Лучше подавать холодным
Джо Аберкромби, 2009

Весна в Стирии означает войну… Девятнадцать лет длятся Кровавые Годы. Безжалостный великий герцог Орсо погряз в жестокой борьбе со вздорной Лигой Восьми. Белая земля меж ними залита кровью. Армии маршируют. Головы летят с плеч. Горят города. А тем временем банкиры, священники и древние темные силы затеяли закулисную возню, цель которой – избрание короля. Война, может быть, и ад, но для Монцы Меркатто, Змеи Талина, самой опасной и знаменитой наемницы на службе герцога Орсо, это еще и чертовски хороший способ заработать. Победы Монцы сделали ее популярной – пожалуй, даже слишком, по мнению ее работодателя. Преданная, сброшенная с горы и оставленная умирать, Монца нашла себя – изувеченное тело и сжигающая душу жажда мести. Чего бы это ей ни стоило, семь человек должны умереть. Весна в Стирии означает месть.

Оглавление

Из серии: Земной Круг

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Лучше подавать холодным предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

III. Сипани

Вера в сверхъестественный источник зла не нужна; люди сами способны на любое злодейство.

Джозеф Конрад

Не прошло и двух недель, как, желая сравнять счет, явились мстители с другой стороны границы, повесили старика Дестора вместе с женой и сожгли мельницу. Еще через неделю отправились мстить его сыновья, и Монца, прихватив отцовский меч и хнычущего Бенну, пошла с ними. Радостно пошла, ибо вкус к фермерству она потеряла.

Расплатившись за мельника, они покинули долину и не останавливались в течение двух лет. К ним присоединились и другие люди, потерявшие работу, семьи, жилье. Вскоре они сами стали теми, кто жег чужие посевы, вламывался в чужие дома и забирал все, что находил. Вскоре они сами стали теми, кто вешал. Бенна быстро подрос и забыл, что такое милосердие. Могло ли быть иначе?.. Они мстили за убийства, потом за воровство, потом за махинации, потом за слухи о махинациях. Шла война, и нехватки в обидах, за которые требовалось отомстить, не было.

Как вдруг в конце лета Талин и Масселия заключили мир без всякого выигрыша для обеих сторон, кроме трупов. В долину приехал господин в плаще с золотой каймой, с отрядом солдат, и запретил репрессалии. Сыновья Дестора со товарищи разделили добычу и разошлись. Одни вернулись к тому, чем занимались до охватившего их безумия, другие ринулись с головой в безумие новое. Вкус Монцы к фермерству начал возрождаться.

Но дальше возвращения в деревню дело не зашло.

Там, на бортике разбитого фонтана, они узрели ослепительное воплощение воинственности в начищенной до блеска стальной кирасе, с мечом, на рукояти которого сверкали драгоценные камни. Послушать его собралась половина долины.

— Меня зовут Никомо Коска, я капитан Солнечной роты — благородного братства, сражающегося вместе с Тысячей Мечей, лучшими наемниками Стирии! С нами заключил договор о найме Рогонт, молодой герцог Осприи, и мы ищем людей! Людей, имеющих боевой опыт, людей отважных, любящих приключения и деньги! Кого из вас тошнит от ковыряния в грязи ради куска хлеба? Кого влечет надежда на лучшее? Честь? Слава? Богатство?.. Присоединяйтесь к нам!

— Мы можем… — начал Бенна.

— Нет, — ответила Монца. — Довольно с меня войны.

— Война будет короткой! — прокричал Коска, словно услышав ее мысли. — Это я вам обещаю! И заработаете вы куда больше, чем здесь! Скел в неделю, плюс доля в добыче! А добычи будет много, парни, поверьте мне! Наше дело правое… достаточно правое, и победа ждет нас наверняка!

— Мы можем! — прошипел Бенна. — Хочешь снова возиться в земле? Падать замертво по вечерам от усталости? Я — нет!

Монца задумалась о том, каких усилий ей будет стоить расчистка верхнего поля и сколько денег это принесет. Меж тем уже образовалась очередь из желающих вступить в Солнечную роту. Бродяг и фермеров, в основном, чьи имена заносил в книгу чернокожий писарь.

Она протолкалась вперед.

— Я — Монцкарро Меркатто, дочь Джаппо Меркатто, а это — мой брат Бенна, и обоим нам приходилось воевать. Найдется ли для нас работа в вашей роте?

Коска нахмурился, чернокожий покачал головой:

— Нам нужны мужчины с боевым опытом. А не женщины и дети.

Он попытался отстранить ее. Монца не сдвинулась с места.

— У нас есть опыт. И посерьезнее, чем у этих ошметков.

— Я могу предложить тебе работу, — сказал один из фермеров, расхрабрившись после того, как поставил на бумаге подпись. — Петушка моего не желаешь пососать?

Над собственной шуткой он смеялся до тех пор, пока Монца не швырнула его наземь и не заставила проглотить половину зубов каблуком сапога.

Никомо Коска наблюдал за этой демонстрацией силы, приподняв одну бровь.

— Саджам… в договоре о найме точно упомянуты мужчины? Как там сказано?

Писарь заглянул в документ.

— Две сотни конников, две сотни пехотинцев, коим надлежит быть людьми бывалыми и хорошо снаряженными. Сказано — «люди».

— Да и «бывалость» — понятие расплывчатое. Эй, девочка! Меркатто! Берем тебя. И брата твоего тоже. Ставьте подписи.

Они сделали, что было велено, и этого оказалось довольно, чтобы стать солдатами Тысячи Мечей. Наемниками.

Фермер схватил Монцу за ногу.

— Мои зубы…

— Поищи их у себя в дерьме, — сказала она.

Затем Никомо Коска, знаменитый солдат удачи, под веселое пение трубы вывел новых наемников из деревни, и на ночлег они расположились под звездами, у костров, и предались мечтам о том, как разбогатеют в предстоящем походе.

Монца с Бенной сидели, укрывшись одним одеялом на двоих и тесно прижавшись друг к другу. Из темноты, сверкая латами, в которых отражалось пламя костра, к ним вышел Коска.

— Вот вы где, мои детки-солдатики! Талисманчики мои! Замерзли, да? Держите. — Стянул с плеч темно-красный плащ, бросил им. — Грейте косточки.

— Что вы хотите за него?

— У меня есть еще, так что примите в подарок.

— С чего это? — подозрительно проворчала Монца.

— «Командир заботится сначала об удобстве своих людей, потом уже о собственном», как говаривал Столикус.

— Кто это? — спросил Бенна.

— Столикус? Величайший полководец в истории. Император древности. Самый знаменитый.

Монца промолчала, а Бенна снова задал вопрос:

— Кто такой император?

Коска вскинул брови.

— Король, считай, только рангом повыше. Нате-ка, почитайте. — Он вынул из кармана и сунул Монце в руки маленькую книжицу в красном потертом переплете.

