Струна истории (Л. Н. Гумилев)

Лев Гумилев принадлежал к редкой в современной науке категории подлинных энциклопедистов. Масштаб его знаний и мыслей не вмещался в узкие рамки советской истории. Он работал на грани нескольких наук – истории, философии, географии, этнографии, психологии – и обладал необычайной интуицией и способностью к интеграции наук. Это позволило ученому создать оригинальную пассионарную теорию этногенеза, актуальность которой год от года возрастает. При этом Гумилев не был кабинетным ученым, – он был великолепным лектором. Владея широким спектром нюансов русского языка и прекрасным знанием человеческой природы, он мог не только научно, но кратко, понятно и ярко изложить свою теорию для представителей любого социального слоя и возраста. Его научные лекции и семинары были общедоступны, чрезвычайно популярны в 1980-е годы и проходили всегда при переполненных залах. Уникальный курс лекций Льва Гумилева, издаваемый на основе аудиоархива ученого, впервые в полном объеме становится доступным широкому кругу читателей.

Оглавление

  • Теоретический курс этнологии[1]

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Струна истории (Л. Н. Гумилев) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Теоретический курс этнологии[1]

Лекция I

Свойства этноса

Постановка задач и цель курса: Биосфера и человек. – Появление вида Гоминид. – Древние виды человека. – Распространение человека по территории Земли.

Мозаичная антропосфера: Этнос – явление природное или социальное? – Понятие об этногенезе. – Этнология и ее задачи. – Системный подход. – Методика изучения народоведения.

Сегодня я начинаю читать курс народоведения, который на нашем факультете читается почти 10 лет. Он всегда читается по-разному и с разными вариациями, в зависимости от специфики кафедры.

В этом году кафедра физической географии просила меня сделать прописку,[2] и поэтому мы сделаем упор не на экономико-географические проблемы, а на физико-географические.

Поставим вопрос так: для чего мы этот курс слушаем и для чего он нам нужен? И почему он нам может быть интересен? – Потому что простое коллекционирование сведений, простое изложение каких-либо данных никогда не западает человеку в голову и никогда не вызывает в нем интерес. Если мы учим что-нибудь и тратим на это силы, так надо знать – для чего?

Ответ на это у нас будет очень простой. Человечество существует, в общем, совсем немного на Земле, – каких-нибудь 30–40 тысяч лет весь Homo sapiens. Но оно, тем не менее, произвело перевороты на земной поверхности, которые Вернадский[3] приравнивал к небольшим геологическим переворотам, переворотам малого масштаба. А это очень много.

Каким образом один из видов млекопитающих сумел до такой степени испоганить всю Землю, на которой он живет?

Эта проблема – актуальная, потому что если мы не вскроем причины тех перемен, которые совершаются на всей поверхности Земли и которые всей мыслящей частью человечества считаются проблемой номер один, то тогда незачем выходить замуж, жениться, родить детей, потому что биосфера погибнет и погибнут все дети.

Но для того чтобы разобраться в этом вопросе, нужно исследовать историю вопроса, а не то, почему до сих пор люди достигли таких результатов в уничтожении жизни на собственной планете, и обязательно исследовать то, что происходит сейчас.

Поэтому мы начнем сначала.

Человек, как существо биологическое, относится к роду Гоминид, то есть при своем появлении на Земле он имел достаточно большое количество ответвлений и разветвлений. Близкое родство человека с обезьянами в настоящее время ставится под сомнение, так как обезьяна – существо, значительно дальше ушедшее по линии эволюции, нежели человек. У обезьяны больше отработаны пальцы рук и ног, у обезьяны гораздо лучше мускулатура, обезьяны живут в ландшафте, который вполне обеспечивает их потребности, они не имеют потребности в изнурительном труде. В общем, они живут достаточно весело. Таким образом, они приспособились к жизни на Земле гораздо больше, чем человек.

Человек – существо весьма и весьма неприспособленное, за одним исключением: развитие мозга дало ему возможность жуткой агрессии против прочих видов млекопитающих, и вообще животных, птиц и всех других. И это сказалось еще на тех видах Гоминид, которые мы не имеем права, говоря строго, считать людьми. А именно – питекантропы[4] и неандертальцы[5] – Homo sinantrus и Homo erectus, по-латыни. Но я их буду называть общедоступными, обыкновенными словами.

Эти два вида отличаются от современного человека, к которому принадлежим мы, ну так же как отличается, скажем, осел от лошади или собака от лисицы. То есть это существа совершенно иного порядка. Однако и у них, и у нас (современных людей) были общие черты, которые весьма и весьма нас роднят. А именно – эти первоначальные виды человека, неандертальцы в частности, были тоже весьма агрессивны, имели технику и знали огонь и, кроме того, занимались каннибализмом, то есть убивали себе подобных, что вообще другим животным несвойственно. Откуда они происходят – я вам не могу сказать. Гипотез по этому поводу очень много, но они совершенно беспочвенны и ничем не подтверждаются. Недавно я, пересматривая литературу, – да вот для сегодняшней лекции пересматривая литературу, – увидел аргументацию украинского академика Петра Петровича Ефименко,[6] который пишет, что «мы – советские ученые (ну, мы – это он имеет в виду себя, конечно), считаем, что неандерталец просто перешел в современного человека». Других аргументов он не приводит.

Надо сказать, что далеко не все советские ученые так считают, и то, что он советский (а он, бесспорно, советский гражданин и паспорт имеет Советского Союза), – еще не является научным аргументом в пользу высказанного им положения. Поэтому оставим вопрос открытым, обрисуем только то положение, при котором человек появился на поверхности нашей планеты.

* * *

В глубокой древности, в кайнозойскую эру, на границе плейстоцена и современного периода (11,5 тыс. лет назад. – Ред.) в Африке были животные, похожие на человека, пользовавшиеся элементарной техникой, но, видимо, еще не знавшие огня, потому что доказательств того, что они пользовались огнем, у нас нет (хотя нет и доказательств противного). Их называют австралопитеки.[7] Это были звери примерно такого роста, прямостоящие с человеческой формой тела и пользовались даже некоторыми каменными орудиями – просто кусками заостренного камня – отщепами, которые можно получить, ударяя кремни об скалу или об какой-нибудь большой камень, отскакивали такие большие пластины. Употребляли они эти сколы, чтобы, ловя маленьких павианов, пробивать им голову и выпивать мозг. Считать их нашими предками у нас нет ни малейших оснований, потому что, прежде всего, павианов в Африке много, то есть недостатка в пище они не испытывали. Правда, павианы – это животные стадные и достаточно резистентные. Они умеют сопротивляться, они отбиваются даже от леопарда. Причем самцы жертвуют собой ради спасения стада или самок, спасая детенышей. Но вот с австралопитеками им было справляться трудно. И поэтому развиваться не было никаких оснований, исходя из концепции Дарвина.[8] Куда они делись, – не знаю.

В Европе были тоже какие-то бедные люди, от которых сохранилось очень мало остатков, – череп сохранился очень примитивного человека, в ранних слоях. Но что можно сказать по черепу? Это, пожалуй, для нашего вопроса, который мы поставили, не дает решающего результата, а вот неандертальских находок сделано очень много. Неандертальцы отличались от современных людей, прежде всего, ростом. Они были коренастые – 150–160 сантиметров рост у них был, то есть такие здоровые, пузатые карапеты, очень сильные.

Ноги у них были короткие, бегали они хуже, чем наши предки. Но голова у них – череп, черепная коробка – была больше, чем у нас. То есть они были умные. У них было больше пространства для мозгового вещества. Техника у них была очень развитая: и каменная техника была, которая дошла до нас, и костяная техника, которая отрицалась до 30-х гг., но я сам лично выкопал из неандертальской стоянки костяную иглу. Так что шить они умели. Очевидно, у них была очень развитая техника из нестойких материалов, что можно заключить по косвенным признакам. Они любили заниматься коллекционированием. Они коллекционировали черепа священных медведей и складывали их в своих пещерах. Жили они в этих пещерах постоянно или использовали как музеи – это трудно сказать. Я склоняюсь к тому, что они жили все-таки под открытым небом большей частью, а в пещерах – иногда, когда им было это необходимо. Но, тем не менее, огромные скопления – до тысячи черепов пещерного медведя[10] – находятся в неандертальских пещерах.

Надо вам сказать, что пещерный медведь по своим параметрам раза в четыре больше, чем наш медведь. Соответственно, и его физические качества: он более поворотлив, более силен, быстр и, вообще, гораздо страшнее, чем тот современный медведь, на которого только самые смелые охотники выходили с рогатиной. На пещерного медведя с рогатиной выходить было бесполезно. А вот более развитой вид современного медведя – гризли[11] в Америке, – настолько страшный, что индейцы считали охоту на гризли равной войне с соседним племенем. И убийство гризли считали подвигом, равным убийству вождя соседнего племени, а не просто воина. В настоящее время охота на гризли в Соединенных Штатах запрещается на том основании, что убить гризли без опасности для себя можно только из снайперской винтовки, а это не охота, а просто расстрел. Если же вы пользуетесь обыкновенным нарезным оружием, и стреляете с достаточно близкого расстояния, и не попали ему прямо в сердце, и не убили его (а это очень трудно), то он вас догонит и тогда вам мало не будет. А бегает он со скоростью лошади. То есть, практически, гризли, который слабее пещерного медведя, – сейчас не является объектом охоты при всей нашей технике.

Так. Скажите, пожалуйста, каким же образом индейцы истребили пещерного медведя так, что его до нашего времени не осталось? Очевидно, у них были к этому возможности. Какие? Мы опять не знаем. Но, знаете, лучше не знать и признаться в этом, чем выдвигать какие-то легковесные гипотезы, все объясняющие и распадающиеся при первом столкновении с практикой. Я думаю, что так – целесообразнее. Оставим вопрос открытым.

Встречались ли неандертальцы с современными людьми?

Выходит, да, – в Палестине. Самое странное: в пещерах Схул, пещере Табун на горе Кармель,[12] в пещере Кафзех[13] найдены погребения, захоронения странных людей, которых Яков Яковлевич Рогинский[14] определил как «метисов неандертальца и современного человека». Каким образом могли появиться такие странные метисы, притом что неандертальцы были людоеды? Я не знаю. Что они – сначала размножались, оставляли детей, а потом съедали своих жен? Или наоборот, использовали современных людей, которых ловили для того, чтобы получить потомство, а потом их съедали? Но факт остается фактом, появились метисы, метисы, явно не жизнеспособные и не оставившие никакого потомства.

Последние данные раскопок в Крыму (они еще не опубликованы, мне рассказывал один украинский археолог) очень любопытны. Найдены неандертальско-кроманьонские слои (кроманьонцы[15] – это мы), где, скажем, слой кроманьонский, затем слой неандертальцев, в нем разбитые кости съеденных кроманьонцев. Затем опять кроманьонский слой, затем опять неандертальский. То есть в Крыму шла какая-то жуткая борьба между даже не братскими народами, а видами Гоминид, из которых одни почему-то исчезли без следа – неандертальцы, другие – размножились и населили землю.

Несколько легче, кажется, обстояли дела на Дальнем Востоке, где существовал синантроп,[16] его остатки нашли около Пекина. Он ближе к современному человеку-монголоиду, с уплощенным лицом, но тоже – людоед и тоже достаточно большой. Причем огонь знали и те, и другие.

Древние виды Гоминид не пережили ледникового периода, причем это очень странно, ледник-то ведь захватывал вовсе не всю сушу Земли. А жить около ледника было очень неплохо. Будьте любезны, скажите хотя бы вы мне (Л. Н. Гумилев обращается к студенту в аудитории. – Ред.), во время ледника жилось плохо или хорошо? Было тепло или холодно человеку, который там жил? Да? Не знаете? Ну, это хорошо, что вы не знаете, потому что обычно говорят, что было холодно и плохо. А вспомните, где у нас ледники? – В Швейцарии – Савой, на Кавказе – Теберда. Это курортные места, туда люди едут отдыхать и деньги платят. И вы знаете, это совершенно разумно.

Потому что ледник – это огромное скопление холодного льда, которое только потому и существует, что над ним стоит огромный столб ясного воздуха с высоким давлением, то есть огромный антициклон, который, чем больше ледник, тем больше пространства занимает. И этот антициклон, эта воздушная масса чистого ясного воздуха захватывает значительно большее пространство, чем сам ледник. То есть рядом с ледником – глыбой льда, которая поднимается на километр, а иногда на два, на три в некоторых местах, будет совершенно ясное небо и, следовательно, огромная инсоляция. Температура воздуха низкая, но солнышко светит, нагревает землю, нагревает животных и людей. Не холодно, и ветра почти никогда не бывает.

Тот же Ефименко пишет, что вокруг ледника наметало огромные сугробы снега. Так если бы наметало, то пришел бы циклон, и теплая вода растопила его – немедленно растаял бы ледник. Ничего подобного – снега выпадало очень мало и дождя не много. За счет того, что теплая почва создавала конвекционные потоки воздуха, и иногда из соседних широт, там, где были циклональные условия, могли пробиваться небольшие влажные потоки воздуха, которые выпадали в виде дождя или очень небольшого снежного покрова. А этого было достаточно для того, чтобы за ледником, в зоне антициклона простиралась великолепная сухая степь с небольшим количеством снега, что не мешало травоядным животным зимой из-под снега добывать траву, сухую, очень калорийную, пропитанную солнцем.

И, с другой стороны, ледник-то тоже таял, то есть с него стекали струи совершенно пресной, чистой воды, которые образовывали по закраинам ледника озера. А где озера – там и рыба, и водоплавающая птица, которая переносит икру на своих лапках. А где влага, там будет расти пышная растительность, там будут расти леса, окаймляющие озера. И при избытке, при большом таянии начнется сброс вод в виде рек, и они потекут туда, куда им подскажет рельеф. То есть это были условия оптимального существования и для животных, и для растений, и для людей. Огромные стада травоядных паслись на той сухой степи, которая примыкала к леднику. Следовательно, раз были травоядные, они дохли, значит, были и хищники, которые пожирали этих травоядных – мамонтов, бизонов, сайгу и других копытных.

А самый страшный хищник – это человек. Человек – это хищное животное, и поэтому он имел изобилие мясной пищи. «Охота – пуще неволи» – пословица, сохраняющаяся до нашего времени с тех давних пор. Охота – это не работа, это не труд, это великолепное веселое занятие, а особенно – загонная охота, при которой один мамонт обеспечивал племя, коллектив, его убивший, ну, наверное, на несколько недель великолепной мясной пищей. Вот здесь, в этих условиях оптимального существования появился у человека тот досуг, который создал возможность его дальнейшего расцвета.

И вот тут мы с вами остановимся перед невероятной проблемой – каким образом случилось, что все животные живут в привычных для них условиях, а человек распределился по всей суше Земли? Каким образом?

Ведь, обратите внимание, что волк – это степное животное, он в степи живет или в прериях. Но в глухой тайге волка нет. Медведь – зверь лесной, в степи ему делать нечего, он там не живет. А как же белый медведь живет во льдах? Это другой вид медведя, относится он к роду Thalarctos. Он настолько уже отдалился от своего прапредка, что с современным лесным медведем они относятся к разным видам. Также как лошадь к ослу, а человек – к неандертальцу. Он приспособился, чтобы жить на арктических льдах и… рыбку ловить.

А кроме того, есть гималайский медведь, который так приспособился, что ест плоды и живет только на деревьях. Очень приятный зверь, его очень любят держать дома, потому что он очень ласковый. Но трудно его держать, так как ему нельзя давать пить сгущенку, он может только слизывать с мокрых веников, с мокрых листьев эвкалипта раствор – к этому он привык. И поэтому, чтобы его напоить, ему мочат веники и дают попить. И вообще, он по земле почти не ходит, но великолепно лазает. Держать его дома невозможно, потому что в силу питания исключительно растительной пищей у него очень слабый желудок, – постоянно требуется уборка. Это, так сказать, лишает его возможности жить в домашних условиях, как кошка. А так, – прелестный зверь. Но никакого отношения к гризли или нашему бурому медведю он не имеет. То есть они произошли от одного предка, но, бог его знает, когда. То есть все животные, для того чтобы занять другие ареалы в иных ландшафтных условиях, эволюционируют за пределы вида.

Все люди, ныне живущие на Земле, относятся к одному виду, и, тем не менее, они распространились от Арктики и Антарктики до тропиков. Они живут и в сухих местностях и во влажных, и в высокогорьях и в лесах, и в северных и в тропическом лесу, – везде, где угодно. За счет чего такая лабильность?[17]

Обратим внимание на одно обстоятельство: человечество делится (ну, это мы все знаем, но ответить на вопрос – что это такое, очень трудно) на сообщества, которые мы называем попросту – народами, по-научному – нациями, по совершенно научному – этносами. Потому что «народы» – это термин неудобный. Говорят «народ и правительство», «народ и знать», – этот термин поэтому и вышел из употребления, – он слишком полисемантичен (то есть имеет много значений. – Ред.). Термин «нация» принято применять только к условиям капиталистической и социалистической формаций, а до этого считалось, что наций не было. Ну, ладно, не будем спорить о термине, раз так, то так. Но термин «этнос» очень пригоден для того, чтобы объяснить, как возникают сообщества, на которые распадается все человечество. Причем, когда мы сталкиваемся с этой проблемой, то кажется, что никакой загадки нет, все очень просто: ну, есть немцы и есть французы, есть англичане и есть итальянцы. Какая разница между ними? Ну, какая-то есть. Какая?

И вот, когда возникает вопрос – какая разница? – то тут оказывается, что ответ найти сверхтрудно.

Вы знаете, ответ оказалось найти действительно сложно, а – Институт этнографии[18] существует, и возник он тогда, когда вопроса о том, что разницу требуется определить, не было. Потому что каждому было очевидно, что есть разные народы и надо их изучать (а сейчас-то надо объяснить!), то было избрано самое легкое решение. Как известно, человек – животное общественное, никто этого оспаривать не будет. И следовательно, сказали некоторые «мыслители», и все отношения между людьми – это отношения только общественные, то есть социальные. А раз они делятся на этносы, – это тоже явление социальное. Если оторваться от реальной действительности, то это как будто звучит совершенно убедительно, логично и четко.

Но что говорит нам социальная действительность, если мы хотим оставаться на позициях исторического материализма?[19] (Я на них остаюсь и советую всем присутствующим на них стоять.) Мы знаем, что человек развивается сообразно развитию своих производительных сил. И сначала он жил в первобытнообщинной формации, потом у него появилась рабовладельческая формация – рабовладельцы и рабы, потом появилась феодальная формация – феодалы и крепостные, потом – капиталистическая, потом – социалистическая.

При таком подходе есть ли место для этнического деления! Ведь понимаете, феодалом может быть и француз, и англичанин, и какой-нибудь сельджук, и китаец, и монгол (говорят, – «монгольский кочевой феодализм»), и русский человек. Все они одинаково будут феодалами, или все они будут крепостные, представители всех этих народов. Так значит ли это, что нет ни франков, ни китайцев, ни турок, ни кочевых тюрок, ни оседлых османов, нет никого, а есть только феодалы и крепостные. Если так, то уничтожьте Институт этнографии и перестаньте заниматься этим вопросом. Тоже как будто было бы логично, если бы проблема этноса не отвечала на тот реальный вопрос, который я поставил в начале лекции. Она нужна, и выкинуть ее нельзя.

* * *

Итак, что же такое этнос? Каковы переходы от одного этноса к другому?

Мне все время говорят (я в Москве был недавно и с этим столкнулся), что никакой разницы нет – что в паспорте написано, то и хорошо. Так в паспорте можно написать все, что угодно. Вот, скажем, любой из вас может записаться в паспорте малайцем, а родной язык – русский – зачем его учить? Там действительно какие-то странные слова! Но от этого-то он малайцем не станет. Следовательно, и этот момент – административно-социальный и экономико-социальный – вряд ли может ответить на вопрос что такое этнос?

Хорошо, есть еще одно определение – лингвистико-социальное. Все люди говорят на каких-то языках, и поэтому, сказал мне лично член-корреспондент Фрейман Александр Арнольдович:[20]«Французы – это те, кто говорит по-французски», и так далее.

«Прекрасно, – опять спросил я его, – а вот моя собственная родная мама[21] до шести лет говорила по-французски, по-русски научилась потом говорить, когда уже в школу пошла и стала играть с девочками на царскосельских улицах. Правда, она стала после этого русским поэтом, но не французским. Так что – она француженка была до шести лет?»

«Это индивидуальный случай», – нашелся быстро ученый академик.

«Ладно, – говорю я ему, – ирландцы в течение 200 лет, забыв свой язык, говорили по-английски, но потом восстали, отделились от англичан и крови не пожалели, ни своей, ни чужой. Если по-вашему судить, то 200 лет они были настоящими англичанами».

«Я знал, что этот пример мне приведете. А еще?» – сказал он.

Тут я ему привел целый десяток примеров и задал такой вопрос: «Ну, ведь Вы же сами в Средней Азии бывали, Вы же знаете, что население Бухары и Самарканда с одинаковой легкостью говорит на трех языках – таджикском, узбекском и русском. Русский просто нужен, и они говорят, как мы с вами. Таджикский и узбекский – это язык базаров. Причем они абсолютно не путают, они могут записаться в паспортах узбеками, будучи таджиками, и наоборот. Но сами они великолепно знают, кто они, – узбеки или таджики. И даже про одного моего знакомого, который, будучи таджиком, записался узбеком, в Самарканде говорили: «миллат фуруш», то есть «продавец своего народа» – изменник своего народа.

А записывались они так, потому что был пущен слух узбекским начальством, что те, кто запишутся таджиками, тех будут выселять в горы из городов. Ну, они все записались узбеками. Какая разница, как записаться? Но они же не стали узбеками, к примеру? Здесь, конечно, можно сказать, что переход совершенно свободен. Если человек записался узбеком, то он и стал узбеком.

Но, как видите, это, вообще, довольно сомнительно, с одной стороны. И с другой стороны, это высмеяно было уже полтораста лет тому назад знаменитым кавалерийским гусарским генералом Денисом Давыдовым,[22] который в рапорте на имя Александра I написал: «Прошу Ваше императорское Величество за перечисленные здесь подвиги произвести меня в немцы».

Дело в том, что при Александре немцы действительно захватили все самые лучшие должности и, чтобы сделать карьеру, надо было или иметь хорошие связи (иметь покровителей в высшем обществе. – Ред.), или вообще быть немцем, – тогда карьера шла беспрепятственно – помогали. Система блата и тогда работала на всю катушку. Но Самодержец Всероссийский, который мог дать дворянство и отнять его, разжаловать в солдаты или произвести в генералы, дать звание купца 1-й гильдии или «произвести» в ссыльные крестьяне куда-нибудь на Колыму – мог сделать все, что угодно в социальном плане, но изменить то, что Денис Давыдов был русским, и перевести его в немцы – было выше его сил.

* * *

О чем это говорит, спрашиваю я вас? Это говорит о том, что мы здесь сталкиваемся с явлением природы, которое, очевидно, как таковое и должно изучаться. В противном случае мы пришли бы к такому количеству противоречий – и логических внутри систем, и фактических при изучении действительности, – что фактически само народоведение потеряло бы смысл и повод для того, чтобы им заниматься.

И вот сейчас, во вступительной лекции, я должен просить вас немного поскучать, потому что, для того чтобы изучать предмет заново, мы должны и инструмент подготовить – соответствующий.

Инструмент в науке – это методика, способы изучения. Как можно понять, что такое этнос, в чем его значение и в чем его смысл? – Только применив при современной постановке вопроса (раньше этого не делали) современную систему понятий, современную систему взглядов.

Древним египтянам совершенно незачем было давать определение, что такое этнос, – они делали это через цвет. Они когда рисовали население своей страны, в том числе рабов, то рисовали негров – черными, семитов – белыми, сирийцев – коричнево-красными. И всем было понятно, кто нарисован. Но для нас цвет не годится, – во-первых, потому что у нас не четыре составляющих нас народа, окружающих нас, а значительно больше – не хватит красок на всей палитре, а, с другой стороны, это ни о чем не говорит. Греки ставили вопрос гораздо проще: «Есть эллины – мы. И есть варвары – все остальные».

Заходите, заходите, пожалуйста, пожалуйста! (Л. Н. Гумилев обращается к опоздавшим. – Ред.)

Это было очень просто: «эллины и варвары», «мы и не мы», «свои и чужие». Но, понимаете, когда Геродот[23] захотел написать историю, посвященную девяти музам, то он столкнулся с недостаточностью этой классификации. Во-первых, он описывал греко-персидские войны. Ну персы, конечно, – варвары, а его земляки – афиняне, спартанцы, фиванцы – эллины. Так, понятно. Ну, а куда отнести скифов! Они – и не греки, и не персы. А куда отнести (он уже их знал) эфиопов или гадрамантов (это племя сиггу, жившее или сейчас живущее вот тут (Л. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.) – в южной части Триполитании[24])? Они – и не персы, и не греки, – негры, в общем.

Но классификация была явно недостаточная, хотя и имела свой смысл. В дальнейшем, когда римляне освоили весь мир (не весь мир конечно, а то, что они считали всем миром), то они тоже усвоили это же самое понятие. Причем очень просто и легко для них было – «римляне», «римские граждане» и все остальные – либо «провинциалы» – варвары (pro vinco – это значит «завоеванный»), либо не завоеванные еще – тоже варвары, дикари, хотя может быть не дикари, но не римляне. Это было все просто.

Но когда Римская империя пала во время Великого переселения народов,[25] то оказалось, что эта система совершенно не работает. Народы были разные, очень друг на друга не похожие, и, тем не менее, они требовали какой-то классификации. И вот тогда впервые родилась идея социального определения людей.

Это средневековая концепция. В средние века решили так, что все люди, в общем, одинаковые. Но есть люди – верующие в истинного Бога и – не верующие, то есть исповедующие истинную религию и неисповедующие. Этой истинной религией в Европе считается католицизм, но не православие. Кстати сказать, в Византии и на Руси исповедовали православие, но не католицизм. На Ближнем Востоке – ислам, но не христианство в целом, и так далее. А в остальном считалось, что люди делятся по совершенно социальным градациям, и потому каких-нибудь тюркских эмиров, которых завоевали крестоносцы, считали баронами или графами, только турецкими. А тюрки считали крестоносцев – эмирами или беками, только вот неверными – французскими. Это было очень удобно. После этого, когда они сталкивались с такими философами, как Платон,[26] то считали, что это просто маг. У них были свои маги – гадатели, ну и Платон (по их мнению. – Ред.) был маг. Это было очень хорошее профессиональное деление, но социальное.

И всё их очень устраивало. И даже больше: когда испанцы попали в Америку, ну, после страшного истребления на Кубе, они столкнулись с высокоорганизованными в социальном отношении государствами – ацтеков, инков и муисков, то всех касиков[27] племен они зачислили в идальго,[28] дали им титул «дон»,[29] если они были крещены, освободили от налогов, обязали служить шпагой и посылали в Саламанку[30] учиться. И те были довольны, они считали, что это их вполне устраивает. Но по существу-то от этого инки и ацтеки не становились испанцами.

Испанцы закрывали на это глаза, они великолепно женились на этих индейских красавицах, поскольку своих женщин не было. Родилось огромное количество метисов, и у них считалось, что испанский язык, католическая вера, единая культура, единое социальное общество. Чего там лучше иметь? – Какая-то колония – Новая Испания, колония Новая Гранада и так далее. Но и заплатили они за это в начале XIX в. такой резней, по сравнению с которой все Наполеоновские войны меркнут!

То есть они столкнулись с тем, что на место естественно идущих процессов, которые следует изучать, они подвернули свою собственную вымышленную картину мира, которая была, с их точки зрения, на их уровне знаний, совершенно логична, но которая никак не отвечала действительности.

* * *

Должен вам сказать, что это в науке страшный соблазн, – придумать какую-то научную теорию (придумывать их довольно легко, их придумывали в большом количестве). Причем я, вот, сталкивался с одним астрономом,[31] весьма известным в наше время, с которым мы очень дружили одно время и беседовали на разные научные темы, и он меня спросил (это очень важный вопрос!): «Что важнее – придумать ли новую мысль, которую опубликовать с тем, чтобы люди, там, проверяли и по ней работали, или привести всю систему доказательств, что естественно очень сократит и саму мысль, и возможность придумывания теории?» Я остановился на том, что важнее – доказательства. Он со мной не согласился. Он выдвинул концепцию – я выдвинул концепцию. Но надо сказать, что успех у нас был различный – его концепция была полностью и целиком отвергнута; моя, как видите, не обсуждается, но и не отвергается.

Я жду вопроса. Почему, вы спрашиваете, не обсуждается моя концепция? Хотя я ярко высказался против того, что этнос – явление социальное, и даже проследил историю вопроса от раннего Средневековья до наших дней, такая концепция и сейчас существует. Вы можете взять работы Виктора Ивановича Козлова,[32] где он четко об этом совершенно говорит. Я предлагал несколько раз диспут, но никогда моя перчатка не была поднята. Потому что, надо сказать, мои оппоненты – люди весьма умные, осторожные и, бесспорно, понимают всю слабость отстаиваемой ими точки зрения. Не считая возможным ее отстоять, они предпочитают не выходить на кафедру и не защищать ее, оставаясь, так сказать, в блаженном состоянии отсутствия всякого спора. Но отсутствие научного, теоретического спора, оно ведь влечет за собой и угасание научной мысли.[33]

Так что, я думаю, что если кто-нибудь из вас захочет выступить вот здесь после лекции с возражением на то, о чем мы беседуем, – то я останусь после лекции и буду отстаивать свои взгляды до тех пор, пока вы меня не переубедите. В противном случае – если кому-нибудь удастся меня переубедить – то я соглашусь с ним.

Я считаю, что это единственно научный подход. Правда, разница между моими оппонентами и мной заключается не только в том, что я базируюсь на большом количестве фактического материала, нежели они…

Но это другой, очень важный тезис, потому что существует еще одно направление «научной» мысли (я «научной» беру в кавычки), которое для вас – моих студентов, ежели вы на него встанете, будет убедительно. Это мнение, которое распространено в большинстве гуманитарных наук – что нужно изучать как можно больше материала, а там… «вывод придет сам». Крайне соблазнительная концепция? Нет, хуже, хуже. Вот так учат на Восточном факультете (Ленинградского гос. университета. – Ред.). И так пытаются учить на Историческом. (Дело в том, что на историческом факультете не получается.) И так пытаются учить весь мир. То есть в программу входят четыре языка и английский. Но каждый язык требует изучения грамматики, синтаксиса, фонетики, очень много чего. То есть за четыре года, в течение которых их учат, – студентам не дают возможности по-настоящему читать тексты. Если же они научаются их читать и находить в словаре слова и иероглифы, то они, в общем, теряют смысл, потому что каждое историческое сочинение написано по какому-то поводу, в какой-то определенной обстановке.

То есть, читая определенное сочинение, надо знать:

– и историю его создания;

– и время, когда оно появилось;

– и по поводу чего оно написано.

Но этого некогда выучить, потому что это уже история, на которую просто времени не остается.

А поэтому поводу опять приведу разговор с одним крупным ученым восточного факультета (ныне находящимся на пенсии, к счастью), который мне сказал, что он составил программу с тем, чтобы дать немного тибетского, немного китайского (для монголистов), немного английского. Всё они должны знать немного, – они же ведь сталкиваются с этими народами, хоть немного они должны знать.

На что я ему сказал: «Да, но тогда надо было дать немного ботаники – ведь они же там по травке ходят, немного геологии – они же по земле ходят (Л. Н. Гумилев смеется. – Ред.), немного экономики – они же там торгуют на базарах».

Он страшно обиделся, и на этом наши дружеские отношения кончились.

Так вот, если дать материала очень много, но не организованно, то это кажущаяся эрудиция. Во-первых, отбивает у студента охоту к изучению; а во-вторых, даже если студент очень старательный, лишает возможности изучить предмет.

Сегодня я говорю довольно много о методике изучения, потому что эта лекция вступительная и потому что надо знать, как мы подойдем к предмету.

Я предполагаю, что студент – существо в достаточной мере ленивое и занятое. И эти качества надо учитывать. Причем, в некоторых случаях, лень является спасительной: она избавляет от того, чтобы выучить всё, что заставляют, в том числе и ненужное. Поэтому я постараюсь организовать наши дальнейшие чтения так, чтобы давать ответы на поставленные вопросы по определенной схеме. А не для того, чтобы сообщить огромное количество сведений, которые сам студент должен организовывать по своему усмотрению. Нет у него усмотрения и не может быть. Если его нет у ученых, докторов наук, то тем паче мы его не имеем права требовать со студентов. Понятно?

Поэтому я опять повторяю тему всего курса, который я буду читать весь этот семестр: Каким образом человек распространился по всей земле и не истребил всю природу

Что, перерыв сделать? Давайте отдохнем.

(Перерыв.)

Итак, существует мнение, что этносы связаны с теми или иными социальными явлениями, которое мы пока, временно, считаем гипотезой недоказанной. И будем к этому возвращаться по ходу дела неоднократно и разнообразно. Дело в том, что, тем не менее, явления для постановки наших социальных проблем мы обязаны изучать, потому что, изучая наш предмет, мы только их и видим, но это не значит, что они исчерпывают проблему.

Поясню свою мысль, она довольно простая. Во всяком случае, мне она казалась совершенно простой, пока я не столкнулся со своими оппонентами. Вот, существует у нас здесь электрическое освещение, все в нем, казалось бы, социально-техническое: и проводку сделали на каком-то заводе, и монтер – член профсоюза, ее провел, и обслуживает она нас, работников университета и, в общем, как будто всё здесь социально. Но, понимаете, никакого бы освещения не было, если бы не имело места физическое явление – ток, и не раскалялась бы нить. Электричество же мы никоим образом не можем отнести к явлениям социальным. Это есть сочетание природного явления и той социальной формы, того условия жизни, при котором мы это природное явление можем констатировать и зафиксировать.

Так же и с этносом – мы видим его непосредственно, ощущаем этнос. Мы видим и ощущаем разницу между немцами и поляками так же, как мы ощущаем разницу между светом и тьмой, холодом и теплом. А формулировать это оказывается гораздо труднее. Так же, как в случае физических явлений, оказывается нужна была, – и термодинамика, и оптика – для того, чтобы объяснить световые явления. И самое главное – теория нужна была для того, чтобы получить практический результат.

А наша наука тоже ставит своей целью практический результат – а именно охрану природы от человека, спасение биосферы.

Является ли такой подход биологическим, как мне инкриминировали в Москве мои оппоненты? На эту тему у меня было собеседование, которое я вам воспроизведу буквально. Тот журналист, который меня обругал, вызвал меня на заседание редколлегии и говорит: «Вы все-таки биологист. Вы же считаете, что есть биологическая сущность у человека?»

Я озверел, как крокодил, помноженный на осьминога: «А где же, – говорю, – вы живете? Вы живете на планете – Земля называется. У нее есть четыре оболочки. Литосфера – вы по ней ходите; атмосфера – вы ею дышите, гидросфера – она проникает через все клетки вашего организма; биосфера – это вы сами. Вне биосферы существовать не можете ни одной секунды, доли секунды, вы сразу же, вообще, станете ничем… Но он, может существовать только при наличии источника энергии.

Москвич ахнул и сказал: «Это материалистический подход».

Конечно, материалистический, черт возьми!

