне не является противоречивым, но из которого все-таки может быть выведено противоречие.

— Как это стоит понимать? — Чересчур запутанно.

— Ну, скажем, в высказывании «Александр Македонский был сыном бездетных родителей» есть только утверждение, но нет отрицания и, соответственно, нет откровенного противоречия. Но ведь ясно, что из этого вытекает очевидное противоречие: некоторые родители имеют детей и вместе с тем не имеют их. Вообще, мое рождение и рождение как явление превосходит все законы природы. А твои родители еще живы?

— Только мать, у нее очень серьезная болезнь, а отец попал под машину.

— Иногда под машины не попадают, иногда под них бросаются.

— Бросаются? Зачем?

— Чтобы остаться в одиночестве. А ты единственный ребенок?

— Да… вроде.

— Ну вот и хорошо.

Из-за незаметно пришедших посетителей помещение было пропитано углекислым газом и копотью, нависший над столиками туман был не особо заметен привыкшим глазом, но прекрасно оседал на моих застоявшихся бронхах, он сдавливал грудь, выжимая из меня последние молекулы кислорода. С рождения я страдал острыми астматическими приступами, это происходит из-за спазмов гладкой мускулатуры бронхов.

— Так зачем же вы курите, если страдаете таким недугом? — выплеснул открытый упрек Мирский. — Вы же сами говорили, что ведете подобающий образ жизни?

— От болезни я чудесным образом излечился, — мягко ответил Денис, прикуривая сигарету. Он встал с кресла, подошел к окну, выпустил порцию ядовитого дыма и выкинул окурок в раскрытую фрамугу. — Я продолжу?

Теперь когда ты видишь пятно, ты уже понимаешь, что это не пролитое вино, не клюквенный сок и не кровь, это просто пятно, а расстегнутая ширинка, может быть сломанной и не ширинкой вовсе. Не надо искать смысл там, где его нет. Все это лишь следы нашего пути, пути без смысла, пути без пути.

Я достал ингалятор, сделал несколько глубоких вдохов и мне стало намного легче.

— Ты как? — озабоченно спросил Олег.

— Мне уже лучше, все нормально, — пробормотал я, с трудом проговаривая слова. — Со мной все в порядке.

— Можно сообщить всем, что с тобой все в порядке, и оказаться правым — через три минуты тебя может не стать. Один вопрос: а чтобы ты делал, если бы у тебя не было при себе ингалятора, кряхтел и катался по полу?

— Постарался бы позвать на помощь, — ответил я первое, что пришло мне на ум.

Внезапно Олег вспомнил, что у него предстоит очень важная встреча с каким-то человеком.

— Приступ можно купировать подкожными инъекциями эфедрина в сочетании с папаверином, димедролом или супрастином, — поучительно произнес он. — В следующий раз я непременно так и сделаю, ну все, мне пора.

— Знаешь, Олег, ты очень интересный человек. — Предчувствуя завершение беседы.

— Правда? — иронично сказал он. — А знаешь, что эфирные масла можжевельника благоприятно воздействуют на верхние дыхательные пути, а раньше из него делали саркофаги?

— Нет. Я не знал.

— А сейчас можжевельник используют для изготовления гробов.

— Дорого?

— Очень. Вот мой номер телефона, если что, обращайся. — Олег кинул на стол оборванный клочок бумаги с накарябанными на нем цифрами. — Мое почтение.

Он махнул жилистой рукой, развернулся и своей неповторимой походкой исчез за дверью.

Не каждый день встречаешь подобных людей. Я был в удивлении и смятении разом, чувство такое амбивалентное. Когда ты привык вытирать лицо своим любимым махровым полотенцем, а потом вдруг обнаруживаешь, что им до тебя уже вытирали ноги — мягкое удивление и сухое беспокойство, вот такое сложное двойственное переживание. Он был очень странным, и эта его потрясающая странность очень притягивала. Что-то в нем было такое, не знаю что, но такое, что просто не объяснить словами. И я увидел на своем горизонте дым.

Рассвет

Без эпиграфа.

