В смертельном бою. Воспоминания командира противотанкового расчета. 1941-1945
Готтлоб Бидерман, 2005

Это книга очевидца и участника кровопролитных боев на Восточном фронте. Командир противотанкового расчета Готтлоб Бидерман участвовал в боях под Киевом, осаде Севастополя, блокаде Ленинграда, отступлении через Латвию и в последнем сражении за Курляндию. Четыре года на передовой и три года в русском плену… На долю этого человека выпала вся тяжесть войны и горечь поражения Германии.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги В смертельном бою. Воспоминания командира противотанкового расчета. 1941-1945 предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 1

Поход на Восток

30 июня 1941 г. Летний зной царил на бескрайних равнинах Восточной Польши, и лишь движение слегка раскачивавшегося под нами поезда помогало легче перенести жару. Тяжело груженный эшелон медленно шел по беспорядочно разбросанным сосновым лесам и степям. Земля здесь была песчаной и невозделанной. Мы ехали на восток мимо маленьких ферм и деревень, пересекая извилистые реки.

Местное население не обращало на нас внимания, только дети время от времени махали нам с пыльных улиц и обочины дороги. Мужчины и женщины, за которыми мы наблюдали с большого расстояния, растворялись в мерцающем зное, когда колеса поезда оставляли их далеко позади. Мы коротали часы, сидя или лежа под безоблачным небом, расположившись на открытых грузовых платформах между прочно закрепленными на них орудиями и машинами.

Вопреки уставам мирного времени, которым ранее подчинялась наша жизнь, нам разрешили расстегнуть верхнюю пуговицу серо-зеленых мундиров и закатать рукава, чтобы мы могли почувствовать небольшое облегчение в условиях палящего зноя. Первые известия о войне с Россией дошли до нас несколько дней назад, и мы мало говорили о нашем возможном участии в сражениях. Все были уверены, что война с Советским Союзом, как и вооруженные конфликты с Францией и Польшей, быстро закончится.

На закате появились стены и башни Кракова, священного города Польши, где в соборе покоилось сердце Пилсудского. Эшелон, скрипя тормозами, медленно подкатил к полустанку, расположенному близ пыльной узловой станции. Нам разрешили выйти из вагонов. Через несколько секунд нас окружила шайка неопрятных детей, на которых часовые военной полиции, стоящие с каменными лицами неподалеку, не обращали внимания.

— Bidde um bror, Herr[1], — жалобно кричали дети, жадно хватая грязными руками куски хлеба, которые мы вытаскивали из сумок и отдавали им.

«Бедная Польша», — подумал я, отдавая кусок хлеба деловитой маленькой девочке в обмен на потрепанную газету. Газета была выпущена днем раньше на немецком и польском языках, и из нее можно было узнать первые новости об операции на востоке: наступали на Лемберг (Львов); Гриднов, Брест-Литовск, Вильно, Ковно и Дюнабург быстро перешли в руки немцев. Броские заголовки гласили, что было уничтожено свыше 2582 советских самолетов и 1297 советских танков. Оккупированная Советами Польша освобождалась от ига большевиков.

Вскоре военные полицейские принялись свистеть и кричать, жестами призывая нас занять свои места в поезде. Мы гурьбой взгромоздились на платформы. Колеса вагонов протестующе заскрипели, и мы медленно двинулись вперед. Я вслух читал газету солдатам нашего орудийного расчета, которые разлеглись на ровной платформе. Я оторвал взгляд от газеты и оглянулся на перрон, где теперь оставалась лишь группа ребятишек. Мы продолжали двигаться навстречу неведомой судьбе.

1 июля мы подъехали к станции, находившейся в десяти километрах к западу от Пелкини близ Ярослава. Здесь мы выгрузились и вновь двинулись на восток длинной пешей колонной (незавидный удел каждого пехотинца). На некотором расстоянии впереди нас «шенилетт», автомобиль на гусеничном ходу, взятый в качестве трофея во время Французской кампании, тащил наше противотанковое орудие.

Внезапно в нос ударил запах дыма и пепла, сохранившийся здесь, и вскоре нашим взорам предстали большие воронки и сожженная техника — поработали немецкие пикирующие бомбардировщики «штука». В конце концов наша колонна подошла к временному пункту питания, где под бдительным оком вездесущей военной полиции сестры Красного Креста, швабки, цедили холодный кофе из полевой кухни на конной тяге и половником разливали его в наши кружки. Они тщетно пытались выведать у нас последние новости из дому.

Наша длинная серая колонна тронулась в путь, оставив сестер Красного Креста позади, и походным строем стала двигаться дальше на восток. Когда нас настигли сумерки, мы укрыли технику и орудия под деревьями редкой придорожной лесополосы. Нам было приказано обеспечить противовоздушную маскировку, и мы попытались замаскировать наши позиции тонкими ветками.

На рассвете нас обогнали части обеспечения, двигавшиеся по магистрали в сторону далекого восхода. Весь следующий день мы шли следом за интендантским подразделением и во второй половине дня впервые увидели противника.

По пыльной дороге навстречу нам двигались бесконечные колонны русских пленных, одетых в потрепанную форму защитно-коричневого цвета. Многие из тех, на ком не было фуражек, привязали к коротко остриженным головам пучки соломы, служившие защитой от палящего солнца; некоторые шли босиком или были полураздеты.

Из-за странной неоднородности их одежды они казались не похожими на солдат. В их внешности воплотились черты белолицых русских, темнокожих кавказцев, киргизов, узбеков, кочевников с монголоидными чертами лица — многих народов с двух континентов, входивших в состав Советской России. Они молча, опустив глаза, прошли мимо нас; время от времени было видно, как некоторые из них поддерживают раненых, больных или тех, кто казался обессилевшим. В школе нас учили, что Европа от Азии отделена Уральскими горами; тем не менее, здесь, как мы считали в центре Европы, мы увидели Азию. Длинная колонна несчастных скрылась из вида за нашей спиной, и, когда нас настигли сумерки, мы расположились на отдых. Под усеянным звездами небом мы завернулись в маскировочные плащ-палатки и проспали до утра.

14-й противотанковой роте была отведена роль передового отряда, и мы выступили ровно в 5.00. Оседающие развалины сожженных домов были безмолвными очевидцами боев, развернувшихся в городе Ярославе во время Польской кампании, которая, казалось, проводилась очень давно, хотя с тех пор прошло всего два года. Когда в Радимо мы перешли через реку Сан, под нашими ногами оказалась уже русская земля.

Мы прошли мимо большого немецкого кладбища, оставшегося со времен Первой мировой войны. Над его воротами висела поблекшая деревянная табличка: «Памяти товарищей, павших в Дубровице». Нашей колонне не разрешили останавливаться надолго, чтобы осмотреть могилы. Мы имели смутное представление о том, сколько наших собственных могил останется возле дорог в глубине России. Вскоре на своем пути мы повстречали свежие могильные холмики с грубыми березовыми крестами, увенчанными стальными касками германского вермахта, которые нельзя было ни с чем перепутать. Эти могилы — первые безмолвные свидетели кровопролития возле дороги, ведущей на восток, — были расположены упорядоченно, рядами и колоннами. Мы пытались отвести взгляд, но могилы постоянно притягивали его. Мы продолжали движение, а безмолвные красно-коричневые холмики, казалось, звали нас к себе. Они будто бы говорили: «Не оставляйте нас здесь… Не бросайте нас в этом незнакомом месте».

Со стороны Лемберга смутно доносились звуки канонады. Дороги становились все хуже и хуже, и пыль обильно оседала на солдатах, лошадях и машинах. Когда оранжевый шар солнца стоял в зените, с трудом пробиваясь сквозь облака удушающей пыли, были видны лишь смутные очертания машины, идущей впереди нашего взвода. Пот и пыль, смешиваясь, придавали очень странный вид лицам под зелеными касками. Возле Краковиц мы вновь провели ночь под тентами, сделанными из плащ-палаток.

