Глава 3
Он дорабатывал в отделе последние свои дни. Никто об этом не знал, кроме него. Никто не знал, что рапорт уже написан и лежит в верхнем ящике его стола, придавленный папками с бланками протоколов. Никто не знал, но некоторые догадывались, что с ним что-то не то.
— Виталь, ты не заболел? — спрашивали некоторые, заметив, что вместо пачки в день он теперь выкуривает всего четыре-пять сигарет.
— Слышь, ты не влюбился, Макаров? — хмыкали другие, поймав его на рассматривании стайки воробьев, купающихся в луже.
Он не заболел и не влюбился. Он просто устал. Устал и разочаровался. И еще ему все надоело.
И он не хотел оставшиеся до пенсии дни вскакивать как ненормальный по будильнику, лететь вниз по лестнице к ветхой машинке, ждать потом, пока она прогреется, нетерпеливо выкуривая сигарету за сигаретой. После сидеть в тесном кабинете начальника, слушать пространные завуалированные речи о том, какие они идиоты, бездари и бездельники. Потом идти к себе в кабинет, допрашивать, записывать, отпускать, закрывать. Слушать слова благодарности вперемешку с проклятиями. Потом запирать сейф, ящик стола, идти к машине. Ждать, пока прогреется старая рухлядь, выкуривая три сигареты подряд. Ехать домой, попутно заворачивая в супермаркет. Дома готовить, потом жрать, потом смотреть телевизор, спать, и утром все сначала.
— Макаров, ты скоро устанешь от самого себя, — предрекала ему его вторая жена, когда они разводились. — Ты дошел до точки невозврата. Ты… ты просто пустота, Макаров. Ты — черная яма, которая засасывает. И тебя туда засосет, будь уверен…
Она, конечно, намудрила, его вторая бывшая жена. Он долго думал, так и не понял, что она имела в виду. Но то, что он устал от всего, было стопроцентной правдой. Надо было менять жизнь. Надо было меняться. И надо было начинать еще вчера, он запоздал с принятием решения. Ему было тридцать восемь лет уже! Но лучше поздно, чем никогда, так?
Макаров глянул на свое отражение в зеркале над раковиной. Молодой еще в принципе мужик. Морщин мало, цвет лица вполне здоровый, это потому что он постепенно начал завязывать с курением. Рот волевой, нос правильной формы. Глаза, правда, смотрели всегда хмуро, но это исправляется. Он точно знал, что исправляется. Достаточно все поменять.
И он готов! Готов вот прямо уже сегодня вытащить из-под папок с бланками протоколов заготовленный рапорт и подписать его у руководства. Его вряд ли станут отговаривать. Желающих сейчас идти работать в полицию предостаточно. Платят неплохо. А то, что он профессионал от бога, сейчас мало кому нужно. Мало кому…
В отдел он вошел в нормальном почти настроении, потому что как бы принял решение. Вошел к себе, снял куртку, пригладил волосы, достал рапорт, глянул на коллегу — Стаса Воронина, с которым за пять минувших лет так и не сошелся по-настоящему, и сказал:
— Ну, Стас, я пошел.
— Далеко? — Мутные серые глаза коллеги скользнули по Макарову, остановились на рапорте. — В отпуск, что ли, собрался, Макаров? Охренел! Дел невпроворот, а он отдыхать летит!
Это так Воронин мгновенно оценил ситуацию, предположил самое для себя скверное, тут же позавидовал и обозлился.
— Меня если спросят, я против! — возмущенно толкнул груду бумаг от себя Воронин. — Отдыхать он собрался, умник!
Вообще-то Воронин был ниже званием, младше возрастом, и стаж работы у него был меньше. И он не имел права говорить с ним в таком ключе. И прежде Макаров обязательно указал бы ему на это. Но сегодня решил промолчать. «Черт с ним, с Ворониным. Пусть себе бесится и завидует. Он всем завидует, таким уродился».
Виталий вышел из кабинета, ничего не став объяснять. Поднялся в кабинет начальства, отдал рапорт секретарю и сел на стул ждать.
Секретарь вылетел из кабинета полковника с бледным лицом, вытаращенными глазами и смятым в комок рапортом Макарова.
— Иди! — шепнул он Макарову поблекшими вмиг губами. — Хочешь получить по шее — иди!
Он и пошел. И слушал потом полчаса, как неблагодарен он и беспечен. Что настоящие офицеры так не делают. Что он не имеет права поступать так безответственно со своей жизнью.
— Я тебя только на звание собрался выдвигать. Досрочно, между прочим! — восклицал с обидой полковник. — А он что?! А он кинуть меня захотел!