Резкий порыв ветра распахнул приоткрытое окно. По стеклам постучали капли, чуть слышно, чуть робко и тут же принялся дождь — оживленней, настойчивей опускался к почве, в следы затекая, в раскрытую ладонь. Ветки ломались, листья вздымались, кружились, плясали, свежие и мягкие опрятно ложились на лужи и медленно утопали, почерневшие и потрепанные падали под ноги прохожим. Вот и ветер уже смолкает, со стен домов сползают прилипшие оранжевые ласточки, веет землей, влагой, влажной землей, запах рябины, резеды, прорастающей из-под каймы, а свыше, откуда-то издалека, из самого теплого окна доносится липовый цвет и сладковатый жасмин. Ветер таял в природном великолепии, исчезал, ломаясь в ромбах радужной призмы. Мы так мало замечаем и так много говорим.

— Люди однообразны, с их лицами и речами они едва мелькают в жизни и слишком привычны для запоминания, — говорил Денис, щурясь в окно. — Но есть и другие, они совсем другие, они мертво цепляются в память.

Денис рассказывал про девушку, которая ему очень нравилась. Она несколько раз в неделю работала в магазине, убирала мусор, вытирала пыль с лотков, расклеивала ценники, а когда мама уже не смогла справляться, ей пришлось торговать без выходных. Он любил смотреть на нее, как она двигается, как разговаривает с покупателями, всегда с милой улыбкой, и не важно, подметала ли она листья или за ночь наваливший у дверей снег, так радовалась она довольным взглядам и так, по-детски, опустив глаза, смущалась, и была до тонкостей прекрасна.

— Ее зовут Оксана, сколько раз я повторял ее имя, сколько раз повторял, повторял, я повторял… Я очень стеснялся к ней подойти и заговорить. Сколько раз я перед сном вспоминал ее лицо, шею, невинный и такой нежный голос и бледно-розовую от смущения кожу, завивающиеся на хрупких плечах каштановые локоны, я вспоминал, но ничего не мог сделать. Для меня этот клад был закрыт, спрятан где-то недостижимо глубоко, поэтому мои чувства накапливались во мне и только во мне. Я сотню раз проходил мимо, натыкаясь на ее взгляд, но не мог вымолвить ни слова.

Денис остановился, Александр Константинович поправил замятый край манжета.

— Вы просто боялись, что вам откажут во взаимности.

— Я люблю ее образ, я люблю ее всю и свою любовь к ней. Я способен дарить ей заботу и ласку свою, и время, я готов отдать ей все.

Мы влюбляемся почти во всех, кто проявляет к нам интерес. Морщимся, визжим от изобилия, обольщаемся, притворяемся, купаемся в вареве, взрывая кожу опечаленным сердцем.

— Жить в простом понимании того, что ты кому-то нужен и необходим. Но любовь без жертвы — лишь желание обладать.

— Я знаю, что люблю, но люди, которые по-настоящему любят, всегда заставляют друг друга страдать. Не помню точно, но кто-то сказал, что никакой, даже самый строгий закон, защищающий свободу слова, не может защитить человека, который умышленно крикнет «Пожар!» в переполненном театре и вызовет панику.

— Не совсем понимаю, какое это имеет отношение к тому, о чем мы сейчас говорим?

— Сбивание с толку, плавный уход от проблемы, забывчивость или смена орудий — это тоже способы убеждения.

— Скрыть свои мысли и запутать чужие — это ваш способ?

— Любовь, она как солнечные брызги, она как пожар, мой способ — это поджог.

В том сердце еще не было шума, оно сжималось, как резиновая клизма, и разжималось кумачовой струйкой, не было крика, пока не было, пока я не выпил раскаленной лавы.

Денис встал, подошел к умывальнику, протер свои покрасневшие глаза и освежил лицо.

— Предчувствие боли зачастую мучительнее ее самой. Мне позвонила мама, она просила приехать, в тот день был большой завоз товара, надо было выгрузить и разместить его на складе магазина. Она выглядела бодро, весело говорила и всегда смеялась, но в глазах было что-то неестественное, будто она ожидала чего-то. Ты смотришь в глаза открытые и понимаешь, что они уже давно закрылись. Я быстро все сделал и пошел в ателье забрать ее осеннее пальто с отремонтированной молнией и новенькими пуговицами на воротнике.

— Вы жили вместе?

