Герои

Джо Аберкромби, 2011

Три дня. Одна битва. Союз против Севера. Под бесстрастными взглядами каменных истуканов пришло время решить, что такое война: преддверие мира или грубое ремесло, суровое испытание или редкая возможность изменить расстановку политических сил. Вернуть честь на поле боя, бороться за власть, плести интриги и метить в Герои. Продолжение цикла «Земной Круг» от признанного мастера эпической, темной фэнтези. История одной битвы в духе лучших военно-исторических романов.

Оглавление

Из серии: Земной Круг

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Герои предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

День первый

Разумная армия обратилась бы в бегство.

Монтескьё

Тишина

Ваше августейшее величество!

Лорд Байяз, первый из магов, передал Ваше требование, чтобы кампанию завершили как можно скорее. Маршал разработал план, по которому Черного Доу вызовут на решающую битву с наискорейшим ее завершением, и вся наша армия гудит верноподданническими настроениями.

Впереди всех выступает дивизия генерала Челенгорма, маршируя от рассвета до заката, а в каких-то нескольких часах за ней следует авангард генерала Миттерика. Существует, я бы сказал, даже некое дружеское соперничество из-за того, кто же первый схватится с врагом. Тем временем из-под Олленсанда отозван лорд-губернатор Мид. Три дивизии сомкнут ряды близ городка под названием Осрунг, вслед за чем совокупными силами погонят врага на север, к самому Карлеону и нашей победе.

Я сопровождаю ставку генерала Челенгорма, находясь на самом острие всей армии. Нам несколько препятствуют состояние дорог и переменчивая погода, солнце внезапно сменяется проливными дождями. Однако генерал не из тех, кого можно остановить кознями небес, а уж тем паче врага. Если мы вступим в столкновение с северянами, то я, разумеется, буду наблюдать и немедленно доложу Вашему величеству об исходе дела.

Засим остаюсь Вашим преданнейшим и недостойным слугой,

Бремер дан Горст, королевский обозреватель Северной войны.

Рассветом это можно было назвать с большой натяжкой. Похоронно-серое свечение, а потом на небо всползает блеклое, бесцветное солнце. Люди вокруг словно вымерли или обратились в призраков. Пустынная страна, на глазах становящаяся обителью мертвых. Любимое время суток Горста. «Можно было бы надеяться, что здесь больше никогда не будет слышно людских голосов».

Он бежал почти час, колотя ногами по слякотным колеям от тележных колес. В длинных узких лужах отражались черные ветви деревьев и выцветшее, словно застиранное небо. Счастливые зеркальные миры, в которых он имел все, чего заслуживал, разлетались под коваными стальными башмаками, разбрызгивая грязную воду. Бегать в полных доспехах — сущее безумие, а потому на Горсте было лишь самое основное. Кираса, латная юбка, стальные поножи на лодыжках. На правой руке защитная накладка у предплечья и фехтовальная перчатка, чтобы свободнее орудовать мечом; на левой сочлененная сталь наибольшей толщины, что облекает парирующую руку от кончиков пальцев до увесистого наплечника. Толстые кожаные штаны, укрепленные металлическими полосами. Ну, и узкая прорезь в забрале шлема — тряское окно в мир.

Какое-то время позади тявкала пегая собачонка с несуразно раздутым брюхом, но отстала, предпочтя заняться большущей мусорной кучей у дороги. «Неужели мусор — это единственное, что останется после того, как мы покинем эту страну? Наш мусор и наши могилы?» Он протопал через лагерь дивизии Челенгорма — растянутый лабиринт палаток, все как одна в безмятежной сонной тишине. Туман льнул к примятой траве, обтекал ближние палатки, а отдаленным придавал легкую призрачность. На Горста хмуро поглядывали лошади с торбами на мордах. В молочном сумраке стоял одинокий часовой, протянув бледные руки к рдеющим углям на жаровне. Вокруг него светляками порхали оранжевые искры. Прогромыхавшее мимо железное чучело он проводил изумленным взглядом и разинутым ртом.

Слуги дожидались на утоптанной полянке позади палатки. Рурген подал Горсту ведро, к которому тот жадно припал; струи холодной воды стекали по разгоряченной шее. Унгер поднес сундук, сгибаясь под тяжестью, и Горст, откинув крышку, вынул тренировочные клинки — здоровенные тупые полосы побитого металла с рукоятями и гардами в полкирпича величиной, для создания видимости баланса, а весом втрое больше боевой стали, которая сама по себе отнюдь не легкая.

Они двинулись на господина в чудесной тишине — Рурген со щитом и палкой, Унгер с торчащим вперед шестом; Горсту же надлежало парировать громоздкими железяками. Слуги не давали ему ни времени, ни возможностей, ни снисхождения; не шла в счет и титулованность. Горсту этого было не нужно. Возможности давались ему перед Сипани, а он позволил себе размякнуть, затупиться. Когда пришло время, он взалкал. Больше такому не бывать. Если время наступит еще раз, он встретит его выкованным из стали, отточенным до безжалостной, убийственной, бритвенной остроты. И вот каждое утро на протяжении последних четырех лет; каждое утро после Сипани; каждое, без перерывов и послаблений, будь то жара, снег или дождь — это.

Звонкий лязг и скрежет дерева о металл. Стук и кряхтенье, когда палки отскакивали от доспехов или ему, наоборот, от них доставалось. Ритм неровного дыхания, стучащего сердца, напористых усилий. Пот пропитывал куртку, щипал макушку, слетал каплями с забрала. Горение каждого мускула, все хуже и хуже, все лучше и лучше, как будто он мог сжечь этим свой позор и начать жизнь заново. Затем он безмолвно стоял с закрытыми глазами, ловя воздух ртом, пока они расстегивали на нем доспехи. Когда они снимали кирасу, впечатление было такое, будто он только что из купальни. Вверх, на небо, чтобы вниз больше никогда не возвращаться. «А что это там наверху, над всей армией? Ба-а, да это же не кто иной, как знаменитый козел отпущения Бремер дан Горст, отрешившийся наконец от тяги к этой грешной земле!»

Он стянул одежду, намокшую и провонявшую потом; руки так отекли, что трудно сгибать. Вот он встал голышом на утреннем холодке, весь в мелких ссадинах, исходящий паром, как запеканка, вынутая из духовки. Резко втянул воздух сквозь зубы, когда его окатили ледяной водой, только что из ручья. Унгер бросил холстину, и Горст растерся досуха. Рурген принес свежую одежду, и он оделся, а слуги оттирали и надраивали доспехи, приводя их в обычный презентабельно-глянцевый вид.

Солнце всползало над горизонтом сквозь клочковатые тучи, и за деревьями Горст различал бойцов Собственного Королевского Первого полка — как они, зябко поеживаясь, выбираются из палаток, и дыхание курится в рассветной прохладе. Как они брезгливо влезают в доспехи, с надеждой ворошат угли погасших костров, готовясь к утреннему маршу. Одну группу согнали посмотреть, как будут за какую-то там провинность потчевать плетьми их товарища. Вот плеть оставляет красноватые следы на оголенной спине, оханье солдата доносится вовремя, а щелканье плетки почему-то с небольшой задержкой. «Он не сознает своей удачи. Если бы мое наказание было столь кратким, резким и заслуженным».

Боевое оружие Горста изготовлено не кем иным, как Кальвецом, самым именитым оружейником Стирии. Дары короля за спасение его августейшей жизни в битве при Адуе. Рурген вынул из ножен длинный меч и предъявил с обеих сторон: безукоризненно отполированный металл мягко блеснул. Горст кивнул. Следующим слуга показал меч покороче, с холодно сверкнувшими краями. Горст кивнул еще раз, принял и нацепил перевязи с оружием. Положил одну руку на плечо Рургену, другую Унгеру и с улыбкой легонько их пожал. Рурген заговорил негромко, с почтением к тишине:

— Генерал Челенгорм просил, господин, чтобы, как только дивизия выйдет на марш, вы присоединились к нему во главе колонны.

Унгер покосился на разгорающееся небо.

— До Осрунга всего шесть миль, господин. Вы как думаете, битва будет сегодня?

— Думаю, нет.

«Надеюсь, что да. Прошу, прошу, прошу, умоляю, заклинаю вас, Судьбы, об одном: пошлите мне битву».

Амбиция

— Фин?

— М-м-м-м.

Он приподнялся на локте, глядя на нее с улыбкой.

— А я тебя люблю.

Пауза. Она давно перестала ждать любви, как молнии с небес. Одни такой любви подвержены. У других ум и сердце пожестче.

— Фин!

— М-м-м-м?

— Нет, правда. Я люблю тебя.

Она его тоже любила, хотя словами это выразить не могла, да и не бралась. Что-то такое, весьма близкое к любви. Он выглядел красиво в мундире, а еще лучше без; порой с ним было на удивление весело, а в поцелуях на первых порах определенно присутствовала огненность. Он был доблестным, щедрым, старательным, почтительным, от него хорошо пахло… ума не сказать чтобы палата, да где ж его на всех напасешься. У двоих в одном браке — многовато.

— Славный парнишечка, — мурлыкала она, похлопывая его по щеке.