— Я не кинуть, — проговорил неуверенно Макаров, не ожидавший, что его станут удерживать. — Я уволиться.
— Ага! А меня с кем оставишь?! С Ворониным?! Он в своем кармане ничего найти не способен! А ты у меня кто?!
— Кто?
— А ты у меня, Виталя, лучший аналитик отдела! Я горжусь тобой, понял! Мне за тебя ни разу стыдно не было, вот… — надулся полковник, отважившись на откровение, на которое прежде никогда был не способен. — Все, иди, иди, работай. Глаза бы мои тебя не видели! Уходи…
— Семен Константинович! — Макаров неуверенно переступил, протянул бумажный комок, в который превратился его рапорт: — А что с рапортом-то делать?
— А что хочешь, то и делай! — огрызнулся полковник. — Съешь, чтобы неповадно было впредь!
— Но я ведь уйти хотел. — Макаров обнаглел, выдвинул стул из-за стола и уселся без приглашения.
— Почему? — полковник сделал вид, что не заметил вольности подчиненного.
— Устал я.
— Так отдохни. В отпуск отпущу, — нехотя пообещал полковник.
Тут же снял трубку внутренней связи и приказал кадровику оформить Макарова с сегодняшнего дня на две недели в отпуск.
— Доволен? — свел он брови.
— Пустота вот тут, Семен Константинович, — Макаров приложил руку к груди. — Пустота…
— А уйдешь, все наполнится?! — фыркнул полковник, на глазах веселея. — Я-то думал, чего он? А у него пустота образовалась! Виталя, ты охренел?!
— Нет. Устал просто. — И глянул на полковника глазами бродячей собаки.
— Понял.
Полковник выбрался из-за стола, походил по кабинету почти строевым шагом. Встал у окна с заложенными за спиной руками. Уставился на голые ветки клена.
— Меня такая пустота жевала, когда Маша моя заболела. Болела долго, страшно. Потом ушла… И пустота эта превратилась… Короче, с тех пор я с этим и живу. И точно знаю, сиди я в этом кресле, нет, ничего не изменится. Так-то, Виталя. Не в твоей работе причина, поверь. В себе что-то надо тебе поменять. Как-то тряхнуть себя посильнее. Любить пробовал?
— Не помогает, — мотнул головой Макаров, вспомнив бывших своих жен, с которыми ни черта у него не вышло.
— Ну… тогда я не знаю. — Полковник развел руками, сел на место, глянул на него с хитрецой: — Дело какое-нибудь доброе сделай.
— Дело? Доброе? Шутите?
Макаров даже хотел обидеться. Он к нему с серьезным разговором, а с ним шутят.
— Не шучу нисколько. Знаешь, какое удовлетворение испытываешь, делая доброе дело для того, кто в нем действительно нуждается. Ого-ого, Макаров, ты себе представить не можешь, как сладко и тепло в сердце от этого.
Он вообще-то хорошим мужиком был — Семен Константинович, до полковника из сержантов дослужился. Разговоры вот теперь с ним ведет, что тот психолог, хотя и не обязан.
— Все, иди, отдыхай. В отпуске ты на две недели, Виталя. И чтобы больше никаких рапортов, — палец полковника указал на бумажный комок в Виталиной руке.
Макаров поднялся с места. Пошел к двери. Но вдруг приостановился, глянул на полковника, провожающего его внимательным взглядом.
— Разрешите вопрос, товарищ полковник?
— Ну!
— А у вас… Вы… После смерти жены когда… Извините меня, Семен Константинович! Вы что-то доброе делали? Что-то такое, от чего вашей душе хорошо и покойно?
Полковник отвел взгляд, снова уставившись на голые ветки клена за окном. Потом нехотя признался:
— Я не перестал ходить в ее клинику, Макаров. Просто хожу туда, как на дежурство. Вот и все мои добрые дела.
— К кому?!
— О-о-о, Виталя, — полковник грустно улыбнулся. — Там очень много несчастных одиноких людей. Очень много! Никогда не думал, что одиночества вокруг так много. Все, иди уже. А то передумаю и отпуск не подпишу. Все! Давай, давай…
Вернувшись, Макаров попал на чаепитие. Воронин и еще двое из постовых активно хлопотали с пустыми чашками, пакетом с сахаром и вскипевшим чайником.
— Вот, за тебя проставляюсь, — указал Стас на маленький вафельный тортик на столе и хищно улыбнулся: — Что, подписали? Отдыхаешь?
— Да, — коротко ответил Виталий и начал собирать бумаги со стола, раскладывая по ящикам стола и полкам сейфа. — Две недели.