— Да, в своем доме, дом был хоть старый, но там очень хорошо, газовое отопление, колодец и много кустов облепихи. — Непродолжительная тишина, трудные воспоминания, потерявшиеся в закоулках памяти. — Дома я не находил себе места, какая-то сила тянула меня назад. Увидел я ее только ночью в реанимационном отделении. В больницу маму доставили с ножевым ранением прямо из нашего магазина. В ее организме обнаружили огромную дозу снотворных и обезболивающих препаратов, как сказал врач, она вряд ли что-то чувствовала в тот момент и едва ориентировалась, потому дозировка люминала была очень большая. Я всегда думал…

Еще утомленнее звучала его интонация, еще ниже.

— Я думал, что люди склонны к преувеличениям и все обстоит намного проще. Теперь я так не думаю, я точно знаю, что дальше бывает только хуже. Я был Алисой в стране чудес, все мне казалось меньше, чем есть на самом деле, даже сам себе казался я карликом. С приходом темноты я закрывал глаза, закрывал уши и исчезал. И вот я впервые в жизни столкнулся с реальностью. Сомнения и слабость уже тогда сопревали меня, уже тогда моя кровь была отравлена неверием, и априори случайный обломок — я.

Хирург, проводивший операцию, объяснил мне, что лезвие прошло рядом с сердцем и пробило легкое. Воздух с кровью выкачали из плевральной полости, но внутреннее кровотечение возобновилось, легкое невозможно было расправить, пришлось осуществить торакотомию и вырезать поврежденную часть. В данный момент положение стабилизировалось, но было потеряно много крови, слишком много. Теперь она лежала в коме и ничего уже не могла сделать, вообще ничего, и я ничего не мог.

Я просидел с ней всю ночь, она так и не приходила в сознание. Я проклинал человека, который сделал такое, казнил себя, что не был рядом и не предотвратил. Я молил Бога, чтобы она только осталась жива. Упиваясь болью нескончаемой чашей вины, я плавился в бурлящей кислоте, я кричал, кричал от отчаянья, раздирая горло до крови, до кровохарканья, но меня никто не слышал, мой голос проваливался в пропасть, утопая в глубине бессилия.

Опять спад и снова подъем на убывание, и утихшая ненадолго тоска вновь появляется и распирает грудь с еще большей силой, ты проходишь через спираль бесконечно виток за витком по адской пружине времени, то сжимая, то разжимая ее, пока она не врастет тебе в лицо и не станет частью тебя.

Под утро я уже засыпал, от усталости мои веки наливались плотной ртутью, не в силах сдержать груз, я погрузился в объятья сна. Солнце медленно выходило из потемок, становясь все ярче и теплее, море ванильного света наплывало на землю, отражаясь в камнях и деревьях, пахло сыростью и грибами, роса чистая, прозрачная переливалась в лучах рассвета. Очнувшись, я увидел, как мама смотрит сквозь редкие ресницы на последний в ее жизни рассвет, последний громкий вздох. Скупая слеза вытекла из ее глаза, прокатилась по щеке и впиталась в кожу. Без нее мир стал пустым и ненужным. Она всегда боялась конца света, а умерла с его началом.

Вторая встреча

Requiescat in pace.

Мои рефлексы угасли, воля атрофировалась, сердце мое от меня отказалось, я опоздал, я уничтожен. Меня оторвали от груди, я не защищен, я еще не готов, верните назад, верните мне время!

Я проснулся, все оставалось как прежде. Устав от дикой клоунады моего разума, я попытался успокоиться и найти ответ на уже назревший исконно-русский вопрос: что, черт возьми, мне теперь делать? Один вопрос и ни одного ответа. И тут сквозь паутину мыслей проникло мельхиоровое озарение, мне вспомнилось о недавнем знакомстве с Олегом и его роде деятельности. Я бросился искать телефонный номер, но звонить не торопился, а скорее, не решался. Я старался больше не думать ни о чем, но я думал, я думал и топил затертые телефонные кнопки. Олег сразу взял трубку и с безмятежностью индийской коровы засыпающим голосом ответил: «Кто-то из великих, а именно Генрих Гейне, говорил, что острить, звонить и занимать деньги нужно внезапно». И вопреки всем моим ожиданиям, он без излишних рассуждений предложил встретиться. Все оказалось как-то просто, а как еще могло быть? Гейне, вероятно, умел внезапно острить и занимать деньги, но чтобы звонить по телефону, ему надо было хотя бы дожить до этого удивительного изобретения.