— Ладно.

Та открыла ее и угрюмо уставилась на первую страницу, в надежде, что он сейчас уйдет.

— Мы не умеем читать, — ляпнул Бенна, не успела она его заткнуть.

Коска нахмурился, подкрутил двумя пальцами навощенный ус. Монца думала, сейчас велит им немедленно убираться домой. Вместо этого он уселся рядом, подобрал под себя ноги.

— Дети, дети… — Ткнул пальцем в книжную страницу. — Вот это — буква «а».

Туманы и шепоты

Город Сипани пах гниющими морскими водорослями, угольным дымом, дерьмом и мочой. Короткой жизнью и долгим угасанием. Трясучку подташнивало, хотя с запахом он, может, и смирился бы, когда бы мог видеть собственную руку перед лицом. Вечер был таким темным, туман таким густым, что шедшая в паре шагов впереди Монца казалась чуть ли не призраком. Фонарь высвечивал из тьмы под ногами всего с десяток булыжников, блестевших от холодной росы. И несколько раз Трясучка едва не шагнул прямиком в воду. Что было нетрудно. Ибо в Сипани вода таилась за каждым углом.

Из тумана выплывали злобные великаны, превращались в угрюмые дома, прокрадывались мимо. Выныривали, как шанка во время битвы при Дунбреке, темные силуэты и оборачивались мостами, оградами, статуями, экипажами. На столбах горели фонари, у дверей — факелы. Светившиеся во мраке окна казались висящими в пустоте и были ненадежны, как болотные огоньки. Только он выбрал за ориентир ряд окошек, как дом куда-то поехал. Чувствуя, что земля уходит из-под ног, Трясучка заморгал, потряс головою. После чего понял, что то была баржа, проплывшая рядом с мостовой, унося свои огни в ночь. Никогда ему не нравились города, туманы и море. Вместе же взятые, они и вовсе походили на дурной сон.

— Чертов туман, — проворчал Трясучка, поднимая фонарь повыше, словно из этого мог выйти какой-то толк. — Ничего не видать.

— Это Сипани, — бросила через плечо Монца. — Город туманов. Город шепотов.

Холодная тьма вокруг и вправду полнилась неумолчными, приглушенными звуками: плеском и бульканьем воды в каналах, поскрипыванием тросов, удерживавших на месте лодки, звоном колоколов, собачьим лаем, кошачьими завываниями, крысиным топотком, вороньим карканьем. И человеческими голосами, конечно. Невидимые за туманом люди окликали друг друга, называли цены, торговались, сыпали предложениями, шутками, угрозами — всем вперемешку. Порой откуда-то доносились обрывки музыки. Вспыхивали на другой стороне канала призрачные огоньки и брели, раскачиваясь, сквозь тьму — то подвыпившие посетители покидали с фонарями в руках таверны, направляя нетвердые стопы кто в бордель, кто в игорный дом, кто в курильню. Голова у Трясучки от всего этого кружилась. Тошнота усиливалась. Казалось, его вообще тошнило не переставая. Давно, с самого Вестпорта.

Во тьме послышались быстрые, гулкие шаги, и Трясучка, схватившись за рукоять топора, спрятанного под курткой, прижался к стене. Из тумана возникли и снова скрылись в нем, промчавшись мимо, несколько мужчин и женщин, одна из которых придерживала на бегу шляпу на своих взбитых стогом волосах. Промелькнули искаженные пьяными, дьявольскими ухмылками лица и сгинули в ночи, лишь туман завился водоворотами вослед развевавшимся плащам.

— Ублюдки, — проворчал Трясучка, выпустив топор и отлепившись от склизкой стены. — Их счастье, что я никого не треснул.

— Привыкай. Это Сипани. Город пьяниц. Город полуночников.

Полуночников тут хватало, это верно. На каждом углу, у каждого моста ошивались сомнительного вида мужчины, провожая прохожих пристальными взглядами. В дверях караулили женщины, многие из которых, несмотря на холод, были едва одеты.

— Скел! — крикнула одна Трясучке. — Всего за скел — ночь всей твоей жизни! Ладно, десять медяков! Восемь!

— Собой торгуют, — буркнул он.

— Все собой торгуют, — донесся до него приглушенный голос Монцы. — Это…

— Да, да. Чертов Сипани.

Монца остановилась, и он чуть не налетел на нее. Она откинула капюшон и уставилась на узкую дверь в осыпающейся кирпичной стене.

— Пришли.

— Еще один дворец?

— В настоящих дворцах побываем позже. Пока же у нас работа. Сделай грозный вид.

— Как скажете, начальник. — Трясучка выпрямился, состроил самую мрачную мину. — Как скажете.

Она постучала, и вскоре дверь отворилась. На пороге встала женщина, высокая и худая, как паучиха. Прислонилась плечом к одной стороне дверного косяка, уперлась рукой в другую, загородив своим телом вход. Побарабанила по косяку пальцем с таким видом, словно и туман принадлежал ей, и ночь, и визитеры тоже. Трясучка поднес фонарь немного ближе. Высветил жесткое, хитрое лицо, усеянное веснушками, всепонимающую улыбку, короткие рыжие волосы, стоящие на голове торчком.

— Шайло Витари? — спросила Монца.

— А вы, стало быть, Меркатто.

— Она самая.

— Смерть вам к лицу. — Хозяйка, прищурясь, взглянула на Трясучку холодными глазами, в которых читалась готовность к жестокой шутке. — А кто ваш мужчина?

Ответил он сам:

— Зовут меня Кол Трясучка, и я — не ее.

— Вот как? — Хозяйка улыбнулась Монце. — Чей же, в таком случае?

— Свой собственный.

Она издала смешок. Язвительный. Хотя язвительным, казалось, было в ней все.

— Это Сипани, дружок. Здесь каждый кому-нибудь принадлежит. Северянин?

— Имеете что-то против?

— Сбросил меня один как-то с лестницы. С тех пор и недолюбливаю. Почему Трясучка?

Вопрос застал его врасплох.

— Чего?

— Я слышала, на Севере мужчина должен заслужить свое имя. Не то делами, не то еще чем-то. Так почему Трясучка?

— Э… — Меньше всего ему хотелось выглядеть дураком перед Монцей. Он еще надеялся однажды снова оказаться в ее постели. И потому соврал: — Враги трясутся при виде меня от страха, вот почему.

— Надо же. — Витари отступила от двери, пропуская гостей, и, когда Трясучка подныривал под низкую притолоку, одарила его насмешливой улыбкой. — Какие трусливые у тебя, однако, враги.

— Саджам говорит, вы многих здесь знаете, — сказала Монца, когда хозяйка ввела их в маленькую комнату, освещенную только пламенем очага.

— Я знаю всех. — Витари сняла с огня дымящийся котелок. — Супу?