Конечно, ответ мой не напечатали, поскольку там существует зависть и запрещает печатать мои ответы и возражения.

Но не в этом дело. Мы-то ведь сейчас можем взвесить все «за» и «против».

* * *

Дело в том, что человек является частью биосферы. Что такое биосфера, все студенты 4-го курса знают и все присутствующие тоже. Но уточню, на всякий случай, что это не только биомасса всех живых существ, включая вирусы и микроорганизмы, но и продукты их жизнедеятельности, почвы, осадочные породы, кислород воздуха, это продукты биосферы, это трупы животных и растений, которые задолго до нас погибли, но обеспечили для нас возможность существования. И всё, что в нас есть, мы черпаем из двух источников – трупов наших предков (животных, растений, микроорганизмов), с одной стороны, и из воздуха – мы дышим кислородом.

А с другой стороны, мы черпаем из трех источников энергии, которые попадают на Землю и имеют совершенно различное значение.

Максимальное количество значений энергии, которое сейчас потребляет Земля (я говорю сейчас по Вернадскому), – это энергия Солнца, она создает возможность фотосинтеза растениям, растения поедаются животными, и эта энергия переходит в плоть и кровь всех живых существ, которые есть на Земле. Причем избыток этой солнечной энергии создает тепличный эффект, последствия которого очень не благоприятны. Нам не нужно этой энергии больше, чем нам требуется. Нам нужно ее столько, сколько мы привыкли осваивать.

Второй вид энергии – это энергия распада радиоактивных элементов внутри Земли. Когда-то давно Земля была куском камня, астероидом. Постепенно внутри планеты идет радиораспад, планета разогревается. Когда эти элементы распадутся, то она – или взорвется, или превратится опять в кусок камня, покрытый льдом. Причем радиоактивные вещества действуют на наши жизненные процессы весьма отрицательно. Все знают, что такое лучевая болезнь, – ничего хорошего нет. Но, тем не менее, эти явления внутри Земли оказывают на нас большое воздействие, но – локальное.

Вот тут есть особенность, очень важная, что мы должны запомнить для дальнейшего, опять мы к этому будем возвращаться. Дело в том, что скопления урановых руд ведь размешены не по всей Земле. Есть большие пространства, где радиоактивность ничтожна, а есть такие места, где они близко подходят к поверхности, и поэтому воздействие этого вида энергии на живые организмы, и в том числе людей, оказывается очень сильным.

И есть третий вид энергии, который мы получаем в виде небольших порций из космоса. Это какие-то пучки энергии, приходящие из глубин Галактики, которые ударяют нашу Землю, скажем, так, как ударяют плеткой шарик, обхватывая ее какой-то частью, и молниеносно производят свое энергетическое воздействие. Иногда большое, иногда малое. Приходят они более-менее редко, во всяком случае, никак не ритмично, а время от времени, но, тем не менее, не учитывать их, оказывается, тоже никак нельзя.

Этот последний вид космической энергии стал исследоваться совсем недавно. И поэтому те ученые, которые привыкли мыслить Землю как совершенно замкнутую систему, они не могут привыкнуть к тому, что мы живем не оторвано от всего мира, а внутри огромной Галактики, которая на нас воздействует так же, как воздействуют все другие факторы, определяющие развитие биосферы.

Описанное мною явление механизма сопричастности каждого человека и каждого человеческого коллектива биосфере, разумеется, не только к людям относится.

* * *

Но тема наша – народоведение – заставляет нас сосредоточить наш интерес на людях и посмотреть, как влияют эти энергетические компоненты на судьбы каждого из нас и тех коллективов, к которым мы относимся. И то, что нужно для того, как ни странно, – обыкновенная история.

Слово история имеет огромное количество значений. Можно сказать: «социальная история», история социальных войн. Совершенно верно, такая есть. Можно сказать: «военная история», то есть история сражений и походов, но это будет уже совершенно другой вид истории, с другим содержанием и другим подходом. Может быть история культуры, может быть история государств и юридических институтов. Может быть история болезни, в конце концов, – это тоже история. И каждая «история» должна иметь прибавку – история чего?

Нас должна интересовать в этом отношении этническая история, этногенез – история происхождения и исчезновения этносов на Земле. Но так как происхождение и исчезновение этносов – процесс, который мы должны вскрыть и который до нас вскрыт не был, то нам нужно иметь тот материал, – ту базу, тот трамплин, отталкиваясь от которого мы подойдем к решению нашей проблемы. А таким трамплином является история событий в их связи и последовательности.

То есть для нас важно знать:

– когда, что было и где;

– кто с кем воевал;

– в каких численных соотношениях были войска;

– когда были заключены мирные договоры;

– какие персонажи являлись членами каких партий – либеральных или консервативных (в понятиях современной Европы);

– или на какие группы феодалов там опирался данный претендент на императорскую или папскую власть и так далее.

Казалось бы, это не имеет никакого отношения к географии. И, собственно говоря, я сталкивался с москвичами, не с нашими, как ни странно, которые так и говорят: «Это же не география, это же – история».

Так-то оно так. Но с другой стороны, океанография – это наука вполне географическая, и у нас кафедра такая существует, а чем они занимаются? – Физикой жидкостей. И все их дипломные работы совершенно не говорят ни о глубине Средиземного моря, допустим, ни о закатах, которые над ним, ни о том, как там приятно купаться и как хорошо по этому морю плавать и торговать было в старые времена, и даже в наши. А говорят о формулах – прибоя, волнения, и все это цифры, цифры, цифры. Им нужна математика, как вспомогательная наука, так ведь? Но ведь это не значит, что нет изучения океанов как физической дисциплины, а есть просто физика жидкостей. Такая физика не ответит ни на один интересующий географов вопрос.

Биогеография требует хорошего знания ботаники и зоологии, вот у нас профессора и даже академики очень солидные в этой области, которые доктора не географических наук, а биологических наук, ибо нужна биология.

Эконом-географам нужна экономика, – какие товары куда производят, какие кому продают и так далее. Это тоже не география, – эти «сальдо-бульдо»,[34] такое, понимаете, рыночное дело, которое знают только специалисты, но, тем не менее, экономическая география без этих значений существовать не может.

Народоведение, или этнология, как ее тоже можно называть, требует знания истории как вспомогательной дисциплины. Это не значит вовсе, что если кто-нибудь из вас, если пожелает заниматься этнологией, должен изучать историю, как изучает ее историк-источниковед, который учится читать почерки, который рассматривает восхождение одного протографа к другому. Эта филологическая часть исторической лаборатории совершенно не нужна. Не нужна и такая вещь, как изучение памятников материальной культуры, – археология, когда изучают годами и десятилетиями, какой черепок можно датировать, каким веком. Это пусть делают специалисты – археологи. Нужно знать общий ход истории событий, появления и уничтожения государств, их распадения.

Но ведь государство – не этнос, сами понимаете, хотя мы говорим, что, скажем, существует Французская республика, но в ней живет большое количество разных народов, которые не являются французами. Там живут бретонцы – на северо-западе, гасконцы – на юго-западе, провансальцы – на юго-востоке, немцы – на востоке и так далее. А, тем не менее, мы изучаем, как историки, Французское королевство или Французскую республику, то есть как институт социальный. Но когда мы его изучаем, мы можем вскрыть и историю этносов, его составляющих. То есть как в лаборатории делают опыты на медные или свинцовые стержни, смотрят, как пролетает искра, – они искру изучают, а не банку и не стержни. Вот почему определение этноса, как социального понятия – мало того, что оно бессмысленно (с точки зрения общечеловеческой), оно еще и уводит в сторону. Оно заставляет подменять изучение природной сущности той оболочкой, тем оформлением эксперимента, который в каждом отдельном случае совершенно различен.

Хорошо, а что же такое этнос и как мы можем его определить?

Оказывается, это очень сложно. Если этнос – социальное понятие, то, естественно, как я уже сказал, вся буржуазия мира – это одна категория и все пролетарии мира – другая категория.

Но возьмем недавнее прошлое. Бельгию, например. Там были рабочие, которые работали на бельгийских заводах и изготовляли очень сложные механические детали для всяких машин. Заводов там масса и рабочих было тоже много. И в состав Бельгии входило бельгийское государство Конго – колония, где были негры, которые работали на плантациях и жили в своем тропическом лесу. И те, и другие были рабочие. А скажите, они идентичны были? Если они идентичны, – то зачем вести национально-освободительное движение в колонии? Странно?

Значит, этот момент мы тоже опускаем. И поставим вопрос так: в чем же различие, то есть в какой системе отсчета мы можем проводить изучение категории этноса?

А вот давайте представим себе очень банальный случай. Я его опубликовал и даже имел по этому поводу некий диспут.

* * *

Представим себе, что в трамвай, не очень переполненный, входят четыре человека, четверо мужчин в одинаковых костюмах или пальто, с одинаковыми портфелями, пообедавших в одной и той же столовой, едущих в один тот же институт на свою работу. Но один из них русский, другой – немец, третий – какой-нибудь кавказец, четвертый, скажем, татарин. Едут они одинаково. Есть между ними разница хоть какая-нибудь или нет? Что вы скажете – они полностью идентичны друг другу или нет?

На это мне был сделан ответ: «Никакой разницы нет. Все они совершенно одинаковы, если у них не возникнет конфликта на национальной почве. Но тогда мы не узнаем, что с ними будет».

Я на это ответил: «А если возникнет?»

Конечно, когда они стоят и молчат, ничего сказать не можем. Но также мы не можем сказать, есть разница между кислотой и щелочью, если мы насыплем здесь соду, а здесь – лимонную кислоту, – они между собой не соединяются. И поэтому мы не можем сказать, что есть что. Но стоит их только сблизить и полить на них водой, то сразу они зашипят.

Представим себе, что в тот же трамвай вошел пьяный и начал хулиганить. Кто как прореагирует?

Русский ему скажет: «Кирюха![35] Ты лучше уйди, ведь тебя забарабают!»[36] – и посочувствует ему.

Немец немедленно вызовет мильтона[37] и постарается, чтобы его отправили в вытрезвитель. Кавказец не удержится и сразу в зубы ему даст. А какой-нибудь татарин отойдет в сторону и не станет связываться.

Что же мы можем вынести за скобки в таком случае? Где мы можем найти характеристическую черту, которая свойственна этносу?

Это то, что мы можем назвать общим словом – стереотип поведения, поведенческий момент, а поведенческий момент есть у всех, – каждый человек должен себя как-то вести. Вот по характеру его поведения мы и узнаем, к какому этносу он относится. Он ведет себя совершенно по-разному, в зависимости от того, кто он – индеец, папуас, англичанин или украинец. Он совершенно по-разному будет себя вести в критический момент, и чем критичнее ситуация, тем это отчетливее и определеннее видно. Значит, это реальный критерий для определения.

Стоп! Я чувствую, что вы мне возразите, и должны возразить. Ведь этносы-то, которые мы знаем, существуют очень давно. Ну, Господи, если даже не брать Рюрика мифического и не менее мифических Игоря и Олега, то, во всяком случае, современные-то наши предки зафиксированы уже после татарского нашествия, где-то в начале XIV в., такие же совершенно, как мы. А разве они ведут себя так, как ведем себя мы?

Совсем не так. Например, Пушкин, когда с ним поссорились и его обидели, он полез драться на дуэли. Братцы мои, никто из нас, когда его будут оклеветывать, ругать его или про жену его говорить гадости, в наше время на дуэли драться не будет. Правда ведь? Являемся ли мы по отношению к современникам Пушкина иным этносом? – Нет. А ведь ведем мы себя иначе. Как будто надо ответить утвердительно, а может быть, и нет, потому что интуиция нам подсказывает, что Пушкин был такой же русский человек, как и мы. А если взять 200 лет до Пушкина? Где-нибудь в эпоху Михаила Федоровича и Алексея Михайловича? Когда дуэли не были в ходу и вообще их не знали (пистолеты, правда, были, но употреблялись для других целей), то как бы повел себя, скажем, купец Калашников, жену которого обидел опричник Кирибеевич?[38] Лермонтов это совершенно точно описал. Он улучил момент, когда можно было (в совершенно честном бою) – сделал нечестный удар. Ударил его в висок и убил его. Пострадал за это своей собственной жизнью.

С точки зрения русских людей пушкинского времени, и лермонтовского тоже, это была великая подлость, – так не делают! Если ты вышел на честный бой – дерись честно! Но с точки зрения современников купца Калашникова он поступил совершенно правильно. И даже сам Иван Грозный сказал: «Казнить-то я тебя за убийство казню, – потому что убийство было подлое. А велю палача нарядить и по всей Москве звонить, и твоим родственникам торговать безданно[39] и беспошлинно. Потому что у тебя были основания для того, чтобы убить моего верного слугу».

Еще раньше, если мы возьмем еще 200 лет раньше, то в таких случаях никто особенно не старался убить своего обидчика, особенно если он был хорошо заблатован,[40] как опричники – Кирибеевич или Дантес, названный сын голландского посла, – а просто он уезжал в другое княжество.

Ах, так! Со мной в Москве плохо обошлись?! А пошли вы! И поехал я в Тверь! А если в Твери плохо обошлись, я в Суздаль поеду. А если мне в Суздале нет поблажек – я в Литву поеду!

Видите, совершенно иная реакция на это. Правда, как будто это совершенно разные этносы, но мы-то знаем, что это один этнос.

И весь фокус в том, что я пытаюсь своим оппонентам внушить (и они вообще-то, пожалуй, усвоили, потому они со мной и не спорят), что мы встречаем не явление в статистике, не фиксированное явление в нашей науке, а мы встречаем процесс закономерных явлений. И каждое явление мы должны брать с его прошлым и с перспективой на его будущее.

Будущего нет, мы его не знаем. В настоящий момент, который уходит, реально только прошлое, то есть реально то, что мы изучаем, это только история. Даже наши с вами занятия, они еще не успели начаться, а стали прошлым, потому что, когда я пришел в первый раз и начал вам читать лекцию, – это такое же прошлое, как поход Юлия Цезаря на Галлию. Оно было, оно прошло, оно отложилось, и только это является материалом для наших источников. Вот почему окном в историю является изучение прошлого. А «история, как сказал Карл Маркс, – это единственная наука, которую мы знаем. Соответственно, есть история природы и история людей, и они постоянно между собой взаимодействуют». (Это я своими словами передаю.) И это взаимодействие – основа любой науки.

Итак, хотя мы и будем заниматься большое количество времени этнической историей, тем самым мы историками не становимся, что признали, надо сказать, сами историки, профессор Мавродин,[41] декан истфака, а ныне почтеннейший профессор на истфаке, когда обсуждалась концепция, которую я вам сейчас излагаю, сказал от лица всех историков: «Мы не компетентны разбирать эти вопросы. Географию мы знаем лишь в школьном объеме, ну, где какая река течет и где лес, где степь. А вовсе не в том научном объеме, в котором ее изучают на географическом факультете. Поэтому мы не можем сказать по поводу этой теории (не компетентны) – ни да, ни нет».

И устранился от разговора.

А на вопрос мой: «А надо ли оную концепцию публиковать?» – он сказал: «Вот это речь не мальчика, но мужа. Конечно, надо».

Я тоже с ним согласен.

* * *

Итак, взяв историю за подспорье, мы должны определить сферу нашей компетенции и в вопросах географических. География нужна не меньше истории, еще в XVIII в. при Екатерине был умнейший человек – Иван Болтин,[42] написавший большие примечания, двухтомные «Примечания на «Историю России» господина Леклерка» – так они называются. И он там написал, что «у истории без географии встречаются претыкания», – как, впрочем, мы скажем, что у географии без истории тоже встречаются претыкания.

Какая география нам нужна? Математическая география нам мало пользы принесет. Поскольку я сейчас читаю физгеографам, то экономическая география для нас тоже большого значения иметь не будет, – поскольку она изучает очень новый период, период очень недавний, который недостаточен для того, чтобы делать какие-либо суждения. Поясняю этот тезис. Для того чтобы разобраться в каком-то явлении, надо знать его минимально, но достаточно. Излишние детали знать совершенно ни к чему, это гегелевская «дурная бесконечность». Но и недостаток знаний не дает повода сделать правильный вывод.

Ну, вот представим себе, что приехал с Марса какой-то исследователь на Землю и заметил, что существует вот такая у нас серенькая полоска, но дождя нет. Пробыл он на Земле часов пятнадцать, потом сел в свой корабль, улетел на Марс и представил обстоятельный доклад, что на Земле температура такая-то, осадки не выпадают, погода ясная, но не очень. Был бы он прав? Нет. Ему нужно пробыть минимум год, для того чтобы увидеть смену времен года, а желательно несколько десятилетий для того, чтобы увидеть, что бывают зимы крепкие и зимы слабые; бывают лета дождливые и лета, наоборот, знойные; бывают осени ранние и поздние, – тогда он представил бы достаточно сведений.

Вот поэтому мы должны взять историю в том минимальном объеме и географию в том же минимальном, но достаточном объеме, который нам нужен. А для этого что нужно? Ну, физгеографы 4-го курса уже знают, что Земля разнообразна, что на Земле существуют полярные зоны и тропические зоны, сухие и влажные и населяют ее совершенно разные этносы. И вот эту внешнюю сторону Земли, соотношение человека с природой надо знать, как основу для того, чтобы делать дальнейшие выводы.

Так как же связать и можно ли связать эти две области, казалось бы, совершенно различные, – физическую географию, совершенно нам необходимую, и историю событий, необходимую в той же мере?

Вы знаете, что до 60-х гг. нашего времени это было совершенно не возможно, потому этого никто и не сделал. Но после Второй мировой войны появилось одно замечательное открытие, правда, не у нас, а в Америке, но принято оно у нас на вооружение тоже полностью. Это то, что называется системный подход, или системный анализ. Автор его – фон Берталанфи[43] – американец немецкого происхождения. Работал по биологии в Чикагском университете и, как он пишет, сделал по поводу системного анализа доклад, который был совершенно не понят в 1937 г., и он сложил все свои бумаги в ящик стола.

Потом он пошел воевать. К счастью, его не убили, он вернулся к себе в Чикаго, достал свои старые записки, повторил доклад и говорит: «Я нашел уже совершенно другой интеллектуальный уровень».

А что же он предложил? Никто не знает из биологов (а он – биолог), что такое вид. Ну, каждый знает, что есть собака, есть ворона, есть мышь, есть фламинго, есть жук какой-нибудь, есть клоп. Всякий это знает, а определить, что такое вид, – никто не может. И почему животные одного вида и растения одного вида связаны каким-то образом между собой?

Берталанфи предложил определение вида как открытой системы. Система – это такой подход, когда внимание обращается не на персоны, которые ее составляют, скажем, на собак или кошек, а на отношения, которые существуют между собаками или между кошками. Вот, мы с вами здесь, в аудитории, представляем систему, но не потому, что вот здесь сидит определенное количество людей, поименно их пересчитать и меня прибавить, а потому, что у нас существует взаимоотношение: я вам рассказываю, а вы меня слушаете. Его как будто нет, этого взаимоотношения, мы его не можем измерить ни в каких мерах, мы его не можем взвесить, мы не можем определить его градиент, но только ради него мы здесь и существуем. И характер его описать можно.

Вид – открытая система. Что называется системой открытой, что замкнутой? Все знают? Все? – Не все. Знаете, что? Давайте условимся о терминах, потому что сейчас системология шагнула так, что она превратилась в целую науку. Целая наука нам не нужна, нам нужен минимум. Я ее подхватил на вооружение, когда она еще делала первые шаги. Я сделал очередной шаг и остановился, потому что дальше в дебри лезть не стоит, – это уже бессмысленно.

Есть системы четырех типов. Прежде всего, их можно разделить на открытые и закрытые, на жесткие и корпускулярные, или, как их иначе называют, – дискретные. В чем смысл?

Открытая система – это, допустим, наша планета Земля, которая все время получает солнечные лучи, благодаря им производит фотосинтез и часть энергии выбрасывает в космос. Открытая система – это вид, который получает запас энергии в виде пищи, который поглощают животные данного вида. Они эту пищу добывают, размножаются, дают потомство, умирают, отдают свое тело матушке-Земле. Это открытая система, которая, все время получая энергию извне, обновляется.

Закрытая система – это, например, печка, она стоит в комнате. Холодно, в ней дрова. Вы затапливаете печку, дров больше не подбрасываете, закрыли. Дрова сгорают, печка разгорается, в комнате температура поднимается за счет этого, уравнивается с печкой, потом они вместе остывают. То есть запас энергии – в виде дров – получен единожды, после чего процесс кончается. Это система замкнутая.

Теперь второй характер деления. Значит, жесткая система – это хорошо отлаженная машина, где нет ни одной лишней детали. Она работает только тогда, когда все винтики на месте, когда она получает достаточное количество горючего или, там, наоборот, она стоит и служит, как микроскоп, каким-то целям. Но в ней нет ничего лишнего.

В чистом виде жесткой системы никогда не может быть, потому что машину все-таки надо покрасить. А можно покрасить ее в синюю краску, желтую или зеленую. Это будут какие-то мелкие детали, отличия, не имеющие значения. Но, в идеале, жесткая система должна отличаться полной слаженностью частей. Она очень эффективно работает, но при поломке одной детали она останавливается и полностью выходит из строя.

Корпускулярная система – это система взаимодействия между отдельными частями, не связанными между собой, но, тем не менее, нуждающихся друг в друге. Это вот – ветер, я сказал уже, – корпускулярная система. Семья – корпускулярная система, основана на том, что муж любит свою жену, а жена любит своего мужа. А дети (каких, скажем, может быть пять или три человека), теща, свекровь, родственники, приезжающие гости, – они являются хотя и элементами этой системы, но без которых легко можно обойтись. Важна только вот эта «ось связующая» – любовь мужа к жене и жены к мужу (их взаимная любовь или односторонняя – все равно). Как только она кончается, эта невидимая связь, – система разваливается с потрясающей легкостью. Но она не гибнет, – элементы системы немедленно входят в какие-то другие системные целостности.

Так вот – какой системой является этнос? Это вопрос, который мы будем разрешать.

У меня сейчас есть немного времени, пять минут, которые я использую для того, чтобы забросить удочку на дальнейшее.

Тезис, который я буду доказывать в дальнейшем (а сейчас я его не доказываю), этнос – это замкнутая система. Она получает единожды заряд энергии и, растратив его, переходит либо к равновесному состоянию со средой, либо распадается на части вовсе.

А что такое социум?

Социальная система – это жесткая система открытого типа, потому что она получает постоянно культурные традиции, за счет чего любое социальное объединение существует. Получает из истории, из памяти прошлого, с одной стороны. А с другой стороны, она тесно связана; но, будучи сломана, требует починки, а не восстанавливается сама. Вот – разница между социальной и этнической системами.

Но вы меня спросите, а где же тогда место этноса? (Это последний вопрос сегодняшнего нашего собеседования.) Что же это такое – этнос? Действительно ли этнос – биологическая система?

Нет, этнос система не биологическая, так же как и не социальная. Это система маргинальная, от латинского слова «margo» – граница. Это явление, которое связывает социальную форму движения материи со всеми природными формами. Это как раз тот механизм, при помощи которого человек влияет на природу, и тот механизм, при помощи которого человек воспринимает дары природы и кристаллизует их в свою культуру.

Вот тезис, который я буду защищать в дальнейшем и который (как мне кажется, благодаря уже десятилетнему опыту – десять лет тому назад вышли первые мои работы на эту тему) не был аргументировано поколеблен.

Лекция окончена, переходим к вопросам.

Лекция II

Время и история. Подъемы и упадки

Стабильность мировых рас. – Изменчивость этноса. – Понятие об аберрации.

XIIХ вв. до н. э. – взгляд с запада на восток: Архаические племена Зап. Европы: иберы, пикты, пеласги. – Миграция индоевропейцев. – Завоевание ахейцами Греции и Трои. – Древний Восток. – Народы моря, египтяне и семиты. – Взлет и падение Ассирии.

Связь этноса с ландшафтом: Пути прохождения циклонов. – Природный ландшафт и образ жизни. – Древний Китай, династии Ся и Шан. – Взлет и падение империи Чжоу. – Этническое окружение Китая. – Древние тибетцы – кяны.

IV в. до н. э. – взгляд с запада на восток и снова на запад: Завоевание Греции македонцами. – Разгром персами и халдеями Ассирии. – Судьба Вавилона. – Взлет Парфии. – Объединение Китая. – Империя Цинь Шихуана и ее крушение. – Династия Хань. Основание Рима. – Этруски, сабины, римляне. – Populus Romanus. – Патриции и плебеи. – Трибуны и всадники. – Создание республики. – Граждане и провинциалы.

Итак, в прошлый раз мы остановились на том, что этнос – это форма общежития, в котором живет вид Homo sapiens и который отличается и от социальных категорий (социально-экономических формаций), и от биологических категорий, какими являются расы.

Рас, по последней классификации, считается пять-шесть. По внешнему виду, по расовым признакам, по психофизическим даже особенностям представители разных рас весьма отличаются друг от друга. Но дело в том, что раса является относительно стабильной системой, но в отношении вида она никак не является формой общежития людей или способом общежития людей в биосфере (и вообще) на поверхности планеты Земля.

Расы различаются по чисто внешним признакам, которые можно определить анатомически. Какое-то значение для видообразования они, видимо, имеют. Но в отношении того, как людям при этом

– жить,

– и как устраиваться,

– и как работать,

– и как процветать,

– и как погибать,

значения они не имеют.

Тезис как будто на первый взгляд довольно странный, потому что все привыкли к тому, что есть бедные негры, которых обижают, есть индейцы, которых истребляют, есть всякие – белые, желтые и прочие.

Однако посмотрим, как распределяются эти расы на поверхности Земли? И посмотрим, какое значение имеет их распределение в основном вопросе, нас интересующем, то есть судьбы биосферы?

По антропологическим находкам, древнейшие представители так называемой белой расы – европеоиды появились в Европе и распространились из Европы в Среднюю Азию, в Центральную Азию – вот до сих пор (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.)… в Северный Тибет и, наконец, перевалив через Каракорум и проходы (перевалы через Памир. – Ред.), попали в Индию и захватили северную часть Индии.

Также они издавна населяли северную часть Африки и Аравийский полуостров. В наше время представители этой расы пересекли Атлантический океан, заселили большую часть Северной Америки и значительную часть Южной Америки, Австралию, Южную Африку. Все это есть результаты переселений.

Негры, как ни странно, представляются всегда насельниками тропического пояса, потому что считается, что пигмент меланин, придающий коже черный цвет, препятствует ожогам от палящего тропического солнца. Ожогам-то он действительно препятствует, это верно. Но! Скажите, пожалуйста, каждый вот пусть подумает, какое платье мы надеваем летом, когда жарко, – белое или черное? Ясно совершенно, чтобы ожогов не было, – белую. То есть при жуткой жаре иметь черную кожу совершенно невыгодно, потому что черный цвет слабо отражает солнечные лучи. Следовательно, надо полагать, что негры появились в тех условиях, где было относительно холодно.

И действительно, древнейшие находки так называемой расы Гримальди – негроидной расы – относятся к верхнему палеолиту и были обнаружены в Южной Франции (близ Ниццы в пещере Гримальди. – Ред.). А потом оказалось, что вот эта вся территория (Л. Н. Гумилев показывает на карте. – Ред.) в верхнем палеолите была заселена негроидами – людьми с черной кожей, с шерстистыми волосами, которые позволяли им обходиться без шапки. Они стройные, высокие, длинноногие, прекрасные охотники за крупными травоядными. А в Африку – как же они попали? Да в результате таких же переселений, в результате которых попали европейцы в Америку – взяли и приехали.

Причем Южная Африка была заселена негроидами, нефами банту – теми, классическими, которых мы знаем, в очень позднее время. Экспансия банту началась примерно в I в. н. э. То есть они (эти самые первые лесопроходцы негритянские), они современники Юлия Цезаря,[44] Вергилия.[45] Уже давным-давно угасли Афины, век Перикла;[46] Египет превратился в колонию,[47] а они только-только начали захватывать леса бассейна Конго, саванны Восточной Африки, вышли на юг к берегам большой реки Замбези и мутной илистой реки Лимпопо. Кого же они оттуда вытеснили? Ведь до них-то там население было.

Это была третья раса, относящаяся тоже к разряду южных рас. И действительно, это, видимо, южная раса, которую называют условно койсанская. Это буквально группа языков, и условно, чтобы ее как-то назвать, называют расу койсанской. Вы знаете эти народы – это готтентоты и бушмены. Причем они отличаются от негров, во-первых, тем, что они не черные, а бурые. У них монголоидные черты лица, сильно развитое веко, у них совершенно иначе устроена глотка.

Возьмите стул (Л. Н. Гумилев обращается к опоздавшим. – Ред.).

Они разговаривают не так, как мы, – на вдохе, а на выдохе. (Л. Н. Гумилев показывает, как они говорят. – Ред.) Понимаете? Подумайте, как им было тяжело, а они вот приспособились. Они совершенно отличаются и от негров, и от монголоидов и считаются остатками какой-то древней расы южного полушария. Но в смысле этническом – ничего общего (несмотря на то, что их очень мало осталось) они не представляют.

Бушмены – это тихие робкие охотники, вытесненные неграми – бечуанами в пустыню Калахари. Живут они там, доживают свой век, забывая всю свою древнюю, очень богатую культуру, очень приятную культуру. Мифы у них есть, искусство у них есть, но уже в таком рудиментарном состоянии, потому что жизнь настолько тяжела в пустыне, что им не об искусстве приходится думать, а о том, где достать что-нибудь покушать.

А готтентоты – это голландское название племен, живших в Капской провинции (голландская колония в Южной Африке. – Ред.), прославились как невероятные разбойники, воры и жулики и любители крупного рогатого скота. Самое лучшее, что они считают, – это иметь быков. И когда один миссионер, обративший готтентота в христианство, спросил:

– Ты знаешь, что такое зло?

– Знаю, – говорит.

– Что?

– Если у меня зулусы[48] угонят быков.

– Да, это, конечно, зло. А что такое добро?

– Это когда я у зулусов угоню быков.

Вот на этом принципе они существовали – до прихода голландцев. А с голландцами они довольно быстро спелись, стали их проводниками, переводчиками, рабочими на их фермах. Когда англичане захватили голландскую Капскую колонию (в 1796 г. – Ред.) и вытеснили голландцев, то они великолепно спелись (установили контакт. – Ред.) с англичанами. И сейчас они представляют, так сказать, самый бурлящий элемент. Ничего похожего на бушменов. Как будто – одна раса, расовые черты должны быть одинаковые. Ничего похожего! Они так же мало похожи друг на друга, как, например, среди европеоидов, – испанцы похожи на шведов. Совершенно же разные!

Это уже – три расы.

Четвертая раса, тоже очень древняя, – это насельники Австралии. Как они попали в Австралию? Есть у нас такой Владимир Рафаилович Кабо,[49] который утверждает, что он знает. А я ему – не верю. Так прямо и говорю, что я ему не верю. Неизвестно, как они туда попали, но попали они туда давным-давно. Доевропейское население Австралии состояло из огромного количества весьма мелких племен с разными языками и со своими обычаями и обрядами. Причем друг друга они не любили, старались жить друг от друга как можно дальше, потому что ничего, кроме неприятного, от соседей не ждали.

Жили они крайне примитивно, но не вымирали, потому что в Австралии исключительно здоровый климат (там ведь любая большая рана заживает быстрее, чем у нас царапина).

Милости – прошу! (Л. Н. Гумилев обращается к опоздавшим на лекцию. – Ред.). Проходите, садитесь.

Так вот, австралоиды – или их можно называть австралийцы, – это особая раса, которая не похожа ни на негроидов, ни на европеоидов, ни на монголоидов – ни на кого (они похожи сами на себя!). У них при черном цвете кожи огромные бороды, волнистые волосы, широкие плечи, исключительная быстрота реакции. По рассказам, мною не проверенным, но которым я доверяю, кино для этих австралийцев показывают в два раза быстрее, чем нам, потому что если с нашей скоростью пустить кино, то они видят пробелы между кадрами. Но при всем этом они обладают и спецификой, которая не дала им возможности развиться. В чем эта специфика, мы выясним в конце курса лекций.

Факт остается фактом, что это единая раса, заселяющая единый изолированный континент, попавшая туда при каких-то условиях – явно по морю и, по-видимому, из Индии, потому что ближайшие их родственники живут в Декане (плоскогорье. – Ред.), в южной части Индии – вот здесь (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.), она составляет огромное количество самых разнообразных этнических группировок.

Четвертая раса (здесь Л. Н. Гумилев оговорился, следует читать «пятая раса». – Ред.) – самая многочисленная в мире – это монголоиды, которые разделяются на целый ряд рас второго порядка. Есть сибирские монголоиды, есть – северокитайские, южнокитайские, индокитайские, малайские. Тибетские (монголоиды. – Ред.) были (сейчас их уже, кажется, и нет). То есть большое количество самых разнообразных подрас, причем ни одна из этих подрас не составляет самостоятельного этноса.

Если обратиться к тому, что сейчас было рассказано, мы заметим, что каждый этнос, развивающийся, двигающийся, создающий свою культуру, теряющий свои возможности, состоит из двух и более расовых типов. Монорасовых этносов я, в общем, не знаю ни одного. Если даже они сейчас составляют единый расовый тип, то это в результате довольно длительного отрицательного отбора (носители отрицательных (вредных) мутаций, как правило, погибают, не оставляя потомства. – Ред.), а при начале своем, при своем происхождении, они всегда состояли из двух и более компонентов.

И наконец, последняя раса – шестая, о которой мы говорить не будем (у нас и карты этой нет), – это американоиды. Они тоже составляют единую расу – всю Америку – от эскимосов до Огненной Земли (эскимосы там – народ пришлый), огромное количество языков, так что даже невозможно вести классификацию этих языков. Сейчас записано много мертвых языков (языки, не используемые в быту. – Ред.), потому что племена, языки которых были записаны, вымерли. И американоиды, в общем, совершенно различны:

– и по своему характеру,

– и по своему культурному складу,

– и по своему образу жизни,

несмотря на то, что все принадлежат к одной расе первого порядка.

* * *

Иными словами, расы, на которые распадается вид Homo sapiens, – это условные биологические обозначения, которые могут иметь некоторое значение для нашей темы (только вспомогательное, как любая пограничная наука), но которые ни в коей степени не отражают специфики этнического характера.

И вместе с этим – еще одно важное замечание. Эти расы, как я уже говорил вначале, стабильны по отношению к виду. Сколько существует вид Homo sapiens, кроманьонский человек (и мы с вами – кроманьонские люди)? Он 15 тысяч лет существует на Европейском континенте. За это время эти расы хотя и менялись местами, но не появилось ни одной новой и не исчезло ни одной старой.

Вы, конечно, можете спросить, а почему я упустил пигмеев! Это – обычные негроиды, только живут они в экстремальных условиях. В очень плохих условиях тропических лесов у них сократился рост от недоедания.

Так что этим, казалось бы, все исчерпано. Если бы расовый момент имел значение для развития и становления этносов, то есть был инструментом взаимодействия между обществом и природой, то тогда истории никакой бы не было, а была бы заранее заданная картина.


Но этносы – системы нестабильные. Давайте проверим это таким образом. Прежде всего, ограничим период, который мы будем рассматривать. Каждый период, каждое условие люди выбирают с какой-то целью.

