На Сибирской флотилии
Геннадий Турмов, 2013

Датой рождения Сибирской военной флотилии принято считать 21 мая 1731 года. Тогда она была названа Охотской, по месту базирования. С тех пор не раз менялось ее название и состав кораблей. На счету флотилии множество славных дел, военных походов и побед. Именно ее корабли участвовали в Первой и Второй сибирских экспедициях Витуса Беринга, именно ее корабли защищали Камчатку во время Крымской войны и держали оборону Порт-Артура в 1905 году, сражались в боях против войск Дальневосточной республики в 1922 году. В 2012 году исполнилось 90 лет со дня последнего «русского исхода» – перехода кораблей Сибирской военной флотилии из Владивостока в Манилу. О трагической судьбе русского морского офицерства во время войн начала XX века и рассказывает новый роман известного сибирского писателя.

Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1. Инженер-механик, поручик корпуса корабельных инженеров
Из серии: Военные приключения (Вече)

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги На Сибирской флотилии предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 1

Инженер-механик, поручик корпуса корабельных инженеров

Получив звание младшего инженер-механика, Дмитрий Мацкевич был определен «в плавание» на транспорт «Хабаровск», на котором прибыл во Владивосток в октябре 1903 года и был назначен минным механиком на крейсер «Громобой».

Поначалу Владивосток Мацкевичу не показался. Грязноватый город с двумя-тремя мощенными булыжником улицами. Дома в основном деревянные, дощатые мостовые с проваливающимися под ногами досками… Выделялась, правда, Светланская улица, на которой стояли каменные постройки о двух-трех этажах, да привлекала архитектура Торгового дома Кунст и Альберс, здания почтово-телеграфной конторы, Главного морского штаба…

В общем, город, по сравнению с солнечной Феодосией, где прошло детство Дмитрия, а тем более с блестящим Санкт-Петербургом, где пролетели годы учебы в Инженерном училище, здорово проигрывал.

Но однажды, когда Дмитрий, любопытствуя, взобрался на Орлиную сопку и взглянул на город и его окрестности с большой высоты, в его душе что-то дрогнуло. Солнце еще только всходило и, несмотря на поздний октябрь, было тепло как летом. По левую руку раскинулся Уссурийский залив, по правую — жался к сопкам Амурский. Деревья на Русском острове полыхали осенним буйством всех цветов радуги. Внизу, в бухте Золотого Рога, застыли крейсера, миноносцы, торговые суда, сновали туда-сюда китайские джонки и шампуньки. Мыс Чуркин еще был не заселен, шероховатился крышами частных домиков Эгершельд, а Гнилой угол таковым совсем не казался. Дмитрий даже задохнулся от восторга от такой первозданной красоты окружающего его мира.

Месяца через два после начала службы на «Громобое» Дмитрий получил большое удовольствие от спектакля, который поставили нижние чины крейсера, конечно же, не без помощи офицеров. На спектакль, а это была комедия Н.В. Гоголя «Женитьба», прибыло человек сто гостей, приглашенных офицерами корабля. Из десяти матросов, которые исполняли различные роли в спектакле, четверо успешно сыграли женщин. Театр был устроен между палубами, а занавес, расписанный одним из матросов, представлял собой морской пейзаж с «Громобоем» и «Ретвизаном» на переднем плане.

После окончания спектакля и перехода в кают-компанию судовой врач «Громобоя» доктор Штейн познакомил Мацкевича с гостьей, которую сам же и пригласил на корабль, американкой Элеонорой Прей. Она жила во Владивостоке вместе с мужем уже лет десять и содержала небольшой магазинчик, который приносил им довольно приличный доход и располагался чуть выше здания почтово-телеграфной конторы.

Кроме того, Прей давала уроки английского языка офицерам Владивостокской эскадры, в том числе и с крейсера «Громобой»: тому же Штейну, мичману Дьячкову, лейтенанту Вилькену.

Дмитрию, неплохо знавшему английский язык, уроки были ни к чему, но он был не прочь поболтать с симпатичной носительницей языка. Он заметил ее еще во время спектакля, когда она вдруг непроизвольно прикрыла рот рукой. Дмитрий проследил за ее взглядом и увидел, как по подпалубному стрингеру резво пробежала внушительных размеров крыса. Дмитрий отметил про себя выдержку американки, которая даже не пискнула, а потом и вообще не обсуждала ни с кем увиденное.

Прей была знакома с членами многих семей во Владивостоке, с офицерами базирущихся в бухте кораблей и поэтому находилась в курсе всех мало-мальских интересных городских событий.

Владивосток в то время был небольшим провинциальным городом и на его улицах всегда можно было встретить старых или новых знакомых. Вот и Дмитрий, бывая на берегу, неоднократно мимоходом виделся с Элеонорой, вежливо раскланивался, а иногда и обменивался с ней несколькими фразами на английском.

Дмитрий посещал одну и ту же цирюльню на Светланской, которую содержал моложавый, улыбчивый японец, почти до пола склонявшийся в поклоне, встречая очередного клиента. Через некоторое время он уже приветствовал Дмитрия как хорошего знакомого:

— Э-э-э… Здрастуйте, Митя-сан. Как поживаете?

Однажды в цирюльню зашли два пехотных офицера и, сидя в смежных креслах, оживленно переговаривались, называя номера прибывших воинских эшелонов и обсуждая другие, не предназначавшиеся для чужих ушей вопросы.

Дмитрий вспомнил, как недавно в кают-компании «Громобоя» офицеры шутили о том, что очень уж японские парикмахеры и фотографы во Владивостоке своей выправкой напоминают офицеров генерального штаба Микадо. Он почувствовал и то, как напрягся обслуживающий его японец, прислушиваясь к разговору военных.

— Попридержите языки, много болтаете, господа офицеры, — сделал он им замечание.

Офицеры примолкли, бросая на Дмитрия недружелюбные взгляды. Когда Дмитрий, рассчитавшись, поблагодарил японца:

— Дому-дому, Мори-сан, — и вышел на улицу, за ним поспешили получившие замечание офицеры, намереваясь, по-видимому, устроить скандал.

Но в это время к Дмитрию подошли, приветствуя его, матросы с «Громобоя», и пехотинцы ретировались.

Не думал, не гадал Дмитрий, что впереди его ждет не одна встреча с японским цирюльником.

Во Владивостоке февраль, как и январь 1904 года, выдался снежным. Для местного климата довольно редкое явление. С утра искрились под лучами восходящего солнца сопки, укутанные снегом, словно белым ватным одеялом. По обочинам тротуаров высились почти метровые сугробы, скользили по расчищенной от снега, но покрытой наледью Светланской улице легкие сани-кошовки, запряженные заиндевелыми лошадьми. Минный механик Дмитрий Мацкевич выглянул в иллюминатор своей каюты. День обещал был ясным и, может быть, даже теплым. Температура воздуха за бортом крейсера «Громобой» опустилась до 14 °C ниже ноля.

Во Владивостоке уже знали о войне с Японией, о подбитых на рейде Порт-Артура кораблях, о печальной участи «Варяга» и «Корейца».

Дмитрий подумал о первых жертвах войны, о неизбежных потерях в будущем. Отогнал черные мысли о своей судьбе: ведь ничего не случилось, когда владивостокские крейсера под командованием капитана 1-го ранга Н.К. Рейценштейна выступили в свой первый боевой поход с 27 января по 1 февраля.

Главной задачей тогда ставилось нападение на Гензан — порт на восточном побережье Корейского полуострова, использовавшийся японцами для переброски сухопутных войск. Сложные погодные условия заставили отряд отказаться от намеченной цели. Не пройдя и трети пути, корабли вернулись во Владивосток. В ходе крейсерства был потоплен небольшой японский пароход.

Несмотря на молодость и отсутствие боевого опыта Дмитрий не разделял «шапкозакидательские» настроения некоторых молодых офицеров. Пока именно японцы наносили ощутимый урон русскому флоту, а не наоборот. И хотя он был механиком, просчеты российского правительства и командования флота не на шутку его беспокоили.

Как можно было не принять никаких дополнительных мер по обороне Порт-Артура после разрыва Японией дипломатических отношений с Россией? Оставить на произвол судьбы два боевых корабля в Корее? Становилось ясно даже простому обывателю, что война неминуема и счет времени измеряется даже не сутками, а часами.

Мацкевич находился на вокзальной площади 25 января, когда во Владивосток со всего Приамурья прибывали поезда, переполненные японскими гражданами, убывающими на родину, а днем раньше более двух тысяч японцев покинули Владивосток на пароходе «Афридис», а вместе с ними и знакомый Дмитрию цирюльник Мори-сан.

В ночь с 26 на 27 января японские миноносцы почти безнаказанно атаковали Порт-Артурскую эскадру и в результате этой атаки броненосцы «Ретвизан» и «Цесаревич», крейсер «Паллада» получили тяжелые повреждения. Ответным огнем были повреждены только два японских миноносца — «Акасуки» и «Сиракумо».

В этот же день разгорелась артиллерийская дуэль японской и Порт-Артурской эскадр, а в корейском порту Чемульпо пошли в бой и погибли, не сдавших врагу, «Варяг» и «Кореец».

В ночь на 27 января в крепости Владивосток было объявлено военное положение.

Дмитрий отмахнулся от дум о войне и переключился на семейные проблемы. Недавно он получил письмо от младшей сестры, Валерии, которую все в семье звали Лерой. Она была младше Дмитрия на два года. Окончив еще до войны курсы медсестер, Лера всерьез намеревалась приехать во Владивосток.

Дмитрий отправил ей письмо, где советовал отказаться от этой затеи. Но зная ее твердый характер, он понимал, что никакие увещевания вроде «не женское это дело — война» не повлияют на ее решение. Внутренне смирившись с неизбежным, он уже был готов встречать Леру во Владивостоке.

Вестовой постучал в дверь каюты, приглашая на завтрак. К кают-компании что-то бубнил корабельный любимец попугай Васька, и стояла, как всегда, теплая дружеская обстановка, будто никакой войны не было и в помине.

Вошедший старший офицер поприветствовал вставших привычным «Господа офицеры!», священник прочитал молитву, дружно застучали о тарелки ножи и вилки.

Попугая купил кто-то из мичманов, кажется, артиллерист, во время захода в один из африканских портов на переходе «Громобоя» из Либавы во Владивосток в 1902 году.

Когда попугая принесли в кают-компанию, кто-то из вестовых восхитился:

— Смотри, какой баский!

Глуховатый артиллерист согласился:

— Ну, Васька, так Васька…

Попугай быстро вписался в корабельную жизнь. Командир смотрел на нарушение корабельного порядка сквозь пальцы, понимая, что для офицеров, да и для матросов присутствие Васьки как-то скрадывает тяготы тяжелого перехода.

Во время плохой погоды, когда клетка с попугаем раскачивалась на подвеске под подволоком, Васька выкрикивал «Полундра!» и «Ура!». Этим словам его научили буквально на второй-третий день после появления на корабле.

Иногда в хорошую погоду клетку с попугаем выносили на палубу подышать свежим воздухом. Если кто-нибудь из молодых матросов, проходя мимо клетки, пытался произнести «попка-дурак», то незамедлительно получал необидную оплеуху от старослужащего, а попугай поворачивался спиной к обидчику, выражая таким образом презрение: «Сам дурак!»

День 22 февраля действительно выдался по-весеннему теплым. Владивостокцы, истосковавшиеся по ласковым солнечным лучам, покидали свои дома и гуляли по воскресным улицам. Ничто не предвещало беды.

Для вице-адмирала Камимуры и его эскадры в составе броненосных крейсеров «Адзума», «Асама», «Ивате», «Идзумо», «Токива» и двух легких крейсеров «Касаги» и «Иосино» это был третий день первого боевого похода к русским берегам. Получив приказ «предпринять немедленно решительные действия против Владивостока, послав туда часть сил для демонстрации и устрашения флота неприятеля», Камимура начал экспедицию от корейских берегов, где неделей ранее были обнаружены корабли Рейценштейна. На вторые сутки корабли попали в шторм. При сильном ветре и морозе началось обледенение, причинившее массу хлопот. В довершение неприятностей на «Асаме» был смыт волной матрос.