— Не мне, — ответил Трясучка, прислоняясь к стене и складывая руки на груди. Ему еще хорошо помнилось гостеприимство Морвира.

— И не мне, — сказала Монца.

— Как хотите.

Витари, налив себе кружку, села, закинула одну длинную ногу на другую и принялась покачивать острым носком черного сапога.

Монца заняла единственный оставшийся стул, слегка поморщившись, когда на него садилась.

— Саджам говорит, вы многое можете.

— Зависит от того, что вам нужно.

Монца взглянула на Трясучку. Он пожал плечами в ответ.

— Я слышала, в Сипани собирается прибыть король Союза.

— Собирается. Возомнил себя, похоже, великим государственным деятелем. — Витари улыбнулась, показав два ряда ровных, острых зубов. — Хочет принести в Стирию мир.

— Сейчас?

— Таковы слухи. По его инициативе состоится совещание, на котором будут оговорены условия мира между великим герцогом Орсо и Лигой Восьми. Прибудут все главы — кто жив еще, во всяком случае, как Рогонт и Сальер. Роль хозяина сыграет старик Соториус, поскольку Сипани вроде бы нейтральная территория. От лица великого герцога выступят его сыновья, королевские шурины.

Монца нетерпеливо подалась вперед, напомнив Трясучке канюка над падалью.

— Оба… Арио и Фоскар?

— Оба. Арио и Фоскар.

— Так что, быть миру? — спросил Трясучка и тут же об этом пожалел. Женщины одарили его презрительными усмешками — каждая в своем духе.

— Это Сипани, — сказала Витари. — Единственное, что здесь бывает, — туман.

— И на совещании ничего другого не будет, можешь не сомневаться. — Монца откинулась на спинку стула, нахмурилась. — Кроме тумана и шепота.

— Лига Восьми трещит по швам. Борлетта пала. Кантейн мертв. Виссерину грозит осада, едва погода улучшится. Разговоры этого не изменят.

— Арио будет сидеть, глупо ухмыляться, слушать и кивать, руша все надежды на то, что отец его пойдет на мирное соглашение. До тех самых пор, пока солдаты Орсо не появятся под стенами Виссерина.

Витари отхлебнула из кружки, поглядела, щурясь, на Монцу.

— А с ними — Тысяча Мечей.

— Сальер и Рогонт, да и все остальные тоже, прекрасно это понимают. Они не дураки. Скряги и трусы, возможно, но не дураки. Поэтому будут просто тянуть время, маневрируя.

— Маневрируя? — переспросил Трясучка.

— Виляя, — объяснила незнакомое слово Витари, снова показав ему все зубы. — Орсо мир не нужен, да и Лига Восьми его не ищет. Единственный человек, который едет сюда, надеясь на нечто большее, чем туман, — это его августейшее величество. Но, говорят, у него талант к самообману.

— Приобретенный вместе с короной, — сказала Монца, — однако меня его величество не интересует. Арио и Фоскар… чем они еще будут заниматься, помимо скармливания лжи своему зятю?

— В первый вечер после совещания оба посетят бал-маскарад в честь короля и королевы, который состоится во дворце Соториуса.

— Дворец, поди, хорошо охраняют, — поддержал разговор Трясучка. Стараясь не обращать внимания на доносившийся откуда-то детский плач.

Витари фыркнула.

— В одном зале соберется дюжина злейших врагов, самых осторожных людей на свете… Народу с оружием там будет больше, чем в битве при Адуе. Уж и не знаю, в каком месте к братьям труднее подобраться.

— Есть другие предложения? — огрызнулась Монца.

— Посмотрим. Я Арио не друг, но с одним из его друзей знакома. Очень, очень близким.

Монца сдвинула брови.

— Тогда нам нужно…

Внезапно скрипнула, открываясь, дверь, и Трясучка мигом развернулся к ней, наполовину вытащив топор.

На пороге появился ребенок. Девочка лет восьми, с рыжими, всклокоченными волосами, в ночной рубашке, слишком для нее длинной. Из-под подола выглядывали только худенькие босые ступни.

Взгляд больших голубых глаз уперся в Трясучку. Потом — в Монцу. Потом метнулся к Витари.

— Мама, Кэс плачет.

Та опустилась перед малышкой на колени и пригладила ей волосы.

— Слышу, детка. Попробуй его успокоить. Скоро я приду и спою вам песенку.

— Ладно.

Девочка снова уставилась на Трясучку. Тот стыдливо запихал топор поглубже под куртку. Изобразил улыбку. Малышка попятилась и закрыла за собой дверь.

— Сыночек кашель подхватил, — сказала Витари прежним язвительным голосом. — Сперва один заболевает, за ним — все остальные, и, напоследок, — я. Знакомы с радостями материнства?

Трясучка поднял бровь.

— Как-то не довелось.

— С семейной жизнью мне не везет, — сказала Монца. — Так вы можете нам помочь?

Витари перевела взгляд с нее на Трясучку и обратно.

— Кто еще у вас в подручных?

— Есть один боец, Балагур.

— Хорошо дерется?

— Очень, — сказал Трясучка, вспомнив два окровавленных трупа в талинском переулке. — Правда, малость странноват.

— Северянин, надо думать, тоже по этой части. Еще кто?

— Отравитель с помощницей.

— Хороший?

— Да… по его словам. Зовут Морвир.

— Фу! — Витари скривилась, словно мочи хлебнула. — Кастор Морвир? Этот ублюдок не надежней скорпиона.

Монца ответила ей твердым, спокойным взглядом.

— И скорпион может быть полезен. Так вы поможете нам?

Глаза Витари превратились в щелки. Блеснули в свете очага.

— Помогу, но не бесплатно. Что-то подсказывает мне, что по окончании дела я перестану быть в Сипани желанной гостьей.

— О деньгах не беспокойтесь. Они будут, когда мы доберемся до принцев. Вы знаете людей, которые могут с этим помочь?

Витари глотнула еще супу, выплеснула остатки в очаг. Угли зашипели.

— Ох… кого я только не знаю.

Искусство убеждения

Ранним утром на кривых улочках Сипани еще царила тишина. Монца поежилась, плотнее запахнула куртку, спрятала руки под мышки. На посту у двери она стояла уже около часа, все больше коченея и выдыхая в туманный воздух облачка пара. Уши и ноздри пощипывало от холода. Странно, что сопли в носу не замерзали. Но она терпела. Должна была терпеть.

«Девять десятых войны — это ожидание», — писал Столикус.

Все десять — казалось ей сейчас.

Мимо, посвистывая, прошел мужчина, прокатил тачку, груженную соломой. Монца смотрела ему вслед, пока черный силуэт не растворился в тумане.

Ей хотелось, чтобы рядом был Бенна.

И еще хотелось, чтобы при нем была трубка.