Цель наших занятий не в том, чтобы я вам рассказал какое-то количество сведений об этносах, а чтобы вы, следя за ходом моей мысли, усвоили бы смысл этногенеза, то есть процесса появления и исчезновения этносов. Поэтому мы возьмем только те периоды, которые могут достаточно выразительно этот принцип проиллюстрировать.

История человечества известна не равномерно. Древние периоды ее известны очень слабо и отрывочно. Например, историю Египта мы знаем за 12 тысяч лет, хотя это – по археологическим данным; 6 тысяч лет (уже, по историческим данным – по данным этнической переписи). Примерно так же, как и историю шумеров. Историю Китая – несколько меньше, в общем, около 5 тысяч лет, но это – отрывки. А что было 6 тысяч лет назад между Китаем и Индией и между Индией, допустим, и Египтом, – никто не знает.[50]

Поэтому эти древние периоды для нас не годятся. Они могут дать какие-то выборочные места из тех этногенетических процессов, которые нас интересуют. Но эти выборочные места могут создать ложное впечатление, потому что мы не будем знать, что случайно, а что – обязательно в каждом случае, в процессе. Поэтому древности глубокой мы касаться не будем.

* * *

Связная история человечества начинается примерно с XIII–X в. до н. э. И поэтому ее, эту дату, мы и возьмем как нижнюю границу нашего исследования. Что касается новой эпохи, последних 100–150 лет, то тут мы сталкиваемся с другой трудностью. Тут процессы незаконченные, а когда мы хотим изучить закономерность процесса, мы должны знать, откуда началось, как проходило и чем кончилось. А если не кончилось? То мы можем выдумывать, как оно кончится. А наши выдумки могут быть – правильны и не правильны. Незаконченные процессы изучать бессмысленно – это некорректный способ наблюдения. Потому что выдумать судьбу какой-нибудь страны, допустим Боливии – что будет с ней в XXI в. – можно как угодно, – пойди проверь! Поэтому на таком материале строить достоверный вывод просто неприлично. Поэтому мы и последний период изгоним из наших рассуждений.

Кроме того, есть две очень навязчивых и постоянно употребляющихся исторических ошибки. Это аберрация близости и аберрация дальности. Ну, что это такое, – каждому понятно. Пятак (монета. – Ред.), если мы его ставим перед глазом, кажется нам больше Солнца, но это же неправильно, это аберрация близости. И наоборот, верблюд где-нибудь в степи на горизонте, очень далеко – нам покажется значительно меньше, чем собака у наших ног. Ну и это тоже неправильно. Поэтому мы возьмем тот самый средний период, где факты известны, соразмерность их очевидна, достоверность их установлена, двух тысячелетним изучением первоклассных историков до нас, возьмем этот средний период как образец, на котором мы будем основывать все наши построения.

И что же мы увидим?

В начале этого периода, в то время, когда ахейцы из Пелопоннеса, из средней Греции разоряли Трою[51] – небольшой город на берегу Эгейского моря, вот тут вот (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.) во Фригии,[52] а троянцам помогали пришедшие из Малой Азии вожди племен (как будто маленький эпизод, хотя и воспетый самым лучшим поэтом мира – Гомером[53]) – что было в это время в других местах?

К сожалению, мы не знаем, что было в это время на Апеннинском полуострове. Но только ясно, что (до ок. 900–800 гг. до н. э. – Ред.) там еще не было никаких латинов, самнитов и других индоевропейских народов, язык которых сейчас изучают на истфаке и о которых мы хоть что-то знаем. Кто там был до этого? По легендам, сохранившимся от Римской империи, – там жили нимфы, то есть был какой-то матриархат, при котором женщины бегали с луками, охотились и вообще развлекались, охотясь на склонах Апеннин. Но это легенда – она нам ничего не дает. Вот видите, что значит слишком древний период.

Об Испании было вообще ничего не известно. Известно было только то, что там жил какой-то народ – иберы, откуда и полуостров Иберийским стал называться, откуда можно сказать, к какой группе языком и народов он принадлежал. По виду эти иберы были похожи на наших кавказцев – вроде грузин. И у них имеется некоторое сходство с кавказскими языками. Почему? Потому что сохранились их потомки – баски, живущие сейчас на берегах Бискайского залива – в Испании и во Франции. И народ этот, являющийся реликтом, сохранил очень много черт от своей древности. Это исключительно смелые люди, свободолюбивые, обожающие разбой, всякого рода нечаянные нападения, убийства из-за угла. Лучшие были полицейские и лучшие контрабандисты в течение не только средних веков, а и всей своей истории. Они разбили непобедимые войска римлян, не дав себя покорить. Они разгромили рыцарей Карла Великого,[54] они отбили арабов.[55] В общем, они подчиняются только тому, кому хотят. А вообще, иногда они считают за благо подчиниться, но только если им за это хорошо платят и это им выгодно.

Какого баска вы все хорошо знаете по литературе? (Из зала звучат ответы. – Ред.) – Кого? Бог его знает, мы по литературе его знаем, потому что он – писатель, а не герой. Нет, не Бержерак. Д'Артаньяна, известного по роману Дюма и списанного с него прототипа, – это гасконский барон. Гасконцы – это французские баски, слово Гасконь – оболтавшаяся[56]«Басконь».[57] И вспомните, как он себя ведет? Кто ему заплатит, – на того он и работает. И работает хорошо, на полную катушку. А если перекупят? Скажем, Ришелье или Мазарини перекупают его, – он переходит на их сторону. И себя не забывает и сохраняет, вместе с этим, свою баронскую честь, и – на шпагу себе заработает.

Вот этот – архаический тип, который был, видимо, свойственен древнему населению Западной Европы, простиравшемуся до Кавказа, и который был разрушен в древности (примерно около X–XII вв. до н. э.) вторжением племен, называвших себя арийцами. Предполагается, что арийцы (индоевропейские племена. – Ред.) происходят из южной части России. (За что купил, за то продаю, – это мнение моего учителя Артамонова,[58] но, так сказать, и он высказал это как гипотезу. А поскольку лучше нет, приходится остановиться на этой.) Почему-то в середине II тыс. до н. э. (с XV по X в.) эти насельники южной части нашего Советского Союза (индоевропейцы. – Ред.) стали распространяться на восток – в Персию и в Индию, на запад – на Балканский полуостров и Западную Европу.

Что было у них между собой общего?

В смысле расовом, кажется, – ничего, они были разнообразны. Были и блондины, были и брюнеты среди них, было очень много шатенов, но общим у них было то, что определяет их культуру и быт и что давало им, по-видимому, первоначальную организацию. У них был не материнский род, а отцовский. И поэтому всему члены рода носили одинаковые для всех арийских языков названия. Например, латинское – «патер», французское – «pare», немецкое – «Vater», персидское – «padar», русское – «батька», «батя», – одно слово. То же самое «мать», «брат», «сестра», то есть у них были строгие семьи с отцовским родом.

Отцовский род, я вам скажу, – это вещь жесткая и малоприятная, когда он проходит целиком и полностью, без всяких послаблений. Это значит, что какой-то мужчина-воин берет себе жену или несколько жен, в зависимости от своего состояния. Заставляет их дома работать. А сам воюет, пока его не убьют. Но это обычно бывает довольно скоро. Затем следующий, старший в роде, проделывает то же самое. Прирост населения идет очень большой. Женщинам скучно, потому что им тяжело, их заставляют работать, – с одной стороны. А с другой стороны, никакого тебе отвлечения. Все это наказывается самым жестоким образом, потому что следят, чтобы дети, принадлежащие к этому роду, были детьми именно этого отца.

Но, тем не менее, получается весьма строгая система, – жесткая система, при которой род является фактически действующей социальной единицей. Это биосоциальная единица, построенная на биологическом признаке, она начинает действовать как социальная ячейка какого-то племени или какого-то этноса, к которому она принадлежит и где старейшие рода вырабатывают какую-то политику и – проводят свою агрессию.

Но для агрессии:

– мало дисциплины;

– мало подчинения женщин мужчинам;

– мало того, что большое количество мальчиков считает себя с детства обреченными на смерть и принимает ее как совершенную, нормальную судьбу. И даже очень стеснялись бы, если бы им, кому-нибудь из них удалось бы дожить до старости. Неприлично, значит, – трусил, в бой не ходил! Этого всего – мало.

Для того чтобы их агрессия была успешной, нужно еще совершенное оружие. И эти древние арийцы его имели. Опять же это видно по данным языка. Железное оружие они имели. И поэтому слова, связанные с оружием, опять-таки имеют сходство, лингвистическое между собой.

Вы знаете, лингвистика – это такая заумная наука, что я верю лингвистам, которые это утверждают. Хотя, на мой взгляд, эти названия очень не похожи друг на друга. Но это я – по сердцу. Потому что я, например, никак не мог понять, спрашивал у индоевропеистов, они не могли объяснить, почему слова «начало» и «конец» – это одно и то же слово? Что во что переходит? Но оказывается, – одно.

Так что давайте мы тоже в эти «дебри» не будем входить. Поверим тому, что подтверждается не только лингвистикой, но и археологией, – что наличие жесткой дисциплины патриархального рода при вооруженности железным оружием против бронзового, – дало возможность арийским племенам захватить почти всю Европу и оттеснить древних иберов:

– или в горы Пиренеи;

– или в Сьерра-Морену (горы на юге Испании. – Ред.), там были контакты тоже в древности;

– или на самый север Англии, где жили каледонцы. Это их самоназвание, а принято их называть – пикты. Они делали себе татуировку, очень красивые рисунки на лице и на теле, и поэтому их называли пикты, то есть «разрисованные».

* * *

Это было в XII–X вв. до н. э., в то время, когда, как я вам уже сказал, ахеи – Агамемнон, Менелай и прочие, отвоевывали у Приама и Париса Прекрасную Елену.[59] А ведь это наводит на некоторые мысли. Не одно ли и то же событие мы описываем? Откуда взялись на этом полуострове (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.) – лесистом, спокойном, полном животных, – откуда взялись эти страшные завоеватели – ахейцы, которые привели с собой коз, овец, свиней, – животных, которые были страшно вредны для пышной растительности Пелопоннеса! Причем эта растительность росла на камнях с ничтожным гумусным слоем.

До этого, оказывается, на этом полуострове (во время неолита. – Ред.) жили пеласги, – их имя сохранили греки для нас в греческой литературе. Но, что такое пеласги, – они сами не знали, мы – тем более. Во всяком случае, жил какой-то народ, который стал жертвой этих ахейцев. Так же, как стала жертвой Троя (ок. 1230 г. до н. э. – Ред.); так же, как стала жертвой их (галлов, до VI в. до н. э. – Ред.) в дальнейшем вот эта страна (Л. Н. Гумилев показывает на карте. – Ред.), получившая название Галлии (италики – ок. X–VIII вв. до н. э. – Ред.). Стала жертвой вот эта страна, получившая название Италии, и эти страны, получившие название Испании (кельтиберы – X до н. э. – Ред.), Дании (белги. – Ред.) и Британии (гэлы, бритты. – Ред.). Они проникли всюду, эти завоеватели. Также они проникли на восток (галаты. – Ред.), захватили Иран (это Ариана – страна арийцев) и захватили Северную Индию (ок. 800 г. до н. э. – Ред.). И всё (пришло в движение. – Ред.) – в одно и то же время![60]

* * *

А что же делали в это время культурные народы – египтяне, вавилоняне, у которых были тысячи лет позади?

Вавилон, например, основан в XIX в. до н. э. А мы говорим о X–XI вв., то есть 800 лет уже стоял этот огромный мировой город. Египет – еще больше просуществовал,[61] чем Вавилон. До Вавилона был древний Шумер (ок. 3000–2100 гг. до н. э. – Ред.). Оказывается, они вели себя крайне тихо, защищались, иногда воевали, сражались, но больше бывали сражаемы.

Египтянам, например, в эпоху их величайшего расцвета при 18–19-й династиях[62] удалось отвратить натиск народов моря, о которых я только что рассказывал, – ахейцев. Они высадились в долине Нила, через Крит прошли сюда (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.) и чуть было не разграбили весь Египет (ок. 1175 г. до н. э. – Ред.). Их отбили[63] с величайшим напряжением, причем египтян, наверное, было человек пятнадцать на одного представителя народов моря.

И, тем не менее, они закрепились вот здесь вот, на этой территории (Л. Н. Гумилев показывает на карте. – Ред.), получив название филистимляне.[64] Отсюда и название – Палестина. Но они встретились с такими же разбойниками, с такими же головорезами, которые пришли из Синайской пустыни. Это были народы хабири – предки евреев.[65] И устроили они жуткую резню, убивая друг друга совершенно беспощадно, за исключением тех случаев, когда одни изменяли своему народу в пользу своего противника.

Так поступал замечательный царь Давид,[66] описанный в Библии, который сделал свою карьеру на том, что предал своего благодетеля – Саула,[67] чем – обеспечил филистимлянам власть над Саулом. А потом – взял власть в свои руки. И потом перебил:

– своих – сторонников Саула и своих противников среди евреев;

– и тех филистимлян, которые не сумели от него убежать своевременно.

То есть оказывается, что почему-то в этот самый XI век (а здесь это уже точнее можно сказать, XI век) – культурные, богатые государства, стремившиеся приобрести рабов и установить рабовладельческую формацию, – терпят полное поражение, еле-еле защищаются по отношению к каким-то кучкам головорезов: или с моря, или из степи.

* * *

Посмотрим, что было дальше. Если про этих головорезов (народы моря. – Ред.) мы не знаем, откуда они пришли, то здесь (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте на территорию современного Ирака. – Ред.) в X в. и до VII в. возвышалась кучка таких же головорезов, небольшое племя, называемое ассирийцы. Они были люди вполне местные, они ниоткуда не приходили. Несколько раз они пытались добиться самостоятельности, но каждый раз оказывались в подчинении у каких-нибудь соседей. Или – у Вавилона (в XVIII в. – Ред.), или у Миттани (в XVI–XV вв. – Ред.), или у Урарту, или еще у кого-нибудь. А тут, – им удалось. И они создали первую всемирную монархию, то есть завоевали всех своих соседей, к VII в., правда. (В течение 100 лет были завоеваны вся Передняя Азия и Египет. – Ред.) То есть они завоевали вот так (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.) – всю Месопотамию, Элам, Мидию – частично Закавказье, большую часть Малой Азии, Сирию с Палестиной и даже Египет. Создали огромное государство, которое развалилось с потрясающей легкостью, как только пришли потом уже скифы – с севера, нанесли ассирийцам удар, потрепали их войска. То есть личный состав войск оказался обедненным, его пришлось заменять новобранцами из покоренных народов. Армия потеряла боеспособность. В 612 г. до н. э. Ниневия (столица. – Ред.) пала, разбитая на части двумя народами-союзниками – мидянами и халдеями (халдеи – это арабы). И кончилась Ассирия! И потомки этих ассирийцев что делают сейчас? (Звучит ответ из зала: «Обувь чистят». – Ред.) – Правильно. И с тех пор, с 612 г., подумайте! – ничего другого. Это тоже наводит на некоторые мысли.

Если мы пойдем дальше на восток, то в X в. мы увидим, что здесь (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.) – происходят довольно неприятные обстоятельства. Вот эта роскошная степь, простирающаяся от Дона до Маньчжурии, испытывала довольно значительное усыхание. Дело в том, что циклоны, как я уже говорил в прошлый раз, меняют свое прохождение: проходят иногда южным путем, иногда северным.[68] Если южным, тогда хорошо, тогда они изливаются на горах и наполняют реки, – дождики текут в степи, и все – слава Богу! А если они идут северным путем, – степь, естественно, сохнет, отодвигая лесостепные районы к северу и к югу, а лесные – тоже к северу и к югу. Бесплодная пустыня, в которой могут жить только ящерицы.

Вот таким периодом был примерно X век до н. э., когда оседлые народы, занимавшиеся экстенсивным земледелием и примитивным скотоводством, были поставлены самой природой в необходимость найти выход или – помереть с голоду, потому что скот вытаптывал землю около родников, а ветер разносил сухую пыль. (Это результат так называемого скотосбоя[69]).

И нужно было: или прокормить скот – единственное средство пропитания; или самим помереть; или уйти.

Для того чтобы уйти и завоевать какие-нибудь места, нужно иметь большую армию, сами знаете, нужно иметь большое вооружение, сытых и здоровых воинов. А люди видели, что один раз – засуха, другой – засуха. «Ну, пойдет же когда-нибудь дождичек? Зачем мы будем воевать? Мы за мир», – думают люди. И поэтому никуда воевать не ходили. До тех пор, пока они не изнурялись жизнью настолько, что никаких воинов из них не получалось. И лошадей у них не было, и скота у них не было. Какая там война? Тогда шли, бедные, к соседям, в оседлые места – или в Сибирь, или в оазисы, или в Китай, и говорили: «Пустите нас! Хоть подкормиться немножко, хоть водички попить, а то мы совершенно измучены».

Ну, те их, конечно, пускали – на условиях, весьма неблагоприятных. То есть завоевание с этим не было связано. Просто заставили работать, если не рабом, то всё равно – угнетенным, подданным человеком.

И тогда гениальные степняки-кочевники, предки гуннов, придумали такой способ. Если травы мало, но все-таки она бывает, потому что снег нет-нет да и выпадает зимой. А раз он выпадет, то он стает, вода впитается в землю, а где вода – там и трава. Значит, будем гонять скот за этой травой, будем использовать всю траву, какая есть, перегоним ее в мясо, мясо съедим – и не погибнем. Так родилось кочевое скотоводство. Археологически оно поддерживается, правда, не с X, а с VIII в. до н. э., так что я забежал немножко вперед, рассказывая об этом процессе, но разница не так уж велика. Сами по себе неприятности были связаны именно с тем самым X в., о котором мы говорим, по отношению к Европе.

А что же было в это время в Китае? В Китае еще с древности создавались могущественные династии. Но китайские династии отличались от всех прочих. Чем? Ну, как известно, Рим основали дети, вскормленные волчицей. У монголов были тоже (тотемные предки. – Ред.), дети Гоамарал – дети оленихи и (Борте-Чино. – Ред.) серого волка. То есть тоже воины и охотники. Какие-нибудь германцы почитали воинственных богов и своих прародителей – Вотана, Тора и других. У китайцев – основателем династии был инженер-мелиоратор. И это было не случайно. Предки китайцев – сто черноволосых семейств – пришли с запада, вот с этих гор (Л. Н. Гумилев показывает на карте. – Ред.), и поселились на берегу Хуанхэ (Желтой реки), вот в этих местах.

Для того чтобы понять, что такое Китай, нельзя не рассказать о режиме реки Хуанхэ. Она начинается в Тибете как горный ручеек, не очень большой, такой, что даже стрела легко перелетает с одного берега на другой. Перейти ее не сложно, хотя, чем ниже, тем быстрее она течет. Затем, проходя через вот эти Восточно-Тибетские горы, она набирает невероятную скорость и течет стремительным потоком в ущельях, которые она промыла среди гор. И тянет с собой в силу этого огромное количество аллювия – осадочного материала. Таким стремительным потоком, со скоростью курьерского поезда она выходит вот сюда (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.) и обтекает вот эту местность, называемую плоскогорье Ордос. Обтекает вплоть до конца этой огромной излучины. И тут она аллювий не теряет. Во время половодий количество взвесей в водах Хуанхэ доходит до 40 и 50 процентов. То есть перебраться через Хуанхэ во время половодья или зимой, когда она и лед несет (правда, лед так редко останавливается, но все-таки бывает – замерзает), практически нельзя. Поэтому Ордос – это, по существу, остров внутри континента, – так его защищает река.

А когда она выходит из гор и начинает терять скорость на равнине, она начинает откладывать аллювий. И она намывает дамбу величиной примерно в метров в пять-семь. И течет она на этой дамбе. И так как здесь река уже широкая, то в силу известного закона, связанного с вращением Земли, она начинает меандрировать – петлять из стороны в сторону. И подмывает то один берег, то другой, как у нас Терек. А это – великое несчастье, потому что, представляете себе, эта огромная масса воды с высоты пяти-, шестиэтажного дома вдруг устремляется на соседнюю равнину и тянет за собой большое количество всякой мути, всякой взвеси, осколков кремня, песка и, вообще, – всякой дряни. Тут спасаться надо!

Спастись не всегда удается. Но, во всяком случае, если человек сам и убежит, то имущество-то свое не возьмет. На этих полях, которые с большим трудом среди тропического леса китайские земледельцы устроили, – посадили там просо и что-нибудь еще, что им надо, – вдруг выпадает большущий слой камней и песка, то есть погребает гумус под собой, жить становится совершенно не возможно. Почва вся пропитывается водой и превращается в болото. Поэтому там вырастает огромный лес, в котором живут различные хищные звери: от леопардов (место-то ведь очень южное – 45-я параллель) и бамбуковых медведей и кончая настоящими медведями. Эта местность – ад, и ее превратили в рай.

Некто Юй (около 2278 г. до н. э. – Ред.) объездил эту самую реку по всей территории своего княжества и предложил проект, который сам провел своими руками. Его изображают всегда с большими мозолями на ладонях. Он стал чинить дамбу и укреплять ее. И древние китайцы в III тыс. до н. э. (это я рассказываю глубокую древность), они эту дамбу так укрепили, реку так ввели в определенное русло, что после этого они до 634 г. до н. э., то есть две с половиной тысячи лет, они жили спокойно и не знали, что такое наводнения. Потом эта река все-таки прорвалась, затопила низовья. Ее починили снова, уже новыми средствами, потому что это уже было первое тысячелетие до нашей эры, а не третье. После этого реку чинили каждые два с половиной года – вот до сих пор и продолжают чинить. Это называется технический прогресс.

Ну, вот. Как только реку остановили, оказалось, что можно очень легко и приятно жить в этой стране. Лес развели, сделали поля, засеяли их зерновыми, бобовыми растениями, развели домашний скот. Орошения не требуется – муссоны, воды сколько угодно, все растет! Детей можно было прокормить неограниченное количество. Поэтому китайцы, вообще говоря, очень чадолюбивые люди, и даже древние китайцы, – они старались своих жен освободить от всякой работы, – чтобы они по хозяйству, с детьми сидели, главным образом, и рожали каждый год. А впоследствии им даже (для того чтобы они, так сказать, не отвлекались на какую-нибудь работу) стали делать операцию, ломая ступню ног, для того чтобы женщина вообще не ходила, а сидела дома. И муж всё делал: стряпал, стирал, ухаживал за женой. Но, Боже упаси, если он считал, что она – изменщица! Всё! – у нее вырезали нижнюю часть живота бо-ольшим ножом.

В отличие от китайцев, кочевники-хунны тогда еще, а впоследствии, – тюрки и монголы, они женщину заставляли работать: ходить за скотом, шить, чистить оружие (нет, оружие сами чистили), в общем, юрту делать, ухаживать, смотреть, чтобы все было в порядке. Но – никто не спрашивал, от кого она принесла ребенка. Считалось, что если у нее есть ребенок, то все племя было радо и счастливо, – лишний богатырь или лишняя красавица. И имущество, которое муж приносил в дом, за исключением оружия, – всё принадлежало жене. Она распоряжалась и выдавала ему, сколько хочет. И он слова не мог ей сказать при этом.

Вот что такое этносы, вот как они отличаются друг от друга.

Теперь я прошу вас обратить внимание на то, что (мы сейчас сделаем перерыв), что то, что я вам рассказывал, – никакого отношения не имеет к расам, а имеет отношение исключительно:

– к какого-то рода явлениям, связанным с природой дневной поверхности нашей планеты;

– и к глубинным явлениям, которые иногда простому человеку зрительно не видны.

(Перерыв.)

Рассмотрим случай Китая. В это время – с III тысячелетия по X век до н. э. – Китай был очень маленький. Он занимал только самое нижнее течение Хуанхэ и частично реки Вэй. И за это время китайская историография насчитывает всего две династии.

Одна династия – Ся (2205–1766 гг. до н. э. – Ред.) – династия охотников, которая унаследовала Юю, этому первому мелиоратору, и которая процветала за счет того, что в этом субтропическом широколиственном лесу она имела возможность целиком и полностью использовать местные ресурсы края. Но династия эта продержалась не очень долго и была сменена династией Шан (1766–1123 гг. до н. э. – Ред.), которая объявила войну племени Ся, разгромила его, выгнала его и установила жестокую, деспотическую систему власти с великолепной культурой, с грамотностью. В эпоху Ся такой грамотности еще не было, а тут была изобретена иероглифическая система письменности. Писали на черепаховых щитках и сейчас читают эти иероглифы знающие люди, потому что система сохранилась до нашего времени. А разбитые, но оставшиеся в живых члены династии Ся бежали на север, в степь, в Ордос, и жили здесь вместе со степными народами. Затем пересекли пустыню Гоби и, по легенде, стали предками гуннов. Но не одни, а в сочетании с аборигенами современной Монголии.

Шан была вполне цивилизованной династией и вполне цивилизованной империей. Она распространялась вот таким образом. (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.) Там была великолепная столица, там были и приемы, богатые одежды, началось шелководство и очень распространился культ почитания предков, которым в сопровождение (после смерти) отправляли до пятисот убитых рабов. Ну, у людей победнее убивали меньше рабов, а для царей – до пятисот человек. Естественно, что вся эта цивилизация существовала за счет совершенно жуткого обжимания тех, кто работал – трудящихся масс. Поэтому она им была очень мало интересна. Я ее пропускаю, потому что она выходит за наши хронологические рамки.

А в XI в. небольшое племя чжоу, западное племя (но опять-таки запад надо понимать внутри Китая, – выше предгорьев Тибета) разгромило огромную армию шаньцев, перебило и захватило в плен их аристократию. А народ сказал: «Какая нам разница, – кто над нами правит и кто нас будет обжимать?» Народ не шевельнулся. И так создалась первая историческая империя Чжоу (1123–960 гг. до н. э. – Ред.). Причем завоеватели захватили территорию уже до Голубой реки – Янцзы (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.), болота между этими двумя реками, которые сейчас уже стали культурными землями, а тогда еще не были, – то есть весь северный современный Китай. Чжоусцы были народ дикий, воинственный, храбрый и человеколюбивый. Особенно они своих подданных не обижали. И царя своего они не обижали. Они знали, что у них есть царь, но старались всегда держаться от начальства подальше, думая, что ничего хорошего от близости к начальству нет. Поэтому Чжоуская империя распалась на 1851 княжество. Списка этих 1851 княжества нет нигде, и он не нужен, потому что даже тогда китайцы, при всей их дотошности, не считали нужным давать перечисление забытым ими самими названий.

Что мы видим в этом процессе, который опять-таки совпадает с распространением:

арийцев – сюда, на запад (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.),

семитов – на север, то есть еврейского нашествия на Палестину,

а потом – арамейского нашествия на Сирию, –

вместе с началом образования кочевого быта.

Мы видим здесь естественное распадение большой территории с натуральным хозяйством на ряд мелких владений, из которых каждое было самостоятельной единицей. Никакой пользы, никакого смысла в объединении у них не было. Соседи у них были народы довольно тихие, спокойные. Гуннов они отогнали с чжоусцами (еще первые императоры), – отогнали за пустыню Гоби.

А кругом них жили только жуны. Это очень интересный народ жуны, которого сейчас нет. Это были люди светловолосые, со «стеклянными», то есть светлыми, глазами, с рыжими, очень густыми бородами – типичные европеоиды. И эти густые бороды у китайцев прослеживаются до начала нашей эры, даже после нашей эры, – до III–IV вв. н. э. Потом монголоидность вытеснила эти европеоидные признаки. Жили эти жуны отдельными племенами, в отличие от предков китайцев они не занимались трудоемкими земледельческими работами, а жили на холмах и на склонах гор. Каждый в своем ущелье имел свой замок, – там и жил. Но сами понимаете, что в горных долинах очень мало земли, то есть пищи у жунов не хватало для того, чтобы кормить большое количество детей. И поэтому размножались они крайне медленно, но были весьма воинственны.

Китайцы, подчинив себе жунов и отчасти использовав их при завоевании империи Шан, с ними долгое время уживались. Только позже, уже в VIII в. (я опять забегаю вперед, чтобы не возвращаться) в Китае начался процесс создания нового древнего Китая, эти жуны, будучи изолированными, не могли оказать сопротивления. Они были поодиночке перерезаны растущим китайским древним этносом. Но этот процесс начался в VIII в. Мы его сейчас, вот при этом рассказе, не затрагиваем.

* * *

А кто же жил за пределами Китая? Здесь вот, на юге (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.) жили племена, называемые мани. Но это название такое общее. Туда входили самые разные племена лесовиков. Похожи они на современных вьетнамцев, которых у нас на улицах можно было видеть недавно в больших количествах. Вот такие маленькие, очень подобранные, очень работоспособные, очень смелые, очень хитрые, умные, выносливые, очень самостоятельные. Завоевание Южного Китая и превращение его в Китай – весь этот исторический процесс занял около трех тысяч лет и еще сейчас он полностью не завершен. Да, потому что там большое количество южнокитайских инородцев, которые в древности назывались мани.

В Шаньдуни жили охотничьи племена и. Шаньдунь – это горный полуостров, так что наводнения на Хуанхэ были ему не страшны. И эти и изображались как охотники с луком. Уже к началу нашей эры их не стало, китайцы их всех «освоили» и подчинили себе.

А в горах жили горцы, кочевые скотоводы, которые назывались кяны. Это кочевые тибетцы, которых видел Пржевальский,[70] по ошибке приняв их за тангутов (тангуты – это другой народ). И они до сих пор живут своим бытом. У них есть племена – нгологи, банг-нголбги, бома,[71] и, но эти племена мало кому известны, кроме них самих. До последнего времени, до конца XVIII в. они, находясь в составе огромной Китайской империи, никому не подчинялись. Жили своим племенным бытом, грабили проезжающих паломников, монголов или китайских купцов. Попробовали ограбить экспедицию Пржевальского, но когда наши начали стрелять, то они убежали и сказали: «Нет, с этими – лучше не связываться».

Вот. Но это народ (кяны. – Ред.) крайне неукротимый и дикий. Живут они в Северо-Восточном Тибете, иногда распространяясь на запад. А место это, я должен вам сказать, для жизни малопригодное.

Дело в том, что весь Восточный Тибет покрыт густым лесом, потому что все муссоны, идущие с южного Индийского океана, переваливают через Гималаи и в холодном тибетском воздухе выпадают дождями. А вот через Тянь-Шань и Куньлунь они уже не переходят. А здесь такое количество влаги, что растет огромный лес и большое количество травоядных животных, естественно. Но человеку там жить нельзя, потому что не из чего разжечь огонь. Ни одной сухой веточки. Каждая веточка, упавшая с дерева, немедленно загнивает. Кизяк – основное топливо для центральноазиатских кочевников – гниет тут же. И поэтому туда уходят охотники, с тем чтобы прожить пять-шесть дней, не разжигая огня. А потом уже возвращаются, греются, отдыхают, но жить там не могут. Туда китайцы так и не попали, вплоть до нашего времени.

Другая часть ся, убежавшие на север, образовали здесь первую кочевую династию хуннов. Китайцы опять же не смогли перебраться через пустыню Гоби иначе как путем организации легкой конницы, но это уже более позднее время. Именно пустыня спасла народы, жившие по соседству с Китаем, от истребления.

Какая здесь закономерность? – Да, она напрашивается сама по себе.

Этнос, оказывается, не будучи никак не связан с расой, связан с ландшафтом – через хозяйство, которое его кормит. То есть этнос – это понятие географическое. Вот то, что я доказывал постоянно, часто и буду доказывать, как говорил старик Рабле «от Сорбонны включительно до костра исключительно».[72] (Шум в зале. – Ред.) – А вы не смейтесь и не улыбайтесь, – это совсем не так легко и просто.

Вы знаете, что возможности счета у разных млекопитающих ограничены. Белка считает до двух, кошка считает до трех, собака до четырех, человек считает до трех тысяч. А мой оппонент (ввиду многочисленности оппонентов, ф.и.о. уточняется. – Ред.), который меня обвиняет в том, что я не прав, – он считает до двух. У него либо социальное, либо – биологическое и ничего третьего – не может быть! Ну, сами понимаете, что при этом доказывать, что этнос – явление третьего порядка, связанное с ландшафтными особенностями нашей планеты, – это надо возвысить его счетные возможности до уровня кошки. Не знаю, удастся ли мне это к концу жизни.

Теперь от этого сделаем переступ, ну, на сколько? – На пятьсот, на шестьсот лет.

* * *

Возьмем такой же срез в IV в. – тоже до нашей эры. Что за это время произошло?

За это время создалась и погибла великолепная культура греческих полисов (города-государства. – Ред.), которая дала начало всей нашей науке: философии, геометрии, математике, истории, географии, вообще всему, что мы знаем. К IV в. Греция, вспоминавшая только пережитый свой расцвет, стала добычей Александра Македонского[73] и его мало квалифицированных товарищей (я называю правильно, они назвались гетеры, то есть «товарищи» царя) и совершенно диких иллирийских солдат, с помощью которых он разгромил фиванское и афинское войско при Херонее (338 г. до н. э. – Ред.), разрушил Фивы и подчинил себе почти всю Грецию. Но были ли эти греки подобием ахейцев Агамемнона или Ахилла? Да ни в коей мере! Это был совершенно другой народ, относившийся к древним ахейцам, как современные итальянцы относятся к древним римлянам. То есть кое-какие традиции у них были, вероятно, элементы языка у них были, но устройства все, обычаи, нравы, стереотип поведения, – у них уже был совершенно другой.

То есть за какие-то 600 лет мы видим, что на территории Греции произошла не только смена этноса, – как системы, но и расцвет и уже наступил и упадок – уже второго, нового этноса. Процесс шел как будто довольно быстро.

* * *

Что было на Иранском плоскогорье и в Передней Азии? Ассирия, как я уже говорил, в 612 г. была разрушена и пала. Вавилон, захваченный халдеями, был самым богатым городом. Это был первый город-миллионер. Причем он отличался от современных городов с миллионным населением тем, что обходился без подвоза извне, – настолько богатая была местность, настолько было организовано хозяйство. Каждый квадратный сантиметр почвы был там обработан. Там стояли финиковые пальмы, а финики очень вкусные и очень питательные. Между ними пространство было засеяно чесноком (ужасно они чеснок любили). Где-нибудь подальше от реки Евфрата и оросительной системы были поля с ячменем. Ну, ячменные хлебцы не такие вкусные, но пиво – замечательное. И вавилоняне там и пьянствовали, и веселились, и сыты были. Город был из многоэтажных домов, там были лавки, и банки, и публичные дома, и трактиры, и даже университет, и, конечно, – дворец царя, который был – иноземец, чужой, но, так сказать, очень берег свой город – Вавилон.

Но к V в. до н. э. Вавилона не стало, то есть он превратился в захолустье, а к I в. он вообще превратился в еврейское местечко[74] (да-да – в еврейское) и исчез как город. Остались только его развалины. Братцы мои! Как же это произошло, так быстро?! Давайте посмотрим.

Вавилон был завоеван, причем не пострадал при завоевании, персами. Персы – это народ маленький, живший вот здесь, на берегах Персидского залива. Главную часть Персии, наиболее богатую северную часть, занимал народ – мидяне. Это были люди храбрые, сильные, очень культурные, цивилизованные, в смысле градостроительства. У них были города, замки, архитектура. У них очень развилась наука, потому что у них были маги. Маг – это слово мидийское, «могуш» – это просто значит «специалист» – футуролог, как мы называем их сейчас. Они предсказывали будущее. Будущее всем интересно знать, и поэтому эта профессия очень древняя. Предсказывали, очевидно, верно, потому что они несли большую ответственность за ложные предсказания, и без достаточных оснований за эту специальность не брались. Но все-таки существовали, работали. У них была письменность, грамотность.