Она чувствовала к нему душевное тепло, и лишь иногда немножко презрения, что, по ее меркам, можно сказать, куда ни шло. Подходили они друг к другу хорошо. Оптимист и пессимист, идеалист и прагматик, романтик и циник. Не говоря о его знатном происхождении и ее пламенной амбициозности.

Он опечаленно вздохнул.

— Тебя, как пить дать, любит каждый мужчина во всей этой чертовой армии.

— А твой командир лорд-губернатор Мид?

— Он-то? Насчет него судить не берусь, хотя подозреваю, даже он относился бы к тебе теплее, если б ты перестала его выставлять, черт возьми, дураком.

— Если б перестала я, он бы начал выставлять себя сам.

— Может быть, но у мужчин к этому бо́льшая терпимость.

— Есть только один офицер, чье мнение мне не совсем побоку.

— В самом деле? — улыбнулся он и ткнул ее пальцем в ребрышко.

— Капитан Хардрик, — она цокнула языком. — Это, наверное, из-за его кавалерийских лосин в обтяжку. Мне нравится ронять при нем предметы, чтобы он их для меня поднимал. Оп…

Она поднесла палец к губе, растерянно хлопая ресницами:

— Ах, экая я неловкая: вот опять обронила веер! Не могли бы вы мне его подать, капитан? Вот-вот, уже почти дотянулись. Осталось только чуточку ниже… еще ниже…

— Бесстыдница. Хотя вовсе не думаю, что Хардрик тебе пара. Он туп как дерево. Ты бы с ним через минуту умерла со скуки.

Финри надула щеки.

— Может, ты и прав. А в учет берется только его красивая задница. То, о чем мужчины в основном не задумываются. Тогда, может…

В поисках самого нелепого ухажера она мысленно перебрала своих знакомых и остановилась, похоже, на лучшем претенденте:

— Бремер дан Горст? Внешностью он, скажем, не очень… да и умом… да и статью. Но под этой мужиковатостью в нем угадывается подлинная бездна чувств. С голосом, понятно, пришлось бы обвыкаться, если из него вообще можно хотя бы два слова вытянуть. Но тем, кому по нраву сильный молчаливый типаж, такой, как он, потрафил бы во всех смыслах… Что такое?

Гарод больше не улыбался.

— Да шучу я, шучу. Сколько лет его знаю. Он безобидный, дурашка.

— Безобидный, говоришь? А ты видела, как он сражается?

— Как фехтует.

— Это не одно и то же.

Что-то в том, как он откинул при этом голову, пробудило в Финри интерес.

— А ты видел?

— Я — да.

— И?

— И… Я рад, что он на нашей стороне.

Она притронулась пальцем к кончику его носа.

— Бедный мой мальчик. Ты его боишься?

Он откатился от нее.

— Немного. Каждому следует немного бояться Бремера дан Горста.

Эти слова удивляли. Она не думала, что Гарод может кого-то бояться. Они лежали молча, слушая, как тихонько хлопает под ветром полог палатки. Теперь Финри чувствовала вину. Она любила Гарода; Гара, как она его называла. Когда он сделал ей предложение, она перечислила себе все его качества. Все за и против, самым скрупулезным образом. Он хороший человек. Один из лучших. Прекрасные зубы. Честный, храбрый, безупречно верный. Хотя этого не всегда достаточно. Потому-то ему и нужен кто-нибудь более практичный, кто бы успешно вел его лодку по житейским волнам. То есть она.

— Гар.

— А?

Она подкатилась и, прижавшись к его теплому боку, прошептала ему на ухо:

— Я тебя люблю.

Надо признать, ей нравилась власть над ним. Одного этого было достаточно, чтобы он лучился счастьем.

— Хорошая девочка, — прошептал Гар.

И поцеловал ее, а она его, запустив пальцы ему в волосы. А что такое любовь, как не поиск и обретение того, кто тебе подходит? Того, кто возмещает твои недостатки? Того, с кем и над кем ты работаешь.

Ализ дан Бринт была достаточно мила, умна и родовита для того, чтобы с ней не было зазорно, и в то же время не настолько блистала красотой, умом и родовитостью, чтобы представлять угрозу. Так что она вписывалась в узкие ограничения Финри, в пределах которых можно выпестовать подругу без опасности, что она тебя затмит. С тем, чтобы ее затмевали, Финри мириться не могла.

— Как-то сложновато привыкать, — невнятно сказала Ализ, глядя из-под белесых ресниц на колонну марширующих солдат. — Когда тебя разом окружает столько мужчин, надо…

— А мне так ничего. Армия всегда была моим домом. Мать умерла, когда я была совсем маленькой, и меня воспитывал отец.

— Ой, прости.

— Да брось ты. Отец по ней, должно быть, скучает, ну а я-то тут при чем? Я ее и знать не знала.

Неловкая пауза, что неудивительно: Финри догадалась, что слова ее пришлись в некотором роде как обухом по голове.

— А твои родители?

— Умерли, оба.

— Вот как.

Финри почувствовала себя еще более неловко. В большинстве разговоров ей приходилось лавировать, как бы не сказать невзначай бестактность или не ляпнуть лишнего. Как ни осторожничай, а такое то и дело неизбежно случалось. Она смирилась. Хотя, быть может, следовало лучше смириться с тем, чтобы вовсе не открывать рот. К этому она тоже нередко прибегала, подчас с еще более неважнецким результатом. По тракту стучали копыта, топали башмаки под окрики командиров, раздраженных, что кто-то марширует не в ногу.

— Мы выходим… на север? — спросила Ализ.

— Да, к городишку Осрунг, на встречу с двумя другими дивизиями, генералов Челенгорма и Миттерика. Они меньше чем в десяти милях, за теми вон холмами.

Она указала хлыстом.

— А что они за люди?

Такт и еще раз такт.

— Генерал Челенгорм — храбрый и честный человек, близкий друг короля.

Отсюда и назначение ни по способностям, ни по возрасту.

— Миттерик — заслуженный, опытный солдат.

А также неуемный бахвал, так и метит на пост ее отца.

— И в подчинении у них столько же людей, сколько у нашего лорд-губернатора Мида?

— У каждого по семь полков, два кавалерийских и пять пехотных.

Финри вполне могла бы распространяться насчет численного состава, титулов и старших офицеров, но Ализ, по-видимому, уже и так достигла предела восприятия. Эти самые пределы были не так чтобы широки, но Финри все равно настроилась с ней сдружиться. Муж Ализ, полковник Бринт, судя по слухам, близок к самому королю, что делает его весьма полезным для знакомства человеком. Вот почему Финри взяла себе за правило смеяться над его нудными анекдотами.

— Народу-то сколько, — произнесла Ализ. — Твой отец, безусловно, наделен огромной ответственностью.

— Наделен.

Когда Финри последний раз видела отца, ее поразило, как он осунулся. Он всегда казался ей отлитым из железа, и осознание, что и он уязвим, вселяло смутную тревогу. Видимо, лишь взрослея, начинаешь постигать, что родители твои, как и все остальные, вовсе не вечны.

— А сколько солдат с противной стороны?

— На Севере разграничения между солдатом и обывателем как такового нет. У них несколько тысяч карлов — что-то вроде профессиональных воинов, считай, выросших в боях, со своим снаряжением и оружием. Они составляют переднюю стену из щитов при атаке. А на каждого карла приходится несколько трэлей — селян или мастеровых, принужденных платить повинность трудом и воинской службой. Эти обычно вооружены легко, копьем или луком, но и среди них зачастую попадаются закаленные воины, они могут служить в качестве командиров, телохранителей или разведчиков в небольших отрядах, именуемых дюжинами. Вроде этих, — она указала на разношерстное, как попало одетое воинство Ищейки, нестройно бредущее по кромке холма справа от колонны. — Сколько всего людей у Черного Доу, точно не знаю. Сомневаюсь, что о том ведает и сам Доу.

— Как много ты знаешь, — сморгнув, впечатлилась Ализ.

«Я такая», — не прочь была сказать Финри, но ограничилась небрежным пожатием плеч. Ничего необычного в этом нет. Надо просто слушать, замечать и ни в коем случае не разевать рта прежде, чем досконально обо всем проведаешь. В конце концов, знание — корень силы.

— Война ужасна, правда ведь? — спросила Ализ со вздохом.

— Она уродует пейзаж, душит торговлю и ремесла, убивает невинных и карает виноватых, бросает скромных людей в нищету и дырявит мошну зажиточным, а производит только трупы, памятники да непомерно раздутые легенды.

Финри забыла упомянуть, что при этом она предлагает огромные возможности.

— А сколько людей оказывается калеками, — вставила Ализ, — а сколько погибает.

— Ужас, что и говорить.

Хотя мертвые оставляют места, куда тут же могут ступить те, кто пошустрее. Или куда расторопные жены успеют быстренько направить мужей…

— А эти вот люди теряют кров, теряют всё.