Наш поход в никуда продолжался. Мы двигались вперед к неизвестному нам пункту назначения. На пути нам встречались убогие деревушки, расположенные вдоль дороги. Русские женщины и дети пристально смотрели на нас из дверных проемов, вглядывались в нас, скрываясь за оконными стеклами скверного качества. Единственными мужчинами, которых можно было встретить, были престарелые ветераны минувших войн.

Жители деревень, когда мы их расспрашивали, рассказывали нам о большевиках. При этом в их глазах был виден ужас, страх перед сибирскими лагерями. Они говорили нам, что в школах висели портреты Сталина. Когда сельские учителя спрашивали: «Кого вы благодарите за хлеб насущный?» — ученики должны были отвечать: «Сталина». Нас обнадежило то, что сведения о последствиях коммунизма мы получаем из первых рук. То, что мы слышали, нельзя было считать лишь происками нашей собственной пропаганды. Нидермайер заметил:

— Теперь, увидев Россию, мы поняли, какое это счастье — быть немцем.

5 июля мы миновали Лемберг. С начала войны по городу дважды наносились мощные удары, и рано поутру из тумана проступили очертания сожженных заводов, домов, лежащих в руинах, и подбитых танков. От их еще горячих остовов валил жирный черный дым. В одном из тех немногих кварталов города, которые частично сохранились, люди выстроились в длинную очередь возле продовольственного склада. Когда мы проходили мимо, они равнодушно смотрели на нас.

Военный аэродром русских под Лембергом «штуки» привели в непригодное состояние. Повсюду виднелись почерневшие самолеты и вдребезги разбитая техника, и во время привала солдаты бродили среди обломков, фотографировали друг друга на фоне разбитых советских самолетов, с любопытством отыскивали и подбирали сломанные детали, ни на минуту не забывая об инструкциях, строго запрещавших мародерство и несанкционированные реквизиции взятой в качестве трофеев техники противника. Война с Советским Союзом шла всего несколько дней, и мы с интересом рассматривали все, что было связано с Советской армией.

Наш поход продолжался всю первую половину июля. День за днем мы встречали на своем пути огромное количество подбитых русских танков. Вдоль обочин то здесь, то там попадались перевернутые тягачи с прицепленными к ним полевыми пушками. На полях виднелись многочисленные артиллерийские позиции, оставленные русскими. Они оказывались невредимыми — быстрая атака наших войск застала врасплох оборонявшихся советских солдат.

Мы удивились тому, как хорошо была моторизована Советская армия. Наша артиллерия была представлена в основном орудиями на конной тяге, как во времена Первой мировой войны. Могилы немецких и русских солдат теперь оказались вблизи друг от друга: немецкие могилы, отмеченные грубыми деревянными крестами, находились справа от дороги, а русские — слева. Русские могилы остались безымянными. Могилы обозначали лишь винтовки и штыки, воткнутые в рыхлую землю. Немецкие могилы были увенчаны характерными стальными касками, а на некоторых крестах на льняных бечевках висели личные знаки в надежде на то, что их подберут и зарегистрируют.

8 июля, когда подошли к Бродам, на широкой, изрытой глубокими колеями дороге мы обогнали интендантские подразделения и подразделения связи 71-й дивизии 6-й армии. Связисты сообщили нам, что дивизия при взятии Лемберга потеряла 600 человек убитыми и ранеными, и с уверенностью заявили, что война должна кончиться через несколько недель.

Наше наступление остановилось на старой границе между Россией и Галицией. Мы ожидали встретить ожесточенное сопротивление противника, когда 6-я и 17-я армии достигли линии Сталина, представлявшей собой ряд бункеров и хорошо укрепленных опорных пунктов. Мы были разочарованы, когда узнали, что 132-й пехотной дивизии было приказано оставаться в резерве, — большинству из нас хотелось побывать на передовой до неизбежной капитуляции Советского Союза.

14 июля ничего примечательного не произошло. Жизнь наша была скучной: мы видели дороги шириной 100 метров, по которым шел транспорт, пыль, грязь, палящий зной, грозы и бескрайние поля, где лишь изредка попадались негустые скопления деревьев, растянувшиеся до горизонта. Вдали виднелись крытые соломой колхозные постройки, и мы ориентировались по ним, как по пальмам в пустыне, чтобы выйти к незамысловатым колодцам. Нам говорили, что Красная армия, отступая, зачастую отравляла воду в колодцах. Останки лошадей, которые попадались на всем протяжении пути, издавали зловоние. Этот запах всегда будет напоминать нам о «советском рае», куда мы все больше и больше углублялись.

Наступление замедлилось, когда мы миновали Ямполь. Время от времени нам везло, и мы добывали немного лука и моркови в деревнях, через которые пролегал наш путь; реже прибавкой к нашему однообразному походному рациону служила курица или пара яиц. Мы с тоской вспоминали время, проведенное нами в Каринтии и Загребе перед тем, как началось наступление на русских, — там нам давали холодное пиво и сливовицу.

Пехота продолжала идти от рассвета до заката. Запыленные, потные, липкие, при неизменно тяжелых погодных условиях, мы все глубже вторгались в пределы Советской России. Стараясь облегчить груз нашего походного снаряжения, мы вопреки инструкциям реквизировали небольшие тележки, в которых впрягали выносливых русских лошадей. По мере того как цивилизация (в нашем понимании этого слова) отдалялась от нас, оставшись позади, эта практика все больше укоренялась. Немногочисленные жилища были убогими и, скорее всего, кишмя кишели вшами, поэтому ночи мы проводили в палатках, в стогах сена, а чаще всего — на голой земле; спали, завернувшись в пригодные для всех случаев плащ-палатки, которые выдавались каждому пехотинцу. Солдаты тех подразделений, где использовалась конная тяга, просыпались на рассвете от всхрапывания голодных и мучимых жаждой лошадей.

Мы проходили мимо деревянных зданий школ, которых было ненамного больше, чем грубо отделанных помещений, украшенных характерными красными звездами, с выкрашенной в красный цвет кафедрой, предназначенных для политических собраний Коммунистической партии. На стенах висели изодранные, запыленные портреты Ленина и Сталина. Там, где при царском режиме едва знали алфавит, Сталин ввел обязательное образование. Нас удивило то, что многие школьники немного говорили на ломаном немецком, а из пропагандистских материалов, попавших в наши руки, мы узнали, что детям давали в первую очередь политическое образование.

17 июля, впервые с начала наступления, нам доставили почту из дому. Через десять дней дивизия вступила в Украину и, пройдя через Казатин, стала двигаться на юго-восток, по направлению к Рушину. Украинская земля парила от летнего зноя. По широким песчаным и выложенным неотесанным камнем дорогам мы пришли в страну бескрайних горизонтов. Широкие беспредельные степи, нивы и подсолнечные поля окружали дороги, по которым мы шли на восток. Примитивные деревянные ветряные мельницы усеивали горизонт. Для нас они служили местом, где мы могли напиться и отдохнуть во время навевающего тоску похода по этому краю, который оставил нам незабываемое ощущение свободы, контрастирующее со вседовлеющим чувством пустоты.

Мы устроили привал в заброшенной роще акации, которая давала слабую тень посреди океана травы. Рота прошла пешком 60 километров меньше чем за двадцать четыре часа; ссадины на ногах болели, пятки были избиты в синяки. Пыльные, изборожденные полосами от пота лица, загоревшие на ветру и на солнце, из-под тяжелых касок оглядывали наши «владения». Руки, скользкие от пота, сжимали шанцевые инструменты, с помощью которых мы рыли в земле ходы сообщения. Была дана команда окапываться.

Раздетые до пояса, мы молча вгрызались в землю, а жужжание пчел поблизости напоминало нам об их тяжелом, бесконечном труде. Клеменс и Гер, водители тягачей, решили определить местонахождение ульев и найти мед. Вооружившись котелками, экипированные плащ-палатками и противогазами, служившими защитой от пчелиных укусов, они скрылись из вида, направившись к колхозу, расположенному позади огневой позиции орудия.