Они – вместе с халдеями – разгромили Ассирию. Потом они оказались жертвой персов, – маленького, достаточно воинственного, но никак не культурного народа. И создалась огромная страна – Персия, завоевавшая все Закавказье, всю Переднюю Азию. (Ок. 550 г. до н. э. Кир II Великий основал персидскую державу. – Ред.) Вот таким вот образом (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.), Египет, Киренаику, Триполитанию (области в Ливии. – Ред.), и Аравию, и часть Индии, и Среднюю Азию. Огромная монархия, которая управлялась небольшим народом – персами. В этой монархии было около 30 миллионов населения, а персов всего было меньше полмиллиона. И, тем не менее, персы каким-то образом ухитрялись держать это все в подчинении, пока опять же Александр Македонский (356–323 гг. до н. э. – Ред.) не напал на этих персов (334 г. до н. э. – Ред.) и за три года не уничтожил эту монархию. С потрясающей легкостью! Почему? Неужели восточные люди настолько слабее западных!

Ближайшее столетие показало, что – ничего подобного! Небольшая страна – Парфия, располагавшаяся в нашей Туркмении, в южной части разбила одного из наследников Александра Македонского – Селевка.[75] И отняла у него весь Иран (247 г. до н. э. – Ред.). Это примерно такое же положение, как если бы, скажем, – Туркменская ССР объявила войну – Персии, Афганистану, Грузии, Армении, Турции, Палестине, Сирии и Ираку – всем вместе объявило войну, – и победила! Ну, в наше время (лекция читалась осенью 1977 г. – Ред.), это казалось бы совершенно невозможным. А тогда – это совершилось! То есть здесь мы встречаем одну загадку за другой.

В IV в. до н. э. Китай объединился. Объединение это было весьма мало приятно китайцам. Но шло оно в течение четырехсот лет, с VIII в., совершенно неуклонно. Маленькие княжества воевали друг с другом и укрупнялись. (С 722 г. до н. э. наступила эпоха «Весны и Осени». Конфедерация княжеств разделилась на 124 самостоятельных государства, которые начали усердно поглощать друг друга. – Ред.) Причем это укрупнение шло способом, который сейчас (мороз по коже пробегает) – если один князь брал город другого, то там убивали все население, включая женщин и грудных детей. Это называлось «вырезать город». Местность заселялась членами этого княжества. И они размножались в этом китайском теплом климате (при наличии жен неработающих) с потрясающей быстротой. Так что ущерба в населении от этой резни не было. Но потом еще соседнее княжество – вырезало это. Точно так же приходили другие, поселялись и размножались с потрясающей быстротой. К 403 г. всего оказалось в Китае семь соперничающих государств. Я перечислять их не буду (если бы я говорил о Китае специально, – я бы это сделал, а сейчас не надо), которые страшно боролись друг с другом. (Период Чжаньго «борющиеся царства», 403–221 гг. до н. э. – Ред.) За что? Да за то, чтобы не быть убитым. Вот основной стимул борьбы, войны. Потому что пленных китайцы не брали. У них не было понятия плена вообще.

Что это значит – сдался? Сдался – это значит, что ты изменил, перешел к другому. Измена – это вещь страшная. Если ты не изменил, а просто не воюешь, то тебя надо убить! И такого закапывали живьем в землю. Сдаваться не имело никакого смысла.

Но победило княжество Цинь (в III в. до н. э. – Ред.), которое состояло из бывших, изгнанных, аристократов империи Шан и местных инородцев. Вот здесь (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.). Вот ее территория была. Оно победило всех.

Причем тут опять-таки сыграла роль не только какая-то странная (противоестественная, на первый взгляд, и, очевидно, – естественная по существу дела) смесь этносов, смесь наций. Ну, и … один географический момент.

Дело в том, что когда китайцы жили в густом и очень высоком лесу на берегах Хуанхэ, то тогда степные ветры не могли нести песок в Китай. Они завихрялись, и песок выпадал в качестве как бы дюны, – здесь вдоль современной Великой китайской стены. Но когда китайцы, желая увеличить доходы от земледелия, свели лес, чтобы освободить место для полей, то ветер понес песок на их поля. И хорошего от этого было мало. Поля, переведенные песком, давали малые урожаи. И начались в Древнем Китае экономические кризисы. Воды стало не хватать, потому что этот песок в таком количестве падал в глубокие места, что засыпал мелкие ручейки. Тогда китайцы царства Цинь сделали гениальную вещь, – они ввели ирригацию. Вот здесь река Вэй течет (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.), а в нее впадают притоки. Они перегородили их плотинами, в частности реку Цинь, сделали там водохранилища и стали из водохранилища давать воду на поля. Ирригацию ввели. Это все было очень хорошо. Сразу в царстве Цинь получилось изобилие хлеба. А при изобилии хлеба можно содержать большую армию. Большая армия одерживает победы. И так они завоевали весь Китай.

Результаты из этого были следующие. Сначала скажем о плотинах. Плотины эти через некоторое время песок тоже перемывал и засыпал. Падал песок и в воду, падал он и на плотины, падал кругом. Поэтому водохранилища мелели и переставали быть пригодными для ирригации. Приходилось идти вверх по течению реки и ставить плотину за плотиной, для того чтобы собрать нужное количество воды. А ветер всё дул да дул, – песок всё нес и нес. Борьба китайцев со степным ветром продолжалась до XVII в. н. э. У нас уже Смутное время (конец XVI – начало XVII в. – Ред.) прошло, и про Ивана Грозного уже начали забывать, и Жанну д'Арк во Франции сожгли (1431 г. – Ред.); а китайцы – всё воевали со степным ветром! Америку открыли (Колумб в 1492 г. – Ред.), а китайцы – всё воевали со степным ветром! Испания – пала (гибель Непобедимой Армады, 1588 г. – Ред.); а китайцы – всё воевали со степным ветром. И всё! В XVII в. плюнули и бросили. Оказалось, что степной ветер их победил. И плотины эти сейчас стоят как памятники, потому что сейчас восстановить, при современной технике, невозможно.

А объединение Китая дало еще более радикальную болезнь. Цинь Шихуан[76] – император империи Цинь (царь сначала империи Цинь, объявивший себя императором всего Китая) решил, что побежденные им китайцы, завоеванные им с большим трудом, потому что они страшно сопротивлялись, – должны отработать то благо, которое он им принес, завоевав их и объединив. Для этого они должны работать. А чтобы они не отвлекались, было запрещено чтение всякого рода философских, поэтических, литературных произведений, – категорически. И всякие книги, которые были у китайцев, были сожжены и уничтожены. Осталось только три разряда книг: по агрономии, по метеорологии (дождь вызывать – надо? Надо – это каждый понимает) и по гаданиям. Гадать-то тоже надо уметь. Друзья мои, кто из вас откажется погадать у опытного гадальщика?

Ну, и Цинь Шихуан понимал, что это нормальные потребности его народа, а все прочее было категорически запрещено. А люди, понимаете, работают, работают, да иногда им – почитать охота, попеть песни, поплясать. Все это – запрещалось. Если ловили, то читателей книг казнили – рубили голову, а писателей книг – закапывали живьем в землю. Чтобы люди, которые работают на своих полях – ну, посеют урожай, соберут, и у них время свободное есть, – так чтобы они не валандались без дела (то есть ничего не делали. – Ред.), Цинь Шихуан построил Великую Китайскую стену (ок. 214 г. до н. э. – Ред.), – чтобы отделить Китай от набегов хуннов.

Пользы от этой стены никакой не было, потому что защищать стену, простиравшуюся от Ляодуна до Тибета, вот она так шла (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте, направляя указку с востока Китая на запад. – Ред.), – вот так, – это было совершенно невозможно. Там нельзя было даже и гарнизоны расставить, потому что нужно было занять слишком много людей, а смысла – никакого. Потому что, если, скажем, где-нибудь в этом месте – стоит гарнизон в десять воинов, а придет тысяча хуннов, так эти десять воинов – ничего с ним не сделают. А если будешь звать помощь со всех сторон, то пока соберется опять тысяча, – хунны уже прорвутся, перебьют эти десятки и уйдут из страны. То есть предприятие было абсолютно бессмысленное. Но, тем не менее, проведено.

В армии была введена совершенно жестокая, железная дисциплина. Приказ должен быть выполнен! И если он не выполнен, то несет ответственность не только командир части, но и все солдаты данной части, – коллективная ответственность. Население Китая в результате этого уменьшилось на две трети. Кончилось дело тем, что когда Цинь Шихуан умер, а его старшего сына, довольно талантливого и способного наследника, – интригами принудили к самоубийству (хитрая интрига была – не будем отвлекаться), евнухи захватили власть. А евнухи – это, надо сказать, очень ценились в те времена, потому что они сидели и вели всю эту дворцовую бухгалтерию и переписку. «А кто же, – говорили древние люди, – на это согласится? Каждый пойдет по бабам». А евнух никуда не пойдет, ему деваться некуда. Он сидит и пишет.

И когда евнухи захватили власть, то произошел эпизод, который повлек крушение величайшей империи того времени. Какой же эпизод? Одна воинская часть получила назначение передислоцироваться, – перейти на другие позиции и занять там местность. И пока они шли, а идти было далеко, – пошли дожди и реки разлились. И они не поспели к сроку, то есть они все должны были быть убиты – казнены за нарушение приказа. А объективные причины во внимание не принимались. Тогда они сказали: «Погибать, так с музыкой!» – и подняли восстание.

Ну, конечно, их всех перебили. Но пока их перебивали, то:

– целый ряд других воинских частей,

– отдельных уцелевших деревень,

– какие-то жуны, которые сидели в своих горах, не будучи зарезанными еще китайцами,

– какие-то кяны, которые пришли из Тибета на яках – все подняли восстание против Цинь Шихуана, то есть против режима Цинь Шихуана, – самого-то его уже не было. А цинские войска, одерживавшие только что грандиозные победы, вдруг потеряли всякую способность к сопротивлению – стали сдаваться. Причем их тоже закапывали живьем в землю, но они – сдавались! В общем, империя рухнула, и началась борьба за власть между разными атаманами вот в этих – повстанческих соединениях.

Победил тот – Лю Бан его звали (247–195 гг. до н. э. – Ред.), который, будучи простым крестьянином, имел хорошую голову. Он пригласил к себе трех интеллигентов: одного – военспеца, другого – политика, третьего – философа. И предложил им составить политическую программу и обнародовал ее. А программа была крайне простая: упразднялись все законы, кроме трех. Полагалась смертная казнь: за кражу (для крестьян кража – это вещь совершенно противоестественная); убийство и государственную измену.

Все остальное – было можно. И объявлялось, что будут теперь платить очень маленький налог. Еще государство брало на себя – монополию внешней торговли. И все население Китая, с которым раньше не разговаривали, а кричали: «Чего? Иди! Давай-давай!», вдруг увидело, что с ним разговаривают по-хорошему. Они перебежали к Лю Бану и поддержали его. И он стал основателем династии Хань, которая была самым крупным явлением в древнем Китае. И продержалась она до III в. н. э. (206 г. до н. э. по 220 г. н. э. – Ред.). То есть почти шестьсот лет.

* * *

А что же в это время – в IV в. – было в Риме? А здесь большое количество латинских племен, которые, так же как ахейцы в Пелопоннес (ок. 1000 г. до н. э. – Ред.), проникли (ок. 900–800 гг. до н. э. – Ред.) отсюда – с севера в Италию (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.) и заселили ее. Жили вперемежку с племенами. Ну, там, – латины, самниты, галлы цезальпийские – это были арийцы (пришедшие ок. 2000 г. до н. э. из Центральной Европы. – Ред.). Насчет этрусков – дело не ясно, но были лигуры, венеды, умбры – это были доарийские племена. Но это не имело для них никакого реального значения. Потому что, если подружиться, поторговать или поухаживать за какой-нибудь девицей из соседнего племени, – это они великолепно делали, не считаясь с тем, кто ариец, кто – неариец.

И здесь начался тоже (почему-то именно в VIII в.); здесь (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте районы Италии, заселенные далее им перечисляемыми народами. – Ред.) в VIII в., понимаете; здесь – в VIII в. (этруски. – Ред.); здесь – в VIII в. (римляне. – Ред.); здесь – в VIII в. (сабины. – Ред.) – процесс какого-то укрупнения. Сначала – этруски, народ очень странный, до сих пор не знает никто, кто такие этруски. И хотя надписи их есть, расшифровать их никто не умеет. Они взяли власть в свои руки над почти всей средней Италией.[77] Затем против них выступило население города Рима.[78]

Рим – это был о-очень маленький городок. В нем было всего-навсего несколько домов и стена. Построили его, по легенде (ок. 753 г. до н. э. – Ред.), два разбойника – Ромул и Рем, считалось, что они – дети царя, воспитанные волчицей. Волчица, она, сами понимаете, хотя и любила их до самой смерти, но точных данных об их происхождении дать не могла. Во всяком случае, тут можно считать достоверным лишь то, что это была кучка разноплеменных! – совершенно разных, разноязычных людей, объединившихся в одной судьбе, – в подчинении вождю своих разбойников – Ромулу, который на берегу желтой реки Тибр и грязной маленькой речки, в нее впадавшей, – Клоаки (откуда и название идет), построил город Рим. И обнес его стеной и сказал, что никто – ни один живой человек – не перейдет эту стену!

Рем сказал: «Подумаешь, стена!» – разбежался и перепрыгнул ее.

Ромул сказал: «Будет по-моему!» – и убил своего брата.

С этого началось образование такой, казалось бы, ниоткуда взявшейся народности. Эти самые пятьсот бандитов, которые собрались вокруг Ромула, тут число чисто условное, они оказались, поскольку они были бандиты – без женщин. И им было ужасно скучно, потому что – естественно, почему. И поэтому они пошли в гости к соседнему племени сабинов. И украли там тех девиц, которые согласились с ними потанцевать. Но когда сабины побежали отбивать своих девиц, то девицы все категорически отказались вернуться. И сказали: «Мы вышли замуж и – очень довольны!»

После чего сабины и римляне объединились в одну целостность (ок. 400 г. до н. э. – Ред.). То есть пошел какой-то снежный ком наворачиваться. После чего началась длинная война римлян с этрусками, кончившаяся в пользу Рима. Сначала – этруски побеждали, потом – римляне.

И римляне уже к IV в. до н. э. подчинили уже среднюю Италию. Вот так (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте территорию вокруг Рима. – Ред.). Больше всего оказали им сопротивления (ок. 326–286 гг. до н. э. – Ред.) наиболее родственные им самниты, жившие в горах Апеннин.

И вот тут оставшееся время потратим на то, чтобы посмотреть, а как же создался этот «populus romanus» – римский народ.

Оказывается, он создался очень простым способом, – у римских основателей города – отцов и их сабинских жен было много детей. Эти дети получили название – патриции (лат. patricius. – Ред.). И они составляли наиболее боевую часть, которая ходила в походы, с тем чтобы подчинить себе и завоевать окрестные деревни и окрестные племена: латинов, самнитов, умбров и других. Причем при завоевании они, значит, брали у людей третью часть земли. Две трети – оставляли побежденным. Обязывали их еще платить кой-какую аренду и, таким образом, – жили и существовали.

А побежденные считались подчиненными городу Риму. Когда патриции захватили довольно большое количество земли с населением, то население сказало:

– Э-э! Как вы хорошо устроились! Живете – не работаете. Получаете аренду, вообще говоря, на всех поплевываете, рабов имеете, рабынь. А мы что?

Патриции на это им ответили:

– А вы, собственно говоря, на что претендуете? Мы – воевали, кровь проливали! Боролись! А вы? Сидели дома, ели курку с маслом. И вы хотите получить долю добычи, ради которой вы ничем не рисковали? Не-е-ет, номер – не пройдет!

– Как? – сказали подчиненные (плебеи они назывались). – Вот ты говоришь – не пройдет номер, Сект Луций? Пройдет! Нас-то в пять раз больше! Как навалимся на вас, что от вас останется? И куда вы денетесь, – мы в одном государстве! Это не война государства с государством! И объединиться мы вам не дадим. А если вы, вообще говоря, не хотите с нами делиться властью, правом на управление, правом на имущество, – мы от вас отделимся! Что вы без нас будете делать?

И ушли на соседнюю гору. И поставили свой там город. Патриции видят – дело плохо. Послали парламентеров, стали умолять: «Вернитесь! Давайте договоримся!»

И, представьте себе, – договорились. И те – вернулись.[79] Договорились, что Рим будет состоять из трех сортов римских граждан. Самый старший – это сенаторы, который будет состоять из богатых патрициев и наиболее важных, талантливых, толковых, заслуженных плебеев, – их пустили в Сенат.[80] Кроме того, все остальные будут обязаны нести военную службу, согласно своему имению имущества. Кто может явиться с лошадью, тот называется всадник – eques. А лошади были только у плебеев. Потому что когда патриции воевали – плебеи, вообще говоря, воспитывали скот и наживали имущество. А кто не может явиться, тот пускай является просто в доспехе – с мечом, в шлеме, в поножах (металлические щитки для защиты ног. – Ред.), в латах и служит в пехоте. Таким образом, оказалось, что сенаторы – смешанные патриции и плебеи. Всадники – почти все сплошь плебеи; а римский народ, основная масса – это опять же смешанные патриции и плебеи – бедные, у которых не хватало денег на лошадь. Она по тем временам дорого стоила. И, кроме того, бедных-то ведь можно обижать. Поэтому их разделили на три подразделения, которые назывались – трибы.[81] У нас это сейчас переводится как «племя», довольно неточно.

Представителями (в Сенате с 494 г. до н. э. – Ред.) этих триб были трибуны, которые пользовались правом неприкосновенности, которые

– могли быть только плебеями,

– которые могли любое постановление Сената отменить, потому что у них было право вето (veto – «запрещаю»).

То есть они имели колоссальную власть. И в каждом регионе, в который направляли против какого-нибудь войска, – обязательно присутствовал военный трибун, который представлял там, так сказать, интересы масс. Но масса эта состояла из таких же головорезов и живодеров, как Сенат и всадничество. И только и желало, как бы разбогатеть за счет соседей. И поэтому они подчинили себе Лациум (равнина вблизи Рима. – Ред.) и единокровных и единоверных, единоязычных латинов (живших в Лации. – Ред.) и приняли их в свою Римскую республику. «Res publicus» – дело общее, это буквальный перевод, не очень точный.

Приняли в Римскую республику латинов на правах союзников, то есть они:

– не имели права не выставлять сенаторов,

– не имели права требовать скорого суда,

но в общем-то кое-какие права они имели – урезанные.[82] А тех, кого они побеждали и покоряли, как – чужих, они уже назывались провинциалы.[83]

Лекция III

История и этносы. Бессмертна ли цивилизация?

I в. н. э. – взгляд с востока на запад: Китай, династия Хань. – Мидийское и Персидское царства. – Экспансия Рима: – Борьба партий в Риме. – Рабы. – Легионеры. Военная реформа Мария. – Вечный город. – Латифундиальные семьи. – Парфянское царство: – Восстание Арташира Папакана. – Китай. – Великий шелковый путь. Минусы международной торговли.

IXX в. н. э. – взгляд с запада на восток: Феодалы в Европе. – Борьба феодалов и пап. – Франки, бургунды, аквитаны, провансальцы. – Тангутское и Киданьское царства. – Время и место рождения этносов.

Рубеж I в. н. э. – взгляд с севера на юг: Подъем готов и славян. – Даки против Римской империи. – Ситуация в Палестине: – Восстание Маккавеев. Фарисеи, саддукеи, зелоты. – Римляне и первые христиане. – Септуагинта. – Офиты. – Гностики.

Дискретность этнической истории.

Итак, мы остановились на том, что в VIII–X вв. до н. э., точнее в X–VIII вв. до н. э., начали складываться крупные этнические образования, которые пошли, естественно, как им и полагалось, – по пути прогресса.

С Востока начнем.

Небольшой китайский этнос в среднем течении Хуанхэ и впадающей в нее реки Вэй охватил все междуречье Желтой и Голубой рек, перекинулся к северу от Желтой реки – в область Шэньси, захватил область, в центре которой сейчас Пекин, и стал очень сильно распространяться по берегам Чжилийского залива вдоль полуострова Ляодун.

То есть мы видим закономерный прогрессивный рост этноса и государственных образований. Напомню, что этот рост произошел за счет совершенно человекоубийственных междоусобных войн, потому что китайцы не понимают, что такое плен. В плен не берут, и всех противников, которых могут поймать, убивают. Кого не могут поймать, тоже в плен не берут, а милуют и принимают в свою среду. Такой стереотип поведения китайцев дал возможность оформиться к II в. до н. э. огромной империи Хань, которая охватила почти весь современный Китай, южную часть Маньчжурии, границей которой стала Великая китайская стена. Что мы здесь видим? – Натуральное прогрессивное развитие. То самое, которое нам кажется естественным, или как нас учили, что все человечество развивается по пути прогресса.

Посмотрим, что происходило в других странах. Так ли это?

В VIII в. до н. э. мидяне[84] – народ, живший в северо-западной части современного Ирана, подчинил себе северную часть Месопотамии и Сирии, Армению, Закавказье, Персию. Персы сбросили их в середине VI в.,[85] перехватили инициативу, хотя мидяне по-прежнему оставались их лучшими соратниками и учителями, подчинили себе весь Ближний Восток. То есть мы видим то же самое – расширение, укрупнение, рост классовых отношений, рост государства, – прогрессивную систему.

Правда, прогресс системы и ее развитие столкнулись с другой системой. А именно, с Элладой, которую возглавила Македония. За три года (329–327 гг. до н. э. – Ред.) Персидская монархия была завоевана Александром Македонским, который располагал против страны с населением в 30 или более миллионов всего сорокатысячной армией. Македоняне теряли какое-то количество в боях, эти потери восполнялись, потому что приходили новобранцы из Греции. В общем, сорокатысячная армия завоевала эту огромную прогрессивную страну – з-а-а-просто! Но удержаться она в ней не могла, потому что парфяне, жившие на склонах Копетдага, в современной Южной Туркмении, с потрясающей легкостью выгнали македонян из Ирана (247 г. до н. э. – Ред.). И развитие продолжалось опять-таки через Парфянское государство, через Парфянскую монархию, своим натуральным путем. Тоже по прогрессивной системе.

Рим, о котором я рассказывал довольно подробно, который создал усложненную социальную систему из трех компонентов, трех подсистем, так сказать, – Сенат, всадничество и римский народ, которые подчинили себе Среднюю Италию (286 г. до н. э. – Ред.), потом Южную Италию (ок. 264 г. до н. э. – Ред.), выиграли войну с греками. Потом выиграли войну с Карфагеном,[86] подчинили сначала всю Сирию, потом часть Африки, затем распространились на всю Западную Европу и Средний Восток. Подчинили Грецию, Малую Азию, Сирию, Египет, Испанию и даже Британию. Опять та же самая прогрессивная линия.

А теперь посмотрим, что представлял собой мир в I в. н. э., когда все эти крупные этносоциальные системы древности получили свое полное воплощение.

Я старался в этом рассказе ограничиться веками до нашей эры, но посмотрим, что было в Риме в I и II вв. н. э. Знаете, ничего хорошего там не было. Потому что Рим превратился из маленькой деревни, где сидели потомки хищных основателей этой страны, этого этноса, называвшиеся патрициями, и жадные плебеи, к ним примкнувшие, – победоносный Рим превратился в Великий город. То есть из пятисот семейств, сидевших (в IV в. до н. э.) в укрепленном замке на одном из семи холмов[87] около Тибра, Рим распространился на большое пространство и превратился в город с миллионным, полуторамиллионным и до двух миллионов доходило его население. Сами понимаете, что такой город надо было кормить, и кормить его было очень трудно. Потому что римские граждане, римский народ абсолютно не желал работать. Они, эти римские граждане, завоевали столько стран вовсе не для того, чтобы дома потом заниматься скучным земледельческим трудом. Они считали, что они участники общего дела (республика – это значит «общее дело») и раз оно приносит доход, то они должны получать свою долю доходов.

Поэтому легионеры, ходившие в далекие походы: на восток – в Грецию, Сирию; на запад – в Испанию; на север – в Галлию (современную Францию), возвращаясь с большой добычей, получая отставку и даже земельные наделы, эти земельные наделы быстро пропивали и добычу свою тоже пропивали. И, кстати сказать, они не могли поступать иначе, потому что походы требовали от них такого нервного напряжения, что отдых им был необходим. А отдых стоил дорого. И отдых – это, конечно же, не просто лежать кверху брюхом, отдых – это получить какое-то количество удовольствия, отдохнуть в том смысле, чтобы душа возрадовалась. А это денег стоит. Поэтому они закладывали все свое имущество, пропивали его. А потом? – Надо или снова идти в легионы или, если они уже были старые, усталые и их не брали, надо было получать от государства способ существования. Им давали бесплатно хлеб в этом большом городе, потому что считали, что раз у них есть хлеб, они – не пропадут. Конечно, не единым хлебом жив человек, – надо и оливки, понимаете, маслице хорошее, и мяса поесть и рыбки солененькой, и вина выпить. Ну, на это они доставали деньги, потому что начали сразу же обслуживать тех или иных вождей политических партий – за деньги, конечно, не зазря. И получали за это свою мзду. И чем активнее они обслуживали своих вождей, тем больше те вожди им платили.

В результате Средняя Италия, родившая этот этнос, совершенно изменила свой ландшафт. Богатые прежде земледельческие угодья превратились в пастбища по той простой причине, что в те старые времена холодильников не было, и мяса привезти откуда-нибудь из-за моря было не возможно, – оно бы протухло. Поэтому надо было на бойни вновь пригонять быков и свиней, для того чтобы их тут же резали и мясо тут же продавали. А хлеб можно было привезти из Африки, вот эта часть (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.), где в этих долинках в Атласе были фосфористые почвы и баснословно большие урожаи. Плоды можно было привести из Испании и из Южной Галлии, называемой Прованс («провинция» – «завоеванная страна»), вино из Греции, хлеб еще из Египта везли в большом количестве. То есть всё можно было привезти, кроме двух вещей, которые требовались жителям Рима, – свежее мясо и цветы для женщин, потому что женщины, я не знаю почему, но они очень любят цветы.

В результате город Рим со своим двухмиллионным населением превратился в город-паразит, который жил за счет всех завоеванных провинций и высасывал из них все соки. Казалось бы, эти провинции должны были бы беднеть, нищать и превращаться в совершеннейшее ничтожество. Ничего подобного не было. Притом что их грабили целиком и полностью, они богатели, увеличивали свою продукцию, выдавали на Рим столько, сколько римляне требовали (начальство требовало – они выдавали). Но еще у них оставалось для себя и для своих детей, и на продажу, и на все, что угодно.

За счет чего же было такое процветание? За счет совершенно безобразного ограбления природы. Великолепные дубовые и буковые леса Италии были вырублены и склоны Апеннин заросли маквисом.[88] Испания, которая была покрыта прекрасными субтропическими лесами, превратилась с того времени в степь, по которой можно было только овец гонять, как в Монголии. И испанцы стали скотоводческим народом из земледельческого. В Африке эти богатейшие долинки были выпаханы и перестали давать какие-либо урожаи. То есть житницы Рима – Африка и Сицилия – превратились в голые каменистые страны, почти без почвенного слоя. Огромные стада лошадей, которые нужны были для римской кавалерии, паслись в предгорьях Атласа на рубеже Сахары. Они вытоптали землю так, что с тех пор там стала воцаряться пустыня. И до сих пор она развивается – вплоть до Сахельской трагедии[89] недавних лет. То есть если мы процветаем, то процветаем за счет чего-то. А древние римляне, подобно нашим недавним предкам, считали, что богатство природы неисчерпаемо. Их потомкам пришлось убедиться, что они были не правы.

Вместе с этим сказать, что в Риме была хорошая веселая жизнь, – нельзя. Естественно, что двухмиллионное население в Риме создалось не за счет естественного размножения и даже вопреки тем демографическим тенденциям, которые в это время были в Риме. Понимаете, в большом городе, где много всякого рода удовольствий, и удовольствия эти бесплатны – хлеб, и не только хлеб давали, но и бесплатные представления ставили для римских жителей и для римлянок, конечно. Там, понимаете, женщины не очень стремились иметь детей. Они применяли все меры для того, чтобы сохранить свою фигуру как можно дольше. В Риме был отрицательный прирост населения.

Пополнялось же население за счет приезжих людей из провинции, которые приезжали, поскольку там прописка не требовалась, – они устраивались, занимали угол и находили себе какое-то применение, далеко не всегда, так сказать, целесообразное, с точки зрения государственной. Одни становились сутенерами, другие – контрабандистами, третьи – ворами, четвертые – наемными убийцами, кто – проститутками, кто кем. В Риме были огромные, пятиэтажные дома (инсулы. – Ред.), где сдавали комнаты или помещения, даже не по комнатам, а по углам селились семьи, – оно вмещало колоссальное население, при жуткой тесноте. Дома строились плохо, вентиляция в них была омерзительная. Дома иногда падали, погребая жильцов под собой. Но их строили опять также скверно, потому что погибших никто не считал и не жалел.

Правда, римляне сделали несколько важных технических усовершенствований – они провели канализационную систему, для чего использовали речку, которая называлась Клоака. С тех пор клоакой стала называться любая канализация. Еще они сделали водопровод.[90] Раньше обходились акведуками, то есть устраивали желоб на подпорках, и по нему текла чистая вода, которая все время обогащалась кислородом из воздуха. Но в город-то акведуки не проведешь! Да и грязь в городе, и воздух плохой. Они научились строить водопроводы. Трубы делали свинцовые – вода стала заражаться свинцовыми окислами. Вино хранили в свинцовых сосудах, других не было. Вино портилось, и они постоянно, медленно отравлялись.

И на фоне вот такого, очень тяжелого быта, в котором привлекала людей только возможность ничего не делать, бездельничать, разыгралась жуткая политическая борьба. Сложились две партии: аристократическая и демократическая.

Не следует думать, что вождями демократов были выходцы из народа, а вождями аристократов – выходцы из господствующего класса, то есть высшие патриции. Ничего подобного. Например, самым крупным демократом был Юлий Цезарь, который происходил из древнейшего патрицианского рода. А его предшественником был Гай Марий, очень зажиточный человек, связанный с крупнейшими всадниками, самыми богатыми римскими ростовщиками, купцами и богатеями. И договаривался он, как делить доходы. Это были вожди демократов.

А вожди аристократов были такие, как обедневший аристократ Люций Корнелий Сулла. Он действительно происходил из довольно знатного рода, но, по римским масштабам (не по нашим!), – он обеднел. Это «обеднение» римлянина нам, людям, живущим в XX в., представляется таким богатством, которое только у миллионеров может быть. Ну, у него был, конечно, дом в Риме с полной прислугой, состоящий из рабов и клиентов.[91] Была вилла, куда он уезжал отдыхать. Были лошади; были мулы, на которых он ездил, когда не хотел скакать на коне; было большое количество рабов и рабынь; были сады, поля, то есть жить он мог совершенно свободно, сколько угодно. Но, по сравнению с подлинными богачами, он, конечно, не мог устроить, например, пир на тысячу персон, чтобы каждый ел на золотой посуде. Это мог устроить только Красс или Лукулл,[92] хотя они тоже принадлежали к аристократической партии. Но это могли устроить и некоторые вожди демократов.

То есть названия «демократы» и «аристократы» в Риме было условно, и под этой маркой боролись две политические партии, которые абсолютно не жалели друг друга!

Кончилось это дело тем, что римляне уже в конце II в. стали испытывать давление со стороны окрестных народов. Кимвры и тевтоны ворвались через Альпийские проходы в Северную Италию и угрожали самому существованию Рима. В Нумидии, где сейчас Алжир, Югурта (в 111 г. до н. э. – Ред.) поднял восстание против римлян, перебил всех римских колонистов и всех заложников и с кучками своих берберских всадников готовился выгнать римлян из Африки. Для того чтобы справиться с этим делом, нужна была мощная военная система.

Эту военную систему создал (в 104 г. до н. э. – Ред.) именно Марий, вождь демократов и богатейший в Риме человек. Он увидел, что пропившиеся легионеры, не желающие работать на своих участках и желающие получать бесплатно хлеб, они могут быть использованы в качестве военной силы. Он стал их нанимать в армию с уплатой им пайка и небольшого жалованья, очень маленького. То есть он превратил ополчение в солдат.

Нанимали легионера лет на двадцать, а часто он оставался там до конца жизни, если его не убивали. Обучали этих легионеров военному искусству целые дни. Это были спортивные упражнения с утра до вечера.[93] Средний легионер по своим психофизическим качествам – это был наш или спортсмен перворазрядник, или мастер спорта. Да и не мог быть иным, – иначе бы его убили. Ему нужно было иметь эти качества. Но поскольку он был обречен на то, чтобы всю жизнь служить и всю жизнь заниматься военным делом, то он, естественно, требовал себе и некоторых жизненных удобств. Интендантская служба в Риме была поставлена очень плохо. И ее довольно быстро перевели, как бы мы сказали, на общественные начала. Пустили туда женщин – маркитанток, которые солдатам продавали все, что им было нужно, за соответственную часть их добычи. Ну, естественно, маркитантки беременели, у них получались дети. Они считались детьми полка, или легиона. Они становились наследственными легионерами. Маркитантки эти иногда, так сказать, не знали, кто был отцом их младенца. А иногда знали – тогда они назывались гетеры, то есть боевые подруги.

Таким образом, в составе римского народа создалась особая группа населения, особая подсистема – военное сословие, которое само себя пополняло, само себя обслуживало. Очень мало брало с государства, потому что, кроме пайка, скудного пайка – чечевицей их там кормили, заправленной постным маслом, иногда рыбу давали соленую. Остальное – добывай сам! Но они добывали. Дешевая и очень боеспособная армия, которая пополняла себя сама, которая не требовала пополнения с римского населения. И это всё было на фоне рабовладельческой системы.

Причем рабы, которых в Риме было очень много, как во всех крупных торговых городах, чувствовали себя гораздо лучше, чем многие свободные, не все, конечно, но многие. Свободные бедняки должны были искать пропитание любым путем и не всегда его находили. Легионеры, которые имели гарантированную пайку, должны были за нее жертвовать своей жизнью и кровью, – тоже рискованное дело. А рабы устраивались у богатых людей. Конечно, те, которые попадали на каменоломню – в Сицилию или на дорожное строительство, те довольно быстро погибали. Работали они под мечами надсмотрщиков. Иногда их на галеры сажали. Там тоже было довольно плохо, но всё-таки свежий воздух, хороший паек. И галера же не всё время движется. Когда на приколе стоит, их отпускали – на отдых. Это уже лучше. Но очень много было рабов и рабынь, в особенности тех, которые исполняли роль домашней прислуги.

Вот представьте себе, этакий нобель (лат. nobilis – благородный. – Ред.) – патриций или богатый плебей, который больше всего на свете боится, что его убьют представители противоположной партии. Что он должен сделать? Он должен иметь верных людей, сильных и храбрых, которые бы его защищали. Он идет на рынок и покупает германцев, галлов (здоровых таких!), каких-нибудь африканских негров. Приводит их к себе, пощупав мускулы и посмотрев их возможности, начинает их обучать военному делу – владению ножом или копьем. А они и без него умеют! Они еще и ему показывают приемы.