Ализ с повлажневшими глазами смотрела на людской поток, бредущий навстречу. Его оттесняли с тракта солдаты, и люди тянулись вдоль обочины, глотая пыль. Это были в основном женщины, ужасно оборванные. Встречались среди них и старики, и дети. Безусловно, северяне. Несомненно, бедные. И даже более чем бедные, поскольку у многих не было вообще ничего, лица измождены от истощения, щеки запали от голодухи. Они шли, стискивая ужасающе убогие пожитки. На солдат Союза, шагающих тут же, рядом, они не смотрели ни с ненавистью, ни со страхом в глазах. Проявлять чувства им мешала тяжелая опустошенность.

Финри толком не знала, от кого они бегут и куда держат путь. Не ведала и того, какой ужас заставил их сняться с насиженных мест, а какой еще ждет впереди. Изгнаны из своих жилищ перипетиями войны. Глядя на этих людей, она ощущала себя постыдно защищенной, вызывающе благополучной.

— Надо что-то делать, — задумчиво произнесла Ализ.

Финри стиснула зубы.

— Ты права.

Она пришпорила лошадь, наверное, обдав ошметками грязи белое платье Ализ, и, гарцуя, въехала в группу офицеров, представляющих собой мозг дивизии, отнюдь не всегда работающий безупречно.

Здесь говорили на языке войны. Диспозиция и тыловое снабжение. Погода и воинский дух. Темп марша и распоряжения насчет баталии. Язык этот был Финри не чужд, а потому, даже лавируя верхом, она на ходу подмечала и просчеты, и недосмотры, и небрежения. Выросшая в казармах, столовых и штабах, времени в армии она провела больше, чем многие присутствующие здесь, а в стратегии, тактике и снабжении разбиралась не хуже них. Уж во всяком случае, на порядок лучше, чем лорд-губернатор Мид, вплоть до прошлого года не заседавший во главе чего-то более ответственного, чем официальный банкет.

Он скакал под штандартом со скрещенными молотами Инглии, в вычурно расшитом мундире с золотыми галунами и позументами, что к лицу скорее какому-нибудь актеру в безвкусной пьесе, чем генералу в походе. Несмотря на деньги, вбуханные в шитье, роскошные воротники ему не шли, жилистая шея торчала из них, как у черепахи из панциря.

В сражении при Черном Колодце он потерял трех племянников, а вскоре и брата, прежнего лорд-губернатора. С той поры он воспылал к северянам негасимой ненавистью и сделался таким оголтелым поборником войны, что оснастил за свой счет половину вверенной ему дивизии. Тем не менее, ненависть к врагу для командующего — не самый верный помощник. Скорее, наоборот.

— Госпожа Брок, как чудесно, что вы смогли к нам присоединиться, — воскликнул он с легким пренебрежением.

— Да я тут просто участвовала в наступлении, а вы попались мне навстречу.

Офицеры закашляли, скрывая смешки. Гарод искоса на нее посмотрел, она ответила ему тем же.

— Мы с дамами обнаружили слева от колонны беженцев. И подумали, не соблаговолили бы вы дать им какой-нибудь пищи?

Мид поглядел на жалкую пропыленную вереницу так, как иной насмешливый путник смотрит на кучку муравьев.

— Боюсь, первым делом меня заботит благосостояние моих солдат.

— Разве эти здоровые молодцы не могут для благого дела уступить часть своей трапезы?

Она щелкнула пальцем по кирасе полковника Бринта, тот смущенно хохотнул.

— Я заверил маршала Кроя, что к ночи мы будем на позиции под Осрунгом. Останавливаться мы не можем.

— Это можно было бы сделать…

Мид едва удостоил ее взгляда.

— Ох уж эти мне женщины с их благотворительными прожектами, а? — бросил он.

Офицеры угодливо заржали. Финри прорезала ржание пронзительно-насмешливым голосом:

— Ох уж эти мне мужчины с их играми в войну, а?

И, звучно шлепнув перчатками по плечу капитана Хардрика, сказала:

— Сколь глупый, чисто женский вздор — пытаться спасти одну или две жизни. Теперь я это вижу. Нет уж, пускай падают и мрут, как мухи, в придорожной пыли. А мы лучше повергнем их страну в пожарище и мор, где это только возможно, и оставим здесь выжженную пустыню. Уж это, я уверена, научит их должному уважению к Союзу и его методам! Вот это действительно мужество и героизм!

Она оглядела офицеров. Они хотя бы перестали смеяться. В частности Мид — он выглядел на редкость серьезно, а это кое-что.

— Полковник Брок, — процедил он. — Думаю, вашей жене уместнее ехать с другими дамами.

— Я только что хотел это предложить, — засуетился Гарод.

Ухватил поводья ее коня и остановился, остальные проехали дальше.

— Да что ты, черт возьми, творишь? — прошипел он сдавленно.

— Этот твой Мид — черствый мужлан, форменный идиот! Деревенщина, возомнивший себя военачальником!

— Фин, приходится работать с теми, кто есть. Прошу тебя, не цапайся с ним. Ради меня! У меня нервы, черт возьми, в конце концов не выдержат!

— Прости.

Нетерпение у нее вновь переплавилось в чувство вины. Не из-за Мида, само собой, а из-за Гара, который в сравнении с другими вынужден был выказывать вдвое большую храбрость и исполнительность, чтобы не подпадать под давящую тень своего отца.

— Только я терпеть не могу глупости, что творятся в угоду напыщенной гордыне одного старого дуралея, когда все это с таким же успехом можно делать по-умному.

— Думаешь, легко прислуживаться обалдую-генералу, когда из-за этого над тобой еще втихомолку и подсмеиваются? Может, с какой-никакой поддержкой он будет действовать хоть немного правильнее.

— Может быть, — сказала она с сомнением.

— Ну так можешь ты держаться с остальными женами? — стал подольщаться он. — Ну прошу тебя. По крайней мере, до поры.

— В этом змеюшнике? — она скорчила гримаску. — Где только и разговоров, что о том, кто кому изменил, у кого бесплодие и что носят при дворе? Дуры набитые, все как одна.

— Ты обращаешь внимание, что у тебя дуры набитые все, кроме тебя?

Она распахнула глаза.

— Ты это тоже замечаешь?

Гарод глубоко вздохнул.

— Я люблю тебя. Ты это знаешь. Но задумайся, кому ты помогаешь. Ты бы могла накормить тех людей, если бы действовала обходительней, — он потер переносицу. — Я переговорю с квартирмейстером, попробую что-нибудь устроить.

— Ну не герой ли ты!

— Пытаюсь им быть, но ты, черт подери, несказанно это осложняешь. В следующий раз, прошу тебя, ради меня, подумай, прежде чем говорить что-то в лоб. Или уж лучше говори о погоде!

И он поскакал к голове колонны.

— Срать я хотела на погоду, — буркнула Финри вслед, — и на Мида этого тоже.

Хотя в словах Гара определенно был смысл. От того, что она досаждает лорд-губернатору Миду, нет пользы ни ей самой, ни мужу, ни Союзу, ни даже беженцам. Она должна уничтожить его.

Отдать и отнять

— Вставай давай, старый.

Зобатый пребывал в полудреме. Ему казалось, что он дома, молодой человек, или, наоборот, уже на покое. Это кто там, Кольвен улыбается из угла? Он строгает чурочку на верстаке; кудрявится стружка, похрустывает под ногами. Зобатый хрюкнул, перевернулся, в боку полыхнула боль, обожгла страхом. Он попытался натянуть одеяло.

— Какого…

— Такого, такого, — на плече лежала рука Чудесницы. — Поначалу хотела дать тебе поспать.

На голове у нее была длинная корка, короткие волосы в запекшейся крови.

— Думала, тебе это пойдет на пользу.

— Еще несколько часиков и впрямь бы не помешало.

При попытке сесть — вначале быстро, затем медленно-премедленно, — Зобатый стиснул зубы от десятка болевых ощущений, все разного характера.

— Война все-таки, черт возьми, занятие для молодых.

— А что делать?

— Да ничего толком не поделаешь.

Она подала фляжку; он, глотнув, прополоскал несвежий рот и выплюнул воду.

— Черствого следов нет. Атрока мы похоронили.

Зобатый, не донеся до рта фляжку, медленно опустил руку. У подножия камня на дальней стороне Героев виднелась куча свежевырытой земли. Возле нее стояли с заступами Брек и Скорри. Между ними уставился себе под ноги Агрик.

— Слова еще не сказали? — спросил Зобатый, зная, что нет, но все же надеясь.

— Тебя ждем.

— Хорошо, — соврал он и грузно поднялся, схватив подручную за руку.

Утро было серое, с ветерком. Облака устилали скалистые вершины гор; туман накрывал болота на дне долины дымчатым одеялом.

Зобатый вразвалку прихромал к могиле, пытаясь обмануть боль в суставах. Он бы лучше шел за чем-нибудь другим, однако есть дела, от которых не отвертишься. Все сбрелись, расположились полукругом — печальные, притихшие. Дрофд упихал в себя разом целый ломоть хлеба и спешно обтирал пальцы о рубаху. Жужело с откинутым капюшоном нянчил Отца Мечей бережно, как родитель — больного ребенка. У Йона лицо еще мрачнее обычного, а это надо постараться. Зобатый нашел себе место у изножья могилы, между Агриком и Бреком. Лицо горца осунулось, утратило обычный румянец, а повязку на ноге обагряло большое свежее пятно.