Оставив легкие крейсера у острова Аскольд, к одиннадцати часам утра японская эскадра проследовала в глубь Уссурийского залива, встречая лед толщиной в 45 см, и в восьми километрах от полуострова Басаргина легла на боевой курс. Через два с половиной часа раздался первый выстрел. Продвигаясь вдоль берега, крейсера вели перекидной огонь орудиями левого борта. Обстрелу подверглись форты Линевича и Суворова, строящаяся береговая батарея в бухте Соболь, 15-я Уссурийская батарея на горе Монастырской. В городе снаряды ложились на рейде бухты Золотой Рог, в районе флотского экипажа, рвались в долине речки Объяснения и Матросской слободе.

С началом обстрела многие горожане, вооружившись биноклями и подзорными трубами, стали подниматься на сопки для наблюдения. На батареях и укреплениях, где, несмотря на обстрел, работы продолжались, потерь не было. Потери были в городе. На Вороновской улице снаряд пробил домик мастера Кондакова, убив его беременную жену, мать четверых детей.

В долине речки Объяснения снаряд пробил дом командира 30-го Восточносибирского полка полковника Жукова. Стрелок Шилов, стоя часовым, был контужен взрывной волной, но, не покидая поста, согласно Уставу, крикнул разводящего. Находившиеся рядом супруга командира полка и ефрейтор Детиненко бросились в кабинет и вынесли полковое знамя. (16 марта Шилов и Детиненко были награждены Знаком отличия Военного ордена 4-й степени, став первыми во Владивостоке георгиевскими кавалерами в этой войне.)

Перед казармами Сибирского экипажа разорвавшийся снаряд легко ранил пятерых матросов. Крепость на бомбардировку не ответила ни одним выстрелом из-за неготовности одних и недостаточной дальности огня других батарей. Выпустив около 200 снарядов, в 14 ч 20 мин японские корабли прекратили огонь и стали уходить к югу. В 17 ч 30 мин в надвигавшихся сумерках они скрылись из виду обнаруживших их еще утром наблюдателей с острова Аскольд и мыса Майдель.

Капитан 1-го ранга Рейценштейн получил сообщение о подходе японской эскадры к городу в 10.00. Он тотчас же отдал команду готовить корабли к бою и походу.

На крейсерах отрепетовали команду, в машинных отделениях стали поднимать давление пара в котлах. Как всегда, задерживал крейсер «Рюрик» — его котлы не могли быстро набрать нужного давления. Вокруг крейсеров ледокол «Надежный» обкалывал лед.

Мацкевич, ответственный за работу динамо-машин № 3 и № 4 и кормовые минные (торпедные) аппараты, сразу же после сигнала тревоги бросился к своему заведованию.

Отношения с командой у него складывались неплохие. Электрики относились к корабельной «элите», были грамотными и хорошо разбирались в технике, непростой даже для того времени.

Выслушав доклады о готовности к выходу, Дмитрий приказал ожидать дальнейших команд. Развернуться в сплошном льду было затруднительно. Ко всему прочему «Громобой» под напором льда навалился на «Россию».

Пока отводили эти корабли друг от друга и вытягивали из ледяного плена, прошел не один час.

Команда «Сниматься с бочек» последовала уже после того, когда японская эскадра закончила обстрел и направилась в открытое море.

Владивостокские крейсера вышли с большим запозданием, боевого соприкосновения с противником не имели и вернулись на рейд в 17.00.

Наутро следующего дня Камимура произвел разведку в заливах Америка и Стрелок, затем вернулся к Владивостоку, демонстративно маневрируя в Уссурийском заливе, а в полдень ушел на юг.

Из-за минной опасности и отсутствия во Владивостоке тральных сил капитан 1-го ранга Рейценштейн доложил, что не может выполнить приказ только что назначенного командующего флотом Тихого океана вице-адмирала Макарова — послать один из крейсеров на разведку к островам.

— Адмирал во Владивостоке нужен, — вскинулся командующий и приказал тут же отправить доклад главнокомандующему Алексееву.

Уже 25 февраля 1904 года начальником отряда стал контр-адмирал Иессен, который командовал крейсером «Громобой» до 1902 года и совершил на нем переход из Либавы во Владивосток. Минный механик Дмитрий Мацкевич слышал об адмирале только хорошие отзывы.

— Наш, крейсерский, — подчеркивали знакомые офицеры, когда речь заходила о новом начальнике отряда.

А во Владивостоке в эти дни горожане обсуждали, с какой целью эскадра Камимуры явилась бомбардировать город. И все приходили к единому мнению: «Ради устрашения!» Жители с прибаутками приобретали за копеечную плату осколки японских снарядов у вездесущих мальчишек, которые носились по улицам с возгласами: «Купите японские гостинцы!»

Неразорвавшиеся японские снаряды находили в городе на Гайдамакской, Никифоровской, Вороновской улицах и близ детского приюта Матросской слободы вплоть до самого лета.

Месяца через два после бомбардировки Владивостока Дмитрий получил от Леры интересную почтовую открытку. Интересную вдвойне. Во-первых, на обороте открытки четким каллиграфическим почерком было написано: «Встречай, приезжаю. Получила направление в Морской госпиталь. Лера».

Во-вторых, открытка была французская, изготовлена в Париже и изображала женщину со знаменем в руках, за спиной которой падал раненый солдат, рушились от взрыва какие-то строения…

Дмитрий быстро перевел с французского заглавие: «Жукова спасает полковое знамя». И текст: «Бомбардировка Владивостока японцами. Бомбардировка нанесла только небольшой ущерб и кроме пяти раненых солдат, других жертв не было.

Артиллерийский снаряд, взорвавший в доме полковника Жукова, ранил осколками часового, который крикнул, чтобы помогли жене полковника, спасавшей знамя полка».

«Ай да журналисты! — подумал Дмитрий. — Быстро отреагировали».

За свой подвиг Жукова поощрения не получила, а командир 30-го Восточносибирского стрелкового полка полковник Жуков в мае 1904 года за отличие по службе Высочайшим указом был произведен в генерал-майоры и назначен на должность коменданта Николаевска-на-Амуре и его укреплений.

В одном из своих писем в Америку знакомая Мацкевича, Элеонора Прей, писала:

«Вообразите себе снаряд, выпущенный [во время обстрела] с корабля на расстоянии, по крайней мере, десяти миль, который вошел в верхний угол помещения, где сидели две женщины и трое детей… рассек тело одной из женщин надвое, разнес по пути стол, затем пробил стену и разорвался во дворе, и ни у одного из других людей не было даже царапины…Более ста пятидесяти снарядов было выпущено по городу, и каждый стоит не менее пятисот долларов золотом, так что обстрел должен был обойтись примерно в сто тысяч, и все это за жизнь единственной бедной женщины. Воистину, война ужасна!..

Третьего дня, к моему величайшему удивлению и удовольствию, ко мне пришел лейтенант Каган — впервые за два месяца. Был его день рождения, и он находился в городе. Они дислоцированы в форте Линевича, что в нескольких верстах от города, и там во время обстрела разорвалось четыре снаряда, не причинивших вреда, за исключением крыши одного дома. Он прислал мне осколок одного из них, и я была так рада, ибо Тед (муж Элеоноры. — Прим. авт.), так старался раздобыть такой осколок, но не смог».

Проходя по Пушкинской от дома, где он снимал комнату, до Адмиральской пристани, Дмитрий всегда любовался домиком необычной архитектуры, прилепившимся к сопке, словно ласточкино гнездо, в самом углу улицы. Однажды он остановился около домика как раз в то время, когда из него выходил его хозяин, среднего роста, крепкий на вид мужчина с черной, как смоль, бородой.

Раскланявшись, они познакомились и разговорились. Хозяин домика на Пушкинской оказался весьма любознательным человеком. Ну, а каким же быть пионеру дальневосточной журналистики, одному из первых поэтов Владивостока, издателю и писателю Николаю Петровичу Матвееву (Амурскому)?

Николай Петрович пригласил Дмитрия в дом, но тот вежливо отказался, сославшись на то, что ему срочно надо быть на корабле.

После этого случая Мацкевич несколько раз все-таки заходил в гостеприимный дом Матвеева и познакомился с многочисленными членами его семьи (жена, 12 сыновей и три дочери).

К пятидесятилетию города, а это будет к 1910 году, Матвеев издаст книгу «Краткий исторический очерк г. Владивостока», в которой коротко опишет события Русско-японской войны.

«1904 год был одним из тяжелых годов за все существование города.

Он весь был наполнен войною и ее последствиями.

Тотчас же по получении о нападении японцев на Порт-Артур и о гибели «Варяга» с «Корейцем» было объявлено военное положение.

Вместе с тем большинству учреждений было предложено эвакуироваться отсюда, а желающим жителям выезжать, семьям служащих и чиновников были выданы пособия на выезд. Жители стали выезжать. Учреждения, в которых не было неизбежной надобности, переселялись в Хабаровск и Никольск-Уссурийский. Дома многих оставались брошенными и сданными остающимся за ничтожную плату или только за то, чтобы их охраняли.

22 февраля 1904 года произошло событие, которое будет долго памятно Владивостоку — его бомбардировали японские суда.

Обстреляна ими была восточная часть города, так как бомбардировка производилась из Уссурийского залива, причем одно ядро попало в дом рабочего Кондракова и, разорвавшись, убило его беременную жену.

Японцами было выпущено в город около 130 снарядов. Стоявшие на рейде в канале во льду суда наши: «Россия», «Громобой», «Богатырь» и «Рюрик», вышли для преследования японской эскадры лишь по уходе ее и столкновения с нею не имели.

Командовали нашими крейсерами адмиралы Иессен и Безобразов.

Эскадра в течение года несколько раз выходила в море, делая набеги на берега Японии.

Иногда выходили для этой же цели на них отряды миноносцев. Во время набегов наших судов ими было утоплено немало японских и иностранных судов. Из Японии транспортов, шедший на театр военных действий, особенно геройски погиб «Киншиу-Мару» с полком солдат.

Солдаты отказались сдаться в плен и погибли на судне. Некоторая часть снятых с судов офицеров и нижних чинов была привезена во Владивосток и отсюда отправлена в европейскую Россию, куда были отправлены также и все не успевшие выехать до войны японцы».

Дмитрий Мацкевич этой книги не увидит, но станет свидетелем случая с семьей, с которой он был знаком по месту жительства на Пушкинской улице.

В феврале 1904 года среди населения города был распространен приказ Владивостокского полицмейстера: «В виду того, что между Россией и Японией война уже открылась, и во Владивостоке как крепости по закону воспрещается проживать японцам, то японцев постепенно всех отправили на родину. Однако существует слух, что не все японцы покинули Владивосток и, переодетые в китайский костюм с поддельными косами, тайно скрываются в китайских и корейских домах. Если подобный слух верен, то советую китайцам и корейцам немедленно же сообщить о скрывающихся в ближайшее полицейское управление, которое вышлет полицию для ареста японцев или же представит японцев полиции. И в том, и в другом случае открывший японца получит хорошее денежное вознаграждение. В противном случае, если кто-либо скрывает японца и не сообщает и не представляет его полиции, а русские власти сами откроют, то наравне с японцем будет арестован и укрыватель и предан военному суду по всей строгости».

Вопреки предписанию, во Владивостоке осталась семья, главой которой был православный японец Тешино (русское имя — Тимофей), он в течение 11 лет был женат на русской казачке Дарье из Приамурья, все время проживал во Владивостоке, занимаясь здесь торговлей в разнос. В семье было двое детей.

Их домишко стоял недалеко от дома, в котором Дмитрий снимал комнату. Кто-то донес в полицию об этой семье, и власти отреагировали мгновенно. Тешино, не покинувший крепость, был причислен к разряду пленных и отправлен этапом в назначенный для поселения поселок Чердынь. Его русская жена с детьми последовала за ним. Около четырех месяцев длилось вынужденное путешествие пленных из Владивостока и других российских городов Дальнего Востока до Цицикара на подводах, далее до Томска и Тюмени речным пароходом, от Тюмени до Чердыни — железной дорогой.

Тешино как заботливый семьянин был очень озабочен будущей жизнью в Чердыни, где летом часты продолжительные дожди, а зимой — суровые зимы. На вопрос корреспондента «Биржевых Ведомостей» Кагаевского: «Почему он не просил оставить его с семьей во Владивостоке?» ответил, что остаться было разрешено только жене. Семья не сочла возможным расстаться и отправилась по этапу в числе пленных.