Поработав в течение часа, я соорудил слева от огневой позиции противотанкового орудия (ПТО) земляное укрепление установленного образца. Его высокая стенка, на которой мы должны были класть наши винтовки и гранаты, была обращена в сторону фронта. Противотанковое орудие, отлично замаскированное с помощью ветвей и травы, стояло на краю рощи. На горизонте была видна песчаная дорога, проложенная через пересеченную местность, лежавшую перед нами, и ведущая в западном и восточном направлениях, а в мерцающем зное полуденного солнца виднелись очертания изб далекой деревни.

Слева от дороги, на краю позиции, ефрейтор Пелль поставил свою полугусеничную машину, спрятав ее за рощей акации, и приступил к маскировке своего ПТО. Корректировщики артиллерийских и минометных подразделений выдвинулись вперед, на свои наблюдательные пункты. На их спинах ремнями были закреплены катушки кабеля связи. Лишь изредка лязг шанцевых инструментов, фляжек и котелков нарушал спокойствие на первый взгляд мирной обстановки.

Сложив свой пыльный китель и подложив его под голову, как подушку, я только начал задремывать на полуденном солнце, когда тишину нарушил винтовочный выстрел. Одним движением я скатился в свежевырытый одиночный окоп, нахлобучил тяжелую стальную каску и приложил карабин к плечу. Вглядываясь вперед, я никого не видел, лишь мягко колыхалась трава. Обучая нас обороняться, нам вдалбливали, что мы должны стрелять во все, что движется, в каждый шелохнувшийся листок или травинку. Теперь мое сердце колотилось, а в сознании мелькали тревожные мысли: придется ли мне сегодня убить другого человека? Кто первым выстрелит, кто первым поразит свою цель — я или он? Должен ли я буду убить кого-нибудь сегодня, чтобы спасти свою жизнь и жизнь своих товарищей? Мне вспомнились ряды могил с аккуратными крестами, на которых висели личные идентификационные знаки, и постарался выбросить эти видения из головы.

Слева от нашей позиции, на расстоянии примерно 600 метров, тишину нарушили звуки винтовочной стрельбы. Поначалу эти звуки были похожи на знакомые нам хлопки карабинов, раздававшиеся на стрельбище, но вскоре пули, выпущенные мимо цели, стали свистеть в воздухе и рикошетить над нами. Горящими глазами мы продолжали смотреть вперед, но ничего необычного перед нашими позициями мы не увидели. На фоне ружейного огня вдалеке отчетливо прозвучал грохот противотанкового орудия.

Через несколько минут инцидент завершился. Пыль и кисловатый запах жженого кардита медленно рассеивались в воздухе, а слева от нас безобразное черное облако поднималось в голубое полуденное небо. Мы оставались под защитой укреплений, прильнули к ним; наши сердца колотились от возбуждения. Приглушенными голосами мы пытались выяснить, что произошло. Спустя немного мы узнали через посыльного, что противотанковое орудие Пелла подбило советскую разведывательную бронемашину и что атака стрелковой роты русских была отбита.

Мы не понимали, что спустя месяцы и годы, которые нам предстояло пережить, эта короткая схватка будет восприниматься как всего лишь случайная и незначительная стычка с противником. Этот первый бой, в котором полк принимал участие, имел мало общего с жуткими сражениями в последующие годы, которые были сопряжены с утратами, скорбью и бесчисленными жертвами. Многие из нас никогда не вернутся из этой страны бескрайних просторов. Но тогда такие мысли никому не приходили в голову.

Я обратился к своему дневнику — небольшой, карманного формата, книжечке, углы которой уже обтерлись, а страницы покрылись пятнами от пота и дождя — и запечатлел происшествие.

Двое водителей вернулись с котелками, с которых капал мед. Мед послужил отличным дополнением к нашему вечернему пайку. Мы ели его с пайковым хлебом, радуясь перемене обычного рациона, состоявшего из консервированной печенки и кровяной колбасы. Мы запили хлеб и мед холодным чаем и стали готовиться к новому переходу, который должен был начаться на рассвете.

30 июля застало нас на бивуаке возле Михаиловки. В течение нескольких последних дней эскадрильи советских бомбардировщиков и штурмовиков совершали налеты на отдельные подразделения. Как оказалось, они не могли замедлить наше наступление. Пехотные роты и подразделения на конной тяге двигались всю ночь и покрыли 65 километров, достигнув Каргарлыка 31 июля. Был введен ночной пароль; ходили слухи о том, что в 7.00 следующего утра начнется длительное наступление на широком фронте. Летнюю ночь мы провели завернувшись в плащ-палатки; мы сидели сгорбившись в наших одиночных окопах, замаскированных травой.

Слухи подтвердились, и 1 августа, ровно в 7.00, мы начали энергично наступать на советские оборонительные укрепления возле Мировки. Перед нами лежало огромное открытое пространство, в поле нашего зрения простиралась степь, где почти не было возможности укрыться, кроме как на идущей под уклон площадке с небольшими лощинами, невидимыми неопытным взглядом. Это давало значительное преимущество русским, поскольку, находясь в обороне, они имели возможность надежно окопаться, а перед их укреплениями лежало свободно простреливающееся пространство. Мы заканчивали последние приготовления к тому, чтобы оставить наши позиции и начать движение по открытой степи.

Почти без труда мы притащили ПТО на позицию, расположенную на краю пшеничного поля, которое предоставляло широкий сектор обстрела. Обстрел велся в восточном направлении через колышущееся зеленое море с редкими островками заброшенных картофельных полей. Первые лучи солнца заплясали на колосьях украинской пшеницы, а сквозь утреннюю дымку мы разглядели очертания двух далеких деревень на горизонте. Мы сели на лафет и стали пить теплый кофе, стараясь заглушить в себе чувство «холодка». Все стремились казаться беспечными и говорили о вещах, не связанных с войной. За этими разговорами мы пытались скрыть волнение, которое явственно читалось на обожженных солнцем лицах. Ротные офицеры сбились в небольшую группу в нескольких десятках метров от нас. Они тихо переговаривались и смотрели на позиции противника, время от времени прикладывая к глазам полевые бинокли.

В 6.50 наша артиллерия открыла огонь. Тяжелые снаряды гудели над нами, направляясь к целям в расположении позиций противника. А пехота, неся на себе оружие, боеприпасы, аппаратуру связи, взрывчатку, начала наступать на широком фронте. Казалось, что все передвижения вплоть до мелочей подчиняются какому-то четкому плану. Поэтому сначала создавалось впечатление, что происходит не что иное, как очередные учения в Пфарркиршене или Дуто-Село.

Трофейный французский транспортер с грохотом подъехал к нашей позиции. Взяв на передок наше орудие, мы влезли на транспортер и поехали вперед, оставляя позади себя облако вздымавшейся пыли. Мы проехали мимо разведывательного бронеавтомобиля, подбитого накануне Пеллем; наши взгляды были прикованы к ужасной и все еще непривычной картине — наполовину сожженному трупу с голым торсом, который свешивался из люка.

Два взводных противотанковых орудия, покачиваясь, двигались вперед по холмистой местности, следуя за наступавшими по направлению к Каргарлыку по песчаной дороге частями. Уже вступили в бой пулеметы передовых пехотных подразделений; очереди «MT-34S»[2] явственно доносились до нас поверх колосьев пшеницы. Позади монотонно бухали минометы и артиллерия, а выстрелы стрелкового оружия, наоборот, звучали пронзительно.

Внезапно вокруг нас засвистели рикошетом отлетевшие сюда пули, и мы бросились в дорожные колеи, ища укрытия.

— В укрытие! — скомандовал капитан артиллерии Гартман.