— Нога как? — осведомился Зобатый.

— Так, царапина.

— Хороша царапина, кровь хлещет без продыху.

Брек улыбнулся, отчего татуировки на лице шевельнулись.

— И это, по-твоему, хлещет?

— Да вообще-то не так чтобы.

Уж во всяком случае, не сравнить с племянником Черствого, которого Жужело разрубил считай что напополам. Зобатый глянул через плечо туда, где они в укромном месте под полуразрушенной стеной сложили трупы. Подальше от глаз, но не забытые. Мертвые. Всегда мертвые. Зобатый посмотрел на черную землю, раздумывая, что сказать. На черную землю, как будто в ней были ответы на вопросы. Однако нет в земле ничего, кроме темноты.

— Странная штука, — голос вышел с хрипом, пришлось откашляться. — Совсем недавно Дрофд спрашивал, называются ли те камни Героями потому, что там погребены Герои. Я сказал, что нет. А вот теперь один здесь, может, нашел покой.

Зобатый поморщился — не от печали, а просто чувствовал, что несет околесицу. Дурь несусветную, какой не проймешь и ребенка. Но вся дюжина торжественно кивнула, а Агрик так еще и с влажным следом слезы на щеке.

— Эйе, — сказал Йон.

На могиле из уст вырывается иной раз такое, что обсмеяли бы в любой таверне, а тебе внемлют как какому-нибудь заумному мудрецу. Каждое слово Зобатый ощущал как вонзающийся нож, но прекратить было нельзя.

— Атрок пробыл с нами недолго. Но он оставил след. И не будет забыт.

Зобатый думал о других, кого успел похоронить; имена и лица, истертые годами, не поддающиеся даже исчислению.

— Он стоял заодно с товарищами. Храбро сражался.

А умер скверно, изрубленный топором на земле, которая не значила ничего.

— И дело делал правое. Что, видно, только и можно спросить с человека. И если есть кто…

— Зобатый, — окликнул Трясучка, стоящий шагах в тридцати к югу от кружка.

— Не сейчас, — шикнул Зобатый.

— Нет, — бросил Трясучка, — сейчас.

Привлеченный серьезностью тона, Зобатый поспешил туда, где меж двух камней открывался вид на серую долину.

— Куда смот… Ох-х.

За рекой, снизу у Черной пустоши, где стелется бурый отрезок Уфрисской дороги, виднелись всадники, скачущие во весь опор в сторону Осрунга. Сорок верховых, никак не меньше. А может, и больше. Несутся так, что аж грязь из-под копыт.

— И вон там.

— Черт.

Еще два отряда — пара десятков в каждом — двигались в другую сторону, к Старому мосту. К переправам. Обходя с обеих сторон Героев. У Зобатого тревожно заныло в груди.

— А Скорри чем у нас занимается?

Он растерянно оглянулся, как будто речь шла о какой-то оброненной и запропастившейся вещи. Между тем Скорри стоял непосредственно за его спиной, подняв один палец. Зобатый медленно выдохнул и похлопал его по плечу.

— А, вот ты где. Вот вы где.

— Вождь, — подал голос Дрофд.

Зобатый посмотрел в ту сторону, куда он указывал. Дорога к югу от Адвейна, нисходящая в дол через лощину меж двумя пустошами, была полна оживленного движения. Зобатый вынул окуляр и пристально вгляделся.

— Это Союз.

— Сколько их, по-твоему?

Туман слегка развеялся, и сквозь него перед глазами Зобатого на секунду проглянула колонна между холмов — люди и металл, острия пик, секир и алебард, флаги и вымпелы. Конца-краю не видно.

— Похоже, все идут, — выдохнула Чудесница.

Брек тоже вгляделся.

— Кто скажет, что теперь нам не отвертеться от драки…

Зобатый опустил руку.

— Иногда единственно верное — это уноситься без кукареканья, как драному петуху. А ну, ноги в руки, да поживей! — взревел он. — Не рассусоливать! Уходим сию минуту!

Снаряжение у его дюжины было, как правило, всегда собрано, а остальное спешно кинулись рассовывать по торбам. Скорри успевал еще и напевать что-то бравое, походное. Весельчак Йон притаптывал башмаком костерок, а Жужело стоял и смотрел, полностью готовый в дорогу, поскольку единственным его имуществом был Отец Мечей.

— Костер-то зачем топчешь? — спросила Чудесница.

— Еще я буду мой огонь оставлять этим выродкам, — проворчал Йон.

— Ты думаешь, они вокруг него всем скопищем рассядутся?

— Да хоть и не рассядутся.

— Мы и то вокруг него все не помещаемся.

— Да ну и что.

— А вот ты подумай: вдруг ты его оставишь, а кто-нибудь из молодцов Союза обожжется и они все с перепугу уберутся восвояси?

Йон ожесточенно дотоптал последние угли.

— Нечего! Ни уголька не оставлю мерзавцам.

— И что? — спросил Агрик.

Зобатому сложно было смотреть в его глаза, полные гневного отчаяния.

— И это все слова, что достались ему?

— Можно будет сказать и больше, только, как видно, погодя. А сейчас надо позаботиться о живых.

— Мы сдаемся, — Агрик, стиснув кулаки, воззрился на Трясучку, как будто это он убил его брата, — уступаем этот клочок. Мой брат умер ни за что ни про что. Просто так. За драный бугор, который мы даже не пытаемся удержать! Не вступи мы в бой, Атрок был бы жив! Слышите?!

Агрик сделал шаг, подступаясь к Трясучке, но сзади его ухватил Брек, а спереди путь преградил Зобатый.

— Слышу, — пожав плечами, скучным голосом ответил Трясучка. — И не в первый раз. Если б я не отправился в Стирию, у меня по-прежнему были бы оба глаза. Но я отправился. И глаз теперь один. Мы сражались. Его не стало. Жизнь катится лишь в одну сторону, и не всегда в ту, куда бы нам хотелось. Такие дела.

Он повернулся и зашагал на север, взвалив на плечо топор.

— Забудь о нем, — настойчиво сказал Зобатый Агрику на ухо.

Что такое потеря брата, он знал. Он сам схоронил троих одним и тем же утром.

— Если тебе нужно кого-то винить, вини меня. Это я выбрал драться.

— Выбора не было, — вмешался Брек. — Это было единственно верное решение.

— А Дрофд куда делся? — спохватилась Чудесница, когда надевала через плечо лук. — Дрофд!

— Да здесь я! Сейчас!

Он нашелся возле стены, где лежали тела людей Черствого. Зобатый застал его на коленях возле трупа за обшариванием карманов. Улыбнувшись через плечо, Дрофд с довольным видом протянул на ладони несколько монет.

— Вот, вождь, при этом оказалось… — увидев хмурое лицо вождя, он осекся. — Да я думал разделить между…

— Положи обратно.

Дрофд непонимающе моргнул.

— Ему-то они теперь без надобности…

— А они твои? Оставь тому, кто их заработал, и уж Черствый, когда вернется, решит, кому раздать.

— Сам, небось, и прикарманит, — пробурчал Йон, подошедший сзади с перекинутой через плечо кольчугой.

— Неважно. Но не мы это сделаем. Надо все делать по-правильному.

Зобатый услышал пару резких вдохов и что-то похожее на досадливый стон.

— Так уже никто не поступает, вождь, — заметил опершийся на копье Скорри. — Ты вот посмотри, как Сатт Хрупкий нынче разжился — форменный богач. А ведь ничтожество.

— Пока мы тут пробавляемся за хрен с присыпкой, — пробурчал Йон, — иногда лишь с позолотой.

— Значит, так надо. А за вчерашнюю работу я посмотрю, чтобы вы позолоту свою получили исправно. Если же хотите уподобиться Сатту, можете пойти на поклон к Гламе Золотому, чтобы он взял вас в свою шайку, и уж тогда грабьте честной люд дни напролет.

Зобатый не понимал, с чего вдруг так взъелся. Ведь прежде особо не обращал на это внимания. Да и сам, помнится, не чужд был подобных вещей по молодости лет. Рудда Тридуба, и тот, бывало, закрывал глаза на то, как его молодцы иной раз обшаривали трупы. Но сейчас его проняло, а коли так, поколебать решимость Зобатого невозможно.

— Кто мы, — вознегодовал он, — названные или падальщики и воры?

— Бедные мы, вождь, вот мы кто, — сказал Йон, — и начинаем…

— Какого дьявола! — Чудесница неожиданно шлепнула Дрофда по ладони, отчего монеты разлетелись по траве. — Вот когда сам станешь вождем, Весельчак Йон Камбер, тогда и поступай по-своему! А пока будем делать то, что говорит нам Зобатый! Мы названные! Во всяком случае, я — насчет вас, остальных, я что-то не уверена! А теперь шевелите задами, а то, не ровен час, будете плакаться о своей бедности перед Союзом!

— Не из-за монет же мы здесь, — проронил Жужело, шествуя мимо с Отцом Мечей на плече.