– Вот и хорошо, ребята! Будете, когда я выйду на улицу, вы будете вокруг меня идти и меня защищать. А я устрою, уж вы мне – будьте спокойны!

Ну, естественно, они от него зависят, поскольку они его рабы. А он от них зависит, потому что если они начнут зевать по сторонам, рассердившись на него, так его зарежут. А им ничего не будет.

Поэтому в этих римских базарных латифундиальных семьях (т. е. полиэтничных. – Ред.) создавался такой симбиоз, при котором эти самые рабы, особенно рабыни, а молоденькие и хорошенькие рабыни, они всегда умели своего хозяина заставить плясать под свою дудку, – ну, по пьянке. (Сами знаете, что женщина это может.) И поэтому они устраивались очень неплохо. И жили они за счет своих хозяев, процветая, но совершенно бесперспективно. Рабы могли иметь детей или от хозяина, или от раба. Но хозяин своего ребенка отпустил бы и сделал бы вольноотпущенником,[94] а это был неполноценный человек в римском обществе. С другой стороны, если это потомок раба или рабыни, то тогда он становился опять рабом. Некоторые предприимчивые римляне устроили инкубаторы. Туда отправляли рабынь, там их кто-то оплодотворял, они сами не знали кто. После чего они рожали ему рабов, воспитанных в его доме. Но это были уже члены домашней системы, которая в римское время по-латыни называлась «фамилия». Отсюда и наше слово. И во главе ее стоял pater familia, который был полным хозяином и над своими родственниками, и над своими рабами.

То есть рабы, в условиях латифундиального хозяйства, превращались в паразитический класс. А те рабы, которые гибли на тяжелых работах, они, в общем, оставались никем. То есть из-за того, что они очень быстро там обменивались, приходилось доставать новых и новых, а доставали их легионеры – бесплатно. И, таким образом, система превратилась в паразитическую систему, – за счет, главным образом, природы Средиземноморья и окрестных стран, в которые шла постоянная экспансия.

Экспансия шла и в I в. – Цезарь захватил Галлию (58–51 гг. до н. э. – Ред.), огромное количество золота получил отсюда. И с помощью этого золота взял власть в Риме. Помпей захватил Сирию (64 г. до н. э. – Ред.). Антоний, женившись на Клеопатре (36 г. до н. э. – Ред.), тем самым ввел римскую систему в Египет, который потом был оккупирован, после гибели Антония. То есть к I в. создалась страна, которая была ограничена Рейном – здесь была граница (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.), Дунаем – здесь была граница, и Евфратом – здесь была граница, вот так проходила. Огромная страна! Спасало природу, отчасти и очень мало, лишь то, что в этой большой стране было населения примерно 50–52 миллиона жителей. То есть того перенаселения, которое есть сейчас, не было. Но абсолютно неэкономное расходование природных средств подрывало внутреннюю систему, изменяло ландшафт. А поскольку мы уже говорили в предыдущих лекциях, что этнос – это система, непосредственно связанная с вмещающим ландшафтом, то стал меняться и этнос.

Забегая вперед, скажу, что легионеры, число которых увеличилось до 100–120 тысяч человек, не считая вспомогательных сил, – женщин, детей, прислуги, всего, только реальной силы было такое количество, – они составили особую субэтническую группировку, которая начала постоянно бороться с Сенатом и гражданским населением. Дальнейшая история Рима – это была борьба профессиональных военных со всеми прочими. Причем военные, как правило, естественно, побеждали.

Как мы видим, прогрессивное развитие, которое привело Рим от его основания до его расцвета, носило в себе уже причины дальнейшего упадка. То есть мы видим здесь не прямое эволюционное развитие, а развитие диалектическое. За счет чего? – Подождем решения.


Посмотрим, что было в Ираке.

Парфяне – это примерно наши туркмены. Все помнят стихи Пушкина: «Узнаем парфян кичливых // По высоким клобукам».[95] Так вот, туркмены до сих пор носят высокие шапки. Это парфянская одежда.

Народ этот был очень немногочисленный, но весьма боевой и воинственный.[96] Они создали систему подлинно аристократическую, наиболее близкую в политическом отношении к феодальным системам. Во главе страны, завоеванной парфянами, то есть всего Ирана, стоял не шах, а четыре знатных рода, один из которых правил, а остальные ждали очереди. Назывались пахлавы, фамилия у них была Пахлавы. Затем, существовало семь знатных семейств, которые не имели права на престол ни при каких условиях. Но составляли высшую аристократию – министров и советников царя. Все должности были наследственные. Ниже стояло дворянство. Примерно 240 семейств парфянских и отчасти персидских, которые должны были нести службу в коннице, естественно, за свой счет. Это были богатые люди, потому что лошади тогда очень дорого стоили, гораздо дороже, чем в позднее время. И вооружение стоило дорого. И каждый выходил ведь не один, а «конно, людно и оружно», то есть в сопровождении своих слуг. И это была грозная сила, ударная сила – парфянская тяжелая конница.

Ниже были декханы (так сейчас называются крестьяне, но в то время это слово не значило «крестьянин» в нашем смысле) – это были мелкие землевладельцы, которые сами работали на своих участках и которые носили сабли и выступали в случае войны (а войны были постоянно), как пехота. На лошадей у них денег не было. А ниже были уже горожане, батраки, бедняки и прочие угнетенные массы.

Система была о-очень продуманная, очень сильная. Они имели огромные успехи, они отбили римлян,[97] они отбили саков[98] (это среднеазиатские скифы), которые на них пытались напасть с востока. Но все-таки благами страны пользовалось слишком незначительное количество людей. И эти люди были для Ирана основного, западной части Ирана, – чу-ужими людьми. Их никто за своих – за персов – не считал, хотя их признавали и подчинялись им. И когда в 224 г. вождь, один из семи знатных родов Арташир Папакан[99] из рода Сасана, князь города Тарса, вот здесь (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.), поднял восстание, то к нему примкнули почти все декханы, то есть пешая часть войска. И примкнули маги, то есть – интеллигенция. Маг – это в то время означало просто грамотный человек, интеллигент, ученый. Они его поддержали, и он низверг Парфянскую династию, хотя прекратили только членов царствующего дома, а всех прочих – взяли на службу. То есть система хотя и пошатнулась и заменился в ней личный состав, но она укрепилась. Как будто так же, как в Риме, правда?


Что же было в это время в Китае, к I веку? В Китае, как только он объединился и избавился от своих объединителей, тех самых, которые заставляли крестьян работать без отдыха, а интеллигенцию заниматься исключительно тремя научными специальностями, а все прочие были запрещены. Какие три? – Астрология, метеорология и агрономия. Всё! Прочее было запрещено под страхом закапывания живым в землю. Как только от этих извергов избавился Китай (а извергами называлась династия Цин), и простой крестьянин Лю Бан взял власть в 207 г. до н. э., то наступила эпоха династии Хань – эпоха, где количество законов сократилось, соответственно сократилось и количество преступлений. Население начало потрясающе быстро расти. Поднялись земледелие, ремесла, образование, даже военное дело. Причем сами китайцы не любили служить в армии, при всей своей воинственности, дисциплину не любили, шагистику не любили. И поэтому в армию отправляли молодых негодяев, то есть преступников определенного возраста, которые должны были в армии отбывать свой срок наказания. И молодые негодяи воевали довольно сильно, крепко.

И что же было для Китая самым тяжелым? То, что в Китае много тута (шелковичное дерево. – Ред.). А тут ест шелковый червь. И китайцы научились делать великолепные шелковые нити. И ткать из них материи. И удобно, и красиво, и замечательно, и, самое главное, – вши не водятся на шелку. А в то время, когда весь мир заедали вши, для каждого человека иметь шелковую рубашку – это было великое счастье. Шелк шел как валюта, наравне с золотом. И вот тут-то была беда для великолепного, растущего, богатого Китая.

Тут мы сомкнем линии нашего исследования.

Римляне знали о Китае только по слухам. Китайцы о Риме знали только по слухам. Между ними существовала, значит, Парфия, и государство Кушан – в Индии. Я его специально оставляю в стороне, потому что это нас уведет далеко. И вот эта местность называлась Согдиана. И здесь согдийские купцы ходили караванами, – вот таким вот образом (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.), в Китай. И возили из Китая шелк, который продавали за баснословные деньги, а с Запада привозили другие предметы роскоши – духи, киноварь, пурпурную краску, притирания всякие и золото, конечно. Но вы понимаете, что Запад не мог оплатить своими продуктами того количества шелка, который он соглашался потребить. И римские женщины требовали у своих мужей, чтобы им эти мужья предоставляли эти шелковые одежды. Мужья и рады были бы, но приходилось за шелк платить золотом. И кому?

Шелк продавался здесь вот – в Сирии. (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.) И пряжа здесь выделывалась в местных ткацких мастерских – в эргастериях. Шелк проходил через Парфию, парфяне брали таможенные пошлины. Шелк попадал к согдийцам – согдийцы брали свои барыши, потому что они были перекупщики. Согдийцы шли в Турфан, проводили здесь караваны. Эти местные жители оазисов брали свои барыши. В Китай попадала ничтожная часть того золота, которое было заплачено в Риме или в Малой Азии в Антиохии, в Александрии за шелк. Но все-таки какое-то золото попадало. Однако в Китае вырабатывали шелка столько, что оплатить Запад его целиком не мог. А он нуждался в этом шелке страшно. Поэтому согдийцы, которые были больше всех заинтересованы в шелке – большая часть прибыли прилипала к их рукам – стали уговаривать кочевников Великой Степи – хуннов, делать на Китай набег, получать от них дань шелком и им продавать, – они его купят любое количество за золото. Хунны, естественно, делали. Потому что хунны предлагали китайцам обмен: «Мы вам пригоним овец, мы вам пригоним лошадей, а вы нам оплатите шелком».

Если говорить о нормальных ценах, то всего гуннского скота не хватило бы на один караван шелка. Но гунны требовали, чтобы им продавали по демпинговым ценам, то есть значительно меньше себестоимости: «А в противном случае, – вы будете иметь дело с нами!»

А стреляли хунны из луков хорошо. Китайцам приходилось этот шелк выдавать по пониженным ценам. А когда это дело уже набрало инерцию и эти, промежуточные люди, сумели выкачивать из Рима – золото, а из Китая – шелк, то они продолжали делать это со страшной силой, не желая лишаться своих доходов. У них создался собственный стереотип поведения – жить за счет международной торговли.

Чем это кончилось? В Китае оказывалось, что все должности, которые занимались не по наследству, а по назначению, приходилось покупать, потому что государство нуждалось постоянно в деньгах на оплату армии и чиновничества. Кроме того, эти должности получались, как мы бы сказали, – по блату. То есть их очередная императрица или полуимператрица – фаворитка императора – проводила на эти должности своих знакомых. Те, оказавшись губернаторами провинций, верховными судьями, предводителями каких-то войск, председателями академий, – они самым простым образом возмещали, во-первых, свои затраты, а во-вторых, стремились оставить какое-то имущество для своих детей. Потому что они знали, что долго они на этих должностях не просидят.

За злоупотребления в Китае полагалось одно наказание – отрубить голову и конфисковать имущество. Поэтому покупать земли, дома, сады не имело никакого смысла – все будет конфисковано при очередном деле. Кроме того, грамотность в Китае была большая, и доносы они писали со страшной силой друг на друга. И поэтому они старались скопить золото, закопать и сообщить своим детям, где закопан клад, чтобы те, значит, потом воспользовались и не нищенствовали. Но правительство тоже состояло из людей не глупых и знающих свой народ. И поэтому они ввели такой закон, согласно которому взяточник, лихоимец, произвольщик был казнен не только сам, но и вся его семья. Таким образом, клады, которые были закопаны, пропадали. И они до сих пор, большей частью, лежат в китайской земле. И вряд ли удастся их когда-нибудь найти.

То есть шелк не пошел на пользу Китаю.

* * *

Вот мы сейчас подошли примерно к I в., рубежу I–II вв. в этих трех крупных странах. Можем ли мы, не зная будущего (допустим, что мы сейчас живем не в 1977 г., а просто в 77 г. н. э.), можем ли мы рассчитать, что произойдет дальше, исходя из совершенно обычных, привычных нам представлений. Что бы мог подумать какой-нибудь исследователь, заброшенный к нам с Марса или из какой-нибудь планеты вокруг Кассиопеи, который бы, изучив все то, что мы сейчас подытожили, и изучив буквально и детально, какие бы он сделал выводы в отношении судьбы

– Римской империи, которая еще и Бретань захватила,

– Парфянского царства,

– Китайской империи, невероятно большой, –

какие бы он сделал выводы?

Он сказал бы, что, конечно, эти государства наведут у себя порядок, установят точную оплату своим войскам, легионерам. Прекратят безобразия, которые те устраивают, препираясь с гражданским населением, и Рим будет развиваться, расти и крепнуть. Куда же он денется? «Вечный город» недаром его назвали.

Великий Китай? – Ну, у них не всегда же будут сажать лихоимцев и прохвостов на государственные должности, да еще из-за того, что они родственники очередной фаворитки императора. Когда-нибудь же будут сажать толковых, умных людей. Вот сколько угодно есть конфуцианских грамотеев, – очень интеллигентных, очень честных и претендующих на государственные должности, хотя никогда их не получающих, а вот их и призвать! Вот они все и наведут порядок. Понимаете?

А в Парфии? – Ну, что это?! Урезать права аристократов немножко. Ну, как сделал Арташир Папакан. Уравнять права декхан. Будет прекрасная страна, культурная, с грамотностью, с архитектурой, с искусством, – должны развиваться.

Но что на самом деле получилось? Если бы этот представитель из «заповедной цивилизации» сделал бы такие выводы, то он был бы, с точки зрения уровня науки того времени, прав. Но выводы были бы категорически ошибочны.

Следовательно, уровень, не учитывающий диалектического развития этногенетических процессов, не может нас удовлетворить.

Посмотрим, что произошло через тот же период – через 800 лет (примерно возьмем IX–X вв.) и прогуляемся по тем же районам.

Перерыв. Погодите минутку.

(Перерыв.)


Итак, представим себе, что какой-нибудь инопланетник пожелал проверить результаты своих прогнозов и на рубеже IX и X вв. посетил опять нашу Землю и посмотрел, что же случилось с теми государствами, которым он дал такой приятный и благожелательный прогноз.

Оказывается, что Рим превратился опять – сначала в небольшую деревню, а потом в скопление укрепленных замков, где сидели мужественные и хищные, совершенно нечестные, вероломные феодалы и всячески боролись один против другого. Уже без всякой системы, без всякого направления, просто каждый боролся против всех и все вместе – против самого главного из них духовного феодала – папы. А папа предавал их анафеме. Рим древнюю культуру знать не знал и всячески старался ущучить своих мятежных подданных. Но, как правило, безрезультатно.

Затем огромная, благоустроенная Римская империя развалилась на ряд совершенно новых этносоциальных образований. Римлян уже не стало. Римлянами назывались жители города Рима, который был по-прежнему страшно разноплеменный. Правда, говорили они на испорченной латыни, называющейся итальянским языком, но происхождения они были разного. По культуре они были разные. Кто приехал, тот и жил. А вместо единого большого римского народа образовались какие-то странные народы, о некоторых мы знаем сейчас – они до сих пор существуют, а некоторые сохранились только в памяти или как реликт.

Например, небольшая страна, именуемая Галлией – между Пиренеями, Рейном и Ла-Маншем, Бискайским заливом и Средиземным морем, была в это время пристанищем, по крайней мере, для восьми совершенно самостоятельных народов.

Вокруг города Парижа (который тогда уже существовал) жил народ, который называл себя Les Francs, то есть – франки, но говорили они не на франкском языке, как все прочие франки, которых мы называем сейчас франконцами, а говорили на смеси германской грамматики с латинскими корнями, с латинскими словами. Это те, кого мы называем сейчас французами. Занимали они очень небольшую территорию – от Рейна до Орлеана, вот эту вот территорию. (Л. Н. Гумилев показывает на карте. – Ред.)

А кругом жили совершенно другие народы:

– к югу от Луары жили аквитанцы, которые, хотя считались тоже французами, говорили на французском языке, но терпеть не могли парижан.

– к югу от Гаронны жили гасконцы – это баски, о которых я рассказывал раньше, которые вообще не знали французского языка и были жуткие головорезы. Но они, правда, нашли способ, так сказать, довольно благополучно удовлетворять своим мятежным наклонностям, – они создали институт баронов, которые нанимались служить любому королю, который их нанимал. Как впоследствии д'Артаньян поехал служить в Париж, так уже в X и XI вв. они служили и английскому королю, и французскому, и испанским королям (их было несколько). Но в это время они были совершенно самостоятельным народом и занимали пространство от Бордо до Пиренеев. Кстати сказать, до сих пор жители этих мест двуязычны, они знают свой язык – баскский, говорят на нем дома, и знают французский, потому что это им просто нужно.

На этой территории (Л. Н. Гумилев показывает на карте. – Ред.), прилегающей к Средиземному морю, в бывшей римской провинции сложился особый народ, который называл себя по имени страны, которую он населил, – провансальцы. А народ, который там сложился, никогда там раньше не существовал. Он сложился из разных племен, которые в этом благодатном месте оседали. Строили там небольшие укрепленные города, разводили виноград и оливки, занимались торговлей, морским грабежом и чувствовали себя не плохо до тех пор, пока на них не нападал кто-нибудь. А на них нападали все время со всех сторон. С моря, с берега Африки на них нападали мусульмане, с севера – французы. И поэтому провансальцы терпеть не могли французов. Это для них были одни из злейших врагов.

В горах по течению Роны поселилось древнегерманское племя бургундов. Слившись с местным населением, оно романизировалось, то есть потеряло свой язык, но сохранило свои традиции и ненависть к весьма агрессивным французам, жившим около Парижа. Даже много столетий спустя бургундский герцог Карл Смелый говорил про свой народ «nous sommes les autres Portougais», «мы – другие португальцы», мы не такие, как французы, хотя он сам был из фамилии Валуа, то есть из самого настоящего французского королевского рода.

– В Нормандии поселились выходцы из Норвегии, но тип свой они сохранили до сих пор. У них в устье Сены был город Руан, их столица. И они терпеть не могли французов и всячески против них боролись.

– Но самым опасным врагом для французов была Бретань, которую заселили кельты из Британии – Корнуэльса. И бретонцы не захотели знать ни французских обычаев, ни французского языка, ни французского права, и, вообще, ничего французского. И защищали свою самостоятельность со страшной силой.

Это – вместо одного большого народа!

Испанию захватили арабы в 711 г. и удерживали ее большую часть. Но на рубеже X в. образовались два народа: астурийцы в горах, которых арабы не сумели или не захотели подчинить себе, и каталонцы, которые жили около города Барселоны. Астурийцы были горцы и страшные разбойники. А каталонцы были пиратами в основном, это была их профессия.

Территория Италии раскололась на северную, среднюю и южную. Причем жители Северной Италии считали себя за итальянцев, а неаполитанцев и сицилийцев они за итальянцев-то не считали. Они считали, что это особые народы. Кстати сказать, так было до самого XIX в. В Сицилии и Южной Италии были очень сильны арабские и греческие вкрапления и влияния. И языки их очень разные, и понятие «итальянец», в общем, отсутствовало. Оно означало просто «жителя территории», но никак не национальную принадлежность, как могут сказать сейчас, или этническую, как мы будем говорить в дальнейшем.

И только вот эти два острова (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.) – Корсика и Сардиния – сохранили свое старое этрусское население. Благодаря тому, что эти острова покрыты горами, а горы покрыты колючим кустарником маквисом, там очень легко прятаться от всякого рода противников. А местные аборигены могут защитить себя в любых случаях, – они так приспособились к этому ландшафту, к этому кустарнику, к этим тропинкам! Они неприхотливы – козье молоко, козий сыр, немножко хлеба в виде лепешек – этого им достаточно. Они умели сохранить себя и сохранили вплоть до нашего времени. Причем сказать, что они полностью потеряли свои качества, нельзя, – древние качества первой крупной цивилизации – этрусской, потому из числа потомков этих этрусков была известная фамилия Бонапарте.

(Вопрос из зала): Наполеон?

Наполеон, конечно, – он этруск. И по виду своему он похож на статуи. Да, толстенький такой, коренастый, умный, деловой. Но, к сожалению, далеко не все корсиканцы такие, как Наполеон. А может, и к счастью!

То есть вместо единого большого этноса, с единой хозяйственной системой мы видим ряд маленьких, самостоятельных, непохожих на предыдущие, казалось бы не имеющих предков, этносов. Потому что – от кого кто произошел, – сказать трудно. Папа один, мама другая, а дяди и тети совсем третьи, а уж о дедушках и бабушках – лучше и не спрашивать. И тем не менее они находили свое место в жизни и сохраняли себя.

И колоссально изменился Ближний Восток. Могучий Иран исчез с лица земли. Он остался только как географическое понятие.

В VII в. вышли из этой Аравийской пустыни кучки, кучки! – повторяю, фанатиков-завоевателей, которые подчинили себе и богатую просвещенную Сирию, и великолепный Иран, и Египет, и Северную Африку; и даже Среднюю Азию, вплоть до Ташкента; и часть Индии; и даже Испанию. Это страны, которые сейчас мы называем Арабский мир, хотя арабы и потомки арабов составляют там ничтожное меньшинство. Произошла полная этническая перестройка.

Но к IX–X вв. этот могучий Халифат развалился на свои составные части и не представлял уже единого целого. То есть с ним уже повторилась та же история, что и с Римом, только за более короткий срок. Почему за более короткий? Это один из вопросов, на который мы должны дать ответ.

Греция и Балканский полуостров, заселенные в римское время, в I в., полудикими фракийцами, иллирийцами (даже нельзя сказать кем еще) – северная часть Балканского полуострова вдруг вылезла, как и Малая Азия, на первое место. Малая Азия в то время представляла копию нашего горного Кавказа. Там было большое количество мелких племен, которые не признавали друг друга, говорили дома на местных языках, обращались между собой на международном – греческом языке. Умели говорить так же, как теперешние дагестанцы все говорят между собой по-русски. Но они при этом сохраняли свою самобытность и самостоятельность.

И тем не менее в этой довольно бедной стране, выжженной солнцем, на холмах, на которых росли редкие оливки или паслись козы, поедающие сухую, выжженную солнцем траву, посредине этих двух полуостровов возник город с миллионным населением! – Второй Рим – Константинополь, в котором были и Академии, и великолепные соборы, и дивное искусство, и торговля, которая охватывала полмира, и ремесла, которые удивляли современников и удивляют нас – потомков. То есть невероятный центр культуры. Но не только культуры, но и военной мощи, потому что эти константинопольские императоры, автократоры (самодержцы) умели удержать свою страну от распадения и захвата могучими, храбрыми жадными, жестокими – германцами из Италии и славянами с севера. Хотя славяне и заселили почти весь Балканский полуостров, включая Пелопоннес, то есть до самого южного берега дошли, но и они подчинились обаянию этой византийской культуры, центром которой был Константинополь.

Если мы перейдем в Китай, то увидим странную вещь (там изменения произошли ничуть не меньшего масштаба): древнекитайский этнос исчез, его заменил смешанный монголо-китае-тангуто-тюркский этнос, который назывался табгачи. Но и он исчез к X в. И образовался тот, который мы сейчас называем Северный Китай, с другим языком, с другой культурой, с другими навыками, с другой религией. Буддистами они стали, прежде буддистами они не были. И этот этнос оказался совершенно слабым и подверженным ударам со стороны своих северных соседей, которых было два. Одно называлось Тангутское царство, а другое называлось Киданьское царство, откуда слово «Китай». Кидани – это древние монголы, а тангуты – это народ, которого сейчас не осталось, он весь исчез, растворился. Но эти два небольших и довольно бедных государства захватили значительную часть Северного Китая. И продвигались дальше.

А в X в. в степях Монголии создавались основы для появления нового монгольского этноса. Появились первые родоначальники монгольских племен, которые сказали свое слово уже в последующие века.

Так вот, ставлю я сейчас перед вами вопрос: каким образом тот инопланетный исследователь, гипотетически допущенный нами, мог так «сесть в лужу»? Каким образом оказалось, что он, построив совершенно верную концепцию нормальной эволюции, более или менее замедленной, с остановками, – он ошибся на 180 градусов?

То есть оказалось, что никакой эволюции не произошло. А произошел за этот период, будто бы идентичный предыдущему, жуткий разлом и распад, с одной стороны, а с другой стороны, – новый подъем.

Откуда берутся подъемы и распады? И часто ли они бывают? – вот вопрос, который я поставил перед нашими этнографами и на который сам я дал ответ, но никакого аналогичного ответа, даже неудовлетворительного, ни от кого я не слышал.

Переходим к решению этого сложного вопроса. Прежде всего, обратим внимание, когда и где происходят подъемы этносов? Я уже в тот раз говорил, что мы могли наметить для VIII в. до н. э. следующую картину:

– образование латинско-этрусских этносов в Италии (VIII в.);

– образование Эллады вместо бывших ахейских государств, то есть полное переформирование в Греции;

– образование Сирии; образование Мидии, которые соперничали друг с другом. Мидия победила, Персия перехватила инициативу, и дальше начался длинный подъем.

Затем (тут года неизвестны – VIII в. до н. э., мы ничего не знаем), но если мы пойдем вот по этой широте (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.), то мы попадаем в Китай. И видим, что здесь происходит то укрупнение китайских государств, которое в Китае называется Эпохой Весны и Осени и Эпохой Войны Царств, когда разнообразные и разнокалиберные государства слились в один древний китайский этнос. Сколько они просуществовали? С VIII в. до н. э. они все просуществовали до IV в. – 1200 лет. И развалились на составные части.

В начале нашей эры, во II в. произошло новое оживление этнических процессов, новая как будто стимуляция. Как будто новый толчок привел в движение народы, но где? Только на одной полосе. Примерно от Стокгольма, через устье Вислы, через средний и нижний Дунай, через Малую Азию до Палестины и Абиссинии. Вот таким вот образом. (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.)

Что же здесь произошло?

* * *

В 155 г. племя готов с острова Скандза выселилось в низовья реки Вислы. Они потом довольно быстро прошли до берегов Черного моря. Создали тут довольно могущественное государство, которое ограбило потом почти все римские города в бассейне Черного и Эгейского морей. Потерпели поражение от гуннов, двинулись на запад. Взяли Рим, подчинили себе Испанию, потом подчинили себе всю Италию. И открыли эпоху Великого переселения народов. Я не рассказываю сейчас подробно, я даю общую картину для постановки вопроса.

Посередке, южнее, вот в этом районе (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.), впервые во II в. появились памятники, которые мы относим к славянам. Кто были славяне? Были ли славяне до этого? Да, видимо, не было. То есть были какие-то этносы, которые в эту эпоху, синхронно с готами, создали тот праславянский этнос (который византийцы называли анты, древние русские летописцы – поляне), который положил начало единому славянскому государству, даже не государству, а какому-то этническому объединению. В результате чего маленький народ, живший вот здесь (Л. Н. Гумилев показывает на карте. – Ред.) – в современной восточной Греции, – распространился до берегов Балтийского моря, до Днепра, вот так вот и вплоть до Эгейского и Средиземного морей, захватил весь Балканский полуостров. Колоссальное распространение для маленького народа!

Сказал я эту свою идею профессору Мавродину, специалисту по этим вопросам. Он говорит: «А как же тут объяснить с точки зрения демографии! Как они могли так быстро размножиться?». (Потому что это произошло за какие-нибудь полтораста лет.)

– Очень просто. Потому что эти самые славяне, захватывая территории, они, так сказать, не очень стесняли себя в отношении побежденных женщин. А детей они любили, детей они воспитывали на стороне своего языка, с тем чтобы они делали карьеру (в их терминах). И понимаете, тут много мужчин не требуется, важно, чтобы было много побежденных женщин. И демографический взрыв вам будет обеспечен.

Так оно, видимо, и произошло. Мы знаем, что в IV в. славяне уже являются соперниками готов и союзниками гуннов в этой борьбе. Подробнее расскажу, когда буду говорить уже о частностях.

Что произошло в ущельях Карпат? Вот здесь (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.) племя даков поднялось против Рима и повело жесточайшую войну. Мы сейчас смотрим иногда кинокартину «Даки». Там римляне воюют с даками. И кажется, что это так естественно. А естественно ли это? Ведь Римская империя в эпоху Траяна включала в себя не только Италию, а и современную Югославию, Болгарию, Грецию, Турцию, Францию, Испанию, Сирию и всю Северную Африку. И представьте себе, что этакая-то махина воюет с одной Румынией. Причем Румыния побеждает до тех пор, пока ее не задавливают числом. Ведь это было бы для нас очень странно? Также странно это было и тогда. И тем не менее даки в конце I в., на рубеже I и II вв., соперничали со всей этой махиной! То есть у них появился какой-то мощный импульс, который уравновешивал численное превосходство противника.

Аналогичная вещь произошла в Палестине, где древний еврейский этнос, уже разложившийся, рассеянный в значительной степени, вывезенный в Вавилон и застрявший там и в других персидских городах, – в Сузах, в Экабатанах они были, в Ширазе была большая колония, – рассеявшийся и по Западу (в Риме была большая колония), – вдруг этот небольшой этнос из оставшихся в Палестине евреев создал весьма сложную систему взаимоотношений внутри себя – 4 партии, которые боролись друг с другом, и оказался тоже мощным соперником Римской империи. Потребовалась 10-летняя война всей этой Римской империи против одной Палестины, оставшейся без поддержки. И когда победа была одержана, то полководец получил триумф, то есть почести за победу над очень серьезным противником.

А где же были евреи до этого? А они, надо сказать, никакой опасности для соседей не представляли. В лучшем случае занимались тем, что отдельные их партизанские отряды, сражавшиеся против македонских захватчиков, наносили тем некоторые удары. Но и всё! Это Маккавеев я имею в виду (восстание в 165 г. до н. э. – Ред.). А так – никто на них большого внимания-то и не обращал. С чего бы это взялось?[100]

Но тут произошло еще более важное событие, о котором надо сказать особо. Создался новый этнос, который проявил себя впоследствии под условным названием византийцев. Да и в начале он не имел названия, он назывался «этнос по Христу». Образовались христианские общины. Можно сказать, что это не этнос, что это просто были единоверцы.

Но что мы называем этносом? Вспомните первую лекцию. Этнос – это люди, имеющие единый стереотип поведения и внутреннюю структуру, противопоставляющие себя всем остальным как «мы» и «не мы». Так вот, христианские общины, состоявшие из самых разных людей, противопоставляли себя всем остальным: «мы – христиане, все остальные – нехристи». Называли их «язычники», старославянское «языцы», по-гречески переводится «этно» – этносы. То есть они себя выделили из числа прочих этносов, то есть они образовали свой самостоятельный этнос. Стереотип поведения их был диаметрально противоположный общераспространенному.

Что делал нормальный, классический грек римской эпохи? Или римлянин, или сириец? Как он проводил свой день? Утром он вставал с головной болью от вчерашней попойки. Причем это и люди богатые, и люди среднего состояния, и даже бедные, потому что они норовили где-нибудь приспособиться к богатым в виде подхалимов таких, – они назывались клиенты (специальное название было) – и попользоваться от них. Ну, он, значит, пил легкое вино, разведенное водой, закусывал чем-нибудь и, пользуясь утренней прохладой, шел на базар, чтобы узнать новости. (Агора – рынок, а я говорю по-русски – «базар».) Ну, там, конечно, он узнавал все нужные ему сплетни, пока не становилось жарко. Потом он шел к себе домой, устраивался где-нибудь в тенечке, ел, пил и ложился спать-отдыхать до вечера. Вечером он вставал снова, купался в своем атриуме (это были какие-нибудь, я не знаю, бани поблизости) – он ходил туда, тоже новости узнавал. Взбодренный, он шел развлекаться. А в какой-нибудь Антиохии, в Александрии, в Тарсе, в Селевкии, уж не говоря о Риме – было где поразвлечься. Там были специальные сады, где танцевали танец осы. Это древний стриптиз, и все это было очень интересно и выпить было можно. И после этого танца тоже было можно найти себе полное удовольствие за весьма недорогую плату. Потом его доставляли, уже совершенно расслабленного и пьяного домой, где он отсыпался. А на следующий день, что делать? – То же самое. И так, пока не надоест.

Вы знаете, кто-то и радовался такой жизни, а кому-то ведь и надоедало. Сколько можно? И вот те, кому надоедало, – те искали какого-то занятия, с тем чтобы жизнь приобрела цель и интерес.

А было очень трудно в эпоху Римской империи (во II, особенно в III в.) политикой заниматься! Ни-ни-ни, мало не будет! Это дело было рискованное. А чем же еще? Наукой? Вы знаете, не все способны. Кто был способен, тот занимался. Но надо сказать, что во II–III вв. с наукой было, примерно, как у нас сейчас. Пока делаешь посредственные работы, то тебя все хвалят, даже дают всякое пособие, говорят: «Вот, постарайся, мальчик. Вот, хорошо. Вот, перепиши. Вот, переведи. Всё хорошо».

Но как только человек делал какое-нибудь открытие, то у него были все неприятности, которые можно было устроить в древнем мире. И поэтому, стало быть, тоже было не так легко. И, кроме того, человек, занимавшийся наукой, был, в общем, одинок. Потому что пока он учился, его учитель обожал. А когда он начинал говорить что-нибудь от себя, то учитель его уже ненавидел и следующие ученики тоже. То есть он опять оказывался одинок. Что ему было делать? Только выпить да сходить в эту самую стриптизную мафию, чтобы утешиться. То есть вернуться к тому, от чего он ушел.

И вдруг, понимаете, оказывается, что существуют такие общины, где люди, прежде всего, не пьянствуют, – это было запрещено; где вообще никакой свободной любви не дозволялось, – можно было или вступить в брак, или вообще сохранить целибат;[101] где люди сходились и беседовали. О чем? О том, что он не знал, – о загробной жизни.

Боже мой! Да каждому же интересно, что это после смерти будет? А вы, оказывается, знаете? А ну, давай расскажи!

А те рассказать умели и заразить своими мнениями тоже умели. В наше время очень трудно кого-нибудь заразить, тогда тоже было трудно. Но это были настолько опытные, настолько талантливые пропагандисты, – христиане первых веков нашей эры, – что они увлекали людей. Вы знаете, я не люблю Анатоля Франса,[102] но в «Таис» он очень неплохо описал картину того времени.

Конечно, если бы существующей системе римского мировоззрения, с большим количеством богов, к которым прибавлялись все царствующие императоры, была противопоставлена одна единая система, то она никогда бы не выдержала никакого соперничества. Все-таки установившаяся культура древнего греко-римского политеизма с огромной традицией, с обаятельным искусством, которое нас увлекает до сих пор, с мифами, с литературой, с философией, – она всегда бы победила любую одну систему.

Но эти древние христиане не считали, что в единении сила. Сила у них была в разъединении. Потому что хотя они все осуждали язычников и иудеев, но они между собой собачились еще больше. Они терпеть не могли друг друга, они все время спорили, они обличали друг друга в нечестии и в неправедности. И выдвигали каждый свою концепцию, из которых большинство были неудачны, эфемерны, мотыльковы, – они исчезали. А некоторые из них, наоборот, имели очень большое распространение.