При нарастающем грохоте орудий всех калибров мы видели, как он жестикулирует вытянутыми руками и как шевелятся его губы. Его команды потонули в грохочущей пальбе орудий. Наконец-то этот миг наступил. Теперь была наша очередь встретить врага лицом к лицу. Несмотря на терзающий нас страх, мы встретили неизбежное с огромным облегчением. Это служило показателем того, как с начала похода изменились наши приоритеты.

Орудийные расчеты приступили к работе автоматически, точно так же, как многократно проделывали это и раньше на учениях. Номера первый и второй расчехлили орудие, заблокировали колеса. Номера третий и четвертый раздвинули передки орудия далеко друг от друга, а наводчик тем временем устанавливал и настраивал прицел, опуская ствол и приводя его в горизонтальное положение. Заряжающий открыл затвор с казенной части, а номера расчета сняли с повозки ящики с боеприпасами. Одним движением первый снаряд с лязгом вошел в открытый казенник ствола, точно встал на свое место, и затвор был закрыт. Орудие было готово вести огонь.

Гартман стоял на коленях возле орудия и смотрел в бинокль. Он руководил действиями наводчика будто бы по учебнику:

— Правая сторона изгороди… прицел четыреста… пулеметное гнездо. Огонь!

Он искусно отдавал команды, и в ответ на них из ствола один за другим, с промежутком в несколько секунд, вылетали снаряды.

Нам было видно, как пехотный взвод 5-й роты был вынужден залечь в неглубокой низине под сильным пулеметным огнем противника. При огневой поддержке ПТО — наши снаряды теперь разрывались непосредственно в расположении вражеских позиций — взвод медленно продвигался вперед. Было хорошо видно тяжело нагруженных снаряжением пехотинцев, медленно наступавших по пшеничному полю. Тонкие струйки дыма показывали, где сухая трава была зажжена трассирующими пулями.

Второе ПТО с расстояния примерно 600 метров вело огонь по колхозу в Клейн-Каргарлыке, который, по донесениям, был занят советскими артиллерийскими наблюдателями. Загорелись колхозные хаты с соломенными крышами; от них в чистое небо повалил густой черный дым.

Мы получили приказ сменить дислокацию и двинулись вперед к перекрестку дорог, в том же направлении, где виднелись горящие дома. Сквозь разрывы падающих минометных снарядов и треск пулеметов мы почувствовали, как из наших пересохших глоток вырываются радостные восклицания при виде русских, оставляющих свои позиции. Когда они попытались спастись бегством с территории колхоза, наши пулеметчики усилили огонь, и вновь скорострельные «МГ-34» («шпандеу») посылали потоки одетых в медную оболочку пуль в скопления убегающих фигур защитно-коричневого цвета. Справа от нас появились первые пленные с поднятыми руками и широко открытыми от страха глазами. С них быстро сняли каски и боевое снаряжение, и они инстинктивно, сцепив руки за головой, поспешили уйти в сторону нашего тыла.

Когда наша гусеничная машина меняла позицию, отлетело одно из звеньев гусеницы. «Шенилетт», описав полукруг, очень не вовремя замер, беспомощно застряв на открытом месте на виду у противника. Водитель с помощником выскочили из машины и стали предпринимать отчаянные попытки провести ремонт, а мы отцепили орудие и впряглись в буксировочные лямки, чтобы тащить его вперед. ПТО № 1, числившееся за нашей ротой, оставило нас позади себя и, подпрыгивая на ухабах дороги, двигалось вперед в направлении звуков стрельбы.

Пот насквозь пропитал серо-зеленые мундиры и оставил полосы на лицах, покрытых пылью и сажей, а украинское летнее солнце раскаляло тяжелые зеленые каски. Измученные, задыхаясь и ловя открытым ртом воздух, мы налегали на буксировочные лямки; раздавался уже знакомый нам треск ружейных выстрелов, вырывавших куски покрытой коркой, сухой поверхности дороги. Время от времени пули, выпущенные из тяжелого пулемета, установленного на восточной окраине Клейн-Каргарлыка, заставляли вырастать вдоль дороги маленькие «грибы» пыли. Под прикрытием щита из брони, обращенного вперед, мы вновь налегли на упряжь, стараясь вытянуть орудие. Наши лица исказили напряжение и страх. Внезапно щит резко зазвенел, когда по нему, как молоток, ударила пуля. Это было страшным напоминанием о том, что мы все еще находились под огнем снайперов-одиночек.

Гартман побежал вперед на разведку, чтобы найти огневую позицию для орудия. На шее его висел автомат, правая рука сжимала гранату. Он приказал нам уйти вправо, на окраину пшеничного поля. Сойдя с дороги, в колеях мы заметили нечеткий узор свежевскопанной земли в виде шахматной доски — здесь русские преградили нам путь наступления похожими на коробки минами. Благодаря рекогносцировке Гартмана мы не напоролись на них.

Мы остановились, чтобы отдышаться в негустой тени стального щита орудия. Не было дерева, куста или здания, которое дало бы нам хотя бы незначительную защиту от палящего полуденного зноя. Тяжело дыша, я на минуту прилег на руки и колени. Остальные свалились в кюветы вдоль дороги, тщетно пытаясь отыскать тень; некоторые просто вытянулись на земле.

Вскоре пули, выпущенные из пулемета «максим», вновь щелкали поблизости. Пока я лежал в грязи, стук моего сердца постепенно замедлялся. Пули, несущие смерть, продолжали щелкать и завывать над нами.

Русские вели огонь и пытались попасть по нашему поврежденному тягачу. Теперь он находился в 100 метрах от того места, куда мы приволокли на себе орудие. В небо взлетали фонтаны земли; «шенилетт» заволокло густое облако серого дыма от разрывов снарядов. Несмотря на шквальный огонь стрелкового оружия — пули свистели в воздухе рядом с водителями, — им удалось выбраться невредимыми и починить гусеницу. Запрыгнув в кресло водителя, Клеменс резко включил сцепление, взревел двигатель, тягач накренился вперед и медленно, нерешительно поехал в нашем направлении по открытой местности.

Второе орудие, находившееся в 100 метрах слева от нас, открыло огонь, пытаясь вывести из строя «максим». Затем оно передвинулось вперед. Транспортер медленно полз по левой стороне дороги, пока она круто не свернула и не перешла в огромное пшеничное поле, простиравшееся до горизонта. Пулемет продолжал вести огонь по тягачу, но пули мелкого калибра нанесли мало вреда бронированной обшивке тягача.

Со смешанным чувством мы приветствовали прибытие нашего водителя и тягача. Мы отчаянно старались передислоцироваться, и сейчас тягач мог тащить тяжелое орудие. Однако мы прекрасно осознавали, что тягач навлек бы на себя дополнительный огонь с позиций противника. У меня в голове мелькнула мысль о том, чтобы бросить орудие и искать укрытия от вражеского огня, но столь же быстро я отбросил эту идею и сильнее налег на упряжь. Через несколько секунд, которые, как нам показалось, длились целую вечность, орудие было прицеплено к тягачу. Двигатель протестующе взревел, когда орудие стало рывками двигаться позади нас, подскакивая на неровностях дороги.

Русские перенесли огонь артиллерии ближе к своим позициям, и тяжелые фугасные снаряды теперь ложились гораздо ближе к нам, взрываясь в расположении наиболее выдвинувшихся вперед подразделений. Прилетавшие снаряды сотрясали землю у нас под ногами, и лишь с большим трудом сквозь звуки взрывов мы могли услышать выкрикиваемые команды.

7-я рота слева от нас вступила в тяжелый бой. По мере того как мы продвигались вперед, русские стали выбираться из своих укреплений и убегать через пшеничные поля в сторону Каргарлыка, находившегося на расстоянии около 500 метров. Наши передние пулеметные расчеты, стоя в траве по пояс, открыли огонь из «МГ-34». Пулеметные стволы упирались в плечи пулеметчиков, чтобы сохранять большой угол обстрела. Русские, которых косили пулеметные очереди, падали на землю и исчезали в колосьях пшеницы.