Так я во второй раз повстречал Олега. Мое несчастье он расценивал иначе — как для меня это чащоба злая и мрачная, так для него это работа, напоенная чернорясным комизмом и помещичьим подхалимажем. Ведь люди, которые обращаются к нему за помощью, прежде всего являются его заказчиками, они источник его доходов, проще говоря, он не чувствовал того, что чувствовал я. А пока люди умирают, а умирают люди почему-то всегда, он будет при деле. Смерть и деньги — всегда рядом.

Тем временем Олег был занят организацией предстоящей церемонии. Меня поражала его манера общаться, влиять на людей, все у него чересчур складно выходило. И нити в моей душе начали соединяться, и все, что мерещилось мне мрачным и безнадежным, все медленно растворялось. Он всегда знал, что ему делать, он знал все, только знал он как-то по-своему, с какой-то преломленной башни наблюдал он за жизнью. Я бы не сказал, что его выводы были лишены здравого смысла, но они носили слегка выраженный, извращенный характер. То, что вы привыкли видеть обычным, и ваши предки, и предки ваших предков видели обычным, — он это видел под другим ракурсом. Углы его зрения многообразно менялись, но, смотря в зеркало, он видел только зеркало. Олег разрушал привычные истины на твоих глазах, разбивал их и высмеивал. И все его рассуждения были наполнены чувством идейной бессмысленности и искаженной правды. Он был неожиданным и непривычным, он противоречил исходным посылкам и общепринятому традиционному взгляду, он вызывал одновременно несколько противоположных чувств.

— Простите, вы не сказали, где вы с ним встретились? — Александр Константинович не хотел упустить важного. А понять, что есть важное, можно лишь из неважного.

Денис не стал отвечать, а с компостированной твердостью следовал собственному сценарию.

— Олег говорил, что надо смотреть на жизнь проще.

— На жизнь? — не расслышав, переспросил Мирский.

— На жизнь и смерть.

Он был сокровищницей информации, в нем находились непознанные залежи знаний древних племен, которые вечно будут искать золотоискатели, добывая на истощавших приисках желтый песок. И никогда они не найдут, пока не поднимут свои песчаные глаза к небу. Кто видит слишком далеко неспокоен сердцем, не печалься же ни о чем заранее и не радуйся тому, чего еще нет.

— Тебе надо смотреть на жизнь проще, на жизнь и на смерть, — говорит Олег.

— Чью смерть? — уточняю я, вопрошая.

— Свою, мою, чью-то, смерть всех касается и для всех одна.

— И как мне надо на нее смотреть?

— Как в зеркало. — Словно пером по воде провел он. Как вижу то прикосновение, но не знакомо мне, чье то перо? — Знаешь, какой главный отличительный признак носорогов? Не надо сейчас делать умный вид, носороги они потому, что у них рога на носу. Воспринимай все так, как оно есть. Когда ты смотришь в зеркало, что ты видишь?

— Я вижу себя. А ты кого-то еще в нем видишь?

— Я вижу зеркало, а тебе мешает увидеть его свое отражение. Ты ничего за собой не увидишь. Кстати, ты часто лжешь?

— Я не знаю. — Я правда не знаю.

— Это хорошо. Это хорошо, что человечество начинает задумываться, но жаль, что лишь тогда по-настоящему, когда находится у последней черты. У тебя может быть перспективная работа, автомобили в гараже, приличное окружение, терпеливая невеста с респектабельной квартирой. Только вот и на топор тень дерева падает. В твоем организме врачи обнаруживают злокачественную опухоль, нещадно пожирающую плоть, как нам всем известно, такое бывает. Теперь тебе ничего не остается, кроме как попрощаться с прошлой жизнью и доживать в свежайших ощущениях. И приветствовать свою новую жизнь! Жизнь за счет лучевой терапии, гемодиализа и таблеток для животных. Слушай меня, теперь ты наверху! Ты, дошедший до предела, ибо ты уже выше, я воззову к тебе у подножия! Ты относишься к смерти спокойно, потому что уже преодолел свой психологический барьер, а значит, и саму смерть. Только храбрец поступает как храбрец, не задумываясь о последствиях, в отличие от тех, кто боится быть захваченными врасплох. Вот чего боятся они, боятся умереть сейчас, ведь столько придется оставить.