Наряду с той концепцией Нагорного царствия и Воскресения, которая сохранилась в христианской Церкви, существовали гностические системы, довольно разнообразные. Словом «гностицизм» мы определяем те течения той же самой христианской мысли, которые не были приняты церковью, восторжествовавшей несколько веков спустя, в IV–V вв. А системы, надо сказать, были совершенно потрясающие.

Например, в это время греко-римский мир получил впервые возможность ознакомиться с текстами Библии. Птолемей, царь Египта, видя, что его философы никак не могут спорить с еврейскими раввинами, сказал, что он им поможет. Потому что философы пришли и говорят: «Мы никак не можем с ними спорить, потому что мы не знаем, что они доказывают. Мы опровергаем один их тезис, а они говорят: «Да это вы не то опровергаете», и выдвигают совсем другой. А мы должны знать точно, – что у них там написано. Тогда будем спорить».

Птолемей говорит: «Ладно, я вам это сделаю».

В одну ночь в Александрии были арестованы 72 раввина. И царь вышел к ним, когда их привели, и сказал короткую речь: «Сейчас вам каждому будет дан экземпляр Библии, достаточное количество пергамента и письменных принадлежностей. И посадят вас по камерам, в одиночки. Извольте перевести на греческий язык. Филологи мои проверят, если будут не совпадения, я не буду разбираться, кто прав, кто виноват, а всех вас повешу. Наберу новых и получу перевод».

Ну, в общем, никого не пришлось сажать, перевод он получил. Всех этих самых раввинов отпустили по домам. И так получилась Библия Септуагинта (в переводе с греческого – «Книга семидесяти толковников»).

И когда греки прочли, то они за голову схватились. Как же по книге Бытия мир-то создан? Бог создал, значит, сначала весь мир, тварей и животных, потом человека – Адама, потом из его ребра Еву и запретил яблоки с Древа Познания Добра и Зла. А разрешил есть с Древа Жизни. А змей соблазнил Еву, Ева – Адама. Они с запрещенного дерева яблоко скушали, узнали, где Добро, где Зло, и тем самым вызвали гнев Бога, который их лишил Рая (Быт. 1; 2:7–9, 15–16, 21–24; 3:3–6, 27–28. – Ред.). Греки отнеслись так: «Ничего себе Бог! Ведь самое главное для нас – познание! А он нам его запретил. Вот змей – хороший человек! Вот этот нам помог». И начали почитать змея и осуждать этого самого Сотворившего мир, которого они стали называть «ремесленник» – демиург. Это, говорят, плохой, злой демон, а змей – хороший. Это течение называлось «офиты» от греческого слова «офис» – змей.[103]

Затем были и другие течения, которые не почитали змея, но выдвигали тезис: «бог – это дух, который выделяет из себя эманацию. Эманация попадает в материю, которая, в общем, не существует. Но когда Дух в нее попадает, она начинает существовать и препятствовать Духу вернуться опять к своему источнику. Материя – это «ме-он» (μηον – не-сущее. – Ред.), – «несуществующее». А дух – это «э-он», «существующее проявление». Значит, надо бороться с материей, надо заниматься строгим аскетизмом и вернуться к первоисточнику Света». Это египетская школа гностиков: это Валентин, Василид.

Антиохийская школа гностиков, где был Сатурнил, тоже очень почтенный человек. Он говорил: «Материя и дух первозданны. Они всегда были. Просто материя захватила часть духа и держит его. Конечно, вырываться надо, – материя, это плохо, а дух – хорошо. Но материя, вообще говоря, тоже существует, наряду с духом».

Что из этой сатурниловской школы вышло замечательного? – Учение персидского пророка Мани. Очень был почтенный человек – художник замечательный, каллиграф, философ и писатель. И он проповедовал такую идею:

– Раньше Свет и Тьма были разделены между собой. И Тьма была сплошная. Сплошная-то, сплошная, но не одинаковая. Там были облака сгущенного мрака и разреженного мрака. И они двигались в беспорядке, в таком броуновском движении. И однажды, случайно, они подошли к границе Света и попытались туда вторгнуться. Против них вышел сверхчеловек, виноват, первый человек, под которым надо понимать Ормузда, который стал бороться и не пускать их в обитель Света. Они его схватили, облекли собой и разорвали его светлое тело на части, и частицы Света его тело мучают. Это и есть мир – смесь Мрака со Светом.

И надо добиться, чтобы эти частицы были освобождены, ради чего сначала пришел Христос, а потом он – Мани,[104] «утешитель». И вот, он учит, как это надо делать.

Да, действительно, надо вести себя очень аскетически, не есть и не убивать животных с теплой кровью (лягушек можно, и змей тоже можно, и насекомых тоже можно). Есть растительную пищу, вести, главным образом, аскетический образ жизни, воздерживаться от всякого рода плотских развлечений. Потому что, если это женщина, это естественным образом оздоровляет твой организм и он крепче держит душу.

Но – разрешались оргии с полным развратом, только чтобы неизвестно – кто с кем. Потому что это расшатывает организм и тоже помогает душе освободиться. Логическая система до предела. Самоубийство же не помогает, потому что существует переселение душ. Это он из Индии взял. И если ты самоубьешься, так ты опять возвратишься и все начинать сначала надо. Надо потерять вкус к жизни.

Была еще одна система – христианских гностиков.

Маркион был такой, ну, он учил, как большинство гностиков, что Христос был призрак без тела, а не человек.

Но очень он не любил евреев. Вот. (Шум в зале. – Ред.) А он не первый и не последний, верно? Но он доказывал, что «Яхве – Бог Ветхого Завета, – это дьявол». И написал даже книгу, большую. Но, правда, христиане объявили его последователем сатаны и не признали его. И Церковь его извергла, и книгу его подвергли самому страшному, что может быть для ученого – осторожному замалчиванию. Вот на эту тему считалось неприлично говорить. И восстановил эту систему доказательств только один немецкий ученый Долингер, который разных текстов собрал много, – почему Бог Ветхого Завета и Бог Нового Завета – это разные боги и даже противостоящие друг другу.[105]

Я рассказал сейчас коротко о самых главных направлениях, было их гораздо больше. Заниматься ими можно всю жизнь, безумно интересно, но, в общем, для нашей цели бесплодно.

Важно, что римскому единству – жесткой системе государственности, социальной системе – была противопоставлена дискретная система творчества. Пусть эти идеи были бредовыми, – не ва-а-жн-о-о! Они зажигали людей, и люди расходились в разные стороны. Римляне запрещали почти все системы христианско-гностическо-манихейского толка, особенно они жестоко преследовали манихеев, кстати сказать. Меньше – гностиков, а христиане – так, посредине, но им тоже доставалось. Но все преследования не могли спасти от того, что количество людей этого склада, людей-правдоискателей, переводя на наш банальный язык, – увеличивалось. И к III в. христиане заняли: армию, воинские части, суды, базары, сельские поселения, мореплавание, торговлю, оставив язычникам только храмы.

Римское мировоззрение, а вместе с ним и римский этнос уступил место новому этносу, – сложившемуся из кого?

А в общем-то не из кого. Кто были эти христиане? У нас принято говорить, что «христианство – религия рабов». Это неверно, так сказать, чисто фактически, потому что большое количество христиан принадлежало к верхам римского общества, к очень богатым, знатным и культурным людям. Но, помимо этого, а кто были рабы? Рабы были разнообразные военнопленные, то есть рабы, рожденные в инкубаторах. Естественно, их было мало, и они, так сказать, были членами «фамилий». А рабы, которыми торговали на базарах, – это были пленные. А пленные, естественно, разные. Тут были: и галлы, тут были и германцы, тут были и славяне, тут были и персы, тут были и негры, тут были и берберы – кого там только не было!

Кроме того, во время гражданских войн, которые были в Риме, все не римские граждане могли быть продаваемы в рабство. Почему когда войска Веспасиана, двигавшиеся из Палестины на Рим во время гражданской войны, взяли город Романо, то они истребили там все население, включая женщин и детей? Потому что это были римские граждане, – их нельзя было продать. А если бы это были какие-нибудь галлы или греки, то их бы продали запросто за деньги.

Так вот этого единого этноса в основе христианских общин не было. И поэтому мы не можем сказать, что эта целостность, обладающая всеми качествами этнической целостности, возникла от какого-то другого народа, что она имеет предков. Она возникла внезапно. Удивительно, не правда ли? Вы знаете, мне самому удивительно. Однако если мы описываем феномен не предвзято, то мы другого ничего сказать не можем, – оно так и было. Наше дело – найти этому истолкование.

Сколько времени существовал этот этнос, сложившийся из христианских общин? Очень долго. Проявился он впервые во II в., исторически зафиксирован, а кончился он с падением Константинополя в 1453 г., оставив маленькие реликты. В самом Константинополе жители квартала Фанар – фанариоты были потомками византийцев, они до XIX в. существовали. Какие-то были островки в горах Греции, в Пелопонесе, в Малой Азии некоторое время сохранились. То есть он прошел весь 1200-летний период – настоящей этнической истории.

А если так, если мы подытожим все то, что сейчас сказали, в прошлой и этой лекции, то мы видим, что этническая история обладает одним очень важным качеством – она дискретна. Она имеет начала и концы, точки возникновения и точки исчезновения. Заметим это и остановимся. Потому что я сегодня очень много рассказал, очень много информации, и слушателям, вероятно, трудно. И посмотрим, как это преломляется, какие фазы этнос проходит за время своей истории, единообразны ли они у всех этносов, на что они похожи и какой физический процесс определяет особенности механизма этногенеза. Ибо цель наша – установить механизм этногенеза, в чем он заключается. Я кончил.

Лекция IV

Рождение этноса

Закономерности в этногенезе. – Кривая этногенеза.

О мотивации поступков людей. – Александр Македонский. – Сулла. – Испанские конкистадоры.

Обвинение в биологизме.

Уровни пассионарности. – Пассионарии. – Гармоничные люди. – Субпассионарии.

Возникновение этносов. – Появление первых пассионариев в Аравии. – Мухаммед. – Образование консорции. – Мухаджиры. Ансары. Мухаммедане. – Территориальное расширение арабов.

На прошлом занятии мы установили, что этносы в своем развитии переживают столь же закономерные упадки, как и закономерные возникновения. Это, казалось бы, совершенно банальное явление, но мы его ведь в социальных структурах не замечаем.

В социальном развитии мы наблюдаем прогресс, – возвышение от низших степеней к высшим, – по спирали. Ничего подобного мы не видим в этногенезе. Я показал только отдельные, частные примеры на крупных срезах мировой этнической истории, но мы можем сделать обобщение, которое я сейчас продемонстрирую на доске. (Л. Н. Гумилев показывает на графике. – Ред.)

Каждый этногенез проходит определенные этапы своего развития, которые можно изобразить в виде кривой. Вы можете мне поверить вперед, но я просто решил сначала дать теоретическую картину, затем подтвердить ее фактами (а не давать всю сумму теоретических знаний по этнической истории для того, чтобы в конце дать обобщающую картину, то есть проделать работу, которую я уже проделал).

Надо сказать, что метод подачи, который я применяю сейчас, – он характерен для естественных наук, а не для наук гуманитарных. Потому что гуманитарии, работающие в области истории, считают (как мне было в Москве на этой неделе заявлено), что всем надо начинать с источников, то есть с начальных документов, фиксирующих те или иные события. Так как первоначальных документов нет вообще, а те источники, которые до нас дошли, являются переписанными, то это уже само по себе невыполнимое задание. А, кроме того, вся цепь исторических событий в политической и социальной истории уже сведена (обобщена. – Ред.) предыдущими поколениями. То есть повторять их работу – это мартышкин труд, это делать уже сделанное дело – заново изобретать велосипед. Кроме того, это невозможно, потому что то, что сделали за 500 лет лучшие умы Европы, не может сделать один московский доцент или даже доктор наук. Поэтому, волей-неволей, он отстанет от своих предшественников, которые жили на 200–300 лет раньше него. Но я не могу сказать, что мой оппонент со мной согласился. Но надеюсь, что вам всем это будет совершенно ясно. Давайте базироваться на достижениях науки, и пойдем дальше.

А дальше будет следующее. (Л. Н. Гумилев подходит к школьной доске и рисует. – Ред.). Мы нарисуем (плохой мел!) обычные декартовы координаты и поставим по абсциссе t – «время». Этногенез любого народа имеет начало и конец, то есть начинается где-то, естественно, на положительных величинах, выше оси абсцисс, затем он проходит довольно быстрый подъем, затем у него получается акматическая фаза – самая верхняя фаза с вот такой гармошкой, – подъем и спад, подъем и спад. Затем начинается медленный, вот так сначала, потом так, медленный, медленный, медленный спад. И потом, в конце – окончательный спад, меньше первоначального уровня.

Эта кривая выведена мною эмпирически на базе всех имеющихся данных по этнической истории и может быть подтверждена на любом частном примере, включая даже доколумбову Америку. Но нас сейчас будет интересовать другое – что это за кривая? Известна ли она науке?

Должен сказать, что я не физик, и поэтому физические проблемы мне мало известны, но когда я в прошлом году читал лекцию в Новосибирске, а потом повторял в Ленинграде, то ко мне подошли кибернетики и сказали: «А ведь кривая-то нам хорошо известна. Эта кривая горящего костра, развивающегося порохового заряда, вянущего листа».

Рассмотрим термодинамическую кривую, первичный режим. Скажем, в подожженном костре или в складе (тут вопрос только в абсолютных измерениях времени) сначала идет быстрое нарастание температуры. Затем, когда все охвачено уже огнем, температура соприкосновения с внешней средой то опадает, то опять вспыхивает – за счет дополнительного сгорания внутри. Затем она медленно опадает, медленно затухает. Все превращается в пепел и в виде пепла остывает до конца. То есть, исследуя историю этносов, мы подошли к очень известным термодинамическим законам, – законам взрыва, быстрого нагревания, который затем остывает – от соприкосновения со средой. Прекрасно.

Но я чувствую, что вы меня должны спросить (хотя вы не спрашиваете, но я сам себя за вас спрошу): если мы здесь, по абсциссе, отметим время (века, допустим, которых всего должно быть при нормальном прохождении процесса двенадцать-тринадцать веков плюс-минус полтораста лет), что мы отметим вот здесь по вертикальной оси, которая для нас совершенно не понятна? Что показывает ордината?

Она показывает количество событий, которые происходят в эпоху и уносят вместе с собой известное количество человеческих жизней, создавая на их месте известное количество зданий, дорог, машин, предметов искусства и так далее. То есть это совершенно закономерный процесс. То есть события, которые люди делают, чем-то мотивируются.

Так чем же могут мотивироваться те события, которые ведут к этому процессу? Это – вопрос вопросов. Очень много было сказано по этому поводу всякого рода загадок. Но я сейчас не собираюсь излагать историю вопроса, это заведет нас в сторону, а изложу просто ту концепцию, которую я положил в основу своей этнической истории.

Я сделал следующее наблюдение относительно того, что нужно обычным людям. Как писал Горький: «Нужны кусок хлеба, крыша над головой и женщина. Нормальному человеку ни-че-го сверх этого не надо». Это он написал в сочинениях «Мои университеты» и «Сторож». И действительно, кажется, правильно. А зачем что-то большее?

Если вы имеете, скажем, ежедневно три котлеты, – две съедаете, две с половиной даже, а полкотлеты оставляете для птичек, то зачем вам сорок восемь котлет? Их некуда девать.

Если вы имеете уютный домик с тремя-четырьмя комнатами, то зачем вам дворец на пятьдесят шесть комнат для одного человека? Скажем, ну, зала, кабинет, но зачем такую массу? А ведь строят!

Если вы имеете достаточное количество денег, чтобы удовлетворить все свои потребности – прокормить жену, детей, себя, выпить по праздникам или по вечерам, как вам вздумается, на все это денег хватает, – то зачем вам огромные вклады в банке? Что они вам дают? – Да ничего.

И действительно, нормальное течение жизни организма, как представителя вида Homo sapiens, не предполагает ничего другого, кроме этого.

И, однако, посмотрим на то, как вели себя хорошо известные исторические люди. Я имею в виду не великих людей, а тех, от которых остались биографии. Они не обязательно должны были занимать высокое положение, но биографии должны быть описаны четко и ясно.

* * *

Вот жил Александр Филиппович Македонский в Македонии в городе Пелла. И был он по должности царем. Должность эта оплачивалась не очень богато, поскольку Македония была страна небольшая. Но все-таки дворец у него был. Конь у него был самый лучший в государстве. Две собаки у него были прекрасные – Гелла и Алла. По одной их выпускали на медведя, и собака драла медведя – могучие собаки! Затем, друзей у него было много, и хорошие друзья, и даже приближенные царя назывались товарищи – гетеры. Например, «товарищ Парменион» или «товарищ Филота» – гетеры. Это была очень высокая должность. Их было не много, но опять-таки для охот и для всякого рода веселого времяпрепровождения хватало. Развлечений, вы сами понимаете, тоже у царя было в избытке, так что на одного царя всякого рода македонянок, гречанок, россиянок, иллириек хватит! А их было, ну, не так много, но недостатка не ощущалось. …У него был такой собеседник, которого не имел никто в мире, – Аристотель. Его наняли, чтобы он был учителем царя. И он его учил… Знаете, даже английская королева не могла такого позволить для своего сына Георга.

И чего же ради он попёр – сначала на Грецию (336 г. до н. э. – Ред.), потом на Персию (334 г. до н. э. – Ред.), потом на Среднюю Азию (329 г. до н. э. – Ред.), а потом на Индию (327 г. до н. э. – Ред.)? Что ему не хватало? Вы можете сказать, и обычно говорят, что «на Александра Македонского оказал влияние греческий торговый капитал» (хотя капитала тогда не было), ну торговые круги Греции, которые стремились захватить персидские рынки. Действительно, в Греции появилось довольно большое количество людей, умевших торговать (греки и до сих пор здорово торгуют), – жили они в Афинах, в Коринфе. Но ведь Афины и Коринф выступали против Александра Македонского, а не за него.

И ему пришлось взять Фивы (335 г. до н. э. – Ред.) и принудить к капитуляции Афины для того, чтобы обеспечить свой поход. То есть как раз эти-то заинтересованные (якобы) круги купеческого капитала, – они были против войны с Персией. И действительно, а зачем воевать с Персией, когда они и так могли совершенно спокойно с ней торговать? Завоевывать ее не надо было. Может, македоняне хотели невероятно разбогатеть? Вот как раз все источники, которыми в данный момент следует пользоваться, все сообщения о личности Александра говорят, что только его личное обаяние заставило подняться македонских крестьян из своих деревень и отправиться в поход против персов, которые, между прочим, ничего македонянам плохого не сделали. И никакого ожесточения против персов у них не было. Так их, македонян, – не хватало. Ему пришлось мобилизовать греков. Но для того, чтобы иметь возможность навербовать греков, надо было завоевать Грецию. То есть, понимаете, был такой обходной путь.

И он взял Фивы, в то время самый крепкий, самый резистентный из греческих городов, перебил почти все население, мужчин во всяком случае. Женщин и детей продали в рабство и сохранили только один дом – поэта Пиндара, потому что Александр был человек культурный, интеллигентный, и дом поэта он оставил как памятник. А все прочие были сровнены с землей. Для чего? – Для того, чтобы напасть на ничего не подозревавших и ничего ему не сделавших персов. Но даже когда македоняне захватили Малую Азию (333 г. до н. э. – Ред.), уничтожили там такие сопротивлявшиеся города, как Эфес, Геликарнас, а Милет сдался, то они уничтожали там не персидские гарнизоны, а греческих наемников, которые сражались за персидского царя против македонского захватчика.

Довольно странная, казалось бы, война. И главное, что никакого смысла для Македонии, то есть для Греции, она не имела. Тем не менее, захватив побережье Малой Азии (что могло быть объяснено стратегическими целями, чтобы им расшириться немножко, создать десант для колонизации), Александр отправился в Сирию. При Иссе (333 г. до н. э. – Ред.) он разгромил войско Дария, который бежал. Его жена и дочка попали к Александру в плен. Он рыцарски обошелся с этими дамами – на дочке женился. Хотя у него уже была жена, он взял другую и пошел завоевывать дальше – Палестину и Египет. И тут пришлось ему взять Тир, который согласился ему подчиниться, но отказался впустить македонский гарнизон. Ну, казалось бы, изолированный город на острове, никакой опасности не представляющий, юридически подчиняющийся, мог бы остаться вне внимания армии, которая ставит себе совершенно другие цели.

«Нет, – сказал Александр, – взять Тир!»

Тир пал, впервые за всю свою историю (332 г. до н. э. – Ред.). Ни одного живого селянина, финикинянина не осталось. Масса македонян погибла, потребовалось подкрепление из Македонии и из Греции. Набор за набором оттуда вытягивали людей. Заняли Египет (332 г. до н. э. – Ред.), казалось, хорошо, чего бы больше? Заложили Александрию, – прекрасно. Дарий предлагает мир и уступает все земли к западу от Евфрата.

Парменион говорит: «Если бы я был Александром, я бы на это согласился».

Александр отвечает: «Я бы на это согласился, если бы я был Парменионом. Вперед – на Восток!»

Ну, все в ужасе и в удивлении. Неизвестно зачем идут на Восток. Разбивают персидскую армию (в 331 г. до н. э. – Ред.) на широкой равнине Гавгамел (это между Тигром и Евфратом), вторгаются в Персию через проходы, теряя людей (там только персы сопротивлялись, их просто мало было). Берут город Персеполь (по-персидски Парсу). Устраивают по этому поводу большой банкет и спьяну поджигают дворец персидского царя, – дивное произведение искусства. Вот и весь смысл похода. Александр объясняет это тем, что когда-то давно, во время греко-персидских войн (500–449 гг. до н. э. – Ред.) персы сожгли афинский Акрополь, так вот – он им отплатил. Ну, и афиняне за это время уже успели отстроить Акрополь – из деревянного сделали мраморным, и персы уже успели забыть этот поход, в котором они в общем-то были разбиты (в 480 г. до н. э. у о-ва Соломин. – Ред.) и принуждены отступить.

Для чего всё это, скажите? Вы думаете, современники не спрашивали Александра? Спрашивали.

Он говорит: «Нет, нет! С Персией надо покончить!»

Ну, ладно, – может, царь такой умный. Он хочет покончить с врагом, а то те на нас нападут. И идет в наступление на запад через восточные пустыни Ирана. Жара, духота, жажда мучит, жара, пыль. Всадники бактрийские наскакивают и стреляют из длинных луков, а македоняне за ними угнаться не могут, падают, отбиваются. В общем, поймали Дария III, которого убили (в 330 г. до н. э. – Ред.) собственные люди. Поймали его убийцу, распяли его на кресте. Ну, успокойся!

«Нет, – говорит, – за рекой – Согдиана (это наша Средняя Азия), мы должны взять все эти города!»

Они говорят: «Александр! Побойся Бога!»

«А как я могу бояться Бога? Когда я был в Египте, то мне объяснили, что мой отец – это бог Юпитер».

«Брось ты, – говорят, – Сашка! Ну, что ты врешь! Ведь я же сам стоял на часах, когда твой отец Филипп ходил к твоей матери! Какой у тебя отец – Юпитер! Вообще, что ты на мать-то клевещешь!»

«А, – говорит, – не признаете! Ну, я вам покажу! Вперед!»

Один за одним падают среднеазиатские города (329–327 гг. до н. э. – Ред.). Сопротивлялись они отчаянно, так, как сопротивлялся запад, так, как не могли сопротивляться персы. Самарканд, например, отпраздновал тут (в 1917 г. – Ред.) свой юбилей (2300-летний). Юбилей вы думаете чего? – Разрушения его македонскими войсками (в 329 г. до н. э. – Ред.). Я понимаю, когда вообще празднуют юбилей города, когда он был воздвигнут. Но когда он был впервые уничтожен, – праздновать юбилей? Но тоже, видимо, можно.

Доходят до Сырдарьи. Неукротимые персы и согдийцы уходят за Сырдарью и начинают партизанскую войну. Со степной партизанской войной не могут справиться македоняне. И решают захватить горные районы современного Афганистана – Бактрии. А там – горы высокие, крутые, отвесные, на высоте стоят замки, к которым ведет тропинка, вырубленная в скале, так что пройти может только один человек. Сколько бы туда по тропинке людей ни пускали, один, стоящий при воротах, их всех убьет. То есть замки фактически неприступные. Пища там заготовлена, дожди там идут часто, так что там есть большие бассейны – цистерны, в которые собирают воду. Замки эти можно было бы взять только в наше время путем авиадесанта. Но тогда, понимаете, они были фактически неприступны.

Александр (в 327 г. до н. э. – Ред.) приказал взять замок. Как? Нашли выход. Поймали красавицу Раушанак (это в переводе «блистательная»), всем она известна как Роксана. И Александр на ней женился, а замки обложил, не давая людям оттуда выйти.

Людям тоже сидеть, понимаете, в осаде не охота. Они сказали: «Ах, он женился на нашей княжне! Если так, то он наш родственник. Тогда мы согласимся подчиняться, только чтобы он к нам в замки не ходил».

Ну, тут он согласился, потому что ему предложили завоевать Индию (326–325 гг. до н. э. – Ред.). Там шла междоусобная война. Он помог слабейшему, победил сильного, разгромил его пехоту и боевых слонов. Потери были большие, но слонов македоняне сумели обезвредить следующим образом: с десяток наиболее храбрых юношей с тяжелыми ножами на слона бегут и пробегают между его ног, он их давит и хоботом ловит. Но из десяти один успевает добежать до задних ног и перерезать поджилки. Все! Со слоном всё кончено. Такой довольно невыгодный способ войны, но, тем не менее, победа была одержана. И он пошел дальше – в Бенгалию.

В Бенгалии подняли шум – идет какой-то страшный завоеватель, который всех уничтожает. Брамины объявили священную войну. В джунглях забили барабаны, и македонский лагерь оказался окруженным.

И тут солдаты заорали: «Царь! Куда ты нас ведешь? Что нам сделали эти индусы! Зачем они нам, мы ничего с них не хотим, мы даже добычу, которую мы берем в этих отдаленных странах, мы не можем отправить по почте домой! Потом посылки быстренько-быстренько крадут интенданты по пути. То есть нам эта война совершенно не нужна. Веди нас назад, царь! Мы тебя любим, но хватит!»

Александр долго их уговаривал, но потом принужден был смириться перед волей всего войска! Причем ни одного человека не было, который поддержал бы своего горячо любимого царя. Гетеры эти – товарищи его, они были отнюдь не подхалимы, и они резали ему правду в лицо и говорили: «Незачем идти, гибель будет, превосходящие силы противника и, самое главное, – бессмысленность войны».

С огромными потерями при отступлении вдоль Инда, когда пришлось брать каждый город, пробилось македонское войско к устью Инда. Раненых и больных положили на корабль, отправили через Персидский залив. По дороге они массами умирали от жары и от безводья. А здоровые пошли через Керманскую пустыню. Ну, кое-кто дошел все-таки. Царя пришлось везти, потому что в одном городе, название которого не сохранилось, он произвел следующий эксперимент. Я вам я его расскажу, поскольку это для нас важно.

Город отказался открывать ворота македонянам и сдаться. Тогда подтянули лестницы и поставили их к стенам, чтобы штурмовать город. Но лестницы оказались короткими, только одна была длинная. Царь первым полез по этой длинной лестнице, вскочил на стену, а за ним лезут воины. И в это время за ним успели вскочить еще три-четыре человека, и лестница подломилась, и все упали. Ну, ничего особенного, высота была не такая большая, но царь-то оказался на стене вражеского города один! И в него стреляют! Он посмотрел, увидел какой-то дворик внизу и спрыгнул в него, за ним спрыгнули: один сотник и два его гетера – Птолемей и Селевк (Певкест и Леоннат. – Ред.) и еще четвертый. Четвертого сразу убили.

И тут воины, увидев, что этот их царь, этот самый, который завел их в Индию, который требовал от них невероятных лишений, подвергал их смертельным опасностям без всякой пользы, – он подвергается сам опасностям, – это был такой порыв, когда македоняне достали какие-то деревья, вырвали, какие-то палки связали, полезли на стену. Вылезли и смотрят. Царю уже камнем по башке стукнули – он лежит почти без чувств. Селевк и Птолемей держат над ним щиты и своими короткими мечами отбивают индусов. А четвертый сотник (я забыл, как его звали, Эрлик, кажется (Абрей. – Ред.), что-то вроде этого), он лежит вниз лицом, уже убитый.

«Царь в опасности! Ребята, бей!»

От города даже имени не осталось! Но Александр не мог оправиться от этой раны, она его мучила до конца дней.

Но давайте остановимся на этом, потому что после возвращения (он вернулся в Вавилон почему-то, Вавилон уже заброшенный город, но исторический город, не удобный как столица, но шикарно), он там объявил его столицей своей империи и вскоре умер.

Давайте попробуем сказать, что ему, Александру, надо было? Это тот вопрос, с которого я начал свое исследование. Он сам говорил и один раз написал, что ему надо было славы, что он хотел так прославиться и прославить свой народ, чтобы о нем говорили потомки в веках и по всему миру. И этой цели он достиг.

Но скажите, пожалуйста, а что такое – слава? Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. Для чего она? Она ничего не обеспечивает, – ни для своей жизни, ни для потомства, ни для богатства. Молодой человек Александр, ему было (сейчас погодите, он в 356 г. родился, в 323 умер – 33 г. Да?), молодой человек умер от истощения. Возможно, даже от яда, оставив потомство, обреченное на гибель, потому что его детей прикончили его полководцы, разделившие его наследие. Для чего он всё это сделал? (И жен его убили, несчастных.)

После него разгорелась война диадохов (323–301 гг. до н. э. – Ред.) – это была ужасная война. То есть, казалось бы, он не достиг ничего, но имя-то мы знаем, биография-то его сохранилась, а он этого-то и хотел. То есть чего же он хотел? Иллюзии. Может быть, богатства? Он щедро раздавал богатство на все стороны, нет, он не хотел богатства, – для себя, во всяком случае. А те люди, которым он раздавал это награбленное золото, уже потом, вернувшись, что они с этим золотом делали? Да, пропивали, попросту говоря. Это же солдаты, уставшие после походов, которым незачем было делать какие-то накопления. Завтра их опять позовут в поход, завтра опять в бой. – Зачем иметь какое-то имущество? И они бросали непропитое золото, отдавали его своим подружкам, шли снова в бой и воевали. Причем на этот раз, – уже друг против друга. Одни – за Антигона, другие – за Селевка, третьи – за Птолемея, четвертые – за Эрмена и Пердикку и так далее. Причем никаких лозунгов ими не высказывалось, а просто говорилось: «Братцы! Наших бьют!» – и этого было достаточно.

То есть Александр стремился к иллюзии.

Но может быть, это исключительный случай? Давайте посмотрим, может быть, речь идет о каком-то, ну просто фантастическом каком-то царе, который воспользовался своим служебным положением во зло и своему народу, и всем окружающим?

* * *

Но возьмем такого человека, как, допустим, Сулла, биография которого хорошо известна. Больше известны, между прочим, биографии древних людей, чем людей средневековых, так что возьмем еще одного грека.

Вот стоял Рим, выигравший еще одну страшную Пуническую войну, победивший Карфаген, захвативший всю Италию, – богатый город, растущий, с дворцами, с веселыми площадями, где плясали цыгане; где показывали фокусники фокусы; с театрами, где великолепные актеры надевали маски, а актеры изображали всякого рода танцы.

И вот, жил в этом городе обедневший аристократ Луций Корнелий Сулла.[106] Когда мы говорим обедневший аристократ, нам кажется, что он ходил и думал, где бы что-нибудь покушать. А ведь в то время «обедневший аристократ» значило совсем другое. Это значило, что у него на складе не лежало двадцать мешков золота, но дом у него был. Вилла у него была, как бы мы сказали – дача, не такая дача, как у наших профессоров, а каменная с атриумом – с бассейном, с большим парком. Рабыни у него были, рабы у него были, о пище он, конечно, не думал, потому что у него были стада быков или свиней, которые паслись в его дубовых рощах. Это считалось не богатством, это считалось нормальным достатком. Это же мы сейчас прогрессивные люди считаем, что если съел бифштекс, так это хорошо. Они-то считали – а как же иначе! Они же были еще «отсталые». (Смех в зале. – Ред.) Ну вот.

И все у него было. И веселый был он человек, остроумный, Луций Корнелий Сулла. И приятели у него были, и приятельницы в большом количестве. Но жизнь ему была не сладость, потому что Рим вел войну с нумидийским царем Югуртой (160–104 гг. до н. э. – Ред.) где-то далеко в Африке. И победу над Югуртой одерживал народный трибун – Гай Марий.[107]

Марий был человек коренастый, рыжеватый с большим лицом, грубый, отнюдь не остроумный, очень умный, прекрасный организатор, великолепный вождь. Связан он был с всадниками, то есть с богатыми людьми Рима, которые ему давали деньги под эти его военные операции, а он возвращал с процентами за счет местного населения, оставляя себе достаточное количество. То есть Марий считался первым полководцем и умнейшим человеком Рима и был, видимо, хороший полководец. И Суллу заело – почему Марий, а не я?

И что он сделал? Он попросился к Марию офицером. Ну, это можно было устроить, ему устроили (блат у него в Сенате был большой), послали его. Марий говорит: «Пожалуйста, останьтесь при штабе, Луций Корнелий!» А он: «Нет! Мне бы – на передовую!» «Странно. Но если хотите, – поезжайте».

Но там он совершил чудеса храбрости, там он своей атакой римской конницы опрокинул нумидийскую конницу, причем откуда он достал римлян – они ездить верхом не умели, но как-то Сулла сумел воодушевить свою конницу, что она сломила этих берберов,[108] предков нынешних туарегов.

Югурта бежал в Марокко к мавританскому царю Бокху. Сулла отправился туда, как парламентер, и потребовал выдачи Югурты, пригрозил Бокху так, что ему выдали гостя в цепях! – что для Азии и для Африки считалось самым страшным и позорным. Он привез этого несчастного Югурту в Рим, запихали его в подземную темницу, закрыли камнем, так с концами – до сих пор Югурта там.

А какую выгоду имел от этого Сулла? Вы думаете, деньги? Нет. Деньги получил Марий. Весь поход он собирал контрибуции с населения, страшно грабил это население, деньги попадали к нему, он их распределял. Сулла ничего не получил, так, какие-то наградные мелкие, которые ничего в его бюджете вообще не значили. Но он получил возможность ходить по Римскому форуму и говорить: «Нет, все-таки Марий-то дурак! А герой-то – я!»

И больше ничего. Ну, некоторые высказывались, как всегда: «Да, ну его, – хвастунишка! Вот Марий!»

И это его злило еще больше. И когда кимвры (это галлы) и тевтоны (это германцы) перешли через альпийские проходы и ворвались в Северную Италию, чтобы уничтожить Рим, против них были брошены все римские войска, и Сулла попросился опять.

Ему сказали: «Ну, ладно, раз ты такой смелый, – давай!»

Он отправился и вызвал на поединок вождя этих кимвров, этих галлов и перед войском его заколол. Отчаянный жест! После чего римляне одержали победу.