Дарья предпочла тяготы плена и неизвестность будущего ради сохранения семьи. По-видимому, это была не единственная владивостокская семья, пострадавшая от войны. Всем жителям Владивостока пришлось испытать сложности и трудности военного времени, многие из них принимали непосредственное участие к подготовке обороны крепости. Мужчины служили в добровольных конных и пеших дружинах, входили в состав отрядов при пожарных дружинах, звеньев охранителей домов, работали санитарами, рассыльными и на строительстве укреплений; жительницы Владивостока работали на разных должностях в госпиталях, вели активную благотворительную деятельность в пользу раненых воинов, семей погибших нижних чинов.

Общее настроение в городе было оптимистически-боевое, население готовилось, в случае необходимости, защитить свой город.

Дмитрий сумел встретить сестру, отпросившись у старшего офицера на «пару часиков».

— Так уж и сестру? — полувопросительно ухмыльнулся капитан 2-го ранга.

— Сестру, сестру… — даже не покраснев, ответил Дмитрий. И получив «Добро!» опрометью бросился к трапу.

Он успел к самому приходу поезда и отвез Леру в свою комнату, которую снимал в доме на Пушкинской улице. Легко договорился с хозяйкой о том, что вместо него будет жить сестра. Хозяйка согласилась, вежливо покачав головой: эти постояльцы ей хлопот не доставили. И действительно, Дмитрий все время был на корабле, а Лера пропадала в госпитале.

А в ту встречу они устроили вечер воспоминаний за зеленым китайским чаем, которым так восхищалась Лера, восклицая:

— Ах! Какая прелесть.

Большая семья Мацкевичей жила в Феодосии, снимая квартиру в глубине двора дома художника Айвазовского.

Всего детей было шестеро, по старшинству: Александр, Дмитрий, Валерия, Ипполит, Петр и Инна. Жили крайне бедно: Шуре и Мите приходилось поочередно ходить в гимназию в одной паре ботинок. Их отец, штабс-капитан 52-го Виленского пехотного полка Александр Дмитриевич Мацкевич, был добрым, но безвольным человеком. Чин штабс-капитана был невысок, как и денежное содержание, к тому же отец пил, постоянно оставляя семью без средств к существованию, отчего и сам страдал безмерно. Главным кормильцем семьи являлась мама, энергичная Юлия Васильевна.

Энергию матери из всей семьи унаследовали только Митя и Лера. Да и дружили они, как это часто бывает у детей-погодков, делясь друг с другом всеми счастливыми и горестными событиями и детской, и взрослой жизнью.

Жизнь в провинциальной Феодосии была, хотя материально тяжелой, но привольной. Дмитрий и Лера с удовольствием вспоминали Черное море, шалости и вольные забавы. Дима отлично плавал, что помогло ему в морской службе. Лера любила смотреть на бронзового от загара брата, когда он вытворял в воде всякие диковинные штуки.

Мать постаралась определить мальчиков на военную службу, чтобы они имели какое-никакое государственное обеспечение.

Шура поступил в Михайловское артиллерийское училище, но его исключили за неуспеваемость. Он, к удивлению, не пропал, заработав впоследствии звание ученого виноградаря.

Дмитрий поступил в морское инженерное училище.

Ипполит, как и старший брат, — в Михайловское артиллерийское. После его окончания он изобрел гранату или снаряд под названием «шрапнель системы Мацкевича», принятую на вооружение в Российской армии.

Еще в детстве Дмитрий стал собирать почтовые открытки.

Толчком к этому послужили открытки с репродукциями картин Айвазовского. Сначала это было бессистемное собирательство, причастность к великому художнику (ведь жили они в его доме!). Затем пришло понимание, что означают для истории эти черно-белые и цветные прямоугольные кусочки картона или плотной бумаги.

Это увлечение сопровождало Дмитрия и в годы учебы в Инженерном училище, и даже на флоте.

Перебирая и систематизируя открытки, выпущенные в России издательствами Апостоли, Ришар, общины Святой Евгении, открытки зарубежных издательств, Дмитрий погружался в особый мир детального познавания истории. И в гимназии, и в училище он поражал учителей знанием исторических событий, о которых нельзя было прочитать ни в одном учебнике.

Лера сначала подшучивала над братом, который делился с ней новоприобретениями и демонстрировал ей свои сокровища, а потом и сама увлеклась и приобретала или выпрашивала у знакомых открытки для Дмитрия.

Вот и сегодня она спросила у него:

— Ну, как твоя коллекция?

Дмитрий сразу загорелся и бросился к заветной шкатулке, где у него хранились почтовые карточки. Он всегда хранил их на берегу, опасаясь подтруниваний и насмешек со стороны знакомых. А ему было что показать… Издательства Англии, США, Японии и особенно России и Франции буквально «засыпали» почтовый рынок открытками о кораблях императорского флота России и событиях Русско-японской войны.

Лера передала ему как подарок с десяток открыток, приобретенных в Санкт-Петербурге и на станциях самой длинной в мире железной дороги по пути следования поезда во Владивосток.

Уже перед самым расставанием (Дмитрий торопился на корабль и ожидал получить разнос от старшего офицера за опоздание) Лера, заглядывая брату в глаза, лукаво спросила:

— Ну, а как поживает Мария Степановна?

Дмитрий смешался и покраснел.

— Небось ей пишешь чаще, чем мне? — добавила сестра. Не отвечая, Дмитрий торопливо чмокнул Леру в щечку и поспешил к стоянке крейсера.

По дороге он вспоминал годы учебы в Кронштадтском морском инженерном училище имени императора Николая I, которое окончил в 1903 году. Учебное дело в этом прославленном училище было поставлено, как тогда говорили, на «отлично». Училище размещалось в престижном здании Кронштадтского футштока, стоящего у парка, у «рогатки». Возглавлял училище генерал-майор Пароменский, читавший курс высшей математики. Начальника училища воспитанники любили. В значительной мере благодаря его усилиям училище стало образцовым.

Дмитрий вспоминал хорошо поставленный голос генерал-майора и его наставление: «Употребление водки может быть допускаемо как лекарство лишь в исключительных случаях, обыденное же употребление недопустимо для интеллигентного и благородного человека. Если и случается, что некоторые благородные люди по своей слабовольности позволяют себе обыденное употребление водки, то они употребляют ее как прилагательное к еде, а не наоборот. Правда, есть и такие люди, называемые алкоголиками, которые водку ничем не закусывают. Для этих людей вкус водки столь приятен, что они не имеют нужды уничтожать его при помощи закуски. Пиво же есть напиток для утоления жажды и в публичном месте должен быть употребляем, как квас и вода, а выставлять перед собой на столике одну или несколько бутылок и потихоньку высасывать из них в течение нескольких часов — неприлично и даже цинично».

Но Дмитрию напоминать о вреде алкоголя не было необходимости, перед глазами всегда вставал пример собственного отца, спившегося пехотного офицера, обремененного к тому же большим семейством.

В каюте Дмитрий, счастливо избежавший встречи с начальством, достал групповую фотографию, на которой позировали воспитанники Морского инженерного училища, одетые в шинели с башлыками, где он стоял рядом с Иосифом Василевским. Как-то Иосиф пригласил Дмитрия в свой дом, где он познакомился с его сестрой Марией.

Простое знакомство быстро переросло в большое чувство, к счастью, взаимное. Дмитрий действительно часто писал Марии, обращаясь к ней официально и чопорно: «Дорогая Мария Степановна!»

Вспомнился выпуск из училища. Производство в звание младшего инженер-механика проходило в торжественной обстановке в «царский день» 6 мая[1]. Присутствовал сам государь. Выпускникам вручались узкие серебряные погоны с одной звездочкой. Звание младший инженер-механик соответствовало чину мичмана флотских офицеров. Император, проходя вдоль строя выпускников, беседовал с каждым из них. Узнав, что Дмитрий направлен в Сибирскую флотилию, государь пожелал удачи и обронил:

— Наверно, там скоро будет жарко…

На балу по случаю очередного выпуска Мария была просто обворожительна, Дмитрий не отпускал ее от себя ни на минуту, и она виновато улыбалась, отказывая в танце очередному воздыхателю. А разве забудешь волшебные мгновения первого поцелуя?

Дмитрий неожиданно вспомнил встречи с воспитанником первого курса Виктором Вологдиным. Несмотря на разницу в возрасте и в положении их объединяла любовь к технике. Особой дружбы не было, да и не могло быть, но вот поди же ты — запомнилось! Кто мог тогда знать, что судьба запрограммировала их встречу через 15 лет и дружбу на многие годы?

Всю военную кампанию Русско-японской Дмитрий Мацкевич отслужил на крейсере «Громобой», в кают-компании которого нередко вспыхивали яростные споры о причинах и ходе войны.

Запертый флот в Порт-Артуре, бомбардировка Владивостока, успешные действия японцев на суше быстро остудили горячие головы некоторых ура-патриотов, называвших японцев не иначе, как «макаки».

Япония имела хорошо подготовленную армию и современный боевой флот, в составе которого насчитывалось 80 боевых кораблей, в том числе 6 эскадренных броненосцев, 8 броненосных крейсеров, 12 легких крейсеров, 27 эсминцев, 19 малых миноносцев. Русский флот имел 63 корабля (причем много устаревших), в том числе 7 эскадренных броненосцев, 4 броненосных и 7 легких крейсеров, 27 эсминцев и 10 малых миноносцев, 2 минных заградителя. Причем разбросаны они были по всему побережью Дальнего Востока. Продолжая эту невеселую «арифметику», офицеры отмечали, что Япония превосходила русские силы на Дальнем Востоке в людях почти в 4 раза, в артиллерии — почти в 9 раз, по пулеметам — в 18 раз, по количеству кораблей — в 1,3 раза.

В японских военных кругах планировали внезапным ударом уничтожить русский флот, получить превосходство на море и, быстро перекинув на материк сухопутные войска, захватить Порт-Артур и разбить русскую армию в районе Ляояна. Планировался также захват острова Сахалин, Маньчжурии, Приамурского края, Приморской области и, в первую очередь, Владивостока.

Ходили слухи и о совсем других причинах начала войны, чем об этом вещала официальная пресса.

Для просвещенных офицеров не было секретом, что в конце XIX века Корея все еще находилась в политической зависимости от Китая. Формальную независимость она получила после Японско-китайской войны 1894–1895 гг. Столкновение экономических и политических интересов Японии и России на Дальнем Востоке, и в частности в Корее, стало одной из основных причин войны 1904–1905 гг. Примером такого столкновения были действия России в Корее, связанные с корейскими лесными концессиями. Некоторые высокопоставленные лица в России, включая и генерала Куропаткина, считали, что эти действия и привели к войне с Японией.

В 1898 году владивостокский купец Бринер приобрел у корейского правительства для лесной компании концессию на эксплуатацию лесов в верховьях реки Ялу. Но у него не было достаточных средств, и он продал концессию государственному статс-секретарю Безобразову. Тот привлек к этому делу царскую семью, которая вложила в него несколько миллионов рублей. Нетрудно увидеть, почему именно лесная концессия в Корее имела такое большое значение.

Дмитрий в один из сходов на берег не поленился пройти на Алеутскую улицу и полюбоваться на купеческий особняк Бринеров о трех этажах.

В главной телеграфной конторе на Светланской, куда он пришел отправлять письма семье и Марии, ему попалась на глаза почтовая открытка, на лицевой стороне которой был изображен сатирический рисунок: русские вельможи и генерал (оба при мундирах) ручными ножовками пилят деревья, за ними наблюдают корейский крестьянин и японский военный.

Картинка сопровождалась стихами:

С толпой безденежных пролазов

Являть прогресса чудеса

Наш пресловутый Безобразов

Забрел в корейские леса.

Чтоб жизнь текла в Корее гладко

И чтоб прогрессу был простор,

Он захватил пилу, топор,

И лес очистил без остатка.

Вспомнив разговоры в кают-компании Дмитрий улыбнулся про себя: «До чего же метко!»

Нередко разговор в кают-компании заходил о недавнем «походе» России в Китай в 1900–1901 гг., где Россия выступала как бы союзницей Японии. Собственно, это была карательная экспедиция армий 11 государств против взбунтовавшегося китайского народа. «Боксерское восстание», как его назвали историки, было жестоко подавлено. Некоторые офицеры, служившие на «Громобое» в эти годы, носили на груди светло-бронзовые или серебряные медали «За поход в Китай».