«Может, все-таки пора заканчивать эти рассуждения? Не пора». И он продолжил вкусно обсказывать.

— Все мы стоим в очереди к смерти, я же хочу попасть к ней без очереди, не оправдываясь долгом, почетом и прочей пестрой мишурой, я принимаю смерть как неизбежность. И безразличны мне прочие и каждые, и пусть думают они, что хотят, и пусть надеются на вечность и на благодатный сон, и эта надежда есть источник их великой тревоги. И не остается другого выбора, как одним помочь проснуться, а другим помочь уснуть.

Мы на каждом шагу сталкиваемся с напоминаниями, но мы все такие же расточители, ждущие своего времени. Но наше время для нас не наступит. И даже не можем мы умереть вовремя, поскольку вовремя мы не живем. Мы можем только благополучно обманывать себя, рассчитывая на духовные дивиденды, и заржаветь в земле. Там, где всегда темно, там глаза ни к чему. Да, люди как слепые рыбы в подземных озерах — так мы пытаемся нащупать легкое течение к свободе. Но свобода больше не любит нас, она пятится от нас. Теперь мы просим своих ненавязчивых богов дать нам шанс и отдали бы все золото мира, чтобы вернуть просыпанное нами время и все изменить. Смотря сейчас на свою пролетевшую жизнь, мы понимаем, что ничего уже не вернуть и ничего не исправить. И мы сдохнем, оставляя о себе лишь иллюзию вечной памяти и скорби. Requiem aeternam.

Гвозди

Мертвые к живым не ходят.

Человек, как известно, единственное существо, сознательно хоронящее себе подобных. Животные этого не делают, потому как они не способны осознавать ни себя, ни скоротечности времени, а значит, не могут осмыслить неотвратимость смерти. Ни одна обрядность не знает такого разнообразия традиций, как всем неприятные похороны. Более того, видимо, это единственный современный обряд, который до сих пор не утратил своего сакрального смысла. Ведь смерть слишком серьезна, чтобы подходить к ней безвкусно.

— Не знаю с чего начать, но точно знаю, не сначала. — Как-то на выдохе произнес Денис, словно позабыл о чем он говорил.

— Я понимаю, что вам заново приходится проживать то болезненное для вас время. — Врезался Мирский. — Постарайтесь успокоиться.

— Я спокоен. — Проваливаясь в прошлое, опираясь на обгоревшие обрывки памяти. Прошлое не мертво, ведь оно даже не прошлое, его уже нет, но это еще не самое страшное, его и не было. — Мы достигли пункта назначения. Обычное и необременяющее место, место пристанища мертвых, чистое место будущего воскрешения. Цвета там всегда монотонные, белые днем, черные ночью, обычные краски для обычных людей с таким же обычным, черно-белым мышлением, как у всех. Цвет отвлекает, исчезает смысл внутренней красоты, когда закрываешь глаза, все становится единственным — и глаза, и цвет, и погода. В целом, недостаток красок не портил панорамы, а даже придавал осеннему пейзажу некоторую удаленную строгость. Отощавшие кусты хрустели от беглого ветра, серые воробьи летали низко, попадая в хаотичную карусель кленового листопада, тополиных почек, мха и взвинченной пыли. Истоптанная земля, ведущая к запущенным оградам, пропитанная слезами тужащих провожателей теперь встречает нового дезертира из мира живых и страждущих. Земля оставалась пустой и неподвижной, но все вокруг находилось в ритме движения, беспорядочном, броуновском хаосе.

Все стояли и смотрели в последний раз на ее бледное лицо, отражая, как принято в таких случаях, искренние соболезнования. По правде сказать, я там мало кого помнил, потому что мои родственники были слишком заняты собой, они забыли обо мне, о моей матери, они все забыли друг о друге. И нет между нами преград, и не разделяют нас огромные пустыни, океаны и непролазные тропики, мы рядом и все же так далеки. Мы бросаем и забываем, но не отрешаемся.