— Ты, может, и нет, Щелкун, — угрюмо высказался Йон. — А вот из нас кое-кто не возражал бы, кабы нам время от времени что-нибудь да перепадало.

Но пошел-таки, покачивая головой и позвякивая кольчугой, а следом за ним Брек со Скорри, недоуменно пожав плечами. Чудесница подалась к Зобатому.

— Иногда мне кажется, — поделилась она, — что чем больше другим нет ни до чего дела, тем сильнее ты себе втемяшиваешь, что тебе оно обязательно есть.

— Это ты в каком смысле?

— А в таком, что нельзя направлять мир в какую-то одну сторону, полагаясь целиком на себя.

— Направлять нужно правильно, — заартачился Зобатый.

— А разве не правильнее всего, когда люди у тебя целы и веселы?

Хуже всего, что в ее словах был смысл.

— Так вот до чего мы дошли?

— А я думала, мы оттуда и не уходили.

— Знаешь что? — возмутился Зобатый. — Твоему мужу и в самом деле впору поучить тебя уважению.

— Эту-то стервозу? — хмыкнула Чудесница. — Да он меня боится чуть ли не так же, как вы все тут. Давай шагай уже!

Она подхватила Дрофда под локоть, и дюжина прошла через пролом в стене, ускоряя шаг — настолько, насколько позволяли колени Зобатого. Под ноги ложилась та же самая тропа, по которой они пришли и которой теперь уходили, оставляя Героев Союзу.

Зобатый пробирался меж деревьев, подгрызая заусенцы на руке, которая держит меч. Та, что держит щит, была уже изгрызена. Кожа в этих местах, черт возьми, никак не успевала нарастать. Подниматься ночью на Героев было, пожалуй, не так страшно, как идти сейчас к Черному Доу и докладывать, что холм оставлен. Правильно ли это, когда врага боишься меньше, чем собственного вождя? Дружеской компании Зобатый не чурался никогда, но вину всегда предпочитал брать в одиночку, за всех. Ведь решения принимал он.

Леса кишели людьми, как болотная трава ужами. Прежде всего, карлами Черного Доу — бывалыми вояками, холодными умом и сердцем, да еще обвешанными такой же холодной сталью. На ком-то были кирасы, как у воинов Союза, иные носили причудливого вида оружие: клювастое, шипастое, изогнутое — всевозможные дикарские ухищрения, чтобы протыкать металл доспехов. Такого еще свет не видывал, да лучше бы и вообще не знал. Сомнительно, чтобы кто-нибудь из этих лиходеев задумался, прежде чем разжиться какой ни на есть податью с мертвецов, да и с живых, если на то пошло.

Всю жизнь Зобатый был бойцом, но оравы и орды все равно вызывали у него некое беспокойство, а с возрастом он стал все меньше чувствовать себя человеком из этой среды. Недалек срок, когда это выплывет наружу и его уличат в притворстве. И с каждым новым днем ощущение того, что бравада, а с ней и бойцовский дух у него напускные, пробирало Зобатого все больше, и скрывать это становилось все трудней. Скусив у ногтя лишнего, он поморщился и отдернул руку.

— Негоже, — пробормотал он себе под нос. — Негоже названному все время бояться.

— Чего?

Тьфу ты. Он почти забыл, что рядом идет Трясучка — настолько бесшумно он ступает.

— Трясучка, а ты когда-нибудь боишься?

Тускло блеснул металлический глаз: сквозь ветви деревьев проглянуло солнце.

— Да было дело. Постоянно боялся.

— А что переменилось?

— Мне выжгли один глаз.

Хороша беседа. Ладно, на том и утремся.

— Это, видно, изменило твои взгляды.

— Урезало. Ровно вполовину.

Невдалеке от тропы, в непомерно тесном загоне блеяли овцы. Как пить дать, реквизированные — иными словами, украденые — у какого-нибудь незадачливого пастуха, лишенного в одночасье всего своего достояния, предназначенного кануть в глотках, а затем извергнуться из задниц войска Черного Доу. За загородкой из шкур, в считаных шагах от гурта, овец забивала женщина, а еще трое их свежевали, потрошили и вывешивали туши. Все четверо были по самые подмышки в крови, но это их нисколько не заботило.

За работой наблюдала пара шалопаев — судя по виду, без пяти минут рекрутского возраста, — и посмеивалась над тупостью овец, до которых не доходит, что делается за этой вот ширмой из шкур. Юнцы не задумывались, что в загоне прячутся как раз они сами, а за ширмой из песен, былин и отроческих грез безучастно поджидает война, по самые плечи в крови. Зобатый-то это видел хорошо. Так отчего же он сам безропотно жмется в своем загончике? Знать, оттого, что старой овце новых заборов не перемахнуть.

Перед поросшими плющом развалинами, давно присвоенными лесом, вкопали в землю черный штандарт протектора Севера. На поляне суетились люди, взмахивали хвостами привязанные у длинной коновязи лошади. В сыпучих снопах искр о металл скрежетало ножное точило. Какая-то баба колотила молотом по колесу телеги. Здесь же работал кузнец — держа губами горсть колец, собирал с помощью клещей кольчугу. Сновала ребятня с охапками стрел, с плещущими на коромыслах ведрами, с мешками, торбами и сумами бог весть чего. Непростое дело — насилие, когда достигает крупных масштабов.

Посреди всей этой колготни на каменной плите полулежал, опершись на локти и прикрыв глаза, какой-то человек — до странности непринужденно, учитывая общую загруженность работой; более того, с нарочитым видом бездельника. Человек пребывал в тени, а клин света, пробившийся между ветками, пролегал как раз по его спесивой ухмылке.

— Мертвые, — подошел и остановился, глядя сверху, Зобатый. — Или это принц, или мне чудится. Хотя кто еще может носить такие вот бабские сапоги?

— Стирийская кожа, — Кальдер приоткрыл глаза, надменно скривив губу так, как привык с детства. — Никак, Кернден Зобатый? Ты еще жив, старый нужник?

— Покуда есть нужда, живу, не кашляю, — Зобатый выхаркнул мокроту, угодив как раз меж изящных сапожек принца. — Куда я денусь. И кто это, интересно, сплоховал, дав тебе выползти из места ссылки?

Кальдер скинул ноги с плиты.

— Не кто иной, как великий протектор собственной персоной. Видно, не может побить Союз без моей могучей меченосной длани.

— И что он, интересно, задумал? Отрубить и кинуть ее в них?

Кальдер раскинул руки.

— Как же мне тогда удержать тебя?

Они заключили друг друга в объятия.

— Рад видеть тебя, старый дуролом.

— И я тебя, лгунишка егозливый.

Трясучка все это время хмурился из тени.

— Я вижу, тут у вас совет да любовь, — заметил он.

— Да я этого бздунишку, можно сказать, с пеленок растил, — Зобатый костяшками пальцев почесал Кальдеру волосы. — Вскармливал молоком со скомканной тряпицы, этими вот руками.

— Да уж. Матери не было, так он был мне за кормилицу, — пояснил Кальдер.

— Вон оно что, — Трясучка медленно кивнул. — То-то я смотрю.

— Нам надо поговорить, — Кальдер сжал Зобатому предплечье. — А то я истосковался по нашим разговорам.

— Да и я, признаться. — Зобатый осмотрительно сделал шаг в сторону: рядом взбрыкнула лошадь, опрокинув телегу, по земле звонко рассыпались копья. — Почти так же, как по приличной постели. Так что день нынче, пожалуй, не самый подходящий.

— Возможно, и так, — пошел на попятную Кальдер. — Я слышал, готовится какое-то сражение?

Он жеманно махнул рукой.

— Из-за него может погибнуть вся моя вторая половина дня!

По дороге он обогнул клетку с двумя замызганными северянами, сидящими нагишом на корточках. Один протягивал руку сквозь решетку в надежде если не получить воды или милосердия, то уж хотя бы чтоб какая-то его часть побывала на воле. Дезертиров повесили бы сразу, так что это, судя по всему, воры или убийцы. Ждут, как с ними соизволит обойтись Черный Доу — так что их, похоже, все равно вздернут, а может, для разнообразия сожгут. Странно как-то, сажать людей за воровство, когда все войско живет мародерством и грабежом. Или вздергивать на виселице за убийство, когда все собраны и посланы заниматься именно им. Что считать преступлением во времена, когда люди отнимают все, что захотят, у кого захотят?

Из-под сводчатого прохода показался Треснутая Нога. Вид у подлеца всегда был угрюмый, но сегодня он превзошел самого себя.

— Тебя желает Доу. Заходи давай.

— Возьмешь мой меч? — Зобатый по привычке его уже снимал.

— Не надо.

— Вот как? С каких это пор Черный Доу начал доверять людям?

— Людям нет. Тебе одному.

Что это, добрый знак?

— Ну ладно.

Следом двинулся и Трясучка, но Треснутая Нога жестом его остановил.

— Тебя Доу не просил.