Рассказывая об этих событиях, они вспоминали, как в 1901 году в Метрической книге Успенского кафедрального собора во Владивостоке появилась запись за № 64: «24 марта крещен Владимир, китайский мальчик неизвестного имени и неизвестных родителей, 8 лет, взятый во время военных действий десантным отрядом крейсера 1-го ранга «Рюрик» в деревне Тзинь-Чхоу (близ Тяньзиня) с наречением именем Владимир и присвоением фамилии «Рюриков» в честь крейсера «Рюрик»…

Дальнейшая судьба мальчика осталась неизвестной.

С января по август 1904 года владивостокский отряд крейсеров совершил шесть, точнее даже, семь походов на морские коммуникации противника.

Из газет Дмитрий узнал, что в Европе его отряд называют «эскадрой-невидимкой», успешно действующей на морских коммуникациях Японии и отвлекающей на себя крупные силы флота противника. Урон, нанесенный эскадрой контрабандной торговле, вызвал панику в финансовых кругах Японии, США и Англии.

В отряд входили броненосные крейсеры «Россия» (флагманский), «Громобой» и «Рюрик», бронепалубный крейсер «Богатырь», вспомогательный «Лена», а также 11 миноносцев и 13 подводных лодок, рассказ о которых впереди.

Во втором походе отряда в феврале 1904 года владивостокские крейсера провели безуспешный поиск японских транспортов к северу от Гензана. Тем не менее обеспокоенное действиями Владивостокского отряда японское командование было вынуждено перебросить в Японское море эскадру вице-адмирала Камимуры, ослабляя свой флот у Порт-Артура.

На крейсера прибыло пополнение. Молодым его назвать было трудно. Как правило, это были матросы, отслужившие срочную службу на флоте. Призваны они были со всех уголков необъятной Российской империи.

Трое артиллеристов из Вятской губернии, Петр Кормщиков, Матвей Лаптев и Иван Берсенев, держались вместе весь долгий путь, который пролегал от Вятки до Екатеринбурга, затем через Челябинск до Иркутска и Владивостока.

Матвей Лаптев еще с дороги послал несколько безответных писем на родину.

(Письма артиллерийского квартирмейстера[2] Матвея Лаптева были сохранены его сыном Дмитрием, а потом их унаследовала дочь Дмитрия и Матвеева внучка, Ольга Дмитриевна Андреева, благодаря которой они появились на страницах журнала «Урал» за 1994 г. № 6.)

Письмо первое

1904 года, марта 11 дня.

Здравствуй, премногоуважаемая моя супруга Гликерия Андрияновна! Первым долгом моего письма спешу засвидетельствовать свое супружеское почтение и с любовью низко кланяюсь и желаю от Господа Бога доброго здоровья и всякого благополучия в делах рук твоих, еще кланяюсь дорогому и милому сыночку Мите и шлю родительское благословение, да поможет вам, дорогая Гликерия и Митя, Господь прожить эти злосчастные дни жизни. Только не забывайте Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятую владычицу Богородицу, да будет вся ваша надежда и упование, и живите так, как приведет Господь, но все-таки живи, поддерживайся заповедей господних, а живущих по заповеди никогда Господь не оставит, и может эту горькую участь Господь обратить в радость. Дела военные, из газет видно, разворачиваются плохо, а все тянутся.

Еще, дорогая моя Гликерия, прошу тебя, живи как-нибудь, не очень заботься и плачь, это только расстроит твое здоровье. И мне, пойми, ничуть не сладко. Не помню даже, когда ты отстала от саней, а уехал порядочно далеко, стал на ноги и махал еще шапкой, но ты, дорогая, наклонивши голову, не видала меня… Ну что делать — судьба Божья. Еще, Гликерия, живи, не забывай маму и тетю, слушайся во всех отношениях также и братьев, и также живи по примеру хороших людей, спрашивай добрых советов и этому учи своего и моего милого Митю, и храни его здоровье и много плакать не давай, а от скуки, когда свободна, ходи почаще к Анне и Агриппине, и тебе будет веселее.

Я, слава Богу, здоров, но со временем находит тоска и думы от еды отшибает, возьму выпью — опять получше. Горячей пищи ели 4 раза, а то хлеб и чай, мясо вареное фунт — 20 копеек. Колбаса 15 к. фунт. Затем до свидания, дорогая моя Гликерия и Митя, остаюсь супруг и родитель ваш Матвей Прохоров Лаптев, будьте здоровы, ангел Лукерия.

(В том же письме.)

Здравствуйте, премногоуважаемые родители, тятенька и мамонька, тятенька Прохор Николаевич и мамонька Марфида Леонтьевна! Первым долгом шлю глубочайшее сыновнее почтение и низко кланяюсь и желаю от Господа Бога доброго здоровья и благополучия в делах рук ваших. Еще кланяюсь одноутробным и дорогим братцам Андрею и Михаилу Прохоровичам и также сестрице Парасковье и Николаю, и всему семейству вашему, также братцу моему Ивану Прохоровичу и невестке Пелагее Андреевне, и Анне и Татьяне, еще тятеньке Андрияну Севастьяновичу… всем вообще кланяюсь и желаю от Господа Бога доброго здоровия. Уведомляю, тятя и братцы, я вам послал из Челябинска два открытых письма, затем в г. Вятке у Филиппа Тимофеевича ночевал и ходил в баню, ел блины, купил лампаду за 2 р. 50 коп. на его деньги. Мама раньше говорила купить свечку, и 2 рубля у него взял с собой (итого 4 р. 50 коп.).

Из Вятки до Екатеринбурга бежали двое суток, а до Челябинска из Екатеринбурга сутки. А сейчас везут медленно, в сутки уходит верст двести и триста, частые остановки. Котельницкий уезд стоит в г. Омске, но никого знакомых не видел.

Затем, тятя, и мама, и братцы, не заботьтесь мною, а радуйтесь этому. Что Бог привел, так дела все Божьи, стало быть, так угодно ему, и Он милостивый устроит все дела, и помните про мою участь. Это удел семейного положения, поэтому прошу относиться к Лукерье похладнокровнее и к моему дорогому Димитрию, и не забывайте их никогда, если что случится со мною. До свидания.

Еще, тятя, похлопочите о пособии, возьмите удостоверение от волости, что выслано в управу.

Еще, Лукерия, храни свое здоровье и помни мой совет и живи дома, дело будет лучше».

Следующее письмо было отправлено уже из Сибири.

«г. Иркутск, прибыли 16 марта.

Матвей Прохоров, супруг ваш.

Здравствуй, премногоуважаемая моя супруга Гликерия Андрияновна, шлю я вам заочно супружеское почтение, и с любовью низко кланяюсь и желаю от Господа Бога доброго здоровия и всякого благополучия. Еще кланяюсь неоцененному и дорогому моему сыночку Дмитрию Матвеевичу, Шлю родительское благословение, которое может существовать на века нерушимо. Ох! Дорогие мои Лукерия и Митя. Очень мне скучно без вас и, кроме того, настолько жалко, что не могу высказать этого. Каждую ночь какие-то сны. Лукерия, тебя вижу, когда плачешь, когда задумалась, а Митю видал только один раз, и то будто ревет. Затем уведомляю, дорогая моя Лукерия, я, слава Богу, здоров, но очень скучно. И проехали уже с три тысячи верст, и осталось еще три. На место приедем дня за два до Пасхи или за день.

Еще, дорогая моя Лукерия, осмеливаюсь написать несколько слов, а именно, живи как-нибудь, надейся на Господа Бога — и советую жить дома как-нибудь, а если со мной случится несчастье, то тоже советую, живи как-нибудь. Если, к примеру, уйти, то ты потеряешь все, ты можешь остаться без всего, а будешь жить и будет жить наш Митя, то они тебе ни в чем не откажут, и он покудова подрастет, и ты можешь тогда жить. И еще, может, Лукерия, ты вздумаешь уйти замуж, хотя вы и не думаете сейчас, но все может быть, не оскорбись на это, тогда жить с кем Бог пошлет, может будет хуже этого, а Мите вовсе будет плохо, поэтому, дорогие мои Лукерия и Митя, живите как-нибудь, покуда тятя жив и братья Андрей и Миша неженаты, там увидишь, что лучше сделать затем.

Лукерия, нам попался офицер встречу и говорит, убито мало, опасаться нечего. Может, Господь сохранит, и буду дома, только Бог дал бы здоровья. Японцев наши забрали в плен 1800 человек.

Затем, Лукерия, прошу, Митю жалей. Может, когда и надоест, но что делать, а когда будет побольше, ну, когда и пригрозишь, и помни, если я что услышу, Лукерия, что особенного, чего я не думаю, то помни: хорошего в жизни не ожидай. Но прошу извинить, что я написал.

Затем помни то, что я для тебя рад был всем услужить, когда жили, и также ты для меня, за что спасибо тебе, хотя жили мало с тобою, но зато хорошо пожили. Затем до свидания, дорогая моя Гликерия и Митя, и будьте здоровы. Не тужи, дорогая, Бог даст, приеду и заживем по-старому.

Лукерия, белье я сменил и вымыл, так что появились мелкие вши. До свидания».

Из Владивостока, дожидаясь распределения на корабли, Матвей отписал на деревню третье письмо.

«1904 года, марта 30 дня.

Христос воскресе!

Дорогая моя супруга Гликерия Андриановна, шлю я тебе супружеское почтение и кланяюсь, и желаю от Господа Бога доброго здоровия и благополучия, и поздравляю с праздником Светлого Христова Воскресения. Еще кланяюсь многолюбящему моему сынку Дмитрию и шлю родительское благословение, которое может существовать навеки нерушимо…

Я здоров, живу покудова некуда и полагаю, скоро вернут по домам, не дальше как к Рождеству или раньше. Но опять Бог знает, все закрыто, как пойдут военные действия.

Во Владивосток пришли в самую Пасху после обеда, дорога очень надоела, и поместили нас в Экипаже. Назначения никакого не знаю, команды очунь много, некоторые живут уже по месяцу.

Насчет войны все спокойно, даже ничего не слышно, неприятель, когда мы были дома, стрелял по городу и вреда не нанес, только упал снаряд около Экипажа и взорвался, и осколками, прилетевшими в окна, убило одного и сколько-то ранило, а теперь все спокойно.

Я в Пасху разговелся, на троих съели пять яиц, и как хорошо благодаря Бога, а сейчас раз в день горячая пицца, а тут чаек. Затем до свидания, Лукерия и Митя, живите, скоро приеду, известный вам супруг Матвей Прохоров.

Письмо пишите и пришлите заказным: в город Владивосток, в Квантунский экипаж, 2-ю роту, запасному артиллерийскому квартирмейстеру Матвею Прохоровичу Лаптеву».

Следующее письмо из Владивостока ушло в начале апреля 1904 года.

«Христос воскресе!

Премноголюбящая моя супруга Гликерия Андрияновна!

Первым дело шлю я, супруг твой, Матвей Прохорович, супружеское почтение и с любовью низко кланяюсь. И желаю от Господа Бога доброго здоровья и всякого благополучия. Еще кланяюсь дорогому и милому моему Дмитрию Матвеевичу и шлю родительское благословение… Уведомляю, дорогая моя Гликерия: я в настоящее время, слава Богу, здоров и покудова никуда не назначен… В городе Владивостоке все спокойно, опасности никакой не предвидится, неприятель не бывал. Город стоит между горами, взять его трудно, и поэтому считаем за счастье, что попали во Владивосток, а не в Порт-Артур. Бог велит, обойдется все благополучно. Бог дал бы здоровья…

Ох! Дорогая Гликерия, очень мне скучно без вас, скучно не знаю как.

Одежды еще не давали, сплю на голых досках, пинжак в головах и одевшись… Ну, это дешево стоит, без этого можно обойтись, только дал бы Бог здоровья тебе, Мите и мне, и пришлось бы свидеться… Гликерия, прошу тебя, береги здоровье и Митю и слушайся родителей во всех отношениях. Как-нибудь терпи, что делать… Еще прошу тебя, Гликерия, напиши мне, как живешь и как Митино здоровье… Напиши, пожалуйста, два письма и разом пошли — может быть, которое из них и получу. Очень желал бы получить хоть одно письмо. Пиши, Гликерия, хотя бы по одному письму в месяц, мне будет веселее. Прощай, дорогая моя, и будь здорова. Остаюсь с почтением к тебе супруг твой Матвей. Письмо посылай без марки.