Мысль застряла в голове, как заноза под ногтем, — не избавиться. Монца облизала пересохшие губы. О, чудесное, покалывающее жжение в легких… вкус дыма во рту, тяжесть, разливающаяся по рукам и ногам, свет, заполняющий мир, когда следа не остается от сомнений, ярости, страхов…

Вновь послышались шаги. Из темноты вынырнули две фигуры. Монца напряглась, сжала кулаки, не обращая внимания на боль в искалеченной руке. Впереди шла женщина в ярко-красном плаще с золотой вышивкой. Сзади — мужчина… слуга, тащивший на плече тяжелый сундук.

— Пошевеливайся! — крикнула женщина с едва заметным союзным акцентом. — Если я опять опоздаю…

Тишину прорезал звонкий свист Витари. Из подворотни выскользнул Трясучка, догнал слугу, ухватил за руки. Из ниоткуда вышел Балагур, нанес ему четыре мощных удара в живот. Бедняга и вскрикнуть не успел. Повалился на мостовую, и его начало рвать.

Зато вскрикнула женщина. Вытаращила глаза, развернулась, собираясь бежать. Но из мрака впереди донесся голос Витари, зловеще вопросивший:

— Карлотта дан Эйдер, если не ошибаюсь?

Женщина, беспомощно вскинув руки, попятилась к двери, где поджидала Монца.

— У меня есть деньги! Я заплачу…

Витари непринужденной и развязной походкой выплыла из тумана, словно прогуливаясь по собственному саду.

— О, конечно, заплатишь. Должна сказать, я была удивлена, узнав, что фаворитка принца Арио явилась в Сипани. Говорят, тебя не вытащить из его спальни.

Подгоняемая Витари, женщина все пятилась к двери, и Монца начала отступать в глубь коридора, морщась от острой боли в затекших ногах.

— Сколько бы ни платила вам Лига Восьми, я…

— Обижаешь. Я не работаю на них. Ты не помнишь меня? Не помнишь Дагоску? Свою попытку продать город гуркам? И как тебя поймали? — Витари выронила что-то из руки, и Монца увидела запрыгавший по камням мостовой крестообразный клинок, свисавший на цепочке с ее запястья.

— Дагоска? — В голосе Эйдер зазвучал неподдельный ужас. — Нет! Я сделала все, как он сказал! Все! Зачем ему…

— О, на Калеку я тоже больше не работаю. — Витари шагнула ближе. — Только на себя.

Женщина, пятясь, переступила порог и оказалась в коридоре. Повернулась и увидела поджидавшую там Монцу, чья рука в перчатке небрежно лежала на рукояти меча. Эйдер застыла неподвижно, лишь грудь вздымалась от прерывистого дыхания.

Витари вошла тоже, захлопнула за собой дверь и задвинула со зловещим лязгом засов.

— Вперед. — Дала пинка пленнице, и та, запутавшись в полах собственного плаща, чуть не упала. — Будь так любезна. — Последовал второй пинок, и Эйдер, не успевшая толком удержаться на ногах, перелетела через порог в комнату и грохнулась на пол.

Витари одной рукой легко вздернула ее и поставила на ноги. Монца медленно двинулась следом за ними, прихрамывая и плотно сжимая челюсти.

Как челюсти ее, комната знавала лучшие дни. Полуобвалившаяся штукатурка на стенах пузырилась от сырости и была покрыта черными, страшными пятнами плесени. Спертый воздух благоухал гнилью и луком.

В углу, прислонясь к стене, стояла Дэй с беззаботной улыбкой на лице и начищала рукавом сливу цвета свежего синяка. Которую предложила Эйдер:

— Не желаете?

— Что?! Нет!

— Напрасно. Вкусные.

— Садись. — Витари подтолкнула пленницу к расшатанному стулу, единственному предмету мебели в комнате. В подобных случаях единственный стул — весьма хорошее средство. Только не для Монцы сейчас. — Говорят, история движется по кругу. Но кто бы мог подумать, что наша новая встреча будет так похожа на предыдущую? Расплакаться можно. Тебе, во всяком случае.

С виду, однако, Карлотта дан Эйдер не собиралась плакать. Она села прямо, сложила руки на коленях с редким самообладанием, учитывая обстоятельства. Можно сказать, даже с достоинством. Не первой молодости женщина, но очень хороша, тем более что все необходимые усилия к этому приложены. Тщательно напудрена, искусно подкрашена. На шее — сверкающее ожерелье из красных камней, на пальцах — золото. Похожа больше на графиню, чем на любовницу принца, и столь же к месту в этой прогнившей комнате, как в куче мусора — алмаз.

Витари медленно обошла ее кругом, наклонилась и прошипела в ухо:

— Прекрасно выглядишь. Всегда умела приземлиться на ноги. И все же это падение, не так ли? Из глав торговой гильдии — в подстилки принца Арио…

Эйдер и глазом не моргнула.

— Такова жизнь. Чего ты хочешь?

— Всего лишь поговорить. — Голос Витари стал вкрадчивым и мурлыкающим, словно перед ней был любовник. — Если ты, конечно, будешь отвечать на вопросы, которые нас интересуют. В противном случае мне придется причинить тебе боль.

— И получить от этого удовольствие, не сомневаюсь.

— Такова жизнь. — Витари вдруг ударила любовницу Арио по ребрам с такой силой, что чуть не сбросила ее со стула. Та задохнулась, скорчилась. Кулак взлетел над ней снова. — Еще?

— Нет! — Эйдер подняла руку. Взгляд ее, словно в поисках защиты, обежал комнату, вернулся к Витари. — Нет… я… готова отвечать… только… скажи, что нужно.

— Почему ты приехала раньше своего любовника?

— Чтобы подготовиться к балу. Костюмы, маски, все…

Кулак ударил в то же место, еще сильней. Эйдер вскрикнула, с исказившимся от боли лицом обхватила себя руками, судорожно втянула воздух в грудь и закашлялась.

Витари нависла над ней, как паук над залетевшей в паутину мухой.

— Я теряю терпение. Зачем ты здесь?

— Арио собирается устроить… праздник… для брата. В честь дня его рождения.

— Что за праздник?

— Из тех, которыми знаменит Сипани. — Эйдер снова закашлялась. Повернув голову, сплюнула и забрызгала свой красивый плащ.

— Где?

— В Доме досуга Кардотти. Он снял его на ночь целиком. Для себя с Фоскаром и… других своих друзей. И выслал меня вперед, чтобы все подготовить.

— Отправил любовницу выбирать шлюх?

Монца фыркнула.

— Похоже на Арио. Что именно подготовить?

— Найти лицедеев. Привести в порядок дом. Убедиться, что там будет безопасно. Он… мне доверяет.