Наступило долгожданное время прощаться с телом, с самым дорогим мне и пускай только мне. Все корчили проникновенные гримасы, чутко и сердечно слушали, переживали и выражали глубочайший пиетет. У меня выдавливались слезы, как прорезающиеся зубки ребенка, я еле сдерживал себя, сдавливало грудь, что не хотелось дышать, мне было мерзко дышать и противно. Но не будем об этом, вернемся к кульминации, ради чего все собрались. Все ждут, ждут с нетерпеньем.

Каждый удар отдавался у меня в висках жестким скрежетом, он бил, бил в тамбуры, точно в такт, дикая музыка, девятый удар, сотрясение, заключительный удар и все, крышка закрыта. Все когда-нибудь закрывается и забивается. И сразу отступило, в театре трагедии затихло и водворилось временное облегчение. Теперь мне хотелось уйти, куда угодно, только подальше от этого шабаша глухих молотков.

Вы никогда не задумывались, зачем это? Я имею в виду все это фиглярство, всю эту нарядную гиль. Чтобы не порывать ход, чтобы состричь все потомственные хвосты, чтобы всем было жутко, чтобы после одной смерти было еще несколько от траурного веселья? Ваши гвозди это страх ваш, страх перед возможным возвращением покойника, предотвращающие его попытки покинуть могилу? А можно как-то контейнировать свои страхи по-другому, без отретушированных образов заснеженных поколений, без пережиточных традиций? Археологи объясняют, что зачастую умерших связывали и посыпали тело красной охрой, ассоциировавшейся с кровью и огнем, иногда их клали в горящий очаг и кремировали, но чаще скончавшихся зарывали в ямы, при этом накладывая на их голову, грудь и ноги камни. Отголоски этих древних представлений мы можем наблюдать и по сей день, их символизируют еловые ветви на последнем пути, которые будут колоть пятки, чтобы усопший не возвратился, и вынос тела вперед ногами, чтобы не смог найти обратную дорогу, и гвозди, забитые в гроб, чтобы не выбрался. И больше перекрытий из широких плит, для верности надо все заложить плитами, это у нас должно получиться.

Acedia

Это чужое.

Стало нехорошо, я решил уединиться и попытаться ослабить петлю, которая так обжигающе стискивало мне горло. Кровь была слишком густа, нужно было заставить мое сердце разогнать спящие сгустки по безжизненным сосудам. Я побрел вниз и наткнулся на Олега у обветшалого дерева. Мы шли бесцельно, шли по прошитым корнями тропам, молча, осматривая достопримечательности. Мое молчание было отражением его бессловесности. Но мне уже нельзя было терпеть, терпеть до рези в поджелудочной железе, как звучно, как нудно она подползает к ушам.

— Почему, почему моя жизнь превращается в кошмар? — Бегство без движения, депрессия зловещая, коварная леность, камень, каменный голос. — Я так больше не могу.

— Тогда не упускай возможности и просто убей себя. Не знаю, чего еще посоветовать, прости, сам знаешь, словами всего не скажешь.

— Что? — Я не ожидал от него такой поддержки.

— Краткое известие слабее пронимает. А что ты хотел от меня услышать, чтобы я тебя успокаивал? Говорил, что все у тебя образуется, что все будет хорошо. Зачем мне врать. Я же не знаю, будет у тебя все хорошо или нет. Ты думаешь, что это все само собой прекратится, только так не будет. Ничего не закончится, пока ты сам этого не захочешь. У тебя есть пистолет?

— Конечно, нет.

— Я бы дал тебе разок попользоваться, но я с собой тоже не прихватил. — Древний самурай прищурился.

— Не надо мне было начинать этот разговор, тебе это ни к чему выслушивать. — У меня был такой голос, будто я поперхнулся рыбьей костью. — Я хочу уйти, зря я вообще сюда пришел.

— Хотел бы уйти, ушел бы. Гордец, ты думаешь, что один такой, такой самый несчастный, только с одним тобой такое происходит, ни у кого же кроме тебя родственники еще не умирали. Или ты думал, что этого никогда не произойдет? Ты, скорее всего, еще не в курсе, тогда я просто обязан раскрыть тебе тайну — люди время от времени умирают. Давай, продолжай в том же духе и доведи себя до безумства. Можно на зиму впасть в анабиотическую спячку и храпеть из-под одеяла или накачаться второсортным спиртом и удавиться от собственной бесполезности, много чего еще можно. Возьми себя в руки и продолжай жить дальше! — Встряхнул он меня. — И вообще, хватит кривляться, говори естественно, а то страх прям берет, когда ты так говоришь, слышал бы ты сейчас свой голос.