Еще уведомляю: на третий день Пасхи погиб броненосец «Петропавловск», взорвало миной. Команда почти вся погибла, также и офицеры. А главное — погиб командующий эскадрой адмирал Макаров. Хороший был адмирал. Великий князь Кирилл Владимирович спасся…

Скоро нас назначат на суда, но — неизвестно, пойдет эскадра в Порт-Артур или нет. Еще кланяюсь Анне Андриановне, Кузьме Никитичу… и всем вообще».

Матвей Лаптев и Петр Кормщиков были приписаны к «Громобою», а Иван Берсенев пошел служить на «Рюрик».

Весной 1904 года, в апреле, состоялся третий поход. Четыре крейсера в сопровождении двух миноносцев под командованием контр-адмирала Иессена нанесли удар по японским коммуникациям, были уничтожены два парохода и транспорт «Кинсю-Мару» с ротой солдат на борту. Вероятность столкновения с превосходящими силами противника заставила русский отряд отказаться от бомбардировки Хакодате и возвратиться на базу. Результаты крейсерства вынудили эскадру Камимуры более не покидать акватории Японского моря.

Артиллерийский квартирмейстер Матвей Лаптев отправил в родное село очередное письмо.

«г. Владивосток, 22 апреля.

Желаю здравствовать, премногоуважаемая моя супруга Гликерия Андриановна… и уведомляю, я, слава Богу, здоров, но на сердце такое у меня лежит, такие бывают часы, что так бы слетал и посмотрел на вас и на ваше положение, но это, понятно, никому нельзя сделать. Даже письмо хотя бы ты послала, я тогда, наверно, хоть на одну минутку был бы рад, но когда это будет, дождусь я или нет от вас? Ты, наверное, посылала мне письма, но мне их не получить, так как я ушел из того места. Теперь я буду находиться на судне, не иначе как да конца войны, если буду жив, и если получишь письмо, то прошу тебя, пиши мне письма по этому адресу и описывай все, если есть у тебя желание уведомлять меня. А я писал бы вам каждый день, но это много будет, каждые десять дней у меня положение написать домой письмо. Я это нахожу облегчением для себя. Когда пишу, то как бы с вами поговорю и повидаю вас, через это мне легче на сердце.

Еще, дорогая Гликерия, если надо тебе денег, то я могу послать тебе деньги, у меня будут: я жалование получаю больше тридцати рублей в месяц. А сама знаешь, если держать при себе, то Бог знает, придется мне вернуться или нет. Поэтому буду присылать их домой, отцу, а они тебе дадут сколько я прикажу…

Дорогой мой Митя и Гликерия Андриановна, ожидайте моего возвращения и помните, всех по поле брани не положат, а кто-нибудь да вернется. Только тогда трудно остаться кому-либо живым, когда корабль уйдет ко дну, но опять же все не перетопят суда, какие-нибудь останутся… Напиши, как для тебя лучше писать письма, на Анну или на Кузьму. Я считаю, на Анну, так как она может сказать, что от Прокопия. Или можно прямо домой, так как у меня секретов нет.

Адрес: в город Владивосток, на крейсер 1-го ранга “Громобой”, артиллерийскому кварт. Матвею Прохоровичу Лаптеву.

После того как утопили три японских парохода и 210 японцев привезли пленных, в море не ходили. До свидания, дорогая моя Гликерия, Бог с тобой, живи, коли пришли такие дни. Матвей».

В этом походе радисты «Громобоя» перехватили переговоры японских крейсеров эскадры адмирала «Камимуры». Находившемуся на «Громобое» студенту Восточного института Евгению Мишневскому удалось перевести и расшифровать японское сообщение «…есть препятствие от густого тумана, передвигаться неудобно, даже разного рода указания направления и ход передач затруднительны…». Полученные из японской радиограммы данные позволили адмиралу Иессену не только избежать встречи с японцами, но и внезапно атаковать корейский порт Гензан, где был потоплен японский войсковой транспорт «Гойо Мару» и сожжены военные склады с военным имуществом, а на обратном пути уничтожить еще два японских парохода. Это был первый в мировой истории войн на море опыт по успешному применению радиоразведки и дешифровки перехваченных радиограмм противника.

В перерывах между походами тоска по родным и близким захлестывала сердца не только господ офицеров, но и нижних чинов.

Тосковал и Дмитрий Мацкевич по своей Марине Степановне, как оказалось, совсем не гордой полячке, умеющей быть и нежной, и ласковой, но и строгой тоже.

Однажды Дмитрий забежал в почтовую контору на Светланской и, отправляя очередную открытку Марии Степановне с изображением клипера «Вестника», идущего под всеми парусами, быстро написал прямо на этих парусах:

«Как в мае ландыш белоснежный

Благоуханий льет волну,

Звучит Ваш голос — чистый, нежный,

Напоминает мне весну».

Сам себе удивившись, откуда у него это взялось (то ли сам придумал, то ли прочитал где-то), Дмитрий приписал на обороте: «Дорогая Мария Степановна! Очень скучаю» и подписался не как обычно, фамилией, а просто «Дмитрий».

Тосковал по родной Вятчине и артиллерийский квартермейстер Матвей Лаптев, вспоминая свою жену Гликерию, красивую той редкой спокойной красотою, которая еще встречается в глубинных русских селениях. Свою тоску он изливал в письмах.

«Город Владивосток, крейсер “Громобой”. 1904 года 25 мая.

Здравствуйте, дорогие родители тятя, мама и — братцы. Шлю почтение и поклон, и желаю от Господа Бога доброго здоровья и благополучия, и уведомляю: письмо ваше я получил сегодня, за которое спасибо. Очунь порадовала меня это письмо…

Еще кланяюсь дорогой моей супруге Гликерии и шлю супружеское почтение, а Дмитрию — родительское благословение.

…Спасибо, тятя и мама, что жалеете Гликерию… Тятя, я вам посылаю денег тридцать рублей, из которых дай Гликерие 5 рублей и маме 5 рублей… если не отдашь, я буду обижаться…

Не заботьтесь обо мне, а молитесь Богу и помогайте бедным, чем можно. Господь за это вас отблагодарит… Деньгами я не нуждаюсь… если мне покупать какие лекарства, то я все могу проесть — здесь все дорогое, а можно обойтись и без этого… Письма посылаю без марок, на это был высочайший указ, и требовать денег не могут. И вы пишите без марок.

…Прошу тебя, Гликерия, живи как-нибудь, не плачь — этим не поможешь… Если кто и обидит когда, то перенеси с терпением. Мне здесь тоже не очунь сладко. Военная служба такова — сегодня хорош, а завтра морду бьют, а чуть проступок и неисполнение по службе, готовьсь к расстрелу. Поэтому на все надо терпение и терпение — да поможет нам Бог пережить эти дни…

Скоро пойдем в море, неизвестно куда. Если не в Порт-Артур, то вернемся сюда скоро, а если в Артур, то больше писем вам посылать не придется. Прощайте тятя, братцы и Гликерия.

Адрес: г. Владивосток, на крейсер “Громобой”, 4-я рота, артиллер. квартирмейстеру Матвееву Лаптеву».

А когда тоска становилась невыносимой, то и письма получались длинными и искренними, как на исповеди.

«Город Владивосток, крейсер “Громобой”. 1904 года мая 28-го дня.

Здравствуй, примноголюбящая и дорогая моя супруга Гликерия Андрияновна! Первым долгом шлю я тебе супружеское почтение и низкий поклон и желаю от Господа Бога доброго здравия и всякого благополучия. Также шлю родительское благословение дорогому и милому моему сыночку Дмитрию. И спешу уведомить, дорогая моя Гликерия, письмо из дому я получил 25 мая, в котором положено твое письмо. Как видно из письма, ты на тятю не обижаешься, о чем я заботился больше всего…

Ты, дорогая моя Гликерия, пишешь насчет болезни дорогого и милого Дмитрия, о том, что лежал в оспице. Эта болезнь опасна для такого маленького… Наверно, и ты, дорогая Гликерия, эти две недели с ним намучалась неспавши? Жалею обоих, но пособить не могу и радуюсь, что Дмитрий наш, слава Богу, перенес и остался жив…

Хоть бы глазок поглядеть мне, дорогая Гликерия, на тебя или на Дмитрия!…Когда очунь озабочусь, возьму карточку и смотрю, радуясь… Кроме того, думаю хотя бы во сне высмотреть и со временем вижу, и видится: или плачешь, или задумалась, и никогда не видел веселой. Раз видел: сидим, чай пьем; я — на лавке, а ты — на стуле; хотел ногой за твои ноги задеть — и уперся в проклятую распорку в койке, и пробудился.

Затем, дорогая Гликерия, ты писала: почему я шлю письма без марок? На это разрешение есть, был Высочайший указ. И вы мне пишите без марок. Еще прошу тебя, дорогая Гликерия, живи как-нибудь, не заботься, маму жалей и Митю. И храни свое здоровье, и не плач… Как мы с тобой жили. Не мог я нарадоваться и считал себя счастливым… Всем ты мне нравилась — лучше не надо! Редко попадаются такие, как ты. А теперь все наши радости прекратились.

…Письма я тебе пишу и буду писать часто, покудова можно, а если не будут письма приходить, значит, послать нельзя, и на это не обижайся. Быть может, пойдем в Артур, оттуда писем не будет…

Дорогая Гликерия, я тяте послал 30 руб., велел дать тебе и маме по 5 руб. Не прогневайся, дорогая моя, что тяте послал — это чтобы попуще тебя жалели… Я тебе пошлю денег рублей 30 дня через два, если не уйдем никуда. Затем кланяюсь…

Дорогая Гликерия, почему ты не прислала отдельного письма? Написала бы, чего тебе угодно, и я все узнал бы, как ты поживаешь… Я знаю, тебе есть что написать. И о том, как невестка наша радуется нашему положению, и тому подобное. А то коротенькое письмо твое я раза по три на день читаю… Прощай, дорогая моя супруга Гликерия Андрияновна и дорогой Дмитрий. Остаюсь супруг твой Матвей Прохоров с почтением».

Успешные действия крейсеров были омрачены навигационной аварией крейсера «Богатырь». Второго мая у мыса Брюса в Амурском заливе по пути в залив Посьет в густом тумане на ходу 10 узлов крейсер выскочил на камни. Повреждения были настолько серьезны, что практически до конца войны разведчик и новейший крейсер Владивостокского отряда крейсеров был выведен из строя. Причина аварии — пренебрежение правилами хорошей морской практики при следовании в тумане, недопустимо большая скорость при плавании только по счислению, непринятие в штурманские расчеты возможных ошибок в счислении за счет носа корабля течением. При этом, осознавая опасность плавания в тумане, командир капитан 1-го ранга Стемман и его штурман не сумели убедить контр-адмирала Иессена в существующей опасности плавания.

Офицеры в кают-компании «Громобоя» горько подсмеивались над адмиральской «чехардой» периодически менявших свои флаги на крейсерах отряда.

Вице-адмирал Скрыдлов был назначен командующим Тихоокеанским флотом вместо погибшего вице-адмирала Макарова и 14 апреля выехал из Санкт-Петербурга, намереваясь проехать в Порт-Артур, но так как этот порт уже был окружен японскими войсками, то в середине мая он прибыл во Владивосток и поднял свой флаг на крейсере «Россия», а контр-адмирал Иессен перенес свой флаг на крейсер «Громобой». Русское правительство решило отправить на Восток новую эскадру, а бывшая там эскадра получила название 1-й Тихоокеанской эскадры, начальником которой 2 мая назначен вице-адмирал Безобразов, а вице-адмирал Скрыдлов стал начальником Соединенного флота. Вице-адмирал Безобразов также прибыл во Владивосток и поднял свой флаг на крейсере «Россия», а адмирал Скрыдлов перебрался на берег.

В четвертом походе в начале лета крейсера «Россия», «Громобой» и «Рюрик» нанесли удар по японским коммуникациям у острова Окиносима. Были потоплены три войсковых транспорта. Только на одном «Хитачи-Мару» находилось свыше 1000 японских солдат резервного гвардейского корпуса и 18 крупнокалиберных гаубиц для осады Порт-Артура. Третьего июня был взят, как приз, английский пароход «Аллатон». Отдельно от крейсеров в этот период действовали три миноносца, захватившие одну и уничтожившие другую японские шхуны.

И снова Матвей Лаптев описал эти события в очередном письме к Гликерии.

«1904 года июня 9-го дня. Владивосток.