Наступая, мы попали под беспорядочный винтовочный огонь группы советских солдат, которые позже сдались, приближаясь к нам с поднятыми руками. На их лицах читались страх и усталость.

Задача дня — захватить железнодорожную насыпь, проходившую возле села, — была выполнена. За шесть часов тяжелого боя была захвачена территория в 12 квадратных километров, и я долго думал о том, насколько ничтожны эти 12 километров, — 12 километров необъятной страны, где перед нами от рассвета до заката простираются до горизонта невозделанные поля. Интересно, сколько еще таких «двенадцатикилометровых» битв нам предстоит вынести за время нашего похода в направлении, противоположном закату солнца?

Мы наткнулись на одного из наших убитых, неподвижно лежавшего в пыли на дороге; его каска все еще прочно держалась на голове, а невидящие глаза были устремлены в небо. Русским пленным немедленно нашли занятие — уносить раненых на полевой перевязочный пункт. В сопровождении наших легко раненных, идущих по обочине дороги, скорбная колонна двинулась туда, где располагался II батальон, по направлению к нашему тылу.

Так полк впервые вступил в схватку с врагом; мы понесли также первые потери и не ощущали радости победы. Чувство возбуждения быстро сменилось непреодолимым унынием и желанием покинуть это место. До сих пор мы еще не узнали на собственном опыте истинной сущности продолжительной войны, в условиях которой все былые семейные и культурные узы отходят на второй план; на смену им навсегда приходят узы единения с товарищами, которые сейчас находятся рядом с тобой.

Нашему орудийному расчету было приказано присоединиться к команде, несущей боевое охранение, и на закате мы установили орудие возле линии батальонных окопов параллельно дороге. Эхо одиночных разрывов мин разносилось над пшеничными полями и, казалось, летело вслед за солнцем, которое медленно садилось на западе, в стороне Германии. Мысли наши следовали за заходящим огненно-красным шаром, прорывавшимся сквозь легкий туман к горизонту, — мы думали о своей родине, границы которой лежали за полторы тысячи километров позади нас.

Ночью фронт не засыпал. Разведывательные подразделения обеих воюющих сторон находились в постоянном движении. Они подкрадывались в темноте к вражеским позициям, чтобы определить их расположение. Снова и снова темноту разрывал огонь русских «максимов», которому неизменно вторили пронзительные звуки наших «МГ-34», а в них немедленно вливалась беспорядочная ружейная стрельба. Время от времени над полями раздавались разрывы ручных гранат и резкие звуки автоматных выстрелов, и на долгие мгновения укрепления озарялись сверкающими осветительными ракетами, которые взлетали в небо и, шипя, висели над линией окопов. В ранние утренние часы нас вывели из сектора и разместили на 2 километра южнее, чтобы подготовиться к очередной атаке.

2 августа было примечательно переменой в однообразном полевом рационе — мы сварили выкопанный в безымянной украинской деревушке картофель и курицу, которую уже ощипал рядовой Фер. С вареной курицей и картошкой мы ели огурцы, предварительно очищенные от кожицы.

За несколько сотен метров, на подступах к деревне, на небольшой высотке, стояла сожженная полугусеничная машина унтер-офицера Айгнера. Днем ранее, во время боя, он заехал прямо на хорошо замаскированное минное поле, где трое человек из орудийного расчета нашли свою смерть. Двое солдат расчета погибли мгновенно. Взрывом противотанковой мины Айгнеру оторвало обе ноги, и он умер ночью на передовом пункте сбора раненых. Нам были видны их каски, расставленные вокруг березового креста возле подбитой полугусеничной машины. Их могилы добавились к увеличивавшемуся числу наших потерь, — такую цену платила немецкая армия за войну в Советском Союзе.

Неподалеку от того холмистого места, где находились их могилы, в ряд лежали несколько дюжин мин, выкопанные нашими саперами. Солдаты уже давно нашли подходящее прозвище этим несущим смерть небольшим коробочкам, — «киндерзарге».[3]

Среди пехотинцев распространился слух о том, что дивизионный священник Затцгер рисковал жизнью, чтобы на виду у врага вытащить нескольких солдат, раненных накануне в ходе боя. Нас всегда интересовало, как обращаются с ранеными, поскольку мы все время жили с осознанием того, что в любой момент также можем оказаться среди них.

Многие из солдат, которые до сих пор не слишком тяготели к религии, стали посещать службы. Для нас, все в большей степени осознавших возможность смерти, более значительным становилось и присутствие священника. По мере того как росли наши потери, священник, в германской армии не носивший знаков отличия, играл все более важную роль в нашей жизни. Дело в том, что к очень многим солдатам он обращал последние слова утешения и в последний раз оказывал им поддержку, прежде чем они умирали от смертельных ран.

С каждым днем наступления наши коммуникации становились все более растянутыми, а по мере того, как темп наступления замедлялся до «черепашьего», мы продолжали подвергаться постоянно усиливавшимся беспорядочным артиллерийским обстрелам. Однажды осколком снаряда с меня сорвало противогаз и саперную лопату, мой китель также был изодран, но, не считая синяка на плече, я не получил ранений. Передовые части русских продолжали отступать, стараясь сжечь те немногочисленные хаты, сделанные из глины и соломы, что лежали у нас на пути. Русские всегда оставляли позади себя подразделения вездесущих снайперов, которые ценой собственной жизни постепенно взыскивали с нас смертельную плату.

3 августа большую часть ночи мы провели лежа посреди поля, на котором выращивали репу. Разведывательная группа доподлинно установила, что в до сих пор нетронутом колхозе, который находился на расстоянии около 500 метров от нас, противника не было. В ранний предрассветный час мы вошли в крошечную деревню, состоявшую из нескольких домов. Полевая кухня прислала на передовую кофе и «шмальцброт» (кусочки хлеба, на которые намазывалась богатая белками смесь свинины и жира). Наш орудийный расчет занял одну из небольших хат с крытой соломой крышей. Мы навалили на земляной пол солому и на несколько часов задремали, довольные тем, что уже не лежим в темноте посреди репы.

На следующий день мы продолжали двигаться на восток до тех пор, пока разведывательные подразделения не донесли, что достигли широкой реки Днепр. По нашим представлениям, подавляющей части Советской армии больше не существовало. Когда мы приближались к берегам Днепра, победа почти не вызывала сомнений. В течение недель наша повседневная жизнь состояла из бесконечного движения походным порядком, прерывавшегося лишь отдельными случаями сопротивления небольших разрозненных отрядов русских, застигнутых врасплох нашими передовыми частями. Попадавшиеся время от времени погибшие солдаты и офицеры противника почти не привлекали внимания, обычным зрелищем стали также и пленные, всегда поднимавшиеся с земли и осторожно приближавшиеся к нам с поднятыми руками. Чаще всего их просто разоружали и пешком отправляли в тыл, зачастую без конвоя. Там их подбирали резервные части.

Вечер 5 августа застал нас возле недавно возведенных оборонительных укреплений, на подходе к Великая-Притцки. Безостановочно и зловеще грохотала тяжелая артиллерия, — наши артиллеристы обстреливали противника за горизонтом. Всю ночь мы с беспокойством ждали нашего наступления, которое должно было начаться на следующее утро.

Атака началась в 5.50, целью ее был Днепр. Наши артиллерийские батареи вели огонь по господствующей высоте, обозначенной как высота 197, дымовыми и фугасными снарядами, и с наших позиций мы видели, как многие части противника убегают сквозь облака дыма, заволакивающего поле боя. Позже пленные утверждали, что многие из советских солдат в панике бежали из боязни, что мы обрушим на их укрепления отравляющие газы. Действительно, докладывалось о том, что во время атаки видели вражеских солдат, надевающих противогазы.

За несколько часов пехота взяла высоту с минимальными потерями. В 8.50 противник повел ожесточенный бой с целью выиграть время, отступая к высоте 160. Там русские продолжали оказывать упорное сопротивление, используя с тщательностью возведенные укрепления.