— Ну и дурак, — усмехнулась Витари. — Интересно, как он поступит, если узнает, на кого ты работаешь на самом деле? Для кого шпионишь? Для нашего общего дружка из Допросного дома, да? Калеки из инквизиции его величества? Докладываешь Союзу, как обстоят дела в Стирии… нелегко тебе, наверное, помнить, кого уже предала, кого собираешься предать на неделе.

Эйдер, так и сидевшая, обхватив руками грудь, взглянула на нее сердито.

— Я жить хочу.

— Умрешь, коль Арио узнает правду. Все, что для этого требуется, — маленькая записочка.

— Чего вы от меня хотите?

Монца шагнула вперед.

— Хотим, чтобы вы помогли нам подобраться к Арио и Фоскару. Хотим, чтобы вы впустили нас в ночь праздника в Дом досуга Кардотти. Что до лицедеев… хотим, чтобы вы наняли тех, кого пришлем мы. И никаких других. Ясно?

Лицо Эйдер побелело.

— Вы собираетесь их убить? — Ей не ответили, но молчание было достаточно красноречивым. — Орсо догадается, что я его предала! Калека узнает, что я его предала… да врагов страшней, чем эти двое, не найти во всем Земном круге! Лучше убейте меня сразу, сейчас!

— Хорошо. — Монца со звоном выхватила из ножен Кальвец.

Глаза Эйдер расширились.

— Погодите…

Монца приставила блестящий кончик меча к ямке между ее ключицами и слегка надавила. Любовница Арио, беспомощно взмахнув руками, вжалась в спинку стула.

— Нет! Нет!

Монца принялась вертеть запястьем. Безупречное стальное лезвие засверкало, наклоняясь то в одну сторону, то в другую, медленно вжимаясь, ввинчиваясь, вгрызаясь острием в горло. Из ранки тонкой темной струйкой засочилась кровь, поползла по груди. Эйдер взвизгнула громче:

— Ай! Нет… не надо, пожалуйста!

— Не надо? — Монца еще немного подержала ее прижатой к спинке стула. — Значит, умереть все-таки не готова? Мало кто готов… когда подходит время.

Затем отвела Кальвец, и Эйдер, вся дрожа, задыхаясь, качнулась вперед и схватилась рукой за окровавленное горло.

— Вы не понимаете! Это же не просто Орсо! Не просто Союз! Обоих поддерживает банк. Валинта и Балка. Оба — собственность банка, для которого Кровавые Годы — не более чем интермедия. Мелкий эпизод. Вы понятия не имеете, в чьем саду собираетесь нагадить…

— Не так. — Монца наклонилась к ней, заставив отпрянуть. — Мне все равно. А это меняет дело.

— Пора? — спросила Дэй.

— Пора.

Девушка, молниеносно вытянув руку, блестящей иглой кольнула Эйдер в ухо.

— Ай!

Дэй зевнула, убрала иголку в карман.

— Не бойтесь, это действует медленно. У вас остается по меньшей мере неделя.

— До чего?

— До того, как заболеете. — Дэй куснула сливу, сок брызнул на подбородок. — Фу, черт, — буркнула она, вытираясь пальцем.

— Заболею? — переспросила Эйдер.

— Ну да. И через день будете мертвее Иувина.

— Поможете нам — получите противоядие. И возможность бежать. — Рукой в перчатке Монца стерла кровь с кончика меча Бенны. — Расскажете кому-нибудь о наших планах, здесь или в Союзе, Орсо или Арио, или нашему дружку Калеке, и… — Вогнала клинок обратно в ножны. — …Арио недосчитается одной из своих любовниц.

Эйдер, прижимая руку к горлу, обвела взглядом всех троих.

— Сучки злобные.

Дэй обсосала сливовую косточку и бросила ее на пол.

— Мы жить хотим.

— Дело сделано, — сказала Витари, поднимая за локоть любовницу Арио на ноги и подталкивая к двери.

Но на пути встала Монца.

— Что вы скажете слуге, когда очухается?

— Нас… ограбили?

Монца протянула руку в перчатке. Лицо у Эйдер перекосилось. Она расстегнула ожерелье, бросила в подставленную ладонь. Туда же полетели кольца.

— Достаточно для убедительности?

— Не знаю. Вообще-то вы похожи на женщину, которая будет защищаться. — С этими словами Монца двинула ей кулаком в лицо.

Эйдер вскрикнула, отшатнулась. Упала бы, если бы ее не подхватила Витари. Из носа и разбитых губ хлынула кровь. И, когда она снова подняла взгляд, в нем мелькнуло на миг необычное выражение. Несомненно, это было страдание. Страх, разумеется. Но и над тем и другим преобладала злоба.

Такой же взгляд, наверное, был у самой Монцы, когда ее сбрасывали с балкона.

— Вот теперь дело сделано, — сказала она.

Витари за локоть потащила Эйдер в коридор, к выходу. Заскрипели под ногами грязные половицы. Дэй вздохнула, отлепилась от стены, попыталась стряхнуть со спины следы штукатурки.

— Изящно и аккуратно.

— За что благодарить нужно не твоего хозяина. Где он?

— Мне больше нравится «нанимателя», а ушел он по каким-то неотложным делам.

— Делам?

— Что-то не так?

— Я плачу за мастера, не за щенка.

Дэй усмехнулась.

— Тяф, тяф. Да Морвир ничего такого не может, чего бы я не могла.

— Вот как?

— Он стареет. Слишком самонадеян. Там, в Вестпорте, чуть не погиб из-за лопнувшей веревки. Мне лично не хотелось бы, чтобы подобная неосторожность стала помехой вашему делу. Вы платите не за это. Нет ничего страшнее, чем иметь в компании неосторожного отравителя.

— Спорить не стану.

Дэй пожала плечами:

— В нашем ремесле всех случайностей не предусмотришь. Особенно в старости. Заниматься им на самом деле должны молодые.

Она неторопливо направилась к выходу, пропустив в дверях вернувшуюся Витари, на лице которой от выражения злой радости, как и от развязной походки, не осталось и следа. Черным сапогом она злобно отпихнула стул в угол. Сказала:

— Ну, лазейка найдена.

— Похоже на то.

— Как и было обещано.

— Как было обещано.

— Арио и Фоскар — в одном месте, и возможность до них добраться.

— Сработано славно.

Они посмотрели друг на друга, и Витари пробежала языком по губам, словно почувствовав на них горечь.

— Что ж, — пожала плечами. — Мне тоже хочется жить.

Жизнь пьяницы

— Винца, винца, винца… Где доброму человеку добыть винца?

Привалившись к стене, Никомо Коска, знаменитый солдат удачи, вновь запустил трясущуюся руку в кошелек, где по-прежнему не было ничего, кроме свалявшейся в комок серой пыли. Никомо выудил его, сдул с пальцев и проводил взглядом. Свое последнее, улетающее по ветру достояние.