Здравствуй, дорогая и неоцененная моя супруга Гликерия Андрияновна!

Шлю я тебе, дорогая Лукерия, супружеское почтение и с любовью низко кланяюсь, и желаю от Господа Бога доброго здоровья и всякого благополучия. И дай Бог тебе перенести всю эту несчастную жизнь. Когда я дождусь того дня, когда объявят, что война кончена, и я поехал бы к своей дорогой Гликерии… Очунь, Гликерия, я скучаю об тебе и забочусь о твоем положении, хотя ты письмом порадовала, что не обижают. Я очунь этому рад, но все-таки не верю письму. Наверно, тебя обижают, беззащитную сироту?…Ничего, Гликерия, только бы дал Бог здоровья тебе и мне, и остаться бы живому и свидеться с тобою. Только когда увижу тебя во сне и порадуюсь тобою. Эти разы вижу тебя чаще, и когда разговариваешь, и веселой, а проснешься — опять в проклятой койке…

Еще кланяюсь дорогому и неоцененному моему сыночку Димитрию и шлю родительское благословение, которое может существовать по гроб жизни.

Дорогая Гликерия, поцелуй Димитрия за меня и к причастию води почаще… И сама ходи на исповедь почаще.

Уведомляю тебя, дорогая моя Гликерия, письмо я твое получил вчера. Только взял в руки, враз узнал и так обрадовался! Все равно что поговорил с тобою. Сердечно благодарю, дорогая моя, за письмо, которое я теперь каждый день буду читать до следующего письма. Пожалуйста, Гликерия, пиши почаще письма, и без марок…

Скоро я пошлю письмо на тятеньку и — тебе гостинец… Деньги мне теперь некуда деть, разве что если отдавать мыть белье, но это очунь дорого, поэтому мою сам.

…Дорогая моя Гликерия, мы 2-го июня утопили тысяч пять японцев: которых победили, которые покидались в море…очунь хорошо плавают. А у пленных, которых с судна сняли, — у кого оторвало ногу, у кого — руку; страшная картина… Как все было, много надо писать, поэтому расскажу, когда приду домой… Очунь мне охота дома побывать. Неуж меня сломит японская бомба и море послужит могилой?..

Прощай, дорогая моя Гликерия, и живи, Бог хранит тебя! И жалей Димитрия! Супруг твой Матвей здоров, не плачь, Гликерия».

В свой следующий поход в июне 1904 года крейсера «Россия», «Громобой» и «Рюрик» провели операцию у входа в Корейский пролив и малоуспешный набег на Гензан. Были потоплены каботажный пароход и шхуна, подвергнута обстрелу казарма японских войск. В этом походе был потерян повредивший руль миноносец: его взорвали после неудачной буксировки. Восемнадцатого июня вблизи острова Цусима произошло столкновение с эскадрой вице-адмирала Камимуры. Владивостокскому отряду удалось оторваться от преследования, отбив атаку 8 японских миноносцев, два из которых были потоплены. На следующий день русские крейсеры задержали английский пароход «Четельхем», захваченный как приз.

Войны без наград не бывает. Вот и Матвей Лаптев с гордостью сообщает о своей высокой награде.

«Город Владивосток, крейсер “Громобой”, 1904 год, 22 июня.

Здравствуйте, дорогие родители, тятя, мама и братцы, невестка с детками и супруга Гликерия и сын Димитрий. Шлю всем вообще по низкому поклону и желаю от Господа Бога доброго здоровья. И уведомляю, я, слава Богу, жив и здоров, и севодни, то есть 2-го июня, нас посетил командующий флотом Тихого океана вице-адмирал Скрыдлов и сам лично одел мне крест Святого Великомученика Георгия Победоносца за храбрость и произнес речь от имени Государя Императора: Это Государь Император награждает тебя Орденом Св. Георгия за самоотвержение и хладнокровие и отличную стрельбу при отражении неприятельских миноносцев 18 июня в 8 часов вечера около берегов Японии. Затем до свидания и будьте здоровы, Матвей.

Я вам вчера написал и послал письмо и там сообщил все подробности боя».

Это назидательное письмо Матвей Лаптев написал в период относительного затишья, когда корабли Владивостокского отряда крейсеров готовились к новому походу.

«Город Владивосток, крейсер “Громобой”. 1904 года июля 2-го дня.

Здравствуйте, премноголюбящая супруга Гликерия Андрияновна и сыночек Димитрий!

Спешу засвидетельствовать свое супружеское почтение и низко кланяюсь, дорогая моя супруга Гликерия Андрияновна, а дорогому моему сынку Димитрию шлю родительское благословение, которое может существовать навеки нерушимо…

Дорогая моя супруга Гликерия Андрияновна, уведомляю тебя: я в настоящее время, слава Богу, здоров и опасности не вижу… Последний раз ходили в море, ты уже знаешь…и как ушли от неприятельских судов…и как за это я получил Георгиевский крест, за которую буду получать пензию, а что случится со мною, будешь получать ты… Дорогая Гликерия, если что меня постигнет и не будет известно про меня и после войны, подайте на Вятского губернатора бумагу… А Бог даст, Гликерия, все обойдется…

Еще, дорогая Гликерия, опиши, как посенокосила? Очунь тебе, наверно, трудно…каждую ночь ходила ты домой ради Димитрия, но что делать?.. Теперь, наверно, начали жать рожь, ходите в поле, мы с тобой ходили, — помнишь: рука за руку схватим и идем… Никогда мне, кажется, не забыть этого дорогого времени, прожитого с тобой…Но я думаю, скоро оно опять возвратится, если только Господь сохранит от бомб дерзкого врага, которые страшно разрываются и поражают. Господь, наша надежда, да сохранит нас с тобою…И наступит то время, когда я приду домой, поцелую и скажу: “Здравствуй, дорогая Гликерия и дорогой Димитрий, и мама, и все родные”. И сердца наши только обратятся в радость, и забудутся те дни, которые мы переживаем сейчас.

Еще, дорогая супруга Гликерия, пиши письма почаще. Только тогда я чувствую себя хорошо, когда получу от тебя письмо. Хотя и слезы прошибают, когда начинаю читать, но все ж как-то веселее, и думаю: еще не забыла ты меня!».

Во время стоянки крейсера на «бочке» Дмитрий Мацкевич прочитал в газетах о том, что из Японии поступают тревожные сообщения о бунтах и беспорядках. «Голодные, вследствие полной безработицы, японские чернорабочие еще в апреле высказывали стремление потребовать от администрации источники, откуда им кормиться, а также уплачивать взыскиваемый с них военный налог. Но восстание это замедлилось до того дня, когда разразилась страшная весть о гибели военных транспортов, потопленных Владивостокской крейсерской эскадрой. Оно началось с кровопролитной драки в деревне Инаса между русофобами и русофилами. Затем переросло в погромы купцов, имевших деловые отношения с русскими, в городах Нагасаки, Кобе, Токио. Все это потребовало вмешательства полиции.

В столице бунтовщики сожгли дом адмирала Х. Камимуры, обвиняя его в подкупе со стороны русских, почему будто бы он еще ни разу и не настиг русскую эскадру».

«Так этой Кикиморе и надо», — с каким-то злорадным чувством подумал Дмитрий.

Моряки на эскадре, да и все жители Владивостока японского адмирала иначе, чем Кикиморой, и не называли.

В предпоследний, шестой, поход в июле 1904 года Владивостокский отряд под командованием контр-адмирала Иессена совершил рейд вдоль восточного побережья Японии, уничтожая суда с контрабандой.

Этот поход был самым длительным. Письма о событиях этого изматывающего рейда Матвей Лаптев направил отцу жены и своим родителям.

«Город Владивосток, крейсер “Громобой”. 1904 года июля 20-го дня.

Здравствуйте премногоуважаемый тятенька Андриан Севастьянович, шлю я вам сыновное почтение и поклон, желаю от Господа Бога доброго здоровья и благополучия… Еще кланяюсь многоуважаемой моей супруге Гликерии Андрияновне и шлю супружеское почтение, а дорогому сыночке Димитрию — родительское благословение, которое может служить навеки нерушимо. Еще кланяюсь тяте, маме, братцам и всем вообще.

Прошу извинить за долгое неуведомление письмом, но это вышло по случаю похода в море. Наша крейсерская эскадра ушла в море 4-го июля, а прибыла 19-го — благополучно и без потерь.

Теперь опишу наше путешествие. Когда вышли в Японское море, погода стояла хорошая. Пройдя море, нам нужно было выйти в Тихий океан и идти по восточному побережью Японии, а пройти это — вопрос трудный, нужно идти между японскими островами проливом, который шириною верст 15 и в котором могут быть наставлены стоячие мины и могут быть японские суда. Но, несмотря на это, мы вышли в пролив, где заметили несколько миноносок, которые скрылись из виду, и мы благополучно прошли. В проливе утопили японский пароход. А по выходе из пролива попался английский транспорт, который перевозил грузы в Японию. Но он оказался порожним и без угля, так что отправить его во Владивосток было нельзя, и его отпустили. Затем попался еще пароход, но он был с ранеными и был отпущен. Пошли дальше…

Впрочем, всего, что было, не описать… Отправили во Владивосток два транспорта: один вез белой муки 20 500 мешков и железнодорожные материалы — 6700 тонн, а второй был с лесом и углем… До японского города Иокогама не дошли и повернули обратно к Сангарскому проливу…В пролив не пошли, а повернули к острову Сахалину… Пока шли, погода сделалась туманная… это продолжалось целую неделю. Кроме того, волнение от зыби было ужасное… Подошли к Сахалину, а туман продолжается… Идти проливом в Охотское море невозможно: этот пролив широк, но мелок, и есть там подводные скалы. Кружили сутки около него… туман не проходит, а угля все меньше становится…Пошли к Сангарскому проливу… Подошли, а туман все стоит и стоит — идти нельзя. Кружимся… а угля совсем мало остается… Но вот туман рассеялся — и пошли напролом: будь что будет!.. И вот уже в проливе видим: идут японские миноносцы и отряд из четырех военных судов, но в бой не вступают — потому что старого типа. Идут близко к берегу и несколько позади нас. Мы предполагали, что в самом узком месте пролива нас караулит настоящая эскадра под командой адмирала Камимуры, которая все время нас ищет… Вошли в пролив — никакого Камимуры нет, слава Богу! Теперь мы свободны, и угля хватит, чтобы дойти до места… А Камимура все дни стоял в этом проливе и только за сутки до нашего появления ушел к проливу у Сахалина, в надежде встретить нас там. И вот, благодаря Богу, все обошлось благополучно. А если бы встретили тут нас, то пришлось бы тогда действовать по примеру крейсера «Варяг», который погиб при Чемульпо. Наверно, читывали, как он погиб?

…Во Владивосток мы пришли за двое суток, то есть 19-го июля. В настоящее время грузим уголь и простоим долго.

Затем остаюсь жив и здоров. Матвей Прохоров.

Не заботьтесь обо мне и благодарите Бога».

В этом письме Матвей Лаптев делится с родителями и братьями своими мыслями о том, что надо жить в любви и согласии, и тогда будет в доме порядок.

«1904 года июля 22-го дня, г. Владивосток, крейсер “Громобой”.