Уныние.

Олег медленно начал отходить, покидая границы некрополя. Я побрел по его следам, ступая по козьей стежке, удаляясь в лес, ближе к живым.

— Ты идешь!? — крикнул мне Олег не оборачиваясь. — Смотри под ноги, здесь везде какие-то колючки и лягушата повсюду скачут.

Я пригляделся и увидел целую кучу маленьких лягушек, они прыгали везде, путаясь в траве, неуклюже перелезали через упавшие ветки, и настороженно шагая, я старался их не раздавить.

— Да их здесь тьма-тьмущая. — Отпрыгнул я в сторону от затаившейся в густом хвоще жабы, похожей на сказочный темно-зеленый крыжовник.

— Иди за мной, по моим следам, возможно, жертв будет меньше. — Он остановился и повернулся ко мне. — Ты будешь ходить по стопам моим и трижды отречешься от меня, истинно говорю тебе.

— Почему ты так решил, не пойму я?

— Почему? Это уже не имеет значения, я это знаю, а значит, так есть. Ища ответ, всматриваясь вглубь самого вопроса, спроси себя, не что ты ищешь, а почему ты ищешь? Слушай меня и никому не говори, что слышал.

Олег уводил меня, он уводил меня от переживаний, от моих переживаний, для него, по его словам, все переживания важны, и избегать их то же самое, что избегать саму жизнь.

— Я тебе очень обязан, Олег, не знаю, как бы я один справился.

— Да никаких проблем. И ты мне ничем не обязан, не приведи бог быть мне чем-то обязанным.

Декалог

Помни это!

Мы вышли на опушку, трава там стала выше и яснее. Меня переполняло чувство презрения к этим людям.

— Неужели Бог забыл обо всем, что я для него сделал? — жалобно простонал я, требуя спасения.

— Ну, ты прямо как король Людовик XIV после поражения французской армии при Мальплаке, — засмеялся Олег. — Потому что ты смотришь на Бога, как на своего слугу, который должен тебе повиноваться после каждой тобой выдрессированной просьбы. И что ты мог для него такого сделать?

— Да какой еще Людвиг? — Это говорю я. — Как можно забыть близкого человека? И не чувствовать ничего, кроме бесстыжего самооправдания.

Меня выплюнули на свет, я опять одинок, я всегда одинок. Шквал скомканной шерсти и застоявшегося кошачьего помета погасил мою свечу, а ведь я так бережно хранил и оберегал священный огонь. Я — Иуда. Обидно, когда ты Иуда, а тебя продают как Христа.

— Я думаю, что не стоит так относиться к людям, — гортанным голосом сказал он. — Общество все равно найдет способ оправдаться. Попытайся быть гуманнее, с лояльностью отнесись к людским изъянам и слабостям.

— Но я не понимаю тебя. Разве предательство можно…

— Можно! — прервал меня он. — Ты один, везде и всегда, в небе и на земле, на всем свете, примирись с этим. И никто тебе не поможет. Только ты и есть Земля, ты — Мир и Свет, ты сам Концепция и Конфессия, ты есть то, что ты есть, и ничего более. Что-то не с того я начал, ты знаешь, что это? — Он сорвал растение чуть меньше метра высотой, с мохнатым пучком верхушечных листьев.

— Это… это, что-то очень знакомое.

— Это собачья крапива, или пустырник. Очень хорошее успокаивающее средство при повышенной нервной возбудимости.

— Я знал.

— Знал, но не сразу догадался.

— Знал, но не сразу вспомнил.

— Ты просто забыл. У всего есть объем — у воды, у времени, у жизни и памяти. У человека слишком незначительный объем памяти, он есть, но слишком незначительный. Все забывается, все забыто, люди увлечены собой, не хотят они, слышишь, не хотят помнить. Главное, не забыть, где кормушка, а на остальное просто не хватает памяти. Мы все обречены. Пойми, мир летит ко дну с немыслимой скоростью, безвозвратно падает в бездну забвения, люди все забывают, близких родственников, священные каноны, все заветы становятся обрывками прошлогодних газет, пустым отголоском в вечности. Думаю, что завтра я допишу одиннадцатую заповедь, храните вечно ее. Он за три тысячи лет до своего воплощения в виде сына Марии разговаривал с Моисеем из горящего куста в пустыне Мадиамской. Предположим, что ты Моисей, это возможно?