— Дрянь! — В бессильной ярости швырнул кошелек в сточную канаву. Но тут же пожалел об этом. Чтобы поднять его, пришлось наклониться. Ветеран закряхтел, как старик.

Старик он и был. Потерянный человек. Почти мертвец. При последнем издыхании. Никомо медленно опустился на колени, глядя на свое отражение в лужице черной воды, скопившейся меж булыжниками мостовой.

Все отдал бы сейчас за крохотный глоток вина. Вот только отдавать было нечего. У него осталось лишь собственное тело. Руки, которые возносили королей к вершинам власти и сбрасывали их оттуда. Глаза, которые наблюдали поворотные моменты истории. Губы, которые целовали первых красавиц разных стран. Зудящий член, ноющие кишки, гниющая шея… с какой бы радостью он отдал все это за одну-единственную чарочку виноградного спирта. Да пойди, найди покупателя…

— Сам… как пустой кошелек. — Никомо с мольбой воздел налитые свинцовой тяжестью руки к черным небесам и возопил: — Кто-нибудь, дайте же мне этого чертова вина!

— Заткни пасть, говнюк! — отозвался грубый голос. Хлопнули, закрывшись, ставни, переулок погрузился в глубокий мрак.

Он обедал за одним столом с герцогами. Кувыркался в одной постели с графинями. Имя Коски ввергало в трепет целые города.

— Почему все это кончилось… так?

С трудом, превозмогая тошноту, он поднялся на ноги.

Пригладил волосы на больной голове, подкрутил обвисшие кончики усов. Двинулся по узкой улочке почти прежней своей, знаменитой победительной походкой к расплывчатому пятну фонарного света в туманной дали, и печальное лицо его овеял сырой, холодный ветер. Тут послышались шаги, и Коска торопливо развернулся.

— Добрый господин! Я нечаянно остался без средств… не могли бы вы ссудить мне немного денег, покуда…

— Пшел вон, оборванец. — Прохожий оттолкнул его с пути.

От оскорбления кровь прилила к лицу, щеки запылали.

— К вам обратился не кто-нибудь, а Никомо Коска, знаменитый солдат удачи! — Эффект был несколько испорчен тем, что пропитой голос дал петуха. — Капитан-генерал Тысячи Мечей! Бывший капитан-генерал, то бишь… — Прохожий, исчезая в тумане, ответил непристойным жестом. — Я обедал… в одной постели… с герцогами! — Коска зашелся в приступе кашля, согнулся пополам, уперся трясущимися руками в трясущиеся колени. В груди, ходившей ходуном, как скрипучие кузнечные мехи, засаднило.

Вот она, жизнь пьяницы. Четверть проводишь сидя, четверть — лежа, четверть — на коленях, остальное время — раком. Наконец ему удалось отхаркнуть здоровенный ком мокроты, вылетевший изо рта, когда он кашлянул в последний раз. И это все, что после него останется? Расплеванное по сотням тысяч сточных канав? Да еще имя — символ предательства, алчности и расточительства?.. Со стоном крайнего отчаяния Коска выпрямился, устремил взор в пустые небеса. Где даже в звездах не мог найти сочувствия из-за скрывающего их вечного тумана Сипани.

— Один, последний шанс. Все, чего я прошу. — Он потерял уже счет последним шансам, которыми не воспользовался. — Всего один, Боже. — В бога он не верил ни дня. — Парки! — В них он тоже не верил. — Кто-нибудь! — Он ни во что не верил, кроме очередной выпивки. — Один… единственный… шанс.

— Ладно. Еще один.

Коска заморгал.

— Боже? Это… ты?

Кто-то захихикал. Издевательски, самым богомерзким образом. Женщина, судя по голосу.

— Может, на колени встанешь, Коска?

Он прищурился, вглядываясь в туман, и в нетрезвой голове началось некое подобие умственной деятельности. Появление человека, знающего его имя, добра не сулило. Врагов у него было гораздо больше, чем друзей, а кредиторов — гораздо больше, чем и тех, и других. Нетвердою рукой он поискал рукоять своего золоченого меча, но вспомнил, что заложил его еще в Осприи и купил другой, подешевле. Поискал рукоять дешевого, но вспомнил, что заложил его, едва прибыв в Сипани. И опустил трясущуюся руку. Невелика потеря. Сил не нашлось бы даже взмахнуть клинком, будь тот на месте.

— Кто здесь, черт тебя подери? Если я тебе должен, готовься… — к горлу подкатила тошнота, Коска длинно рыгнул, — … умереть.

Из тумана рядом с ним внезапно вынырнула темная фигура. Он резко повернулся, запутался в собственных ногах, упал и треснулся головой о стену. Аж искры из глаз посыпались.

— Так ты еще жив… Точно жив? — Над ним склонилась высокая худая женщина.

Лицо ее скрывала тень, но стоявшие торчком на голове волосы отливали в свете фонаря рыжим. Что-то знакомое…

— Шайло Витари. Вот уж кого не ждал увидеть. — Врагом она ему как будто не была. Но и другом тоже. Коска приподнялся на локте. На чем пришлось остановиться, поскольку улица тут же завертелась перед глазами. — Ты ведь не откажешься… утолить жажду умирающего, правда?

— Козьим молоком?

— Чем?

— Для желудка хорошо, говорят.

— Слыхал я, что у тебя кремень вместо сердца, но что его вовсе нет… ты думаешь, я пью молоко? Проклятье… мне бы всего чарочку. — Винца, винца, винца. — Всего одну, и с меня хватит.

— С тебя уже хватит. Давно на этот раз пьешь?

— Сдается, было лето, когда начал. А нынче что?

— Год точно другой. Сколько денег потратил?

— Все, что имел, и даже больше. Если найдется в мире монета, которая не прошла однажды через мой кошелек, я очень удивлюсь. Но именно сейчас я вовсе без средств, и если бы ты могла выделить мне какую-нибудь мелочь…

— Не разменивайся на мелочи. Пора меняться самому.

Коска кое-как поднялся на колени и ткнул себя трясущимся пальцем в грудь.

— Думаешь, лучшая часть моей души, усохшая, проссанная, в ужасе молящая избавить ее от пытки, не знает этого? — Беспомощно пожал плечами. — Чтобы измениться, человеку нужна помощь добрых друзей. Или врагов. Но друзья мои давно умерли, а враги… вынужден признаться, у них есть дела поинтересней.

— Не у всех, — послышался другой женский голос, от звука которого мурашки пробежали по телу Коски, так хорошо он был знаком старому солдату. И вслед за тем из мрака вынырнула еще одна фигура, в длинном плаще.

— Нет… — прохрипел Коска.