Сулла явился в Сенат: «Ну что, видели? Ну, что ваш Марий? Мешок он на ножках! А вот я!» – и никакой другой выгоды он от этого не имел.

После этого случилось для римлян несчастье. Они вели себя, надо сказать, в завоеванных странах исключительно по-хамски и обдирали население, как могли, поэтому никакой популярности у них не было. И когда царь понтийский Митридат выступил против Рима как освободитель Востока, то ему удалось перебить огромное количество римлян, рассеянных в Малой Азии и Греции. Война эта была такая, с нашей точки зрения, странная. Понтийское царство включало в себя восточную часть южного берега Крыма. Примерно от Феодосии до Керчи, Таманский полуостров и узкую полоску южного берега Черного моря, там, где сейчас Трапезунд и Синоп. Между горами и морем. И вот это-то царство выступило воевать против всей Римской республики, которая уже включала в себя, кроме Италии и Греции и Северной Африки, Испанию и часть Галлии, Южную Францию. Казалось бы, война такая не равная. Но, тем не менее, Митридат имел огромные успехи. Сулла потребовал, чтобы его послали на эту войну. Но тут Сенат сказал: «Хватит. Дай поработать и другим».

И назначили против Митридата кого-то другого, ставленника Мария. Сулла пришел в свой лагерь солдат, которых он хотел вести, которые были отставлены, к своему легиону, устроил митинг на скорую руку и заявил: «Солдаты! Нас отставили от похода!»

Те в ответ: «Как, что? Ах, как досадно, жалко! Вот мы думали сходить на войну!»

(Тогда ведь к войне было совсем иное отношение, чем у нас. Тогда люди хотели попасть на войну, они бежали на войну.)

Сулла говорит: «Что? И вы так разговариваете, квириты» (то есть граждане).

Это он их странно оскорбил, он их должен был бы назвать милитес – воины.

Те: «Как ты смеешь нас так называть?!»

«А то, что вы – дерьмо, – сказал Сулла, – сидят там старые идиоты в Сенате и под дудку Мария принимают решения, а мы все терпеть будем?!»

«Нет! Не будем терпеть! Веди!»

И Сулла скомандовал им: «В поход! В ряды! Шагом марш! На Рим!»

Рим был довольно далеко. Там узнали, что Сулла идет наводить порядки со своим легионом. Рим огородился баррикадами. Подошли к баррикадам вечером. Сулла приказал зажечь факелы, снял шлем, чтобы видели, что он идет впереди. И, значит, штурмовал родной город. Сломал баррикады, не боясь ничего. Вошел в Сенат, потребовал, чтобы собрались сенаторы и изменили решение. И его, Суллу и его войско, – послали бы на Восток, воевать против Митридата. Ну, братцы мои, тут каждый проголосует, – за. Куда ты денешься! Сенат послал Суллу.

Он действительно Митридата победил, разрушил Коринф, разрушил Афины, уничтожил массу культурных ценностей. А Марий за это время – сорганизовался, нашел сторонников, произвел государственный переворот. Взял власть в свои руки и стал истреблять всех знакомых Суллы. Причем, так как у него людей не хватало, он вооружил собственных рабов (ведь формация-то была рабовладельческая!), дал им в руки оружие и велел бить этих свободных рабовладельцев. Причем, они, как поймают их, так засекали розгами до смерти, – сенаторов, и всех, кто голосовал за Суллу.

А Сулла связан – он воюет, ему вернуться нельзя. Но когда Сулла победил, он вернулся обратно в Италию. Переплыл через Адриатическое море и начал войну против марианцев со своими легионерами, ветеранами, боевыми товарищами. Он победил Мария. Марий убежал и погиб где-то в Африке на развалинах Карфагена.

И тогда Сулла сказал: «Нет! Такого безобразия, как Марий, я не допущу! Я знаю, кого надо убивать! Вот списки людей, которых надо убить, – проскрипции. Вот этих – можно, а всех прочих – нельзя».

Но в проскрипциях было столько людей, что хватало для убийства. Перебили, Сулла стал диктатором Рима – пожизненно. Некоторое время побыл. И знаете, чем он кончил? Он сказал: «А теперь порядок наведен. Мне надоело вами управлять. Я пойду домой. Я возвращаю свою власть Сенату – восстанавливаю республику».

Сложил с себя власть и пошел домой пешком. Какой-то молодой хам стал его страшно поносить. Сулла только посмотрел на него и сказал: «Знаешь, из-за таких, как ты, – следующий диктатор уже не снимет с себя власть».

И ушел домой. И довольно быстро умер.

Скажите, пожалуйста, для чего он это всё затевал? Чего ему надо было? А объяснил это он сам. И Лукиан[109] это все описал. Зависть у него была, – сначала к Марию, а потом, во время Восточного похода – к Александру Македонскому. Он хотел переплюнуть Александра Македонского. Это было, конечно, невозможно, но, во всяком случае, желание у него такое было. И ради этого он пожертвовал и прекрасными Афинами, и жизнью многих греков, и своими друзьями, и своими легионерами, и всем на свете. А потом, когда он удовлетворил свое желание и решил, что о нем уже не забудут, а как видите действительно не забыли, – помнят, он пошел домой. И тихо-спокойно развлекался, как все богатые римляне. Вино пил, девочки у него там танцевали для гостей. Сам ходил в гости, принимал у себя гостей. Вскоре умер, потому что он заразился на Востоке очень тяжелой инфекционной болезнью, и она его свела в могилу. Как видите, он даже жизнью пожертвовал ради удовлетворения чего – своей прихоти, да? Но ведь из-за этого какие события произошли – грандиозные!

Я рассказал две биографии людей, так сказать, высокопоставленных. Этот вовсе не значит, что люди этого типа и этого склада обязательно должны занимать высокое положение. Просто о них сохранились сведения в истории, а о массе других, которые поддерживали Александра (или мешали ему), которые поддерживали Суллу или Мария и которые тоже делали это вопреки своим личным интересам (потому что можно было устраниться от политики и не делать вовсе ничего, а сидеть дома, вообще говоря, гонять свиней, возделывать поле, смотреть с собственной милой женой на закат, нянчить ребятишек) – не сохранились. Такого человека никто не трогал. Но почему-то было столько людей, которые требовали для себя чего-то большего, что они-то и производили этот шум.

* * *

Если мы обратимся к более поздним временам и посмотрим на такую вещь, как завоевание Испанией Америки, то кто шел в конквистадоры, кто ехал (после Колумба) за море с Кортесом, Писарро, Кесадой, Карахалем, Вальдивией в эти страшные американские джунгли Юкатана, в эти самые нагорья Мехико, в эти перуанские заснеженные Анды, в это благословенное Чили, где арауканы победили испанцев и сохранили свою независимость до освобождения Америки и создания Чилийской республики? Самое опасное место было – Чили. Туда женщин не брали и поэтому все чилийцы – сплошь метисы. Индейские женщины очень красивые и очень симпатичные, и поэтому испанцы, которые воевали против арауканов, насельников Южного Чили, они женились на местных женщинах. Все чилийцы подряд – метисы. Но не всегда так.

Зачем они туда пёрли? Я посмотрел статистику (статистика, правда, касается не столько Америки, она мне в руки не попалась, сколько Филиппин, другой испанской колонии). 85 % из приезжавших испанцев умирало за первый же год – от болезней, от недоедания, некоторые даже – в стычках с туземцами, некоторые – в скандалах с начальством. Потому что в этих отдаленных местах произвол начальства был невероятный и любой неугодный человек мог быть осужден за что угодно и казнен. В общем, 85 % было за смерть. Из тех 15 %, которые возвращались, вероятно, 14 % были безнадежно больны, потому что они выдерживали такое переутомление, когда уже любой грипп человека может свалить с ног и дать хроническую болезнь. Да, золото они привозили. Но это золото им было не на что тратить. Потому что золота в Испании стало столько, что в стране дико вскочили цены и на вино, и на оливки, и на хлеб, и на ткани, и на всё.

То есть выгоды от этих походов не было. Но была алчность, алчность их точила! Получить золото, которое не нужно, но – как знак своих подвигов, как знак своих свершений!

А иногда бывало и так, и это меня очень удивило, когда я читал описание путешествий Орельяна[110] (это капитан, открывший Амазонку). Он спустился, они воевали там с индейцами на северных склонах Анд (в современном Эквадоре, в общем). И вот он спустился на восток и увидел, что текут большие реки. И он решил узнать – а куда эти реки текут? И он увлек за собой свой отряд. Пищи почти не было, снабжение там было очень плохое, переходы длинные. Индейцы, из которых делали носильщиков, они от непосильного труда умирали в большом количестве. С пищей было очень плохо. Но, тем не менее, Орельяна увлек весь свой отряд. И там были интеллигентные люди, которые оставили дневники… такой был у него капеллан этого отряда. Он вел дневник, это было его главное занятие. Опубликован это дневничок.

Они спустились по Амазонке, причем они там встречались с разного рода индейскими деревнями. По рассказам Орельяны, это были большие поселения, не такие, как сейчас, гораздо больше. Там жили индейцы, у которых никакого золота не было. Откуда быть в Амазонке золоту? «Да мы и говорим, – писал этот самый падре, – мы это золото-то и не особенно-то и искали. Мы искали, что покушать». Голодные плыли на этих лодках, на плотах по реке, самой большой и многоводной в мире. И наконец, выплыли – больные, усталые, замученные, напуганные этими страшными аллигаторами, которые там плавают, этими огромными анакондами, которые заглатывают больших аллигаторов. А уж человека-то большой анаконде ничего не стоит заглотить.

В общем, выплыли в море, добрались до испанских колоний на Кубе, кажется, или на Гаити и отдохнули. Орельяне дали титул маркиза за открытие этой огромной реки. Дали наградные, потому что у него никаких своих богатств не было, он бы вернулся голеньким и голодненьким. Знаете, что сделал Орельяна после этого? Он на полученные деньги снарядил новую экспедицию и отправился в Амазонию, откуда не вернулся. Что ему выгода была от этого?

Вы знаете, когда я впервые выступил с описанием этого феномена, то меня обвинили, – сначала в биологизме и в отходе от материализма, обругали меня в журнале «Вопросы истории» и вызвали в журнальную редколлегию, чтобы я оправдывался. Это было, правда, не сразу, но вызвали и спросили:

– Что это такое за качество, которое Вы называете пассионарность и которое мешает людям устраивать свою жизнь наилучшим образом?

Я им стал объяснять – долго, научно. Вижу – ни бум-бум не понимает эта редколлегия. Мне говорят:

– Ну, ладно, хватит, хватит, – мол, не умеете объяснить.

– Нет, сейчас, минутку! Поймите, не все люди шкурники! Есть люди, которые искренне и бескорыстно ценят свой идеал и ради него готовы жертвовать жизнью. И если бы этого не было, то вся история пошла бы по-иному.

Они говорят:

– А, это оптимизм. Это хорошо.

(Смех в зале. – Ред.)

Так что имейте в виду, что то, что я вам рассказываю, это – не ересь, это уже, так сказать, признано. Только еще пока не опубликовано в печати (хотя принцип-то опубликован). Ну, вот.

Действительно, это было совершенно правильно. Но я рассказал, что есть люди, которые стремятся (в большей или меньшей степени) к идеальным, иллюзорным целям. И мнение, что «все люди стремятся к исключительно личной выгоде и что если они рискуют жизнью, то только ради получения денег или прочей материальной выгоды» – это не Маркса с Энгельсом слова, а барона Гольбаха,[111] французского материалиста XVIII в., который считается вульгарным материалистом и никакого отношения к марксизму не имеет. Это тот «материализм», который Марксом и Энгельсом преодолен.

А если так, то мы можем совершенно спокойно поставить вопрос о том, как же понять это самое качество, толкающее людей на следование иллюзорным целям, а не реальным? Это – страсть, которая оказывается иногда сильнее самого инстинкта самосохранения. От слова «страсть» я это качество назвал – пассионарность, – латинское слово passio, passione.

Нарисуем следующий сюжет. Плохой мел, плохая доска. Перерыв.

(Перерыв.)

* * *

А теперь давайте разберемся, что это такое, эта самая пассионарность, которая творит столько событий, хотя и не изменяющих прогрессивный ход исторического развития, спонтанный ход развития социальной истории, но имеет очень большое значение для истории этнической, для истории этноса. А мы все принадлежим к какому-нибудь этносу. Ибо нет человека без этноса.

Давайте разберем, что у каждого человека есть? Какие импульсы – бесспорные и их можно взять за нулевую точку отсчета? То самое стремление жить спокойно, у себя дома с симпатичной женой, с милыми детьми, в удовольствии, в сытости и в богатстве. Они есть и у людей, они есть и у животных. Животные тоже хотят быть сытыми, производить потомство, воспитывать его, нежится на солнышке и мурлыкать, если они кошки, или лаять, если они собаки. В этом отношении общее между людьми и животными мы можем определить как инстинкт самосохранения, как личного, так и видового.

(Л. Н. Гумилев подходит к школьной доске и рисует на ней. – Ред.)

Нанесем его на эту ось координат, на положительную абсциссу и покажем, что для людей – всех людей, которые существовали, существуют и будут существовать – эта величина совершенно одинаковая. Я думаю, что доказывать, что все одинаково хотят жить, никто не хочет гибнуть, не надо. Причем здесь (Л. Н. Гумилев показывает на схеме. – Ред.) мы будем откладывать на положительных абсциссе и ординате – импульсы, которые ведут к продлению жизни, а те, которые ведут к сокращению жизни, мы будем откладывать на отрицательных сторонах. Прекрасно.

Но так как мы видим, что и отдельные люди, и целые популяции вдруг испытывают то, что мы можем назвать пассионарный подъем. То есть:

– стремление пожертвовать собой;

– или не пожертвовать, а одержать победу;

– или, во всяком случае, рискнуть собой во имя каких-то совершенно иллюзорных целей:

– или во имя накопления богатства (которое явно излишне и на пользу жизненным процессам не идет);

– или ради своего принципа веры (исповедания) люди идут на жертву как мученики и считают, что их жизнь ничто по сравнению с тем идеалом, ради которого они ему ее отдают;

– или ради спасения Родины;

– или ради завоевания чужой страны,

безразлично ради чего, какой идеал у него создался. Ибо этот идеал не помогает ему в его повседневной жизни, а наоборот, – он мешает ему. Он отвлекает его в сторону.

Человек увлеченный (или патриотической деятельностью, или реформаторской деятельностью, или научной деятельностью, или даже искусством) мало обращает внимания на свою семью, на свое богатство, на свой достаток, даже на свое здоровье. Он жертвует ими и при этом он – счастлив!

Вот это и есть пассионарность, которую мы можем поместить на эту схему, как антипод линии инстинкта – Instinctate. Пассионарность может быть, естественно, или равна импульсу инстинкта по силе воздействия, или меньше, или больше. Так вот, когда она больше – то вот этих людей мы называем пассионариями. Когда она равна инстинкту – это гармоническая личность.

Понимаете, был такой Андрей Болконский. Я беру литературного героя, который все выполняет очень хорошо. Он прекрасный полковник, заботливый помещик, хранитель своей дворянской чести, верный муж своей первой жены, верный жених своей невесты, – абсолютно гармоническая личность. Причем и работает он очень хорошо – не за страх, а за совесть. Но ничего лишнего он не сделает.

Это вам не Наполеон, живший в его время, который так же, как Александр Македонский, неизвестно для чего завоевывал страну за страной. И даже такие страны, которые он явно не мог удержать. Например, Испанию или Россию. Но он бросал людей ради своей иллюзии – иллюзии славы Франции, как он говорил, а по существу – ради собственного властолюбия.

Андрей Болконский ни-че-го этого не делает. Он хо-р-р-оший человек, у него всё приведено в ажур, он делает только то, что надо, и делает хорошо. До-о-стойный уважения человек.

Но есть и субпассионарии, у которых пассионарность меньше, чем инстинкт. Если мы на эту абсциссу будем помещать, путем простого алгебраического сложения, положительные импульсы (величину положительных импульсов и величину импульсов отрицательных), то если пассионарность больше инстинкта, то человек попадает сюда или коллектив, все равно, безразлично. Если она равна, то человек попадает вот сюда (Л. Н. Гумилев показывает на схеме. – Ред.), в эту часть координат. А если она меньше, вот здесь, скажем, то он попадает в положительную часть координат. И тогда мы получаем людей с пониженной пассионарностью – субпассионариев.

И опять-таки приведу литературные образы, всем наиболее известные, – это герои Чехова. У них как будто, понимаете, все хорошо, а чего-то не хватает. И понимаете ли, образованный какой-нибудь учитель, а – человек в футляре. И понимаете, хороший врач, который работает, а – какой-то Ионыч и ему – скучно. И кругом него всем скучно. Учитель словесности, муж своей жены, а – сидит при ней. В общем, все эти самые чеховские персонажи, по большей части (то есть почти все, которые я помню), – это образы субпассионариев. У них тоже есть пассионарные замыслы: он не прочь выиграть у соседа партию в шахматы – это удовлетворяет его тщеславие, но пользы-то от этого никакой нет, и ничего не происходит. Однако наличие субпассионариев для этноса так же важно, как и наличие пассионариев, потому что они составляют известную часть этнической системы. И если их (субпассионариев) становится очень много, то они всем говорят – своим духовным и политическим вождям: «Что вы! Что вы!!! – Как бы чего не вышло».

И с такими людьми совершенно невозможно предпринять какую-нибудь большую акцию не то что агрессивного характера, – об этом даже и говорить нечего, но даже и защитительного. Они себя и защищать-то не могут.

Могут быть совсем слабые по природе пассионарности, когда она фактически не поглощает самых простых инстинктов и рефлексов. Вот хочется человеку выпить, а у него только рубль. Он бежит и скидывается на троих, а ведь рубль-то у него последний! И дадут-то ему выпить чуть-чуть! И в общем-то это его не удовлетворит, но поскольку рефлекс отработан и этот условный рефлекс его тянет к выпивке – он забывает обо всем.

Таким образом, с помощью такой искусственной классификации на примере отдельных людей я сейчас показал, как можно разделить все системы на несколько типов: повышенной пассионарности, гармонической и пониженной.

И теперь мы вернемся к нашей проблеме – проблеме этногенеза. Потому что все то, что я сейчас говорил, – это был, так сказать, обходный путь для того, чтобы показать, а как же это все создается? Приведем примеры – примеры лучше.

Вот я был в Москве, слушал доклады семиотиков. Там столько ученых слов, что я знал примерно процентов восемьдесят этих терминов, которые они употребляют. Остальные можно было понять по смыслу, но пересказать лекцию, в которой не было реальных жизненных примеров, я не мог. И не могу сейчас. Так вот, чтобы я не оказался в таком же положении, я расскажу, как создаются этносы на примере – там, где мы можем очень легко это проследить.

* * *

Вы знаете, вот была такая страна Аравия, и населял ее народ арабы, которые по легенде происходят от Измаила, сына Агари, наложницы Авраама (Быт. 16: 3–15. – Ред.), который в XVIII в. до н. э. эту Агарь по наущению своей жены Сарры выгнал в пустыню (Быт. 21: 10, 14. – Ред.). Ну, Измаил нашел воду, а раз нашел воду, он маму напоил и сам спасся. И создался народ – арабы, который очень долго относился к своим иудейским соседям не очень хорошо, потому что вспоминал, что вот эти дети Сарры воспользовались всем наследством отца (Быт. 17: 8, 21. – Ред.), а дети Измаила, этого несчастного, оказались в пустыне (Быт. 17: 20. – Ред.). И жили арабы в этой пустыне с XVIII в. до н. э. (как датируется Авраам) до VII в. н. э. Тихо, спокойно, никому, так сказать, не досаждая. На самом-то деле было, конечно, не так, я упрощаю. Упрощаю специально, для того чтобы показать основную тему. На самом деле было сложнее.

И вот, в VI в. в Аравии… Нет, не так надо начать…

Аравия в физико-географическом отношении делится на 3 части: берег вокруг Красного моря – это каменистая Аравия. Там довольно много источников, около каждого источника – оазис, около каждого оазиса – город. Небольшой, но финиковые пальмы растут, люди питаются, скот гоняют – травка там есть. И они существовали довольно бедно, но компенсировали себя за счет того, что караваны из Византии в Индию ходили через каменистую Аравию. И они работали караванщиками, трактирщиками в караван-сараях. Торговали всем этим – финики и свежую воду продавали караванщикам по повышенным ценам. Те платили, потому что деваться было некуда. Но они компенсировали себя повышением цен на товары, и все шло довольно благополучно. Жили они и деньги наживали.

Большая часть Аравии – это пустыня, но пустыня не в нашем смысле. Когда настоящие арабы увидели нашу среднеазиатскую пустыню, они ахнули и сказали, что такой пустыни они даже вообразить себе не могли. Пустыня у них такая, что не сплошной травяной покров, а кустик от кустика отделен сухой землей. То есть, как бы мы сказали, сухая степь. Кроме того, с трех сторон море. Так что все-таки дождички-то выпадают, воздух довольно влажный, верблюдов можно гонять сколько угодно. Да и не только верблюдов. Но они, главным образом, ездили на верблюдах или на ослах.

Торопиться им было некуда, и жили они там очень спокойно. Войны у них были, но такие, я бы сказал, «гуманные» очень войны. Одна война между двумя племенами была из-за верблюжонка, мать которого ушла на территорию другого племени и там родила. Так вот, чей верблюжонок? Того ли племени, кому принадлежит мать, или того, кому принадлежит территория, на которой этот верблюжонок родился? Война эта продолжалась лет тридцать, кажется, или сорок. И за все время было, кажется, два или три человека убитых. Ну, естественно, что же за свинство такое – брать и убивать людей? Да, случается, не без того, но вообще-то не надо. Вот в таком спокойном состоянии они и жили.

При этом у них и культура была какая-то своя, у них поэзия очень большая. У нас, например, в нашей русской поэзии существует пять поэтических размеров: ямб, хорей, анапест, амфибрахий и дактиль. А у арабов – двадцать семь, потому что верблюд идет разным аллюром и для того, чтобы приспособиться к тряске, надо читать про себя стихи, в такт тряске. И вот они эти 27 размеров придумали. Едет араб по пустыне и стихи сочиняет и тут же исполняет – для того чтобы его меньше трясло. Полезное занятие для поэта. Ну, естественно, что поэзия была у них не такая, чтобы ее записывать или запоминать, она годилась в пути.

И наконец, на юге Аравии, в самой Аравии была «Счастливая Аравия». Йемен – это был почти тропический сад, там росло кофе-мокко, которое потом перевезли в Бразилию. Оно там прижилось, но стало хуже, а настоящий самый лучший кофе – там. И арабы его пили с большим удовольствием и жили там в этом тропическом саду, процветали и вообще ничего не хотели думать, – если бы! – у них не было соседей. Соседи у них были. С одной стороны – абиссинцы, которые их все время старались завоевать, а с другой стороны – персы, которые все время выгоняли абиссинцев из Аравии обратно в Африку. Причем война была страшно кровопролитная – пленных не брали, и воевали-то не арабы, а воевали абиссинцы с персами.

А сами арабы вели жизнь мирную, которая лишь иногда прерывалась тем, что они грабили отдельных путников или иногда друг друга. Но последнее бывало редко, потому что у них была в обычае семейная взаимовыручка: если ограбят человека, то весь его род вступится за него и грабителю мало не будет. Так что – побаивались. А вот чужих – можно. Иногда они нанимались в войска: или персидских шахов, или византийских императоров. Те их брали, но платили им мало, потому что они были очень малобоеспособны. Их использовали, так сказать, как не регулярные войска, для каких-нибудь отдельных маневров – в тыл противника забросить для разведки. А в строй, в боевые линии – не ставили потому, что они были очень нестойкие и очень трусливые, убегали. А зачем им действительно надо было гибнуть за чужое дело? «Деньги заработать – да. А чтоб меня за это убили? Кому надо!» – рассуждение было крайне разумно.

И вот во второй половине VI в. у них появилась плеяда поэтов. Должен вам сказать, что, по моим наблюдениям, стихи писать очень трудно. И тот гонорар, который платят поэтам за хорошие стихи, никак не окупает их труда. И, тем не менее, они пишут и даже без гонорара, потому что у них изнутри какой-то пропеллер крутится и заставляет писать стихи, чтобы выразить себя. Этот «пропеллер» мы уже знаем – это пассионарность. Они хотят выразить себя и свои чувства, они хотят получить уважение и преклонение за то, что им удалось сделать. То есть самая обыкновенная страсть – тщеславие. Но она ими руководит.

Поэтов стало много. И поэтессы были. И стихи они стали писать хорошие. Но, знаете, главным образом языческие, – стихи о любви, о вине, иногда о каких-то стычках, но, так сказать, не целеустремленные в одну сторону. А целеустремленности и быть не могло, потому что идеологии (о которой мы поговорим после – она ляжет на ординату, на вертикальную линию), – у арабов никакой единой не было.

Большая часть бедуинов, живших в пустыне, считала, что боги – это звезды. Вот сколько на небе звезд, – столько богов. И можешь своей звезде молиться – дело твое.

Было много христиан, много иудеев, были идолопоклонники. А христиане были всех толков: и несториане, и монофизиты, и православные, и ариане. И так как все занимались своими насущными делами, то религиозных столкновений совершенно не было. А жили они спокойно.

И вот в начале VII в. появился человек, называемый Мухаммедом (Мухаммад. Встречаются также варианты транслитерации Магомет, Мохаммед. – Ред.). Это был бедный человек, эпилептик, очень способный, но не получивший никакого образования, совершенно безграмотный. Занимался он тем, что гонял караваны. Потом он женился на богатой вдове Хадидже. Она его снабдила деньгами, в Мекке он жил. Он, так сказать, стал членом общества, довольно почтенным. И вдруг он заявил, что он пришел исправить пороки мира. Что до него было много пророков – Адам, Ной, Давид, Соломон, Иисус Христос с Мариам – Девой Марией. И все они говорили правильно, а люди всё перепутали, всё забыли. Так вот он, Мухаммед, сейчас всем им всё объяснит. И объяснил он очень просто: «Нет Бога, кроме Аллаха». И это все. И потом стали прибавлять, что «Мухаммед – пророк его». То есть Аллах (слово Аллах означает «единственный») говорит и говорит через Мухаммеда арабам. И стал эту религию проповедовать.

Человек шесть его учение приняли, а остальные меккане говорили: «Да, брось ты эту скукочищу, брось ты эту тягомотину! Мы лучше пойдем послушаем веселые сказки про персидских богатырей».

«Да, брось ты, мне некогда, – говорили купцы. – У меня сейчас подсчеты. Вот видишь надо баланс свести, караван пришел!»

«Да, ну тебя! – говорили бедуины, – вон у меня верблюдица ушла. Мне надо ее пригнать на пастбище».

То есть большинство арабов меньше всего хотело с ним говорить. Но оказалась кучка – сначала шесть человек, а потом несколько десятков, которые ему искренне поверили. И среди них были такие люди волевые, сильные и из богатых, и из бедных семей: страшный, жестокий, непреклонный Абу Бекр, справедливый, несгибаемый Омар, добрый, совершенно искренний, влюбившийся в пророка Осман, его зять – героический совершенно боец, жертвенного типа человек – Али, женившийся на сестре Мухаммеда Фатьме, и другие.

А Мухаммед все больше и больше проповедовал. Но мекканцам это все страшно надоело. Потому что, когда он проповедует, что есть один Бог и все ему должны верить, то что же делать с людьми, которые приезжают торговать и верят в других богов? Это вообще не удобно, и скучно, и настырно! И они ему сказали: «Прекрати свое безобразие!»

Но у него был дядя (Абу Талиб. – Ред.), который сказал этим, его противникам: «Ни в коем случае вы моего Мухаммеда не трогайте. Конечно, говорит он чепуху и всем надоел. Но все равно, он же мне племянник, я не могу его оставить без всех». (Тогда, понимаете ли, еще родственные чувства ценились.) И он дал совет Мухаммеду: «Убегай!»

И Мухаммед убежал из Мекки (622 г. – Ред.), где его решили убить, чтобы он не мешал жить. И он убежал в Медину (тогда этот город назывался Ясриб), но после того как он там обосновался, он стал называться Медина-тун-Наби – «город Пророка». Медина – это просто «город». В отличие от Мекки, где жили богатые и довольно зажиточные, я бы сказал, арабы давным-давно, этот самый Ясриб был местом, где поселились самые разные народы, образовав там собственные кварталы. Там два квартала были еврейских, был персидский квартал, был абиссинский квартал, был негритянский квартал. И все они между собой не имели никаких взаимоотношений и иногда собачились. Но так, особых войн не было. И когда появился Мухаммед с его верными, которые последовали за ним, то ему сказали: «Ну, вот и живи тут – один из всех. Ничего, ты не мешаешь».

Но тут случилось что-то непредвиденное. Мухаммедане, или, как они стали себя называть, мусульмане, поборники веры ислама, они развернули, во-первых, – жуткую агитацию. Они объявили, что мусульманин не может быть рабом. То есть мусульманин, произносивший формулу ислама – «Ля ильhа илля Лляh Мухамадун расуль-Лляh» («Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед – Пророк его») немедленно становился свободным, его принимали в общину. Некоторые негры пришли к ним, некоторые бедуины пришли к ним. И те, кто пришли, они поверили в это дело, они зажглись тем же жаром, что был у Мухаммеда и у его ближайших сподвижников. И они создали общину весьма многочисленную и, самое главное, активную. К этим мухаджирам, которые пришли из Мекки (их было не много), примкнули ансары.[112]

И Мухаммед оказался одним из самых сильных глав общин в самом городе Медина. И тут он стал постепенно расправляться. Сначала он расправился с верующими, которые верили в звезды.

«Нет, – говорит, – не масса богов на небе, а один Аллах. А кто не хочет, того убить надо просто, потому что он оскорбляет величие Аллаха», – и убивали.

Потом он столкнулся с христианами. Стал говорить им, что он исправляет закон, который дал сам Иисус Христос. Христиане говорят: «Брось ты, где ты можешь его исправить! Ты же вообще безграмотный человек!»

Их убили или заставили принять веру ислама.

Потом он пришел к евреям и заявил им, что он – Мессия. Те быстро взяли Талмуд, Тору. Посмотрели по книгам и сказали: «Нет. У тебя нет таких-то, таких-то и таких признаков. И вообще, никакой ты не Мессия, а самозванец!»

«А-а!» – сказал он.

Два квартала, один за другим, были вырезаны до последнего человека.

После чего он оказался самым сильным в Медине и решил завоевать Мекку. Но Мекка была сильна, его войско было опрокинуто (битва при Ухуде 625 г. – Ред.). Тогда он начал действовать в обход. Он подчинил себе бедуинов и заставил их признать веру ислама. Бедуины, которым спасаться было некуда. (Кругом, понимаете, степь, как стол. Ну, куда убежишь?) И имея свой интерес, сказали: «Хай будэ, ладно». Продолжали молиться на звезды, но официально веру ислама признали и людей в войско Мухаммеда дали.

А вот евреи с удовольствием дали. Почему? «На Мекку идти! Мекка богатая, Мекку разграбить можно».

Он захватил Гадрамаут, это южное побережье Аравии, там было много замков. Он потребовал, чтобы они признали веру ислама. Те подумали-подумали: «Да, что там, в конце концов! Скажу я одну фразу-то, что мне от этого убудет, что ли?» Признали и людей дали.

Тогда он пошел снова на Мекку, а мекканцы были люди очень умные, очень хитрые. Они сказали: «Слушай, Мухаммед, зачем ты идешь завоевывать родной город, мы будем защищаться, кого-нибудь убьют. Ну, кому это надо? Давай помиримся! (Арабы – они народ очень практический.) Придумай еще парочку богов, чтобы было три. Лата – очень хороший бог и эту – Зухру. (Это Венера, планета Венера.) Ну, измени, что тебе, что один, что три? А мы их почитаем».

Мухаммед хотел было согласиться, но тут Омар и Абу-Бекр сказали: «Нет, един Аллах».

И Мухаммед выдал очередную суру, то есть пророчество, что Аллах един и других нет (Сура 15:6,9. – Ред.). Это – просто ангелы Божии.

Ну, те сказали: «Ладно. Хрен с ним, пусть будут ангелы. Но вот уж что мы тебе не уступим, так это Черный камень. К нему-то к нам на богомолье сходятся люди отовсюду. И все у нас на базаре покупают продукты. Н-е-ет, Черный камень мы не отдадим!»

А Черный камень – метеорит, он же с неба упал. Ну, значит, это Аллах. Ну, Мухаммед согласился. И тут мусульмане все согласились, что, значит. Черный камень действительно от Аллаха. И после этого он занял Мекку (630 г. – Ред.). И его злейшие враги оказались в числе его подданных и выставили ему свое войско.

* * *

Давайте разберемся опять в психологии. Мухаммед не преследовал никаких физических целей. Он шел на смертельный риск ради принципа, который он сам себе создал. По существу, с точки зрения богословия, ислам не содержит в себе ничего нового по сравнению с теми христианскими ересями и течениями, которые уже в это время бытовали на Ближнем Востоке. Собственно говоря, разговор, если говорить об идеологии, выеденного яйца не стоит. И арабы совершенно правильно сделали, что не стали особенно спорить. Поступились привычными культами, произнесли формулу ислама и жили по-прежнему. Разве в этом было дело?

Дело-то было совсем в другом. Та группа, которая создалась вокруг Мухаммеда, состояла из таких же пассионариев, как и он. Он был просто творчески более одарен, чем Абу-Бекр или Омар. Он был просто более эмоционален, чем даже добрый Осман. Он даже был более беззаветно предан своей идее, чем отчаянный, храбрый Али. И поэтому никаких особых выгод он не имел.

Он объявил, что мусульманин не может иметь больше четырех жен – это грешно. Может только наложницу, естественно сверх этого, а так жен – только четыре. Но по тем временам четыре жены – это был минимум.

Я не хочу быть навязчивым, но каждый взрослый из мужчин, – пускай подумает, – четыре-то раза он менял своих подруг? Наверное, менял. А тогда, в те времена каждая подруга считалась женой. Так что? А развод? Развод – это дело такое было очень невыгодное, потому что брак был гражданский и развод был гражданский, как у нас. И связано это было с материальным имуществом. И жены предпочитали оставаться со старым мужем, когда он брал новую жену. Так им было выгодно. И поэтому то, что он ввел обычай четырех жен (Сура 4.3. – Ред.) (он и сам имел только четырех), – это было, в общем, самоограничение.

Он сделал и другую вещь, которая имела большое значение для арабов. Он был эпилептик – Мухаммед, и поэтому он никак не мог пить вино (Суры 5:93–94, 2:255, 2:219. – Ред.). Оно на него очень плохо действовало. И он заявил, что первая капля вина губит человека, и запретил пить вино. А арабы любили выпить, ужасно любили. И это как раз мешало распространению ислама, но потом они примирились. Они садились в закрытом дворике у себя в узкой компании – чужих не приглашали. Ставили большой жбан с вином, опускали палец и говорили: «Первая капля вина губит человека, – стряхивали ее, – а про остальное-то пророк ничего не сказал!» (Смех в зале.) Так что найти выход они всегда могли.