— Допустим.

— Теперь вокруг тебя толпа иудеев, они тревожно зрят собачьими глазами в твое блаженное лицо, — протяжно продолжил он. — Ты высоко вознес к хрустальным небесам каменную плиту, где высечена заключительная заповедь, которая просто и кратко гласит: «Не забывай». Помни, навсегда запомни, храни в своем сердце и никогда не забывай. Помни это, а все остальное забудь. «Помни» — впитай завет. Миллион раз помни, после каждого стиха помни, после каждого шага помни — не забывай. Помни, что тебе снилось, когда проснешься, вспомни, когда заснешь. Сия недостающая запись на скрижалях отсутствует, чтобы я ее вписал — я или кто-то еще. Миф вечен, только пока его помнят, как вечна та реальность, пока есть тот, для кого она существует. А реальность такова, человек эволюционирует, забывая предписанные ему десять речений, а что уж говорить о том, что твоя родня чуть позабыла о существовании твоей матери. Так за что же судить людей, за их неподготовленность или за их неосведомленность?

Чти отца твоего и мать твою.

— Интересная теория, — дослушав, процедил Александр Константинович. А в голове его постепенно возникало нечто футуристическое, совсем не похожее на тихое движение размазанных облаков.

— Все, что он преподносил мне, я вбирал как подкожный клещ, присосавшийся к прошлогодней капле крови.

В шаге от ада

За гранью отчаянья.

Я кое-как добрался домой в забытье и беспамятстве, прокладывая себе путь беспомощным сердцем. У каждого настает то время, когда он начинает плакать. Отказавшись от сна, я заливал слезами тишину, лежа на кровати. Лишь изредка доносящийся шелест занавесок обнажал прозрачное окно — это моя заболевшая душа раскрывала свои ставни, сквозь которые сочился жалостливый свет. Я медленно приподнялся и принялся заполнять пустоту, зарывая в себе свет, рвавшийся наружу к мертвому солнцу. Выпив водки, я налил себе еще, я пил ее с безудержной силой, заглушая боль, убивая в себе память и слабый силуэт сомнения. Чем больше я пил, тем быстрее мне все становилось безразличней. Грусть, усталость и воспоминания одолевали потрепанное сознание, обжигали, оставляя красные следы потертости от петли на шее.

Раздевшись до трусов, я достал из шкафа кожаный ремень от брюк и аккуратно приладил его себе на шею. Расхаживая по комнате с гладким галстуком и заливая зудящую рану, я отбрасывал от себя страшные мысли.

Я подошел к зеркалу полюбоваться своей эксцентричной красотой, то затягивая, то ослабляя удавку. Мое отвращение ко всему пересилило рассудок, стрелка зашкалила — ты на грани. Я чувствовал себя безответственным младенцем, освободившимся от суеты чужой судьбы, страха жизни и мучений одиночества. Мне хотелось, чтобы огромная, тягостная сила исчезла, ушла прочь. Все решено.

В отражении зеркала я увидел отвратительное, морщинистое лицо старика, смотрящего пустыми глазами, c истощавшими скулами и дрожащими губами, которые хотели, но не могли ничего сказать. Серая лысая голова с худым лицом человека, человека, за всю жизнь не сделавшего ничего, никакого блага, печальный образ ничейной жизни. Я сдавил зажим так сильно, что вены на моей шее и висках вздулись, как поспевшие гороховые стручки, оставалось только зацепить конец ремня за что-нибудь крепкое и поддаться удушающей силе освобождения. Что, собственно, я и сделал. Не ощущая горечи, я выпил еще и прочно закрепил пряжку ремня за проходящую вверху небольшого диаметра трубу в ванной комнате. Кольца сблизились, застучали, шторки с хрустом съежились. Дернулся в сторону. Мои ноги ослабли и подкосились…

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть первая. Парадокс

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Alter Ego. Другое я предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я