Допросы изможденных пленных показали, что массированный огонь артиллерии является действенным средством подавления воли обороняющихся. Во второй половине дня наши войска подверглись налету нескольких эскадрилий штурмовиков. Они не причинили большого вреда.

Утром 7 августа мы трудились, закапываясь в землю, возводя оборонительные укрепления близ деревни под названием Балыка, расположенной примерно в 100 метрах от Днепра. С наших позиций был виден широкий Днепр. Мы старались закопаться в землю как можно быстрее, опасаясь налетов штурмовиков, а также для того, чтобы защититься от советских речных канонерок.

Через несколько часов тяжелые снаряды с кораблей, маневрировавших по Днепру, стали взрываться на склонах неподалеку от нас. Орудие первого взвода безуспешно попыталось обстрелять одну из канонерок. Наши позиции, расположенные вдоль реки, вскоре были накрыты минометным и артиллерийским огнем противника. Несмотря на наши основательные приготовления, мы вынуждены были оставить позиции, чтобы избежать потерь, нанесенных врагом, который находился вне пределов нашей досягаемости.

На этом участке мы оказались лицом к лицу с врагом, имевшим превосходство в тяжелом вооружении, а наши артиллерийские подразделения были вынуждены беречь боеприпасы из-за того, что наши коммуникации растянулись. Начала пагубным образом сказываться глубина нашего проникновения в Советский Союз, и экономия боеприпасов стала первым признаком их нехватки, с которой мы столкнемся в последующих боях, и результаты этого будут катастрофические.

Отдаленный грохот тяжелых орудий, находящихся на значительном расстоянии от нас, звенел у нас в ушах, и ему немедленно вторил гром разрывающихся снарядов, эхо которого разносилось по здешней непересеченной местности. Вечер принес нам еще несколько налетов «рата»[4], низко пролетавших над нашими позициями. Мы попытались отогнать их с помощью винтовок и мелкокалиберных пулеметов, но безрезультатно.

Однажды вечером я увидел двоих подносчиков продовольствия из артиллерийской батареи, располагавшейся позади нас. Они шли вдоль нижней части холма по направлению к передовой. Солдат, идущий впереди, нес на спине укрепленный ремнями бидон-термос цилиндрической формы. Они осторожно двигались по пересеченной местности в сгущающихся сумерках, с трудом брели по неровной земле, истерзанной артиллерийскими снарядами, ставшей мягкой и покрывшейся слоем грязи вследствие непрекращавшихся гроз.

Внезапно нас еще раз вынудила нырнуть в укрытие «рата», которая неожиданно начала снижаться над нами с высоты низко зависшей гряды облаков, а два приближавшихся силуэта с трудом добрались до укрытия за стеной одной из глиняных изб, стоявших на краю села. Самолет, набирая высоту, выпустил пулеметную очередь по селу и исчез в серых грозовых тучах так же быстро, как и появился.

Спустя несколько мгновений те двое вновь появились в поле зрения — они проходили мимо наших позиций. Они медленно двигались по топи, один шел вплотную позади другого, в тишине явственно слышались ругательства. Идущий сзади человек повесил карабин на плечо и обеими руками поддерживал стенки бидона, пытаясь спасти оставшуюся часть дневного рациона. Стальной бидон был аккуратно продырявлен пулей, выпущенной из бортового пулемета самолета. Пуля прошла сквозь стенки бидона, и горячее содержимое двумя струйками стекало на землю. Обходя в вечерних сумерках воронки от снарядов, они шли, петляя, по топкой и разбитой снарядами земле по направлению к ожидавшим их на артиллерийских позициях солдатам. Все еще ругаясь и костеря «раты» и иванов, они медленно, спотыкаясь, ковыляли вперед, направляясь к конечному пункту назначения. Суп, предназначенный для артиллерийской батареи, пришлось в ту ночь жестко экономить, но, как бы ни было его мало, все равно предпочтение отдавали ему, а не однообразному «железному пайку», которым мы зачастую вынуждены были довольствоваться на марше, состоявшему из колбасы и черствого хлеба.

Вечером 9 августа нас кормили жарким из свинины, которое доставили на передовую посыльные с полевой кухни, и на следующее утро нам вновь приказали развернуться в боевой порядок и двигаться вперед. Противник попытался двинуть бронетанковые части через сектор, который удерживала соседняя дивизия, и частям 68-й и нашей 132-й пехотной дивизии было приказано укрепить этот сектор.

Поход был назначен на 8.00. Готовясь к переброске, мы получили кофе и «шмальцброт». Несмотря на то что воздух был пропитан тошнотворным смрадом, издаваемым дохлой лошадью, лежащей на краю дороги, мы получили удовольствие, поев в первый раз после того, как нас кормили жарким из свинины вечером предыдущего дня. Во время короткого привала над нами пролетел отряд «штук», и нам было видно, как распадались их звенья и самолеты, словно хищные птицы, пикировали на невидимую добычу. Вой сирен, установленных на самолетах, сеял панику и смятение в рядах противника, когда «штуки» бросали бомбы в колонны русских танков и скопления войск, находящиеся вне поля нашего зрения, за рельефом местности. Облака черного дыма поднимались в недвижимом воздухе к небу, указывая на местоположение тех танков и машин, которые стали жертвами пикирующих бомбардировщиков.

Вскоре русские нанесли ответный удар, совершив свои налеты. Не имея времени подготовить окопы, мы в поисках укрытия бросались в неглубокие ложбины в земле. Но самолеты противника просто прошли мимо нас. За нашей спиной несколько бомб упали возле пункта сбора раненых. Обошлось без потерь.

12 августа наши летчики сбросили артиллерийские боеприпасы в расположении наших батарей в тылу. Артиллерийские подразделения вели непрерывный огонь, отбивая форсированные атаки русских в течение предыдущего дня, а воздушная разведка донесла, что русские отводят свои войска на восток, переходя Днепр возле Канева. Наши подразделения продолжали, атакуя, наседать, но сопротивление врага ожесточилось, и мы захватили небольшую территорию.

Мое орудие расположилось возле железнодорожной насыпи для защиты железнодорожных путей, идущих в направлении Канева через Днепр. Весь день на передовой в нашем секторе было тихо, и я вместе с Гартманом отправился на рекогносцировку нашего участка.

За железнодорожным полотном, двигаясь в восточном направлении вдоль опушки небольшой рощи, мы внезапно оказались лицом к лицу с дулом пулемета «максим», расстояние до которого не составляло и десяти метров. Скрытая тенью низких ветвей, залитая кровью неподвижная фигура человека в форме цвета хаки свешивалась с пулемета, как будто отдыхая.

Тихо снимая автоматы с предохранителей, мы осторожно приблизились, осматривая развернувшуюся перед нами картину. Мы обнаружили группу мертвых русских солдат, около тридцати человек, лежавших неровной линией вплотную друг к другу вдоль железнодорожной насыпи. Судя по положению их тел, во время боя, происходившего накануне, взвод попал под очередь фланкирующего огня, выпущенную из пулемета танка или самолета, которая мгновенно убила или ранила всех.

Я медленно пробрался вперед, чтобы осмотреть один из трупов, и увидел, что безжизненная рука одного убитого все еще сжимает открытый индивидуальный пакет с бинтом. Тяжело раненный русский тщетно пытался перевязать рану, но, не сумев остановить кровотечение, медленно умер там, где теперь лежал. Его гимнастерка, расстегнутая до пояса, почернела от засохшей крови, которая текла из смертельной раны. Я отвел взгляд от этого человека и задержал его на теле, на котором была надета форма с петлицами сержанта. Сержант сжимал в руке одно из колес «максима». Его невидящие глаза были устремлены вперед, на пулеметную ленту, на то место, где она входила в патронник пулемета. Еще один сжимал винтовку в холодных кулаках. Его голова покоилась на земле, он как будто спал. Его каска оливкового цвета была застегнута под подбородком.