От Зобатого не укрылось, как Трясучка прищурил единственный глаз. Оставалось лишь пожать плечами и нырнуть под завесу плюща. Ощущение такое, будто голова засунута в пасть волка; только и жди, когда он щелкнет зубами. Они шли по завешенному мшистыми тенетами коридору, гулким эхом капала вода; через широкую, поросшую колючими кустами галерею с обломками частично рухнувших колонн — некоторые еще подпирали остатки сводов, хотя крыши как таковой не было, сверху проглядывало небо. В облачном покрове протаивали ярко-синие полыньи.

Черный Доу восседал на троне Скарлинга в дальнем конце разрушенной залы, поигрывая, как водится, рукоятью меча. Рядом с Доу сидел Кол Ричи, почесывая седую щетину.

— По моему слову, — наставлял его Доу, — выходишь один. Движешься на Осрунг всеми силами. Там у них уязвимое место.

— С чего ты взял?

— У меня свои способы, — Доу подмигнул. — Людей у них слишком много, а дорог не хватает, так что они скопом метнулись сюда, да по тракту и растянулись. В городишке небольшое количество верховых да немножко молодцов Ищейки. К нашему подходу они там, может, слегка и обоснуются, но не удержатся, если ты как следует наберешь разгон.

— Уж разгон-то я наберу, — заверил Ричи. — На этот счет не беспокойся.

— Не беспокоюсь. Потому ты и идешь один впереди. Надо, чтобы твои парни несли над передними рядами мой штандарт, честь по чести, на виду. А с ним вымпел Гламы, и Железноголового, и твой. Чтоб со всех сторон было видать.

— Пусть думают, это наше общее средоточие сил.

— Если повезет, сколько-то людей они стянут с Героев, ослабят камни в своей кладке. И вот когда они окажутся в чистом поле между холмом и городком, я спускаю на них парней Золотого, и он рвет им задницы в клочья. А тем временем я, Железнобокий и Тенвейз предпримем марш-бросок на Героев.

— И как ты думаешь это осуществить?

Доу ощерился голодным волчьим оскалом.

— Взбежать на холм и все живое там поистребить.

— Но у них будет время освоиться, и для атаки это сложное место. Там их позиция будет наиболее крепка. Мы могли бы пойти в обход…

— Самое сильное — это здесь, — Доу вонзил меч в землю перед троном Скарлинга. — А слабое — здесь.

Он постучал пальцем себе по груди.

— Мы месяцами обходили и петляли вокруг да около, так что лобового удара они от нас не ждут. Сломив их на Героях, мы сломим их здесь, — он снова ткнул себя в грудь, — и все остальное порушится. Тогда Золотой станет их преследовать и гнать, коли понадобится, прямо через броды. Вплоть до самого Адвейна. К той поре Скейл должен взять Старый мост. А учитывая, что ты сосредоточишь силы в Осрунге, то к завтрашнему утру, когда подтянется оставшаяся часть Союза, все лучшие позиции будут за нами.

Ричи медленно поднялся.

— Ты прав, вождь. Устроим им день в багровых тонах. День, достойный будущих песен.

— Срал я на песни, — сказал Доу, тоже вставая. — Мне достаточно победы.

Рукопожатие их длилось чуть дольше обычного. Ричи направился к выходу и тут, завидев Зобатого, разулыбался во весь щербатый рот.

Зобатый первым протянул руку.

— Старый Кол Ричи?

— Кернден Зобатый, чтоб мне жить и дышать! — Рукопожатие хоть и последовало не сразу, но вышло на редкость сердечным. — Мало, мало нас уже осталось, настоящих.

— Да, были времена.

— Как колено?

— Да ты ж знаешь. Как водится.

— Да и у меня так же. Йон Камбер?

— Весельчак-то? Шутки всегда наготове. А как там Поток?

Ричи широко улыбнулся.

— Поставил его над новыми рекрутами. В целом, кипятком так и брызжут. Жаль, пока не из того места.

— Ничего, со временем возмужают.

— Да уж надо бы, причем побыстрее. У нас тут сражение, похоже, грядет.

Ричи на ходу хлопнул его по плечу.

— Жду приказа, вождь! — крикнул он напоследок.

Зобатый и Черный Доу остались наедине, разделенные несколькими пядями замусоренной, поросшей сорняками и крапивой старой глины. Птичий щебет, шорох листвы, дальний скрежет точила — последнее означает, что кровавое дело готовится исправно.

— Вождь, — неверным голосом произнес Зобатый, понятия не имея, как продолжать.

Доу вобрал в себя, казалось, весь воздух и разразился неимоверным воплем:

— Я к-кому, волчья сыть, велел держать холм?!

Эхо от полуразрушенных стен пошло такое, что Зобатый похолодел. Прощения, похоже, не предвиделось. Возможно, даже упекут до заката в клетку. Хорошо, если хотя бы не полностью голым.

— Я… мы держались успешно… Пока не подошел Союз…

Доу приблизился, сжимая рукоять меча; Зобатый заставил себя стоять, не пятиться. Доу надвинулся; Зобатый подавил трепет. Доу протянул руку и нежно опустил Зобатому на саднящее плечо; пришлось вытерпеть, не подав виду.

— Извини, что так вышло, — сказал Доу негромко, спокойным голосом. — Сам знаешь, с кем имеем дело. Не наорешь — значит, в правители не годишься. А за этим следить надо.

Волна неимоверного облегчения, аж голова кругом.

— Конечно, вождь. Дай себе волю.

И зажмурился: Доу снова вобрал воздух.

— Ты бесполезный старый хромой петух! — Обдавая Зоба капельками слюны, он бесцеремонно шлепнул его по ушибленной щеке. — Ты за холм сразился хотя бы?

— Так точно. С Черствым и его молодцами.

— Как же, помню этого старого лиходея. И сколько с ним было людей?

— Двадцать два.

Доу обнажил зубы не то в улыбке, не то в оскале.

— А вас сколько, десятеро?

— Да, вместе с Трясучкой.

— И вы их отбрили?

— Ну…

— Эх, драть его лети, мне б туда!

Доу уставился в пустоту, как будто видел там Черствого и его восходящее по склону воинство.

— Эх, мне бы туда!

Рукоятью меча он так заехал по колонне, что полетела каменная крошка. Зобатый невольно шагнул назад.

— Вместо того, чтоб сидеть тут со всей этой ненавистной говорильней! Го-во-риль-ней! Как я ее ненавижу!

Доу в сердцах сплюнул и, глубоко вдохнув, только сейчас словно заново вспомнил о присутствии Зобатого.

— Так ты видел, как пришел Союз?

— По меньшей мере, тысяча на дороге в Адвейн, и, как я понял, сзади идут еще.

— Дивизия Челенгорма, — определил Доу.

— Откуда у тебя такие сведения?

— У него свои способы, — донесся чужой голос.

— Мертвые…

Зобатый в замешательстве отшатнулся и чуть не упал, угодив в куст ежевики. На самой высокой стене лежала… женщина. Обернутая во что-то вроде влажной ткани, рука и нога, а заодно и голова свисают с края, как будто она разлеглась на садовой скамейке, а не на шаткой древней кладке в шести шагах над глинистой коркой земли.

— Мой друг, — пояснил Доу, наверх даже не взглянув. — А когда я говорю «друг», это значит…

— Враг врага.

Женщина откатилась по стене. Зобатый застыл, готовясь услышать удар тела оземь.

— Я Ишри, — шелестнуло ему в ухо.

На этот раз Зобатый шлепнулся прямо на задницу. Женщина стояла над ним — кожа черная, гладкая, без изъянов, как глазурь на хорошем горшке. Одета в длинный незапахнутый плащ, концы которого волочились по земле, тело под плащом сплошь обмотано белыми бинтами. Если бывают на свете ведьмы, то она ведьма и есть. Хотите доказательств? А исчезнуть с одного места и тотчас выйти из другого — чем не доказательство?

Доу лающе рассмеялся.

— Да-да, вот так и не знаешь, откуда она выпрыгнет. Я всегда настороже: а вдруг она выскочит, когда я… ну ты понял.

Он рукой изобразил дрочку.

— Спрашивай, — сказала Ишри, пронзительно глядя на Зобатого немигающими глазами чернее ночи, как, должно быть, галка смотрит на червя.

— Откуда ты? — промямлил Зобатый, поднимаясь мелкими подскоками из-за непослушного колена.

— С юга, — ответила ведьмачка, хотя это было понятно по цвету кожи. — Или ты имеешь в виду, зачем я здесь?

— Зачем.

— Для правого дела, — сказала она с чуть заметной улыбкой. — Бороться со злом. Наносить могучие удары во имя справедливости. Или… ты имеешь в виду, кто меня послал?

— Да, кто?

— Он. — Ишри закатила глаза к небу. — А как может быть иначе? Бог всех нас расставляет по местам, где мы ему нужны.

Зобатый потер колено.

— Ох и юмор у него дерьмовый, правда же?

— Правды ты не знаешь и наполовину. Я прибыла сражаться против Союза, этого достаточно?

— Этого достаточно для меня, — провозгласил Доу.

Взгляд Ишри сместился на него, к вящему облегчению Зобатого.

— Они большим числом надвигаются на холм.

— Отряды Челенгорма?

— Надо полагать.