Он помнил, какой увидел ее впервые — растрепанной девчонкой девятнадцати лет, с мечом на боку, с прямым и ясным взглядом, в котором читались гнев, вызов и легкое презрение. Теперь лицо ее стало пустым, у рта появилась страдальческая складка. Меч висел на другом боку, правая рука в перчатке лежала на рукояти безжизненно. Взгляд оставался таким же непоколебимо прямым, но сейчас в нем было больше гнева, больше вызова и намного больше презрения. Кого винить?.. Он знал и сам, что ничего, кроме презрения, не заслуживает.

Тысячу раз он клялся ее убить, если, конечно, случится где-нибудь встретить. И брата ее убить, и Эндиша, Виктуса, Сезарию, Карпи Верного — всех вероломных ублюдков из Тысячи Мечей, которые его предали. Украли у него его место. Заставили бежать с поля битвы при Афьери в лохмотьях, оставшихся равно от одежд его и репутации.

Тысячу раз клялся… но Коска нарушал все клятвы, которые давал в своей жизни, и сейчас при виде ее не ощутил гнева. Вместо этого в душе вспыхнули разом поистершаяся уже жалость к себе, неожиданная глупая радость и жгучий стыд. Ибо по лицу ее было видно, насколько низко он пал. В носу у него защекотало, в глазах защипало от подкативших слез. И то, что глаза красны, как раны былых времен, его в кои-то веки порадовало. Расплачешься — никто не заметит.

— Монца… — Он попытался расправить на плечах грязный воротник, но руки так тряслись, что ничего не вышло. — Я слышал, тебя убили. Собирался отомстить, конечно…

— Мне? Или за меня?

Коска пожал плечами:

— Припомнить трудно… по дороге я остановился выпить.

— Пахнешь так, словно останавливался не однажды. — Разочарование в ее голосе кольнуло его не хуже стали. — А я слышала, что тебя, в конце концов, убили в Дагоске.

Не без труда он поднял руку, отмахнулся.

— По слухам, меня то и дело убивали. Врагам нравилось принимать желаемое за действительное. А где твой брат?

— Умер. — Лицо ее не дрогнуло.

— Жаль. Мальчик мне всегда нравился.

Лживая, бесхарактерная, подлая гнида — подумал он про себя.

— А ему всегда нравился ты.

Терпеть друг друга не могли, но какая теперь разница?..

— Если бы его сестра относилась ко мне получше, все могло бы быть по-другому.

— Нет смысла говорить о том, что могло бы быть. Нам обоим… есть в чем раскаяться.

Долгое мгновение они смотрели друг на друга молча. Она — сверху, он — снизу, стоя на коленях. Не так ему представлялась некогда эта встреча.

— Раскаяние… Издержки профессии, как говаривал Сазин.

— Возможно, нам стоит позабыть о прошлом.

— Я и вчерашнего-то дня не помню, — соврал Коска. Прошлое давило на него, как доспехи великана.

— Жить будущим в таком случае. У меня есть работа для тебя. Надеюсь, не откажешься?

— Что за работа?

— Сражаться.

Коска поморщился.

— До сих пор не можешь жить без сражений? Что я говорил тебе, и не раз? Наемнику не должно быть никакого дела до этого вздора.

— Меч — для бряцания, не для драки.

— Узнаю свою девочку. Мне тебя не хватало, — ляпнул он, не успев подумать, закашлялся, заглушая стыд, и чуть не выкашлял легкие.

— Помоги ему, Балагур.

Пока они разговаривали, откуда-то незаметно появился еще и мужчина. Невысокий, но крепкого сложения и недюжинной силы, судя по тому, как легко он подхватил Коску и поставил на ноги.

— Сильная рука и доброе сердце, — промычал тот, борясь с очередным приступом тошноты. — Ваше имя Балагур? Вы филантроп?

— Преступник.

— Не вижу причины, по которой нельзя быть обоими сразу. В любом случае примите мою благодарность. Если вы еще укажете, в какой стороне таверна…

— Тавернам тебя придется подождать, — сказала Витари. — От чего виноторговцы, безусловно, понесут большие убытки. Совещание начнется через неделю, и ты нам нужен трезвым.

— Трезвым я больше не бываю. Это вредно. Мне послышалось, кто-то сказал «совещание»?

В глазах Монцы, устремленных на него, по-прежнему застыло разочарование.

— Мне нужен надежный человек. Отважный и опытный. Который не прочь схлестнуться с герцогом Орсо. — Губы ее дрогнули. — Лучше тебя для этого никого за такой короткий срок не найти.

Туманная улица накренилась, Коска ухватился за Балагура.

— Что у меня есть из твоего списка? Опыт?

— Хватит и того, если человек нуждается в деньгах. А ты в них очень нуждаешься, не так ли, старик?

— Да, будь я проклят. Но больше в стаканчике.

— Сделаешь свое дело, там посмотрим.

— Согласен. — Он вдруг обнаружил, что стоит выпрямившись, гордо задрав подбородок, и смотрит на Монцу сверху вниз. — Мы должны заключить договор о найме — точно, как раньше делалось. Писанный круговым письмом, с перечислением всего снаряжения, какие составлял Саджам. Расписаться красными чернилами… да, кстати… где нам взять нотариуса среди ночи?

— Не волнуйся. Я поверю тебе на слово.

— Такого мне, пожалуй, еще никто не говорил во всей Стирии. Но как хочешь. — Коска решительно взмахнул рукой. — За мной, друзья, и постарайтесь не отставать. — Он отважно шагнул вперед и вскрикнул, поскольку нога внезапно подвернулась.

Кто-то подхватил его.

— Не туда, — послышался спокойный, низкий голос Балагура.

Преступник развернул его в другую сторону и скорее понес, чем повел за собою.

— Вы благородный человек, — пробормотал Коска.

— Я убийца.

— Не вижу причины, по которой нельзя быть сразу обоими…

Коска с усилием сосредоточил взгляд на Витари, шедшей впереди, потом перевел его на угрюмое лицо Балагура. Странная компания. Сплошь неудачники. Люди, которые по большому счету никому не нужны. Взглянул на Монцу, чья стремительная походка, хорошо ему памятная, была подпорчена хромотой.

И все они не прочь схлестнуться с великим герцогом Орсо. Безумцы. Или люди, лишенные выбора. Кто же, в таком случае, он?

За ответом далеко ходить не пришлось. Нет причины, по которой нельзя быть сразу обоими.

В стороне

Нож опускался, легко касался точильного камня и вновь взлетал. На лезвии вспыхивал и угасал свет. Двадцать взмахов в одну сторону, двадцать в другую. В мире мало что бывает хуже тупого ножа и мало что лучше острого. Поэтому Балагур, проверив пальцем холодный шероховатый край, улыбнулся. Острый…

— Дом досуга Кардотти — купеческий особняк, — холодным, деловым голосом говорила Витари. — Деревянный, как большинство домов в Сипани. С трех сторон окружает внутренний двор. Позади дома — Восьмой канал.