Гартман тихо шел за мной. Он медленно подошел еще к двум русским, лежавшим вплотную друг к другу, бок о бок. Один из них положил руку на другого в последнем объятии, словно пытаясь подбодрить умирающего товарища. Когда Гартман приблизился, поднялся рой мух, как будто протестуя и нарушая мертвенное молчание, и я подался вперед, чтобы вместе с Гартманом увидеть ужасающее зрелище.

Молча ступая по земле, где произошла кровавая бойня, Гартман внезапно повернулся и скользнул мимо меня, направляясь туда, откуда мы пришли. Тщательно избегая взглядов убитых, я быстро последовал его примеру.

В этой обители мертвых лишь деревья, неподвижные и безмолвные, казались выжившими свидетелями произошедшей здесь, на лесной поляне, никем не видимой схватки. Несмотря на то что неоднократно воочию видел смерть за последние несколько месяцев, я, сам того не сознавая, до сих пор оставался новичком, не изведав настоящей жестокости и ужасов войны. Тогда я и представить себе не мог, что в последующие месяцы и годы я стану нечувствителен к смерти на поле боя и что подобные зрелища станут обычными для всех нас. В предстоящие месяцы наша реакция на чью-то смерть, с которой мы столкнемся, станет огрубелой, и мы будем воспринимать смерть как нечто неизбежное. Мы станем обыскивать трупы в поисках документов, подбирать оружие и снаряжение с тем, чтобы самим их использовать. Но на том раннем этапе нашего боевого крещения нас все еще обременяли наивные мысли о сострадании к погибшим и отвращение к физическому контакту с окровавленными и растерзанными телами, лежавшими на земле там, где они пали.

13 августа мы заняли полевые укрепления, ранее находившиеся в руках у русских, примерно в десяти километрах к северу-западу от города Канева на Днепре. Нам достались окопы, выкопанные в глине противником, который занимал эти высотки всего несколько дней назад. Мастера в области строительства и маскировки оборонительных позиций на открытой местности, русские соорудили земляные укрепления, состоящие из круглых ячеек приблизительно по пояс глубиной, дно которых было расширено с тем, чтобы человек мог удобно лежать, и было достаточно пространства для того, чтобы вытянуть ноги. Глина быстро сохла, становилась крепкой и была превосходным материалом для строительства ходов сообщения, поэтому я смело усовершенствовал свой окоп с помощью саперной лопаты. Должно быть, до нашей атаки его занимал русский довольно небольшого роста.

Прохладная земля моего нового жилища показалась мне удобной, несмотря на духоту знойного украинского летнего дня. Здесь я чувствовал себя в безопасности. У меня было ощущение того, что ничего не может произойти со мной внезапно, без предупреждения. Мы осторожно сползали вперед, на открытое место, чтобы набрать травы и соломы, которыми мы замаскировали наше противотанковое орудие. Когда наступили вечерние сумерки, кто-то принес большую охапку сена, которое распределили среди орудийных расчетов. С учетом этого мы могли рассчитывать на то, что мы с комфортом проведем ночь с условием, что нас не разбудит иван.

Когда сумерки превратились во тьму, исчезли вечерние тени; остались неровные силуэты изрезанных холмов и глубоких оврагов, или балок, к востоку от нас на противоположном берегу Днепра. В последующих боях нам предстоит хорошо их изучить.

Противник перенес оборонительные позиции, расположив их в небольшом лесу примерно в 300 метрах от места нашей дислокации. Слева начиналась небольшая долина, вдоль которой росли березы и густое мелколесье. Это создавало бы впечатление мира и уединения, если бы оттуда не раздавались очереди «максимов», беспокоящие наши позиции. Мы оставили одного человека в карауле, который пригнулся за прочным броневым щитом ПТО, чтобы защититься от случайных пуль пулеметов и снайперов. Караульный сменялся каждый час, а мы коротали ночь в наших выложенных сеном окопах.

Внезапный удар — это основное свойство войны. Солдат может на время успокоиться в редкие минуты мнимой безопасности, расположившись в незамысловатом укрытии перед согревающим костром в холодную ночь, или беспробудно заснуть, свернувшись в окопе, и немедленно вслед за этим его могут втянуть в никого не щадящую, сумасшедшую передрягу. Снова наш отдых нарушили двое подносчиков провианта, возникшие из темноты и принесшие неприятное известие о том, что нам вновь надлежит сменить место дислокации и приготовиться к очередной утренней атаке.

Испытывая теперь уже знакомый нам холодок в глубине живота, мы покинули наши уютные окопы незадолго до полуночи и уже вскоре работали под звездным небом, до рассвета сооружая правее новые укрепления. Когда мы работали, случайное приглушенное бряцание шанцевых инструментов было отчетливо слышно противнику, и всю ночь с опушки близлежащего леса, шипя, взлетали к небу осветительные ракеты. То и дело нам приходилось ничком бросаться на землю и лежать неподвижно, чтобы защититься от огня «максимов», нащупывающих наши позиции. В воздухе над нами щелкали пули, а трассирующие пули оставляли за собой оранжево-красные борозды-дуги и рикошетили в темноте.

В ранний утренний час мы получили подкрепление в виде двух самоходных орудий, которые, урча, подкатили к нашим позициям на тяжелых гусеницах. Поначалу мы беспокоились, что звук их двигателей Майбаха привлечет к нашим позициям нежелательное внимание. Несмотря на наши опасения, их присутствие не навлекло на нас дополнительного пулеметного огня, возможно, из-за того, что русские не хотели обнаруживать их расположение самоходкам.

Наша атака началась 14 августа в 15.00. После десятиминутного минометного обстрела, который велся по лесу, передовые подразделения начали наступать и были уже в 100 метрах от лесополосы. В это время русский танк, замаскированный на нашем левом фланге, открыл огонь. Его засекло одно из наших самоходных орудий, и после краткой перестрелки русский танк загорелся. Наши станковые пулеметы и минометы открыли огонь по лесополосе, пытаясь накрыть вездесущих вражеских снайперов, и мы вместе с ними стали стрелять из нашего ПТО осколочными снарядами по верхушкам деревьев.

После того как подбили вражеский танк, мы продолжали стремительно атаковать; мы добрались до поросшего лесом участка, и, несмотря на наши опасения, высказываемые накануне вечером, теперь было отрадно располагать поддержкой тяжелых противотанковых штурмовых орудий. Мы смогли вычислить местоположение подбитого танка за счет облака черного дыма, поднимавшегося из горящей башни. До нас дошли слухи, что одна из рот понесла потери от тяжелого бронеавтомобиля, перед тем как определили его местонахождение и уничтожили.

У нас на пути в Канев лежала последняя линия укреплений. Несмотря на то что цель, поставленная перед атакой, была нами достигнута, нам, после того как мы получили подкрепление, вновь приказали двигаться вперед. Наша атака возобновилась в 18.00.

Наше взятое на передок орудие, подпрыгивая на дороге, двигалось позади тягача по направлению к городу вслед за атакующей ротой пехоты, когда нас внезапно обстреляли с флангов. Огонь велся со стороны полевых укреплений противника. Русские, которые залегли в укрытиях и пропустили сквозь себя наши передовые подразделения, теперь обстреляли взвод огнем стрелкового оружия. Пули ударялись о тонкую обшивку тягача и свистели в воздухе над нами. В это мгновение двигатель «шенилетта» заглох; тягач накренился и остановился.

С бьющимися сердцами мы схватили автоматы и карабины и отчаянно бросились на поиски укрытия. При осознании того, что нас застали врасплох на простреливаемой местности, нас охватил ужас. Наш пулеметчик Роберт, с которым мы вместе служили со времен курсов новобранцев, взял свой «МГ-34», вскочил на ноги и рванул вперед, пригнувшись под тяжестью пулемета. Он быстро побежал по направлению к вспышкам выстрелов, обнаруживавших расположение позиций противника, на бегу выпуская очереди из пулемета, прижав его к бедру.