Ведунья потянулась вверх, при этом она извивалась, словно в ней совсем не было костей. Зобатому вспомнились угри, что водились в озере неподалеку от его мастерской. Когда их вытаскивали из сетей, они тоже эдак извивались, и дети, хватая их, азартно визжали.

— Вы, розовые толстяки, для меня все на одно лицо.

— А Миттерик? — осведомился Доу.

Костистые пальцы Ишри, колдуя, ходили вверх и вниз.

— Немного позади. Сейчас он что-то жует и злится, что Челенгорм ему мешает.

— А Мид?

— К чему знать все? Жизнь станет безрадостной.

Колдунья прогарцевала мимо Зобатого, едва при этом не задев, тот отступил и чуть снова не шлепнулся.

— Богу сейчас, видно, та-ак скучно.

Она вставила ступню в трещину, маловатую даже для кошки, и, согнув ногу под неимоверным углом, умудрилась каким-то образом всунуть ее туда по самое бедро.

— Так что действуйте, мои герои!

Ишри крутнулась разрезанным напополам червем, на глазах ввинчиваясь в вековую кладку; следом по замшелой стене, струясь, вползал, втягивался плащ.

— У вас на носу сражение или что?

В трещину каким-то образом проскользнула и голова, и руки; напоследок дважды хлопнули перебинтованные ладони. Наружу торчал палец. Доу подошел и, потянувшись, его обломил. Оказалось, это вовсе не палец, а кусок сухой ветки.

— Магия, — выговорил Зобатый. — В ней я не силен.

Жизненный опыт показывал, что от нее больше вреда, чем пользы.

— Я так думаю, у колдунов свои хитрости и все такое, но почему они всегда действуют так, черт возьми, странно?

Доу с чопорным видом отбросил веточку.

— Это война. В ход идет все, от чего есть хоть мало-мальская польза. Про мою чернокожую соратницу никому ни слова, ясно? Могут понять неправильно.

— А что, по-твоему, правильно?

— Да то, что я, драть твою лети, говорю! — рявкнул Доу, и на этот раз гнев его, похоже, был не напускной.

Зобатый поднял открытые ладони.

— Ты вождь.

— Да, черт возьми!

Доу, нахмурясь, уставился на трещину.

— Я вождь, — повторил он, словно убеждая сам себя.

У Зобатого почему-то мелькнула каверзная мысль: не воспринимает ли себя порой Черный Доу кем-то вроде самозванца? И куражливая храбрость его не нуждается ли каждое утро в починке, в штопке? Неприятная мысль.

— Ну что, будем биться?

Взгляд Доу метнулся, и снова прорезалась убийственная улыбка, без примеси сомнения или страха.

— Пора, пора их потоптать да растоптать. Ты слышал, что я говорил Ричи?

— В основном. Он постарается оттеснить их к Осрунгу, а ты идешь прямиком на Героев.

— Пр-рямо на них! — рыкнул Доу, будто одним рыком уже верша свой замысел. — Так поступил бы Тридуба!

— А поступил бы?

Доу на полуслове осекся, махнул рукой.

— Да какая разница? Тридуба вот уж семь зим как в грязи.

— Истинно. Где буду нужен я со своей дюжиной?

— Бок о бок со мной, разумеется, когда я буду рваться на Героев. Ты, небось, ничего на всем свете так не жаждешь, как вырвать холм из лап Союза?

Зобатый тяжело вздохнул. Что-то скажет на это его дюжина?

— Угу. Сплю и вижу.

Образец служения

— Настоящий офицер должен командовать, не спешиваясь, — верно я говорю, Горст? Самое подобающее для штаба место — это седло!

Потрепав по гриве своего великолепного серого жеребца, генерал Челенгорм, не дожидаясь ответа, нагнулся и проорал конопатому посыльному:

— Скажи капитану, чтобы очистил дорогу всеми возможными средствами и способами! Дорогу очистить, проход наладить! И пошевелиться, нерасторопный мой молодец! Поспешить! Маршал Крой желает, чтобы дивизия продвигалась на север!

Он крутнулся в седле и рявкнул:

— Ходу, господа, ходу! На Карлеон, к победе!

Челенгорм, бесспорно, выглядел удальцом. Небывало юный для того, чтобы командовать дивизией, с улыбкой, говорящей о том, что он готов ко всему. Одет с восхитительной невзыскательностью — пыльный мундир пехотинца, в седле держится, как в любимом кресле. Будь он таким же хорошим тактиком, Черный Доу в веригах давно был бы выставлен на обозрение толпы в Адуе. «Но он не тот, а значит, и мы не те».

За генералом хвостом вилась оживленная кавалькада всевозможных штабистов, адъютантов, связных и едва вышедший из мальчишеского возраста горнист — как осы над вареньем, теснясь, оттирая и перекрикивая друг дружку командными возгласами.

Тем временем из самого Челенгорма градом сыпались путаные и противоречивые ответы, вопросы, указания вперемешку с отдельными размышлениями о жизни.

— Справа, справа, конечно же, справа! — это одному офицеру.

— Скажи ему, пусть не беспокоится, беспокойство ничего не решает! — это другому.

— Пошевели их, пошевели, маршалу Крою угодно лицезреть всех к обеду!

С дороги нехотя потеснился большой утомленный отряд пехоты, дождался, когда проедут офицеры, и принялся покорно глотать поднятую пылищу.

— Говядина так говядина, — величаво отмахивался Челенгорм, — или баранина, какая разница, у нас тут дела поважней! Вы подниметесь со мной на холм, полковник Горст? С Героев, очевидно, открывается потрясающий вид. Вы же, как-никак, обозреватель его величества?

«Я шут его величества. Почти такой же шут его величества, как и вы сами».

— Да, генерал.

Челенгорм направил скакуна с дороги, и тот по летящей из-под копыт гальке изящным аллюром влетел на речную отмель. Свита генерала наперегонки заспешила следом, походя обдавая фонтанами брызг отряд тяжелой пехоты, по пояс в воде одолевающий реку вброд. На той стороне из полей вырастал холм, большим зеленым шишаком столь правильных очертаний, что казался рукотворным. Над его плоской макушкой выдавался круг стоячих камней, которые северяне именовали Героями. Справа на уступе виднелся еще один круг, значительно меньших размеров, а слева на отдельном бугре перстом высилась каменная игла. Ближе к берегу тянулись фруктовые сады, ветви деревьев гнулись под тяжестью краснеющих яблок, трава усыпана подгнившими падалицами. Челенгорм, потянувшись, сорвал яблоко и с беспечным видом укусил.

— Тьфу, — он поморщился и, сплюнув, отбросил надкушенный плод. — Какие-то несъедобные.

— Господин генерал! — навстречу, нахлестывая лошадь, к кавалькаде приближался запыхавшийся посыльный.

— Говори, — не сбавляя рыси, бросил Челенгорм.

— Майор Калф, господин генерал, сейчас находится на Старом мосту с двумя отрядами Четырнадцатого. Он спрашивает, следует ли ему продвинуться к близлежащему хутору и установить внешнюю границу…

— Непременно! Сейчас же вперед! Нам нужно пространство! Где остальные отряды?

Но посыльный, торопливо отсалютовав, уже мчался во весь опор к западу. Челенгорм взыскательно оглядел штабистов.

— Остальные отряды Калфа! Где остальной Четырнадцатый полк?

На растерянных лицах подчиненных играли пятна света. Один офицер открыл рот, но ничего не сказал. Другой пожал плечами.

— Быть может, произошла задержка в Адвейне, господин генерал. Из-за узости дорог иной раз возникает неразбериха…

Его перебил еще один посыльный, на взмыленной лошади подлетевший с противоположного направления.

— Господин генерал! Винклер желает знать, надо ли ему выселять жителей Осрунга из их домов и размещать войска…

— Выселять? Нет-нет, не надо выселять!

— Слушаюсь! — гаркнул молодой связной, сдерживая лошадь.

— Постой! Нет, в смысле да, выселить! Всех выселить! А войска расквартировать в домах. Да нет же, постой! Сердца и умы, да, полковник Горст? Надо же, наверное, обеспечить себе поддержку населения? Вы как думаете?

«Я думаю, близкая дружба с королем обеспечила тебе назначение на пост неизмеримо более высокий, чем тот, на котором ты был бы действительно на своем месте. Пожалуй, из тебя получился бы прекрасный лейтенант, сносный капитан, посредственный майор или дрянной полковник, но быть генералом тебе попросту рискованно. Думаю, ты сам это сознаешь и страдаешь от неуверенности, что, как ни парадоксально, заставляет тебя держаться так, будто от тебя зависит все и вся. Думаю, решения ты принимаешь необдуманно и поспешно; одни оставляешь без внимания, а на других настаиваешь с тупым упорством в ущерб всякой логике, полагая, что передумать для тебя означало бы проявить слабость. Потому ты суетишься с мелочами, которые лучше оставить на подчиненных, а затрагивать более крупные вопросы, наоборот, боишься. Оттого подчиненные теребят тебя по каждому пустяку, и ты в них увязаешь и путаешься. Я считаю тебя приличным, честным, храбрым человеком. И при этом глупцом».

— Сердца и умы, — вслух сказал Горст.