В кухне при заброшенном товарном складе был установлен длинный стол, за которым сейчас сидели шестеро. Меркатто и Трясучка, Дэй и Морвир, Коска и Витари. На столе красовался деревянный макет дома, окружающего с трех сторон двор; по прикидкам Балагура — в одну тридцать шестую от величины настоящего Дома досуга Кардотти. Но прикидки вряд ли были точны, а неточность ему не нравилась.

Витари провела кончиком пальца по крошечным окошкам в стене дома.

— В цокольном этаже расположены кухни, кладовые, курильня и зал для игры в карты и кости.

Балагур прижал руку к карману, с приятным чувством нащупал собственные кости, приютившиеся на груди.

— Оттуда две лестницы в разных концах ведут наверх. На первом этаже — тринадцать комнат, где гости развлекаются…

— Сношаются, — сказал Коска. — Мы все здесь люди взрослые, так давайте называть вещи своими именами.

Его налитые кровью глаза метнулись к двум бутылкам вина, стоявшим на полке, и вернулись к собеседникам. Не в первый раз, как заметил Балагур.

Палец Витари двинулся в сторону крыши.

— На верхнем этаже — три больших номера для… спаривания самых дорогих гостей. Королевский номер, расположенный посередине, достоин, по слухам, императора.

— И Арио наверняка решит, что его он тоже достоин, — прорычала Меркатто.

Компания увеличилась с пяти до семи человек, поэтому две буханки хлеба Балагур, легко врезаясь острым лезвием в пыхающую мучной пылью корку, разделил на четырнадцать кусков. Всего — двадцать восемь, по четыре каждому. Меркатто столько не съесть, но с лишним управится Дэй. Балагур терпеть не мог недоеденных кусков.

— По словам Эйдер, гостей у Арио с Фоскаром будет три-четыре дюжины, кое-кто с оружием, но не любители драться. Еще шесть телохранителей.

— Она правду говорит? — спросил Трясучка с грубоватым северным акцентом.

— Нам лгать не станет. Но в дело всегда может вмешаться случай.

— На такую прорву народа… надо бы побольше бойцов.

— Убийц, — снова встрял Коска. — Назовем их своими именами.

— Человек двадцать, — раздался жесткий голос Меркатто, — да вы трое.

Двадцать три. Любопытное число. Балагур откинул крючок на печной дверце, со скрипом отворил ее, и в лицо дохнуло жаром. Двадцать три не делится ни на что, кроме единицы. Никаких дробей. Никаких полумер. Число, похожее на саму Меркатто. При помощи тряпок он вытянул из печи большой котелок. Числа не лгут. В отличие от людей.

— И как же мы сумеем незаметно провести туда двадцать человек?

— Ожидается пирушка, — сказала Витари. — С увеселениями. Которые мы и обеспечим.

— Увеселения?

— Мы в Сипани. Где каждый второй — лицедей или убийца. Думаю, не составит большого труда найти таких, кто будет и тем и другим одновременно.

Балагура держали в стороне от обсуждения, но он не имел ничего против. Саджам попросил его делать то, что скажет Меркатто. И только. Жизнь становится намного легче, когда не обращаешь внимания на несправедливое к себе отношение, это он понял давно. И сейчас главной его заботой было тушеное мясо.

Помешав свою стряпню деревянной ложкой, он попробовал ее и остался доволен. Оценил на сорок один из пятидесяти. Запах жаркого, вид курящегося над котелком пара, звук потрескивающих поленьев в печи — все это сладостно напоминало о Схроне. О тушеном мясе, овсяной каше и супах, которые готовили там огромными чанами. Давно, в те времена, когда над головой его нависал, защищая, огромный каменный массив, и числа складывались, и все имело смысл.

— Сперва Арио попьянствует, — сказала Меркатто, — поиграет в игры, покрасуется перед своими дружками-идиотами. Потом отправится в Королевский номер.

Потрескавшиеся губы Коски сложились в ухмылку.

— Где, как я понимаю, его будут поджидать женщины?

— Одна — черноволосая, другая — рыжая. — Меркатто обменялась твердым взглядом с Витари.

— Сюрприз, достойный императора, — хохотнул Коска.

— Когда Арио умрет, что произойдет быстро, мы заглянем в следующую дверь и нанесем визит того же рода Фоскару. — Меркатто перевела взгляд на Морвира. — Наверху, пока хозяева развлекаются, будут караулить стражники. Ими можете заняться вы с Дэй.

— Правда? — Отравитель оторвался на миг от созерцания своих ногтей. — Достойное применение для наших талантов, ничего не скажешь.

— Постарайтесь на этот раз не отравить полгорода. Братьев желательно убить, не привлекая ненужного внимания. Но если что-то пойдет не так… за дело примутся лицедеи.

Старый наемник ткнул трясущимся пальцем в макет.

— Занимаем сначала двор, потом игорный зал и курильню, потом лестницы. Гостей окружаем и разоружаем. Со всей вежливостью, разумеется, и деликатностью. Просто придерживаем.

— Придерживаем. — Меркатто постучала по столешнице обтянутым перчаткой указательным пальцем. — Хочу, чтобы все вы накрепко вбили это слово себе в головы. Мы убиваем Арио, убиваем Фоскара. Возникнут затруднения — разбирайтесь с ними должным образом, но лишней крови старайтесь не проливать. Хлопот нам потом и без того хватит. Все понятно?

Коска прочистил горло.

— Думаю, стаканчик помог бы мне уложить это в…

— Понятно, — перебил Трясучка. — Гостей придерживать, обходиться без лишней крови.

— Два убийства. — Балагур поставил котелок на середину стола. — Одно и еще одно, и все. Еда готова.

Он начал раскладывать жаркое по тарелкам, мечтая убедиться, что каждому досталось одинаковое количество кусочков мяса. И лука, и моркови. И одинаковое количество бобов. Но, пока он их сосчитает, еда остынет. К тому же Балагур знал, что такая точность многих раздражает. В Схроне как-то раз началась даже массовая драка, и Балагур убил двоих, а третьему отрезал руку. Сейчас ему не хотелось убивать. Хотелось есть. Поэтому он удовлетворился, выдав каждому одинаковое количество черпаков, и ощущение беспокойства его покинуло.

— Вкусно, — набив рот, прочавкала Дэй. — Потрясающе. А еще дадут?

— Где вы научились готовить, мой друг? — спросил Коска.

— В Схроне. Провел три года на кухне. Человек, который меня учил, был главным поваром герцога Борлетты.

— За что он попал в тюрьму?

— Убил жену. Разрубил ее на части, приготовил жаркое и съел.

За столом воцарилась тишина.

Нарушил ее Коска, откашлявшись:

— Надеюсь, в этом жарком нет ничьей жены?

— Мясник сказал — баранина, и я ему верю. — Балагур поднял вилку. — Человечину так дешево не продают.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Земной Круг

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Лучше подавать холодным предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я