Застигнутые врасплох его нападением, несколько русских вылезли из окопов и пошли, спотыкаясь, в нашу сторону, подняв руки в знак того, что сдаются. Мы еще раз мельком увидели Роберта, прежде чем он исчез за холмом (местность была холмистой), выпуская пулеметные очереди по скоплениям русских, продолжавших оказывать сопротивление. Мы быстро сняли ПТО с передка и подготовили орудие к бою. Однако, уже не зная, где находился Роберт, вынуждены были не открывать огонь.

С автоматами и винтовками наготове мы продвинулись вперед, на небольшую высоту, и на гребне ее нашли Роберта, лежавшего на своем «МГ» с пробитым пулей сердцем. Пуля прошла сквозь сердце и вышла через спину. Из раны текла струйка темно-красной крови. Гартман опустился на колени возле неподвижной фигуры. Он подтвердил, что Роберт мертв, и аккуратно перевернул его на спину.

Дотянувшись до льняной бечевки, на которую подвешивался индивидуальный опознавательный жетон каждого солдата, Гартман по шву разломил металлический жетон пополам, затем расстегнул китель Роберта и взял его солдатскую книжку и часы. Мы смотрели в вопрошающие глаза, устремленные в предзакатное небо. На его потрясенном лице, казалось, был написан вопрос: «Почему, почему я должен умирать сейчас?»

Когда мы несли тело на наши позиции, на нас спустились сумерки. Мои мысли были поглощены впечатлениями последних недель, и я представлял себе могилы, оставшиеся позади возле дорог. Впервые на моей памяти, будучи взрослым, я заплакал, потеряв очень близкого друга. На следующий день командир роты написал письма родным пяти человек, павших во время наших последних боев с Красной армией.

17 августа неглубокие пещеры, вырытые в балке, служили нам укрытием от налетов штурмовиков. Мы достигли высот западного берега Днепра и теперь оказались под беспорядочным огнем орудий, который велся с позиций, замаскированных на восточном берегу реки. К юго-востоку от нас находился город Канев, а железнодорожный мост вел через реку на восток. Захватив эту железнодорожную ветку, мы перерезали русским последний сухопутный путь отступления. Русские в течение предыдущей ночи пытались отвести войска дальше на восток, а в ранний утренний час отдельные группы вражеских солдат старались спастись бегством на лодках. В течение всей ночи, когда отступающие русские попадали под огонь разведывательных отрядов, время от времени слышались выстрелы стрелкового оружия.

В наши руки попало огромное количество боевой техники и транспортных средств, в том числе множество американских грузовиков «форд». Мы обнаружили два брошенных, но совершенно неповрежденных танка «Т-34», спрятанные возле балки, готовые к бою, с полным боекомплектом. Мы забрались в танки, тщетно пытаясь разыскать что-либо полезное для себя.

В течение нескольких дней меня мучил сильнейший понос, и вскоре я оказался непригоден к исполнению своих обязанностей из-за жестокой головной боли, сопровождающейся головокружением и сильными кишечными коликами. Вскоре у меня развилась лихорадка, и с помощью нескольких легкораненых меня доставили в медпункт.

Направляясь туда, мы шли через поле, где накануне шел бой, и небольшие лощины с растущими вокруг ними кустами и березами, на которые мы смотрели горящими глазами, казались нам спокойными, мирными, имевшими мало признаков тех ранящих душу событий, которые происходили здесь. За исключением отдельных воронок от бомб и время от времени встречавшихся осколков снарядов, следов войны, которая прошлась по этой земле, было видно немного.

Мы прошли мимо трех березовых крестов, украшенных пучками зелени и полевыми цветами, расположенных у подножия холма вытянутой формы. Под поверхностью свежевскопанной земли покоился мой добрый друг Роберт, завернутый в плащ-палатку, лежавший под одним грубым березовым крестом вместе со своими павшими товарищами. Его серо-зеленая каска была надета на крест, чтобы показать его место среди мертвых.

Могилы скоро ушли из моего сознания, когда в голове, где-то позади глаз, усилилась болезненная пульсация. В лихорадочном беспамятстве мы ковыляли по нашим передовым позициям, покинутым три дня назад. Сожженный танк служил нам хорошим ориентиром.

Пройдя еще около 100 метров, мы наткнулись на пошатывающуюся фигуру с болтавшимися руками и раскачивающимся туловищем. Этот «призрак», очевидно, пытался идти по прямой. Двое из нас сняли с плеча карабины и подошли достаточно близко, чтобы под слоем грязи и пыли узнать надетую на нем окровавленную форму русской армии. Гимнастерка без ремня свободно болталась на нем. Я подошел к нему и, взяв за плечо, заглянул в худощавое, пергаментного цвета лицо солдата, которому было около двадцати восьми лет. Он, в свою очередь, посмотрел на меня широко открытыми, немигающими глазами. «Глаза безумца», — решил я. По засохшей у него на шее и туловище крови я определил, что он получил тяжелое ранение в голову, так как серое вещество мозга выступало из коротко остриженного черепа. Туча мух роилась вокруг раны, на которой запеклась черно-красная кровь. Было ясно, что пуля или осколок снаряда снес часть его черепа несколько дней назад. Должно быть, незадолго до нашего прихода он лежал без сознания в мелколесье. Двое из нас взяли его за плечи и повели к медпункту, пытаясь поддержать его, в то время как он шатающейся походкой шел вперед, не имея сил удержать равновесие.

Сквозь легкий туман в голове, вызванный болью, я осознавал, что вблизи нас на привал остановилась артиллерийская батарея на конной тяге, двигавшаяся в облаке пыли, и что несколько пехотинцев помогли нам взобраться на зарядные ящики. Они предложили нам воды из полевых фляг, а солдат в русской форме цвета хаки, плотно зажатый между нами, начал что-то бормотать. Сквозь его хрип я смог разобрать: «Воды!»

Изможденные, мы добрались до медпункта, и сквозь завесу лихорадочного помутнения рассудка я смотрел, как оказывали помощь раненым, с которыми вместе шел сюда, и как перевязывают голову русскому солдату. Мне дали несколько таблеток, а военврач сказал, что термометр показал температуру 39,8 градуса. В походную чашку мне налили горячего чая, а санитар отвел меня в бывшее здание школы и уложил на соломенный тюфяк.

Я проспал ровно восемнадцать часов, до второй половины следующего дня, и почувствовал себя посвежевшим и бодрым. Мне принесли обед, состоявший из хорошей порции горохового супа и черствого черного хлеба, который я жадно проглотил. Оглядевшись, я удивился тому, что место это было почти пустынным; раненых, осаждавших медпункт, здесь больше не было. Их либо эвакуировали, либо сочли достаточно здоровыми для того, чтобы вернуться в свои части. В медпункте оставались лишь несколько больных солдат, за которыми ухаживал молодой санитар, помогавший мне, когда я прибыл. Он сообщил мне, что рано утром тяжело раненных увезли и что военврач тщетно пытался разбудить меня.

На следующее утро моя лихорадка прошла, и меня отправили обратно в роту. После езды на нескольких грузовиках и повозках, в которые были запряжены лошади, мне удалось найти свой орудийный расчет, который в мое отсутствие вновь бросали в бой против частей противника, временно прорвавшихся возле Канева.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги В смертельном бою. Воспоминания командира противотанкового расчета. 1941-1945 предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Пожалуйста, хлеба, господин (искаж. нем.).

2

Официальное название немецкого пулемета модели «Machinengewehr 1934». Это оружие производилось в нескольких вариантах и могло модифицироваться для использования в качестве станкового или ручного пулемета. Этот пулемет часто называли «шпандеу».

3

Детские гробики (нем.).

4

«Рата» — «крыса» (исп.) — неофициальное название истребителя «И-16», оставшееся с испанской войны.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я