Челенгорм расцвел. Посыльный сорвался с места, предположительно, полный решимости завоевать сердца и умы жителей Осрунга и перетянуть их на сторону Союза тем, что им позволят остаться в своих жилищах. Из тени яблонь на солнце выехали остальные офицеры; впереди поднимался травянистый склон холма.

— За мной, друзья, за мной!

Он бросил коня на подъем, без усилия держась в седле, а его эскорт столкнулся с трудностями. Одного лысеющего капитана чуть не сшибло с седла, когда низкая ветка стукнула его по голове. Ближе к вершине холм опоясывала поросшая травой стена, камни в ней держались только под собственным весом. Стена была невысокая, не выше полутора-двух шагов даже с внешней стороны.

Горячий молодой лейтенант попытался отличиться, перемахнув через нее, но конь под ним сробел и чуть не сбросил седока. «Уместная метафора насчет вторжения Союза в земли Севера: уйма тщеславия, а в конце замешательство».

Челенгорм, а за ним офицеры колонной проехали в узковатую брешь. Древние камни с каждым ударом копыт становились все крупней, величавей, и вот они уже вздымались над въехавшими, словно придавливая их к плоской вершине холма. Было около полудня; в небе, прогнав остатки утреннего тумана, жарко светило солнце. Торжественные громады белых облаков отбрасывали на леса к северу причудливые тени, а долина внизу купалась в золотистом солнечном свете. Ветер гнал волны по колосистым полям, переливчатым серебром играли речные отмели. На самой высокой башне Осрунга горделиво колыхался флаг Союза. К югу от реки по дорогам клубилась пыль от тысяч марширующих; по отдельным проблескам металла было видно, кто и где движется: вон пехота, вон кавалерия, вон обоз; все это неторопливо текло с юга. Для лучшего обзора Челенгорм поднял коня на дыбы и с недовольством обернулся к офицерам:

— Мы движемся недостаточно быстро, черт побери. Майор!

— Слушаю?

— Вам надо спуститься к Адвейну и как-то их там пришпорить, чтоб пошевеливались быстрее! Нам нужно больше людей на этом холме. И больше людей в Осрунге. Надо их подхлестнуть!

— Слушаюсь!

— И еще, майор.

— Слушаю?

Секунду-другую Челенгорм сидел с открытым ртом, но потом махнул рукой:

— Ладно. Поезжайте!

Ездок тронулся не в том направлении, понял свою ошибку и стал спускаться по холму той же дорогой, какой они сюда въехали.

На широкой поляне, окруженной Героями, царило смятение. Лошадей привязали к двум камням, но одна отвязалась и устроила подлинный тарарам, переполошив остальных и отчаянно лягаясь, несколько испуганных конюхов что было сил висли на поводьях. Штандарт Собственного Королевского Шестого полка уныло висел по центру круга, рядом с прогоревшим костром, уничижительно мелкий по сравнению с угрюмыми каменными глыбами, которые, казалось, нависали над ним с глухой враждебностью. Боевой дух это нисколько не укрепляло. «Хотя, будем откровенны, моему духу и так ничто не поможет».

Две небольшие повозки, каким-то образом втянутые на холм, опрокинулись, а их разнообразное содержимое — от палаток, мисок и кузнечной утвари до новехонькой стиральной доски, — разлетелось по траве, и солдаты рылись в нем, как мародеры после бегства неприятеля.

— Что вы такое несете, сержант? — допытывался Челенгорм с высоты седла.

На строгого генерала и свору штабистов снизу виновато поглядывал младший командир, смущенный внезапным вниманием таких персон.

— Господин, это, генерал, — он боязливо сглотнул. — У нас тут, это, нехватка малость вышла с арбалетными стрелами.

— Ну и?

— Да вот, те, кто поклажу паковал, боезапас считали очень важным.

— Само собой.

— А потому загрузили его в первую очередь.

— Первую.

— Ну да, господин. В смысле, на самый низ.

— Низ?

— Господин генерал!

Бедолагу-сержанта решительно оттер молодцеватый офицер в безупречном мундире. Задрав подбородок, он отсалютовал так, что щелчок начищенных каблуков резанул по ушам. Генерал свесился с седла и пожал ему руку.

— Рад вас видеть, полковник Веттерлант! Как обстоят дела?

— Неплохо, господин генерал. Шестой полк в основном уже наверху, хотя амуниция по большей части осталась внизу.

Солдаты Веттерланта, как могли, изыскивали себе место среди этого хаоса.

— Подошел батальон Ростодского полка, только загадка, куда у них запропастился командир.

— Подагра, наверно, одолела, — вставил какой-то шутник.

— Это что, могила? — спросил вдруг Челенгорм, указав на притоптанный башмаками пятачок свежевырытой земли в тени камня.

Полковник насупился.

— Мне кажется, э-э…

— Следы присутствия северян есть?

— Мои люди замечали движение в лесах к северу, но явных признаков врага установлено не было. Вероятнее всего, это просто овцы.

Веттерлант шел впереди меж двух вздымающихся глыб.

— А в остальном на этих мерзавцев ни намека. Помимо того, разумеется, что они за собой оставили.

— Ох, — штабист резко мотнул головой.

В ряд лежали несколько окровавленных тел. Один труп был разрублен почти пополам, да еще и лишился половины руки. Мухи вились над вывороченными внутренностями.

— Здесь что, была схватка? — нахмурился Челенгорм.

— Нет, это со вчерашнего. И это наши. Очевидно, разведчики Ищейки.

Полковник указал на горстку северян, среди которых выделялись рослый, с красной птицей на щите, и грузноватый седой старик. Они с молчаливым упорством копали могилы.

— Что это за лошадь? — продолжал выяснение генерал.

Животное лежало на боку, из раздутого брюха торчала стрела.

— Ума не приложу.

Горст оглядел оборонительную линию, уже довольно внушительную. Стену обживали копьеносцы, плечом к плечу по обе стороны бреши, от которой вниз по склону ветвилась неровная тропа. За ними, выше по холму, расположились лучники и арбалетчики. Кто-то возился с оружием, кто-то просто бездельничал, жуя съестные припасы, а пара так и вовсе спорила насчет выигрыша в кости.

— Ладно, — остался доволен Челенгорм, — хорошо.

Что именно вызвало его удовлетворение, он так и не сказал. Вот он хмуро оглядел чересполосицу полей и пастбищ, несколько разрозненных хуторов и леса, зеленым ковром устилающие северную сторону долины. Густой лес вообще покрывает изрядную часть этой страны. Среди деревьев едва виднелись полосы двух дорог, идущих на север меж пустынных холмов. Одна, предположительно, на Карлеон. «К победе».

— Северян здесь может укрываться от одного десятка до десятка тысяч, — пробормотал Челенгорм. — Мы должны быть осмотрительны. Нельзя недооценивать Черного Доу. Знаете, Горст, я ведь был в битве при Кумнуре, где сложил голову принц Ладислав. Правда, за день до битвы, но все равно был. Скорбный день для оружия Союза. Еще один такой нам не нужен.

«Я искренне рекомендую тебе сложить полномочия, а командование передать человеку с более достойной боевой репутацией».

— Не нужен, господин генерал.

Челенгорм отвернулся и заговорил с Веттерлантом. Вряд ли его можно в чем-то винить. «Когда я последний раз говорил хоть что-то, достойное внимания? Все тупые кивки да бессвязное квохтанье. Блеяние козла и то более осмысленное».

Он повернулся спиной к ораве штабистов и побрел туда, где копали могилы северяне. За его приближением, опершись на заступ, наблюдал тот седовласый.

— Мое имя Горст.

Пожилой поднял брови. Дивится тому, что с северянином заговаривает человек Союза, или что у эдакого громилы голос как у девчушки?

— А я Черствый. Воюю за Ищейку.

Рот у него был исковеркан, судя по всему, ударом, и слова звучали не совсем внятно.

Горст кивнул на трупы:

— Это твои люди?

— Да.

— Ты здесь бился?

— С дюжиной человека по имени Кернден Зобатый. — Седовласый потрогал ушибленную челюсть. — За нами было число, а вот победа оказалась за ними.

Горст хмуро оглядел круг камней.

— У них была высота.

— Она, и еще Жужело из Блая.

— Кто?

— Есть такой герой с дырой, — мрачно усмехнулся человек с красной птицей на щите.

— Из северных краев, там в долинах, — пояснил Черствый, — пуржит, черт его, без малого каждый день.

— Сумасшедший выродок, — буркнул кто-то из людей Черствого, с перевязанной рукой. — Говорят, ссаки свои пьет.

— А я слышал, он детей жрет заживо.

— У него меч, который, поговаривают, свалился с неба, — Черствый отер лоб мощным предплечьем. — Они там в своих снегах ему поклоняются.

— Поклоняются мечу? — переспросил Горст.

— Думают, что его вроде как Бог уронил. А вообще, кто знает, чего они там думают? Но так или иначе, этот Жужело-Щелкун — змей на редкость опасный. — Черствый лизнул прореху в зубах, судя по кислой гримасе, свежую. — На собственном опыте могу сказать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Земной Круг

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Герои предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я