Здравствуйте, многолюбящие мои родители, тятя Прохор Николаевич, мама Марфида Леонтиевна! Шлю я, сын ваш Матвей, вам по поклону и желаю от Господа Бога доброго здоровья и душевного спокойствия и прошу родительского благословения. Прошу я вас, тятя и мама, обо мне не заботитесь много… Молитесь Богу, чтобы продлил дни вашей жизни и ниспослал бы те дни, когда я вернусь домой… И еще прошу, тятя, мама и братцы, заботитесь больше о спасении своей души и про загробную нашу жизнь… И жить надо по заповедям Божьим, а именно: надо прощать каждому все безропотно и не судить никого. И вам, братцы, мой наказ: помните, покуда есть чего у нас дать взаймы, давайте без разбору, делает он для нас худо или хорошо…Кроме того, тятя и мама, и братцы с невесткой, и Гликерия, старайтесь жить в согласии. Слушайтесь стариков и не обижайте их, а если когда чего и скажут, не надо дуть морду, как у нас заведено, — это очень нехорошо. Если не будем мы один другого слушать и прощать, то это не доведет до хорошего… Отчего в доме все рушится? Рассердишься, наговоришь в сердцах сам не знаешь чего, а потом совесть мучает… А не лучше ли жить без этого? Если что не так, можно поговорить спокойно, не горячась… Ведь разговор до хорошего не доводит…

Еще, тятя и мама, скажу я вам: хозяин в доме должен не сам все делать, а смотреть должен, что делается, и не доводить дело до раздора…И десять хозяев в доме не должно быть, а кто-нибудь один — тогда только будет в доме порядок… А вам, братья, надо спрашивать всегда у родителей совета, даже если что и знаете хорошо, потому что ум — хорошо, а два — лучше…Братец Иван, как-нибудь крепись и помни: зависит все от тебя сейчас, и на тебе теперь все хозяйство, и береги здоровье, оно пригодится. И будь спокойнее сердцем. И все делай, посоветовавшись с тятей. Присматривайся, как хозяйствуют хорошие люди, и учись у них. Я намерен — если Бог даст и вернусь домой — принять все меры к согласованному житью. Но едва ли придется вас видеть. Ох, как тяжело! Хотя бы на час Бог привел побыть дома!…Не подумайте, что служба тяжела… а только забота меня гложет, и мерещится своя судьба…

Я вам пошлю денег… только прошу не сказывать никому, потому что будут укорять, что с войны посылал деньги. Деньги я пошлю на крестного…»

В этом же письме было вложено послание супруге и сыну:

«Здравствуйте, дорогая моя любящая супруга Гликерия Андрияновна и дорогой мой сынок Димитрий! Шлю супружеское почтение, а Мите — родительское благословение… и желаю от Господа Бога доброго здравия и благополучия. И уведомляю, Лукерия, я здоров, слава Богу. Живи, молись Богу, слушайся родителей и жди домой. Бог милостив…

В море мы ходили, 15 суток были в большой опасности, утопили два добровольца и два взяли во Владивосток, один утопили небольшой пароход и четыре парусные судна, так что японцам… на несколько миллионов и пленных японцев привезли с собой. Но и сами едва выбрались обратно, так как из Тихого океана уйти в Японское море надо было узким проливом, где эскадра Камимуры ждала нас больше недели.

…Прощайте, дорогие мама, тятя, братцы Андрей, Иван, Михаил и невестка Анна… и дорогая любящая супруга Гликерия. Остаюсь в добром здравии сын, брат и супруг.

А Порт-Артур осаждают. Там идет сильный бой».

…Рано утром первого августа 1904 года Владивостокская эскадра из трех крейсеров подошла к месту предполагаемой встречи с Порт-артурской эскадрой в Корейском проливе. Но вместо русских кораблей их встретила в полном составе (7 крейсеров) эскадра японского адмирала Камимуры. Завязался жестокий бой. Шедший концевым «Рюрик» получил попадания в кормовую часть, было выведено из строя рулевое управление и крейсер потерял ход. В бою погиб командир корабля капитан 1-го ранга Евгений Трусов. Два других крейсера («Россия» и «Громобой») в течение нескольких часов пытались помочь «Рюрику», отвлекая огонь противника на себя, а затем стали прорываться на север. «Рюрику» удалось восстановить ход и его скорость достигла 8 узлов, но все орудия оставались выведенными из строя. Это давало надежду японцам на быстрый и легкий захват корабля. Они прекратили огонь и приблизились, готовясь взять «Рюрик» на буксир. Лейтенант Иванов, принявший командование кораблем на себя, направил «Рюрик» на ближайший крейсер врага, пытаясь его таранить. В это время кондуктор Коротков выпустил торпеду из уцелевшего минного аппарата. Японцы отошли и вновь открыли ураганный огонь по «Рюрику», превратившемуся в дымящую груду металлолома. Продолжать бой русский корабль уже не мог.

Не желая сдаваться врагу, лейтенант Иванов приказал открыть кингстоны. Оставшиеся в живых моряки убрали погибших с палубы, плотно задраили двери и покинули корабль. «Рюрик» накренился на левый борт, потерял остойчивость и затонул. Погибли 204 человека, ранены были 305 моряков.

В этом бою был ранен друг и земляк Матвея Лаптева — артиллерист с крейсера «Рюрик» Иван Берсенев. После того как корабль исчез под водой, его, как и других матросов, выловили японцы и доставили на японский крейсер. Иван даже не помнил, как его привязал к деревянной койке судовой священник батюшка Алексий и столкнул за борт.

Очнулся он уже на палубе «Японца». Рядом с ним стоял лейтенант Иванов, сотрясаемый дрожью от холода и унижения. Это был плен!

Вскоре к ним присоединился спаситель Ивана, иеромонах Алексий, якут по национальности. Иван видел, с каким удивлением рассматривают раздетого до исподнего раскосого монаха японцы, тыкая в его сторону пальцами и оживленно переговариваясь.

Впоследствии отец Алексий (в миру Василий Тимофеевич Оконешников) так вспоминал происшедшее:

«Матросы бились самоотверженно; получавшие раны после перевязки шли снова в бой; проходя по верхней палубе, увидел матроса с переломанной ногой, едва державшейся на коже и жилах, я хотел было перевязать его, но он воспротивился: “Идите, батюшка, дальше, там много раненых, а я обойдусь”, — с этими словами он вынул свой матросский нож и отрезал ногу. В то время поступок этот не показался таким страшным, и я, почти не обратив внимания, пошел дальше. Снова проходя это место, я увидел того же матросика, подпершись какой-то палкой, он наводил пушку на неприятеля. Едва я поравнялся, он дал выстрел, а сам упал как подкошенный. Услышав с батареи, что ранен командир Е.А. Трусов, я подбежал к нему и нашел его лежащим в боевой рубке и истекающим кровью.

В это время крейсером командовал лейтенант, старший минер Н.И. Зенилов. На верху, на мостике, происходило что-то ужасное. Все сигнальщики, дальномерщики были перебиты, палуба полна трупами и отдельными оторванными частями человеческих тел. Спустился на батарейную палубу, там ужасный пожар; навстречу бежит с забинтованной головой лейтенант Постельников, вдвоем с ним мы взялись тушить пожар; раненые, кто ползком, кто хромая, помогали и держали шланги. Пожар удалось потушить. Я побежал в лазарет: доктор, оказывается, уже распорядился внести раненых в кают-компанию. Наставали тяжелые минуты. Приблизительно около восьми часов мы лишились возможности управляться: все проводы были порваны. При повороте руль положили на правый (левый?) борт и тут его заклинило. Румбовое (румпельное?) и рулевое отделения были затоплены, в кают-компании несколько пробоин, большинство их не успевали заделывать. В десятом часу “Громобой” и “Россия” пытались нас спасти. Видя нашу беспомощность и желая спасти другие суда, адмирал поднял сигнал “Крейсерам полный ход” и направился к Владивостоку; в погоню ему бросились японские крейсеры. На “Рюрике” к этому времени были убиты мичманы Платонов Г.С. и Плазовский Д.А., тяжело ранен Ханыков И.А., ранены: лейтенанты Постельников и Берг, мичманы Ширяев и Терентьев, штурманский капитан Салов М.С. и старший доктор Солуха. Младшего доктора Брауншвейга тяжело ранило на моих глазах осколками снаряда, попавшими в левый минный аппарат. Почти одновременно меня отбросило, и я пробил головой парусиновую переборку кают-компании и от ушиба потерял сознание. Сколько времени я был в беспамятстве, не помню; придя в себя, я вышел наверх. Убитых было так много, что по палубе приходилось пробираться с трудом, строевых оставалось мало. Лейтенант К.П. Иванов послал барона Шиллинга приготовить взорвать корабль. Узнав, что взорвать судно нельзя, так как уничтожены все провода, лейтенант Иванов отдал приказ открыть кингстоны и распорядился выносить раненых, привязывать их к койкам и выбрасывать за борт.

Видя это, я пошел исповедовать умирающих. Они лежали на трех палубах по всем направлениям. Среди массы трупов, среди оторванных человеческих рук и ног, среди стонов и крови я стал делать общую исповедь. Она была потрясающей: кто крестился, кто протягивал руки, кто, не в состоянии двигаться, смотрел на меня широко раскрытыми, полными слез глазами: картина была ужасная… Крейсер погружался, когда я вышел на верхнюю палубу, на воде уже было много плавающих. Лейтенант Иванов передал мне спасательный круг и советовал скорей оставить судно. Я стал раздевать тяжело раненных Ханыкова и Зенилова Н.И. Умирающий доктор просил не спасать его. “Все равно не буду человеком, — сказал он, — пусть я погибну за Отечество”. Раздев офицеров, я стал раздеваться и сам. Рядом со мной обвязывался койкой старший механик Иванов И.В. “Пойдем погибать вместе”, — сказал я ему. “Нет, батюшка, я плавать не умею, пойду лучше погибать на своем посту”, — решил он и отбросил койку. Я бросился в воду, круг мой перехватил тонущий матрос, я начал было опускаться, но вынырнул и увидел около себя плавающую койку, за которую и ухватился. Около меня шесть матросов, почти все раненые, держались за доску.

Скоро я увидел, что крейсер стал садиться; нос приподняло так, что виден был киль; одно мгновение — и не стало нашего красавца-дедушки “Рюрика”. Странное, щемящее чувство овладело мною, я плакал, как дитя, но, пересилив, крикнул: “Ура!”, за мной последовали другие, и море раз десять огласилось этим криком. В это время показались три японских крейсера 2-го ранга и пять миноносок. К ним присоединились суда, погнавшиеся было за “Россией” и “Громобоем”. Все они стали спускать шлюпки и подбирать раненых».

Не спустив флага и не сдавшись врагу, крейсер затонул. Этот подвиг близ параллели Фузана был сродни подвигу крейсера «Варяг», перед которым склонили голову даже враги. А духовный подвиг священника даже сейчас вызывает восхищение. Кроме того, отец Алексий, будучи отпущен из плена, привез с собой первое донесение Иванова о бое «Рюрика». Интересна судьба этого донесения.

Отцу Алексию командир крейсера «Адзума», на который он был поднят из воды, подарил, по обычаю японцев, пачку тонкой бумаги. Позднее, уже в Сасебо, когда выяснилось, что отца Алексия отпускают на родину, лейтенант Иванов решил с ним послать официальное донесение. «Ночью это донесение Иванов 13-й писал, лежа в постели, на той самой бумаге, которая оказалась у отца Алексия, причем последний вместе с мичманом бароном Шиллингом лежали справа и слева Иванова в качестве караульных на случай появления японских часовых. Затем бумажка с донесением была завернута в вату, которою была забинтована рана на ноге отца Алексия. Лишь благодаря таким предосторожностям удалось доставить донесение по назначению»…

«Громобой» во время боя следовал концевым, поддерживая своего флагмана «Россию» непрерывным огнем.

Впоследствии в своем рапорте о ходе боя Мацкевич будет докладывать: «Было такое впечатление, что над головой несется какая-то воющая, ноющая, кувыркающаяся туча предметов…».

Трижды старший офицер, капитан 2-го ранга Виноградский, брал на себя командование корабля, когда новые раны заставляли командира крейсера капитана 1-го ранга Дабича уходить на перевязку. И каждый раз он возвращался на командирский пост.

После боя капитан 1-го ранга Дабич напишет:

«Вы не можете представить, как во время боя притупляются нервы. Сама природа, кажется, заботится о том, чтобы все это человек перенес. Смотришь на палубу: валяются руки, ноги, черепа без глаз, без покровов, словно в анатомическом театре, и проходишь мимо почти равнодушно, потому что весь горишь единым желанием — победы! Мне пришлось остаться на ногах до последней минуты».

Все эти часы адского побоища Мацкевич провел в каком-то яростном порыве, полусне-полузабытьи, выполняя свои обязанности так, что вверенные ему машины действовали безотказно.

Японцы преследовали русские крейсера, пытаясь прижать их к корейскому берегу. Неожиданно головной крейсер японской эскадры круто повернул и прекратил огонь, за ним последовали остальные. Камимура отказался продолжать погоню из-за потерь личного состава, тяжелых повреждений своих кораблей и нехватки снарядов.

«Россия» и «Громобой» наконец-то смогли оторваться от преследовавших их буквально по пятам кораблей эскадры Камимуры.

Получив команду «Отбой» на крейсерах стали подсчитывать потери и приводить корабли в порядок, насколько это было возможно в условиях нахождения в море.

На «Громобое» было убито 91 и ранено 182 человека, на «России» убитых и раненых было меньше (48 и 165 матроса и офицера).