Что же случилось? А случилось самое важное. Вокруг его группы, вокруг его маленькой общины, понимаете, как вокруг пылинки водяные пары, стали сбиваться в снежный ком. Образовалась группа людей, объединенных не образом жизни, не материальными интересами, а сознанием единства своей судьбы, единства дела, которому они отдавали свою жизнь. Это – то, что я бы назвал кон-сорция, от латинского слова sore – судьба, а люди – со-судебники, люди единой судьбы, это – консорция. Группа эта может быть названа консорция.

Кто помнит прошлую лекцию, тот знает, что вокруг Ромула так же собрались пятьсот бродяг в Италии; так же собрались верные вокруг царя Давида в XI в. до н. э.; так же собрались люди длинной воли вокруг Чингисхана; так же собрались бароны вокруг Карла Великого. Хотя, на самом деле, это было несколько позже, но по легенде – именно так. То есть народное сознание исправляет те реальные истории и берущие корректив на вариации и воспринимает создание каждого нового этноса с появления первоначальной консорции, которая имеет свою этническую доминанту.

Злейшими врагами Мухаммеда были даже не купцы, которым он мешал торговать (да он и не мешал особенно), не бедуины, которым было вообще наплевать на все эти теологические разговоры. Они занимались тем, чтобы верблюдов пасти. Главными его врагами были поэты (см. также лекцию № 2 (1989 г.) настоящего издания. – Ред.). И он всех убил там, чтобы они не отвлекали людей от слушания Корана – собрания проповедей Пророка. А то, понимаете, Коран надоест читать, он пойдет где-нибудь послушает, как поэт под звуки лютни рассказывает переведенное на арабский язык «Шахнаме»: «Интереснее же. Там про всяких царей, красавиц, богатырей, битвы! А тут что?»

«Нет!!!»

Поэтов не стало, и зато создалась монолитная единая Аравия, которая начала быстро расширяться.

До этого на Аравию никто не обращал внимания, потому что считали, что хоть она единая, хоть она раздробленная, но – это же трусы и, вообще, на них можно не обращать внимания. А тут оказалось, что после смерти Мухаммеда вся Аравия восстала и отказалась от веры ислама. За два года Абу-Бекр ее усмирил, произвел жуткие совершенно казни и истребления, которые Мухаммеду и не снились, и заставил всех опять признать веру ислама под угрозой смерти. И после этого он умер. А третий халиф («халиф» – буквально, «наместник») Омар[113] послал письма персидскому шаху и византийскому императору с требованием принять правильную веру ислама. Византийский император, вообще, не ответил, счел это письмо просто глупостью или какой-то шуткой, розыгрышем. Персидский шах ответил ядовито и, так сказать, ехидно. Результаты были совершенно страшные.

В 634 г. Омар вступил на престол халифа, а в 636 г. персидское войско было разбито при Кадисии, а византийское – при Ярмуке наголову истреблено. Причем и у персов и у византийцев была тяжелая конница, а арабы сражались в пешем строю, потому что арабских лошадей еще не было. Приезжали на ослах и верблюдах и своим натиском сломили регулярные обученные, обстрелянные войска!

Откуда что берется, а? Вы спросите, откуда берется эта сила у людей, которые только что сопротивлялись Мухаммеду, которые признали ислам под страхом смертной казни и признали его явно лицемерно, чтобы уцелеть в живых? Так, значит, не в исламе дело, не в формуле философской или теологической дело, а в чем-то другом? Посмотрим дальше, что произошло исторически.

Прошло тридцать лет, за это время была захвачена вся Персия, была захвачена не только Сирия, но и Армения, часть Закавказья, захвачен Египет, Северная Африка. Арабы захватили огромную территорию, населенную христианами или огнепоклонниками – персами. Очень жестким налогом обложили их, правда, были веротерпимы. К тем, кто отказывался принять ислам, – не арабам, они оставляли жизнь при условии уплаты хараджа – дополнительного налога, довольно большого. Тем, кто уплатил харадж, ставили раскаленным металлом печать. Вот здесь вот на руке. А потом проверяли, у кого уплачено, у кого не уплачено. У кого не уплачено – отрубали руку вовсе. В общем, жестко очень обходились.

Но, тем не менее, они захватили колоссальную территорию. Но мы же знаем, что ислам приняли люди по принуждению. То есть большая часть этих арабов были – лицемерные мусульмане, которые себя так называли, но таковыми отнюдь не были. Это потомки врагов Мухаммеда – Абу-Суфьяна и его сына Омейи. И этот Омейя получил назначение (поскольку он был талантливый человек), получил назначение в Сирию и стал в Дамаске главнокомандующим. А другой, тоже пройдошистый араб, очень хитрый, завоевал Египет.

Что, время кончилось? Ну, кончаю.

А так как было известно, что они получили назначение по блату, то против них выступили искренние мусульмане. Началась борьба искренних мусульман против лицемерных мусульман. Друг против друга. Лицемерные победили. Образовался огромный Омейядский халифат с лицемерными мусульманами во главе и с истинными мусульманами в виде самой жестокой оппозиции.

И теперь, поскольку мое время истекло сейчас, я на этом закончу. Потому что интерпретация такого явления, которое является просто одним из показательных процессов возникновения этноса, очевидно, уже будет в следующий раз.

Лекция V

Пассионарность и ее свойства

Эссе об аномалии: Планеты – аномалия Вселенной. – Биосфера – аномалия Земли. – Человек – аномалия животного мира. – Изменения ландшафтов человеком. – О страстях человеческих. – Пассионарность – аномалия общественной формы движения материи.

Пассионарность на индивидуальном уровне: Ньютон. – Тургенев. – Жанна д'Арк. – Карл VII. – Агнесса Сорель. – Пассионарность – биологическое понятие.

Этнос – не раса и не популяция. Мирное сосуществование этносов. – Русские и татары.

Пассионарность – фактор этногенеза. Пассионарии-лидеры групп. – Александр Македонский. – Наполеон. – Пассионарность больших этнических групп. Куликовская битва. – Темник Мамай. – Пассионарность – категория этнической психологии.

Индукция пассионарности: Отечественная война 1812 года: – Барклай-де-Толли и Кутузов. – Суворов и Римский-Корсаков.

Пассионарная мутация: Пигмеи и банту. – Японцы и жители Малакки. – Области образования этносов. – Зоны пассионарных толчков.

Понятие о комплиментарности: Ромул и Рем. – Мухаммед. – «Горе от ума» как пример для изучения этнического поведения. – Дрейф пассионарности. – Биогеохимическая энергия живого вещества биосферы. – Этническое поле. – Индейцы и американцы.

Сегодня я хочу поговорить о пассионарности более подробно, для того чтобы не возникало по этому поводу недоразумений. Потому что я уже 10 лет, нет, 12 лет тому назад опубликовал первые работы по этой теме,[114] и с тех пор хотя и не встречал прямого сопротивления,[115] но со стороны обывательского мышления возникают всякого рода недоумения, которые требуется разрешить.

Давайте подойдем к изучению этноса с несколько необычной стороны.

Космос – это огромное пространство, включающее в себя большое количество рассеянного вещества, которое объединяется в звезды, а звезды – в галактики. Если образно приравнять величину звезды к булавочной головке, то расстояние между звездами будет километр пустого пространства, из очень разреженного вещества. Следовательно, если говорить о Вселенной, то мы можем сделать такое заключение: это пустота, имеющая аномалию в виде малых скоплений материи планет.

Если мы изменим вдруг уровень отсчета и возьмем за образец, скажем, просто нашу Землю, пропуская все промежуточные места, то мы можем сказать, что Земля – это кусок камня, геоид,[116] который имеет четыре оболочки, из которых три состоят из косной материи, из косного вещества: литосферу, по которой мы ходим; атмосферу, которой мы дышим; гидросферу, которая проникает через все наши тела, и биосферу, частями которой являемся мы сами.

То есть биосфера является как бы аномалией от огромной массы косного вещества. Потому что биосфера – это узкая полоска вдоль поверхности Земли, включающая в себя всю биомассу организмов, их трупы и плоды их жизнедеятельности. И все равно это будет очень мало, это собственно аномалия. Но аномалия крайне важная. Потому что именно из-за биосферы наша планета, в отличие от Луны и других мертвых планет, может поглощать космическую энергию и выделять ее в виде работы путем фотосинтеза. Прекрасно.

Если мы возьмем за исходную точку отсчета биосферу, то увидим огромное количество микроорганизмов, вирусов и всякой другой дряни, которые составляют подавляющее большинство, большую часть этой биосферы. Даже если мы отбросим трупы животных и микроорганизмов, то есть почву, даже если мы отбросим свободный кислород воздуха, превратившийся уже в косную материю, если мы возьмем биомассу всего животного мира, то высшие животные – млекопитающие, обладающие каким-то мозгом, – они тоже будут аномалией, их относительно ничтожное количество.

И такой же аномалией по отношению ко всему животному миру, существующему и существовавшему в процессе эволюции является и человек. То есть мы можем подойти к человеку как к аномалии, – очень развитой, очень естественной, но аномалии по отношению к другим животным. И, тем не менее, эта аномалия имеет геологическое значение, что отметил академик Вернадский, который по последствиям уподобил нашу техносферу геологическому перевороту малого масштаба. Она создает культурный слой, она изменяет рельеф, течение рек, она изменяет, даже сглаживает горы или воздвигает новые горы на месте городов, которые были разрушены. Ведь города, с точки зрения геоморфологии,[117] мы можем воспринимать как антропогенный рельеф, рельеф, созданный человеком, а разрушенные города – как метаморфизированный антропогенный рельеф. То есть человек производит колоссальные изменения на Земле, чем оправдывается изучение рельефа.

Если мы возьмем общее количество людей, известных нам в истории, даже отбросив палеолит, и как мы уже говорили, не учитывая современную эпоху, которая состоит из неоконченных процессов, а возьмем только намеченные нами участки,[118] то тогда мы увидим, что все люди хотят одного: покушать, поесть, полюбить и поспать.

И, тем не менее, пассионарии, которых относительно очень мало, совершают поступки, которые в общем-то не оправдываются никакой реальной целью. Хеопсу[119] совершенно незачем было возводить свою пирамиду, для того чтобы там похоронить свое тело. Сделал это он ради тщеславия, а тщеславие – модус пассионарности. «Вот, чтобы обо мне после смерти говорили!» И говорят. Достиг!

Герострат[120] был пассионарий, но никак не мог увековечить свое имя в истории, потому что не было у него никаких для этого данных: ни административных, как у Хеопса, ни творческих. Так он сжег великолепный храм Артемиды Эфесской. Говорят о нем – о Герострате! Сделал, мерзавец, это дело. Все ругают, ну и не забыли. Достиг!

Пассионарность, являющаяся аномалией (т. е. отклонением от обычного. – Ред.) по отношению к общему развитию человечества и аномалией по отношению к общественной форме движения материи, дает те зигзаги, которые в аспекте этнической истории нас не могут не интересовать. Ибо каждый человек есть не только член общества, носитель паспорта и профбилета, но, кроме того, он еще и живой организм, кроме того, он есть еще и биохимическая лаборатория микрофлоры, которая находится в желудке каждого из нас. Кроме того, он есть еще и тяжелое тело, подверженное гравитации. И пренебрегать тем, чем он связан с природой, не целесообразно, потому что это всегда дает смещенный результат.

Теперь обратим внимание, какие бывают пассионарии в зависимости от тех целей, к которым они стремятся. Есть мнение, довольно глупое мнение, которое было высказано,[121] как только я опубликовал мою работу, что все пассионарии – это те люди, которые хотят лидерствовать и быть вождями. Так это, товарищи, не верно, – скажу я вам.

Ньютон[122] был явный пассионарий: он потратил свою жизнь на решение двух кардинальных научных проблем: создание механики и толкование Апокалипсиса.[123] Только это его и интересовало, очень интересовало. Жены не завел, богатства не накопил, ничем не интересовался, кроме этого. Жил дома с экономкой и работал. И когда король Англии сделал его пэром,[124] он как добросовестный человек ходил в Парламент и высиживал там все заседания. (Я бы на его месте этого не делал.) Но за все это время он сказал только два слова: «Закройте форточку». Все остальное его не интересовало.

Вот вам пример пассионария, который отнюдь не стремился к лидерству, но вместе с этим он вел полемику, он доказывал свою правоту. Он был искренний протестант и враг католиков, то есть у него были все человеческие качества, и пассионарность шла по линии знания, которую мы можем назвать модусом алчности (лат. modus – мера, образ. – Ред.). Скупой рыцарь[125] собирал деньги, а Ньютон собирал знания. Но и тот, и другой были алчными, но не тщеславными.

И наоборот, мы можем найти множество актеров, которые безумно тщеславны, или поэтов, которые готовы ради своей популярности пожертвовать всем чем угодно.

Немного изменяя своему хронологическому принципу, приведу вполне известный пример – Иван Сергеевич Тургенев. Сначала он писал небольшие жеманные рассказы, которые в 1840-х – начале 1850-х гг. имели большой успех. А потом люди увлеклись общественными темами, и он почувствовал, что интерес к нему слабеет. Он решил овладеть умами молодежи. И бахнул, значит, «Рудин», потом «Накануне», потом «Отцы и дети».[126] И пошел… Романы были так себе, но дело не в этом, а дело в том, что у него был как раз модус тщеславия. И он пожертвовал, вообще говоря, даже своими способностями, которые у него были не в ту сторону направлены, только чтобы добиться большого успеха у молодежи, которая тогда была законодателем вкусов и моды. А потом кончилось для него это печально, как известно. Последнее его письмо, не помню к какому-то его другу, не важно к кому, а важно, что он написал, что вот ему все не везет: денег из имения поступает мало, Виардо[127] ему изменяет, публика его не понимает и не принимает (а она действительно его не приняла после Базарова), и он едет в имение, чтобы навсегда оставить мечту о счастье (дальше, самое важное!) «под которым я понимаю легкое расположение духа, проистекающее из сознания удовлетворительного течения дел». Типичная психология человека тщеславного – надо, чтобы хвалили.

Очень часто думают, что пассионарии, стремясь проявить свою активность, обязательно ввязываются в общественную деятельность. Это бывает, но не всегда, как я показал. А, кроме того, в ряде случаев они до такой степени влюбляются в свой идеал, что они жертвуют ради него своей жизнью, что уж совсем нецелесообразно с точки зрения вида.

Жанна д'Арк[128] была девушка очень впечатлительная и очень патриотичная. Несмотря на то что она и по-французски почти не говорила, она решила спасти Францию. И, как известно, она ее спасла. Но также известно, что, после того как она освободила Орлеан и короновала Карла[129] в Реймсе, нормальным образом превратив его из дофина в короля, она попросила, чтобы ее отпустили. Но ее не отпустили, и дальнейшая ее судьба была печальна. Она не стремилась к тому, чтобы занять место при дворе. А отнюдь не пассионарная Агнесса Сорель[130] – любовница короля (дама весьма и весьма, так сказать, пикантная, но ничем себя не проявившая как пассионарная женщина) – она изо всех сил цеплялась за свое место фаворитки короля и интриговала по этому поводу со страшной силой. То есть отсюда мы можем сделать вывод, что лидерство и пассионарность – это понятия иногда совпадающие, но по большей части – нет.

* * *

Так что же такое пассионарность?

И тут надо вернуться к проблеме, в которой меня тоже пытались обвинять.[131] Ну, говорить, что человек не имеет биологической природы, – это могут люди, которые настолько одержимы собственной пассионарностью, что ради нее готовы говорить явную чушь, лишь бы выиграть в споре. Даже не в споре, потому что спора-то не происходит, а сказать что-то такое обидное для оппонента. Я думаю, что здесь таких нет, и поэтому этот вопрос для всех ясен и не требует доказательств: очевидно, что каждый из нас, кроме социальной природы, имеет и совершенно биологическую. Относится ли к ней пассионарность?

Как известно, существуют расы – биологические понятия, которые в общем-то не реальны. Они в реальности не существуют, они являются нашим обобщением. Да, вы, конечно, знаете, существуют «черные» – негры; «белые» – европейцы; и, как мы называем, «желтые» – азиаты. Но большая часть «желтых» такая же белая, как и европейцы. Просто у них кожа более матовая. И сколько угодно есть европейцев с матовой кожей. Переходы от белого цвета к черному по всей Африке идут совершенно плавно. В ряде случаев невозможно понять, кто этот человек – принадлежит ли он к североафриканской расе, которую раньше называли хамиты, а сейчас запретили это понятие (не знаю, почему?), то ли он настоящий банту.[132] А, например, сенегальские негры, которые и на банту-то не похожи, они, понимаете, такого темно-красноватого оттенка. Но это как раз не мешало им ни создавать свои государства в средние века на базе покорения совершенно черных банту и совершенно белых туарегов,[133] ни служить во французской армии, где они составляли наиболее боеспособные, стойкие стрелковые части. То есть раса – это способ классификации, а не систематизации, нужный для антропологов и действительно имеющий большое значение, потому что именно по этим расам антропологам удается найти некоторые закономерности, установить миграции и тому подобные частные вещи, которые к природоведению прямого отношения не имеют.

Но есть еще одно биологическое понятие – популяция. Может быть, оно связано с этносом?

Отец популяционной генетики Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский[134] определил популяцию, как группу особей одного вида, населяющих один ареал и беспорядочно скрещивающихся. Ну, исследовал насекомых, всяких бабочек, мух и прочих. И это определение у него совершенно четко работало. Но другого нет. Можем ли мы перенести это определение на человеческие сообщества? Если попробуем, то получится явная чушь.

По Тимофееву-Ресовскому, две популяции в одном ареале существовать не могут. Потому что они сливаются воедино. Вот, например, живут мухи в одной комнате и в другой, и они перелетят одни к другим, и будет уже одна популяция и никакой борьбы между ними, никакого столкновения не будет, они будут также беспорядочно скрещиваться.

Этносы, как вам известно, сосуществуют между собой веками, даже при скрещивании оставаясь раздельными.

Я приведу сейчас пример, самый наглядный. Вот на Волге был народ – камские булгары,[135] их потомков мы сейчас называем казанскими татарами. С запада по Оке пришли славяне, построили города – сначала Муром, потом Нижний Новгород. Постоянно происходили между ними стычки, пока Иван Грозный Казань не захватил.[136] В столкновениях и русские, и татары всегда брали пленных и пленниц. И вот русский воин какую-нибудь пленную татарку, захватив в Муроме, немедленно употреблял у себя в хозяйстве – и та рожала ему Петек, Ванек, Машек. И то же самое какой-нибудь казанский татарин, захватив русскую бабу, немедленно брал ее второй женой, имел от нее детей (там – Ахмеда, Мурата, Мухамеда, Шамиля) и делал их мусульманами. Все было перемешано до предела. Даже когда произошла антропологическая ассимиляция в XIX и в XX в., одни дети оказывались татарами, а другие – русскими. То есть этнос оказался смешан по своей природе и истории. Мусульманская часть этого этноса называется – татары, православная – русские. Но по крови они одни и те же. По способу хозяйствования – тоже и по культуре близки. И сейчас татары[137] и русские прекрасно сосуществуют в этом регионе. И причем, что самое любопытное, что они между собой не ссорятся.

Похоже ли это на те процессы, которые происходят в популяциях? Никому не нужно искать иное определение. Этнос – не популяция. Мы уже неоднократно сказали, что этнос – это не что иное, как та или иная фаза этногенеза, и отнюдь не связанная с социальными процессами.

Еще раз поставим вопрос – какая же это энергия? И вот тут нужно поговорить о следующем. Всю историю человечества постоянно идет вымирание целых видов и возникновение новых, хотя на наших глазах крупных видов не возникло.

Должен быть механизм взаимодействия социального и природного факторов. Вот здесь-то и находится та категория, которую мы назвали этнос – системная категория, закрытая система, получающая откуда-то первоначальный заряд энергии (негэнтропийный процесс), который путем нормальной энтропии, обмениваясь ею с окружающей средой, приходит к смерти. Это особая форма существования, которая определяет возможность нашего соприкосновения с природой и воздействия на нее – полезного или вредного, вплоть до уничтожения.

* * *

Опишем некоторые особенности пассионарности. Есть ли пассионарные свойства у отдельных видов? – В большей или меньшей степени. Но у отдельных людей она выявляется проще, потому что, чтобы поставить эксперимент, надо меньше времени на его изучение. Выявляется эта пассионарность при сопоставлении между группами людей. То есть мы можем сказать, что пассионарность, открытая нами, хотя и описана на отдельных персонах, но по существу является фактором этногенеза, который проявляется только при наличии пассионарности всего этноса.

Иногда пассионарием оказывается крупный человек, как Александр Македонский. Но он преследует свои пасссионарные цели только потому, что его поддерживают его друзья – гетеры, и только потому, что с ним согласен его народ – воины, и только потому, что ему удается набрать единомышленников среди людей, ему симпатичных, и только потому, что удается привлечь на свою сторону некоторое количество бывших противников – азиатов. Но, как только он умирает, всё распадается.

Пассионарный человек – Наполеон. Наполеон идеалист, он преследует свои цели, которые из фантастических становятся реальными. Конец его известен: остров Святой Елены. Но удается это ему сделать потому, что он сумел из 20-миллионного французского народа отобрать 26 маршалов,[138] которые стали его помощниками. Те в свою очередь отобрали каждый по сотне-другой полковников, полковники – лейтенантов. И таким образом эта разветвленная система унесла миллион жизней тогдашней Европы.

Но если мы возьмем периоды не столь яркие из истории, например, той же Франции? Когда Франция стала первой европейской державой, победив Тройственный альянс (это в XVI – начале XVIII в.), во главе ее стоял отнюдь не пассионарный Людовик XIV.[139] Это был банальный француз, самый ординарный, самый средний, но французы его очень чтят и называют Король Солнце, потому что он не пассионарный. Они его понимали, он их понимал. Он вел себя как средний француз. Но как же, вы тогда скажете, французам удалось провести четыре войны с коалицией европейских держав, освоить Канаду, Луизиану и т. д. А дело в том, что пассионариев тогда было очень много, но они выполняли вот эти мелкие дела: они были лесопроходцами в Канаде, они прошли насквозь великую реку Миссисипи, они построили Новый Орлеан, они плавали в Индию, они занимались работорговлей между Америкой и Африкой, они ходили в походы в Швейцарию и в Испанию, Голландию, завоевали Иль-де Франс и другие районы, которые были для Франции жизненно необходимыми.

Пассионарность – это явление массовое, и только как таковое оно имеет силу. Отдельный пассионарий, стоящий во главе непассионарного скопища людей, – бессилен. Его не поймут, от него постараются избавиться – или выгонят, или убьют. Но если масса пассионарна, то можно поставить даже посредственного человека, скажем, или дурака (хотя дурака лучше никогда не ставить) и за него идти побеждать.

Очень характерный пример в этом отношении – Куликовская битва (1380 г. – Ред.). Понимаете, в это время Россия была очень маленькая: южная граница Московского княжества проходила по Оке, северная – по Волге. Тверь была во враждебных отношениях к Москве, Рязань – тоже, Смоленск и Вязьму держали литовцы. Вот этот маленький кусочек между Окой и Волгой (Л. Н. Гумилев показывает на географической карте. – Ред.) – примерно от Серпухова до Нижнего Новгорода – это было Московское княжество. Произошел конфликт с татарами. Они в это время уже были мусульмане (уже чужие),[140] и уже довольно нахально себя держали. Но в конце концов можно было отдать дань[141] и не воевать. Но тут очень важно (что всегда упускают), а именно: династия золотоордынских ханов пала,[142] и фактически власть захватил темник Мамай,[143] который никакого отношения к Чингизидам не имел. Он был из ветви Киян, а как таковой он в Крыму быстро договорился с генуэзцами и с литовцами договорился о союзе. И дал им право за соответствующую мзду[144] ездить на Русь и там торговать. А генуэзцы,[145] не будь дураки (капиталисты же называются!), они сразу потребовали концессий. А на Руси сторонники мира с Мамаем говорили: «Да в конце концов, пусть торгуют, да отдайте им Крым!»[146]

А князь Дмитрий Донской, надо сказать, был такой легкомысленный. Из-за его личной неприязни к митрополиту Киприану чуть было не изменилась политическая линия традиции Александра Невского на неприятие союза с латинянами. За легкомыслие князя потом расплатился народ тысячами русских трупов на Куликовом поле. Не будь интриг и этой ссоры, потери в войне были бы меньше, а результат больше. Но тут оказалось, что вокруг князя стоит достаточно большое количество бояр (незаконных потомков хана, а бояр – от тюркского бойра).[147] Эти бояры,[148] составлявшие и правительство, и Думу, и Совет, и высшее и среднее командование войск (служивые люди) сказали: «Ничего подобного! Если мы подадимся этим проклятым басурманам[149] и латинянам, которые сейчас наш братский Константинополь измордовали,[150] то же будет и с нами! Нет!» И обратились они за советом к самому авторитетному человеку, который был в то время, – Сергию Радонежскому,[151] монаху Троицкой лавры. Он благословил на войну.

150 тысяч русских людей пошли на берег Непрядвы и Дона. Вернулось после битвы 30 тысяч человек. 80 процентов потерь! 120 тысяч трупов – после победы![152] Через 2 года Тохтамыш взял Москву,[153] плоды победы как будто бы аннулировались, и тем не менее с этого дня – с Куликовской битвы – пошла Русская земля. Вот что сделали пассионарии. А что делал князь, который лидерствовал? Он во время битвы был в цепях пехоты[154] и потом его нашли под грудой трупов его соратников без единой царапины. А семь бояр великокняжеского рода были убиты татарами в бою.

Повредили ли личные качества князя становлению Русской земли? Пожалуй, нет. Потому что они не имели решающего значения. Он был не такой уж вредный, слава Богу! Ну, другой будет сидеть в Москве, а с ним договориться можно. Решают исход дела активные люди, которые не являются лидерами, а находятся в составе масс.

И поэтому концепция пассионарности – есть концепция коллективной психологии с учетом этноса, то есть этнической психологии. И, кроме того, в концепции пассионарности есть еще одно качество, которое чрезвычайно важно, как и этническая психология.

* * *

Пассионарность заразительна, она ведет себя как электричество при индуцировании соседнего тела. Это еще Толстой отметил в «Войне и мире», что когда кто-то крикнет «ура!», то цепь бросается вперед, а когда крикнут: «Отрезали!», то все бегут назад. Я воевал[155] – так что я точно могу вам сказать, что во время боя никаких криков нет. И тем не менее, наблюдение Толстого совершенно верно. В чем же дело? Очевидно, есть что-то, что влияет на настрой солдат, на их волю к победе. Мы знаем, что есть полководцы очень опытные, очень стратегически подготовленные, но которые совершенно не умеют увлечь солдат в битву. Я беру военную историю, потому что это самая яркая вещь – там, где человек рискует жизнью, все процессы обостряются до предела, а нам нужно понять крайности для того, чтобы потом вернуться к бытовым ситуациям.

Ну, вот был у нас генерал Барклай-де-Толли,[156] очень толковый, очень храбрый и умный человек, составивший план победы над Наполеоном. Всё он умел делать, единственное, чего не мог, – это заставить солдат и офицеров себя любить, за собой идти и слушать себя. Поэтому пришлось заменить его Кутузовым.[157] И Кутузов, взяв план Барклая-де-Толли и в точности выполнив его, сумел заставить солдат идти и бить французов. Поэтому совершенно правильно у нас перед Казанским собором памятники этим двум полководцам стоят рядом.[158] Они одинаково много вложили в дело спасения России в 1812 году, но Барклай-де-Толли вложил свой интеллект, а Кутузов – свою пассионарность, которая у него, бесспорно, была. Он сумел как бы наэлектризовать солдат, он сумел вдохнуть в них тот самый дух непримиримости к противнику, дух стойкости, который был нужен любой армии.

Этим качеством в огромной степени обладал Суворов.[159] Когда Павел I бросил русскую армию в Италию против французов,[160] против лучших французских частей, которыми командовали лучшие французские генералы (Макдональд, Моро, Жубер),[161] Суворов одержал три блестящие победы[162] при помощи небольшого русского корпуса вспомогательных австрийских дивизий. Причем одержали победы именно русские, хотя австрийцев никто в то время не мог обвинить ни в трусости, ни в слабой боеспособности, это ведь были такие же славяне: хорваты, словаки, чехи, и они воевать могли. Но решающими ударами, которыми были опрокинуты французские гренадеры, руководил Суворов, и сделаны они были русскими. Он вдохнул в своих солдат ту волю к победе, как мы сейчас образно можем сказать, а на нашем языке – пассионарность, которая была у него самого.

Вы скажете, а может быть, дело не в Суворове, просто русские солдаты были такие хорошие? Здравствуйте, пожалуйста! А Аустерлиц? А Фридланд? А Цюрих, где нам вклеили по первое число?[163] У Суворова было 30 тысяч, а другая русская армия Римского-Корсакова[164] насчитывала 60 тысяч. Надо сказать, что Корсаков тоже был полководец толковый, но вся армия капитулировала около Цюриха,[165] окруженная французами. Так что дело, очевидно, не в числе. Но почему же австрийцы сражались хуже? Очевидно, потому, что русские были Суворову понятны, и он им был понятен, а австрийцам он был непонятен. Это гипотеза, но применим ее дальше.

Когда австрийцы потребовали, чтобы Суворов, вместо того чтобы вторгнуться во Францию и вызвать там восстание роялистов и жирондистов,[166] пошел воевать в Швейцарию,[167] дело было безнадежное, и он там оказался окружен французами.[168] Суворов протестовал против этого похода,[169] но не мог повлиять на австрийских чиновников гофкригсрата (военного совета) (ему должны были подчиняться командующие войсками. – Ред.).

Потеряв в Швейцарии все свои пушки, сохранив только знамена, потеряв четвертую часть своих людей, Суворов вывел остальную армию из окружения[170] и был в Вене[171] отмечен императорскими почестями, потому что в войне против французов это был первый настоящий успех, хотя и при тактике отступающей армии.

Но ведь Суворов не мог провести ни одного своего начинания среди австрийцев и немцев. Но надо сказать, что и немцы с трудом проводили, как мы видели на примере Барклая-де-Толли, свои очень умные начинания среди русских. Так с чем же связана индукция пассионарности? Очевидно, с каким-то настроем, который является связующим этнос началом. Почему? Какая разница между русскими, французами, немцами или еще кем-нибудь? Для нас все одно, потому что мы находимся в своих пределах.

Но вот когда те же ленинградцы[172] попадают в обстановку совершенно разноплеменную, разноязычную, полиэтническую, они вдруг чувствуют – ленинградец – это свой. Потому что встречаешься с человеком, а он говорит: «Я – из Ленинграда». – «А я тебя где-то видел». – «И мне твое лицо знакомо». И у москвичей – то же самое.

Но, друзья мои, когда мы попадаем в полиэтническую обстановку, как, например, в Германии в 1945 г., где было вот так всё намешано (показывает жестами. – Ред.) – французы, итальянцы, поляки, какие-то немцы ходили, венгры, – мы великолепно чувствовали свой локоть,[173] что мы все свои. Когда в других местах – в Сибири – мы оказывались в полиэтнических условиях,[174] где были казахи, китайцы, корейцы, украинцы западные и восточные и русские, там (в исправительно-трудовом лагере. – Ред.) бригады старались формировать из своих земляков (то есть уроженцев одной местности. – Ред.). И в бараки старались поместить земляков или людей из близких к себе народов. Например, были мусульманские бараки: узбеков туда пускали, казахов и иногда татар и очень не хотели пускать поляков и западных украинцев. И наоборот.

То есть здесь не личные отношения, друзья мои, этнический момент прослеживается реально, он наблюдается как феномен.

* * *

А что же такое пассионарность как феномен?

Как известно, Земля получает свою энергию от биосферы, а биосфера абсорбирует гелиевую энергию, энергию Солнца.[175]

Зеленые растения за счет фотосинтеза производят энергию каждые сутки, днем абсорбируют, а ночью отдыхают. Животные поедают растения, идет совершенно обычный жизненный цикл. Это та нулевая система отсчета, о которой я говорил. Есть и другая энергия – энергия радиораспада элементов, находящихся внутри Земли.

Эти элементы находятся в коре в довольно больших количествах, но очень неравномерно. Если жить на урановом месторождении, можно и лучевую болезнь получить, и другие неприятности. А бывают такие условия, при которых человеческие группы адаптируются, приспособляются к условиям повышенной радиации, и тогда создаются совершенно новые этносы, не похожие на свои исходные.

Где у нас большие урановые месторождения, всем известно? В Южном Конго. Кто там живет? – Негры банту, которые пришли туда совершенно недавно – около V–VIII вв., и древний народ пигмеи.[176] Пигмеи – маленького роста, довольно хлипкого телосложения, они не имеют таких качеств, как, например, любовь к искусству, они не знают прошлого и настоящего дальше чем будущий день и ночь. Пигмей не знает, сколько ему лет, потому что год для него – это слишком большой срок.

Вместе с тем они очень неглупые, приспособленные к обстановке. Они умеют великолепно ориентироваться в тропическом лесу. Настолько, что банту не могут существовать без них, потому что если какая-нибудь женщина пойдет собирать бананы, она заблудится. Один путешественник описал, как «женщина три дня ходила по лесу и почти погибала, а тут ей встретился знакомый пигмей и за 10 минут ее вывел». Без пигмеев банту жить нельзя. И пигмеи используют это «на всю катушку». Пигмеи умеют то, что не умеет никто, кроме них: из лиан строить мосты через широкие реки. Через узкую-то реку перейти можно, а через широкую переплывать вплавь опасно. Поэтому надо построить мост. Материал – одни лианы на одном берегу и на другом. Так вот, пигмеи что делают? Привязывают к пальме на одном берегу лиану, садится парень, раскачивают пальму так, чтобы он долетел до другого берега и схватился там за вторую пальму. Если он промахнется и не схватится, лиана пойдет обратно и его может ударить о первую пальму. Очень опасное дело! Ну, когда удается протянуть первую лиану, дальше уже идет легче и они создают великолепный висячий мост…

Банту используют эти уникальные способности пигмеев.

Он знал, что этот пигмей хочет жениться, а женщину надо выкупить. У них не как у нас – за женщину надо платить, за ней надо ухаживать. Женщина – это большое дело. Тогда тот говорит: «Выкупи себе невесту». Вот тот и сделал мост и получил себе невесту. Вот так вот они реагируют на подземные радиоактивные излучения.

* * *

Аналогичная история была на Малакке,[177] где тоже довольно много урана. (Я рассказывают это для того, чтобы вас убедить, потому что то, что я говорю, совсем не банально.) Там японцы наступали в 1941 г. на Сингапур.[178] Морем они не могли наступать и шли через полуостров Малакку, через непролазные джунгли. Самолеты у японцев были, но аэродромов не было. Поэтому японское командование решило построить аэродром.[179]

Собрали местное население, послали какого-то офицера, который по-малайски умел говорить, он со всеми договорился, сказал, что будет платить хорошо. «Только помогите – каждый день будем платить». И все пришли из деревень с ножами. И проработали не за страх, а за совесть целый день. Японцы были страшно довольны и заплатили. На следующий день – ни одного человека.[180] Послали офицера этого самого узнать, в чем дело. Староста деревни говорит: «Так вы же глупо сделали – вы им заплатили. Пока они не проедят эту свою зарплату, они к вам не придут. Надо было платить, когда они всё сделают. Тогда бы всё было в порядке». Они не глупые, они не хуже, чем мы, они просто другие. Они подвергаются излучению другого характера, нежели мы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Теоретический курс этнологии[1]

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Струна истории (Л. Н. Гумилев) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я