Ранен был и попугай Васька, про которого в горячке боя все забыли и только уже на подходе к городу попугаю оказали первую медицинскую помощь.

Помимо попугая Васьки на «Громобое» находился еще один любимец команды — беспородный пес Дружок, который во время боя находился около матросов и, как они его ни отгоняли с палубы, он не сбежал в трюм, а подбегая к раненым матросам, лаял, привлекая внимание других.

После боя матросы шутили:

— Обоим бы им «Георгия» надо дать, да куда цеплять-то?

«Россия» получила одиннадцать пробоин в районе ватерлинии, «Громобой» — шесть. В довершение у него была разрушена практически вся верхняя палуба.

Позднее Дмитрий рассказывал Лере, что на «Громобое» были выведены из строя 2 орудия главного калибра, а наибольшие повреждения крейсер получил от фугасных снарядов. Взрываясь, эти снаряды проделывали огромные дыры в обшивке и стальных листах дымовых труб. Мелкие осколки снарядов и обломки от разрушенных частей корабельного корпуса и надстроек наносили ранения членам команды, находившимися по боевому расписанию на верхней палубе. Даже взрываясь в воде, фугасные снаряды повреждали обшивку бортов, попадания снарядов вызывали многочисленные пожары деревянной обшивки и заготовленных около орудий патронов и снарядов. Были разбиты четыре прожектора. Серьезное повреждение брони причинил 203-мм снаряд, попавший с расстояния 40 кабельтовых. Через несколько пробоин от снарядов, попавших у ватерлинии, вода проникла на броневую палубу, что могло привести к затоплению корабля. В общей сложности «Громобой» получил повреждения от попаданий около тридцати 203-мм и 152-мм снарядов. Командир «Громобоя» Дабич был неоднократно ранен во время боя. Также был ранен старший штурманский офицер — лейтенант Вилькен, погиб мичман Гусевич. Больше всего погибло людей на верхней палубе, полубаке, мостиках и боевом марсе. Наибольшие потери несли расчеты небольших орудий. Шестнадцать человек скончалось от ран уже после боя.

Дмитрий проведал о том, как после боя, уже оторвавшись от кораблей эскадры Камимуры, команды «России» и «Громобоя» устраняли последствия повреждений, и ему вместе с судовым механиком Стефаном Форманчуком пришлось заделывать ту самую пробоину, через которую на палубу поступала вода, грозя затопить корабль.

Форманчук вместе с несколькими матросами заводил брезентовый пластырь на пробоину со стороны моря, куда они прыгнули прямо с палубы.

Дмитрий еще раз добрым словом помянул адмирала Мокарова, который изобрел этот способ заделки пробоин.

Почти час, застопорив машины, на крейсерах заделывали пробоины, очищали от искореженного металла палубы. Произведя печальный обряд отпевания погибших в бою товарищей, похоронили их по давнему флотскому обычаю в море. Труднопереносимая жара не давала никаких шансов доставить тела погибших во Владивосток.

Лишь к вечеру 3 августа крейсера вошли в бухту «Золотого Рога», осторожно подрабатывая винтами. «Рюрика» среди них не было, и о его судьбе к тому времени не было ничего известно. Толпа народа собравшаяся на номерных причалах тяжело молчала, только изредка доносились всхлипывания и причитания женщин, да иногда в разных концах толпы недоуменно вопрошали:

— Где «Рюрик»?

— Что с «Рюриком»?

— Почему «Рюрика» не видно? Кажется, встречать корабли вышел весь город. Среди встречающих была и сестра Дмитрия, Лера. Стоявший рядом с ней матрос, глядя на искореженные трубы и зияющие пробоины в бортах кораблей, с горечью проговорил:

— Да, накостыляли нашим браткам макаки…

Портовые баржи подошли к крейсерам и начали принимать раненых. Лера, воспользовавшись тем, что была в одежде сестры милосердия, пробралась на «Громобой» и, отыскав Дмитрия, бросилась к нему, причитая:

— Жив! Жив! Жив!

Дмитрий мягко расцепил ее руки:

— Неудобно. Люди смотрят… Видишь, я даже не ранен!

Махнув рукой на прощание, Дмитрий поспешил к своему заведованию, а Лера принялась помогать медицинскому персоналу перегружать раненых на баржи.

Практически всех раненых разместили в казармах Сибирского флотского экипажа, специально оборудованных для массового приема раненых еще в феврале 1904 года.

— Держитесь, сестра, — услышала она голос ординатора Павла Ионовича Гомзякова, руководившего подвижным санитарным отрядом.

Ординатор и красавец Павел Гомзяков стал кумиром медицинских сестер еще и потому, что был поэтом, причем, как окажется впоследствии, «первым поэтом Владивостока».

Родился он в семье священника. В гимназию пошел во Владивостоке, куда был переведен отец на должность протоиерея. Получив образование в Императорском Юрьевском университете (г. Тарту), в 1896 году он возвращается во Владивосток младшим врачом крепостного пехотного полка. Морскую службу начинает в должности младшего судового врача Сибирского флотского экипажа. Жизнь его, казалось, текла размеренно: рост по служебной лестнице, заслуженное награждение орденами. Член комитета общественного здравия при областном управлении, член Общества изучения Амурского края, постоянный участник литературных вечеров, он активно участвовал в жизни Владивостока. Здесь родились его дочери.

Весь 1904 год надворный советник Гомзяков находился во Владивостоке, исполняя обязанности младшего врача Сибирского флотского экипажа. 9 ноября 1905 года приказом командира Владивостокского порта он был назначен врачом Воздухоплавательного парка. Так как в штате парка находился транспорт «Колыма», то автоматически Гомзяков стал и судовым врачом.

В 1904 году вышла его вторая книжка стихов «В пользу Красного Креста». Лера помнила, как в мае этого года Павел Ионович тяжело переживал известие о гибели своего брата Николая в бою на подступах к городу Цзинь-Чжоу в неизвестной Маньчжурии.

В сентябре 1904 года минному механику Дмитрию Мацкевичу были «всемилостивейше пожалованы» сразу два ордена:

Орден Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом «за отличную храбрость, мужество и самоотвержение, проявленные в бою Владивостокского крейсерского отряда с неприятельской эскадрой 1 августа 1904 года» и орден Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом «за отличную распорядительность и мужество во время крейсерства к восточным берегам Японии с 4 по 19 июля 1904 года».

«Отличная распорядительность» была проявлена при проходе через Сангарский пролив. «Громобой» намотал на винт рыбацкие сети и резко застопорил ход. Вот тут-то пригодилась водолазная выучка минного офицера Мацкевича. В течение получаса Дмитрий в легководолазном костюме освободил винт от сетей и заработал непререкаемый авторитет не только у офицерского, но и у матросского состава корабля.

Встречаться с сестрой во время лета 1904 года Дмитрий мог только урывками, но однажды осенью Лера пожаловала на крейсер собственной персоной, и они сфотографировались у кормового флага с видом на город. Он при мундире и сдвинутой на затылок фуражкой, она — в белом переднике с красным крестом. Оба улыбались. Молодость брала свое.

Этот вечер они провели вдвоем, и после первого глотка вина Лера встала и проникновенно прочитала стихи, написанные Татьяной Павловной Вильгельме, потерявшей в морских сражениях этой войны двух сыновей:

Иди, сестра, иди без колебанья

На Дальний, близкий нам Восток,

Где ужасы войны, стенанья,

Где море крови, слез поток.

Святой обет сестры и друга

В час добрый с верою ты дай;

В час горя, верная подруга,

Ты светлым ангелом витай!

Случится ль быть на поле битвы,

Где полегла честная рать,

За тех ты вознеси молитвы,

Кто шел геройски умирать.

Иди и раненых участьем

Всех, без различья, одари,

Всех страждущих заветным счастьем

Родною лаской озари!

Склонясь к больному с состраданием,

Утешь его, скажи: «Привет»,

И верь — ты облегчишь страданье,

Подвижница во цвете лет.

Да, в юные года избрать сумела

Ты верную стезю, заветный путь,

Верши его бесстрашно, смело,

Благословенна всеми будь!..

— Ну как? — закончив чтение, спросила сестра.

— А что тут можно сказать? — развел руками Дмитрий.

Лера вернулась к своим подопечным в казармы флотского экипажа. Ее, по собственной просьбе, прикрепили к раненым с крейсера «Громобой». Она не раз и в мыслях, и в молитвах благодарила Бога за то, что не дал брату погибнуть в сражении, и Дмитрий возвратился из боя живым и невредимым.

Привычные хлопоты медсестры, уход за ранеными не давали ни одной свободной минуты, и все-таки Лера ухитрилась найти время, чтобы посидеть с ранеными матросами, должности которых были так трудно выговариваемыми: артиллерийские квартирмейстеры. Оба они призывались из соседних деревень Вятской губернии. Петр Кормщиков, раненный в ногу, уже мог кое-как передвигаться, а Матвей Лаптев с осколочным ранением в правом боку все время метался в бреду, повторяя имена «Гликерия» и «Митя». Как догадалась Лера, это были его жена и маленький сын.

Петр рассказал, что оба они из многодетных крестьянских семей. Им одновременно пришлось отбывать воинскую повинность во флотском экипаже, в Кронштадте.

«Как раз там, где учился в училище и Дмитрий», — про себя подумала Лера.

Петр и Матвей в 1902 году уволились в запас. Вернувшись в деревню, Матвей женился на Гликерии Шубиной. Через год у них родился сын Дмитрий, а в январе 1904 года началась война с Японией. Петр и Матвей были призваны на флот и направлены на Тихий океан.

Лера слушала эту незамысловатую историю и думала о той беде, которая пришла в российские семьи и принесла неисчисляемые страдания этим семьям независимо от их статуса и состояния.

А Матвей Лаптев в горячечном бреду как бы заново писал свое последнее письмо в село Крутцы далекой Вятской губернии.

«Город Владивосток, крейсер “Громобой”, 1904 года 30 июля.

Здравствуйте, любящая и дорогая моя супруга Гликерия Андрияновна и сыночек Димитрий! Шлю я, дорогая Гликерия, супружеское почтение и поклон, а Димитрию — родительское благословение и желаю от Господа Бога доброго здоровия и всякого благополучия. Уведомляю, дорогая Гликерия, что я — благодаря Богу — здоров, но об тебе сильно скучаю и забочусь. Не выходишь ты у меня из мыслей, всегда я вижу тебя как бы перед глазами. Что бы я ни делал, ничего не мешает думать о тебе… Да и сам я не допущу никогда в жизни, чтобы ты когда-либо ушла из моих мыслей. Даже когда постигнет Вечная разлука — и тогда постараюсь хоть не телом, но душою быть при тебе, дорогая Гликерия, и видеть тебя и Митю. Неуж Господь смилосердится над нами и не пошлет те дни, когда кончится война и я вернусь к любящей и дорогой супруге Гликерии и дорогому Димитрию… А скоро ли это будет — никому не известно, кроме Бога. Скорого окончания войны не привидится. Что еще покажут ноябрь и декабрь… Тогда у нас будет достаточно войск и придет эскадра из Кронштадта, и тогда… докажем косоглазым идолопоклонникам, — будут они помнить, как с русскими воевали, и детям своим закажут…

Я уехал из дому и расстался с тобой, дорогая Гликерия, на реке Вятке ровно пять месяцев тому назад. И, я думаю, до конца войны осталось столько же… Любящая моя супруга Гликерия, почему так долго нету от тебя письмеца? Очень я жду его… Я желал бы получить его быстрее.

Ох, дорогая Гликерия, я знаю — скучно тебе. Но и мне не очень хорошо. Делать нечего, живо в надежде на Господа Бога и его одного проси… И живи по примеру хороших людей… Нам надо… учиться отличать худое от хорошего. Человек, наживший смолоду какой-нибудь позор на себя, с тем и живет перед людьми до самой смерти, как бы он ни старался загладить его.

Затем до свидания, любящая супруга моя Гликерия и Димитрий. Остаюсь в добром здоровии, супруг твой и Митин родитель Матвей Прохоров. Еще шлю по поклону всему семейству…

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1. Инженер-механик, поручик корпуса корабельных инженеров
Из серии: Военные приключения (Вече)

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги На Сибирской флотилии предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Царский день — день рождения императора или членов его семьи.

2

Унтер-офицерский чин в военно-морском флоте того времени.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я