— Ого! — Улыбка Воронина превратилась в оскал. — Везет же некоторым! А тут… Об отдыхе можно только мечтать.
— А вы чего тут? — обратился Макаров к постовым. — Сменились или заступили?
— Сменились они, сменились. Забежали ко мне погреться. И историю рассказать.
— Что за история? — рассеянно поинтересовался Макаров, стирая ненужную информацию из компьютера.
— Представляешь, Виталь, — начал капитан, хватая самый большой кусок вафельного торта. — Нам меняться, а тут звонок в дежурку. Зверское убийство, говорит! Все напряглись, разумеется. Называйте адрес, говорят ему.
— Ему? — на автомате поинтересовался Макаров. — Звонил мужчина?
— Да не знаю, не уточнял. Так я просто сказал.
— И что дальше?
Все, он все подчистил, компьютер выключил, бумаги убрал, оружие сейчас сдаст — и свободен. На целых две недели свободен. Заполняй пустоту в душе чем хочешь. Полковник молодец, что не подписал рапорт об увольнении. Виталя, когда от него к себе шел, мысленно его поблагодарил. Потому что не станет его жизнь полнее и прекраснее, останься он без работы. Что-то необходимо еще. Что-то другое.
— Так вот, говорит, произошло зверское убийство. Спрашиваем адрес, называет адрес Проклятого дома. Прямо, говорит, во дворе убийство.
— Да ладно! — удивился Воронин, похрустывая вафельным тортиком. — Там же никто не живет. И, насколько мне известно, даже бомжи этот дом обходили всегда стороной. Больно дурная у него слава.
— Вот-вот. И мы удивились. Спрашивают его, кто жертва? А он знаешь что говорит?
— Что?
— Собака! — хохотнул капитан, обсыпавшись крошками до самых коленок. — Дежурный чуть матом его не послал, Виталь. А что делать? Звонок зафиксирован, надо ехать. Поехали.
— И что? — Воронин аккуратно кусал над бумажкой, собирая туда крошки, костюм берег. — Труп собачий обнаружили?
— Мало этого, Стас! Обнаружили, что дом-то Проклятый обзавелся жильцами. И какими! — Капитан восторженно закатил глаза.
— То есть — жильцами? Его же на снос готовят, — вспомнил Макаров одно из совещаний в управе, где был вынужден присутствовать. — Вот буквально на днях и должны были начаться работы.
— Ну, не знаю про снос, а про жильцов знаю точно. Две комнаты заняты на первом этаже. Три на втором, — авторитетно заявил капитан. — Опрос и опись жильцов проведены почти по полной программе.
— А кто тебя в такой восторг-то из этих жильцов привел? — напомнил Воронин.
Он любил женщин, красивых особенно, хотя ему с ними и не очень везло. И догадывался, что речь пойдет о красивой женщине.
— Короче, мы подъехали, дохлая собака валяется перед ступеньками. И тут дверь распахивается, и выходит девушка! — Капитан снова восторженно закатил глаза. — Высокая, тоненькая, рыжая!
— Рыжая! — эхом повторил Воронин. — Люблю рыжих. Они такие… темпераментные.
— Их раньше на костре жгли, как колдуний, — сонно напомнил напарник капитана. Напившись чая, он дремал в старом кресле в углу. — И эта такая же!
— Чего вдруг? — заступился за рыжую Воронин.
— Такая она… Вся как струна натянутая. Собаку дохлую увидела, напряглась, завизжала.
— А твоя бы девушка обрадовалась бы? — фыркнул Воронин, свернул лист с крошками в кулечек, скомкал и выбросил в мусорную корзину. — Девицы, они не очень-то любят сцены насилия.
Капитан с напарником переглянулись.
— Тут дело-то в другом, Стас, — нехотя начал объяснять капитан. — Собаку эту они, оказывается, еще ночью обнаружили.
— Кто они? — тут же метнул свой вопрос Макаров. Он хоть и слушал вполуха, но не мог не заинтересоваться загадочными жильцами.
— Ночью начал кто-то выть. Это тетка рассказала с первого этажа, — сделал отступление капитан. — Они из комнат вышли втроем: дед со второго этажа, тетка эта и рыжая. И пошли по коридору на вой. И нашли подыхающую собаку у черного хода в углу.
— Еще одна собака? — не понял Воронин.
— Нет, в том-то и дело, что та же самая.
— Не понял?! — возмутился Воронин. — Ночью она подыхала в доме у черного хода, а утром оказалась на ступеньках перед парадным входом? Так, что ли?
— Совершенно верно, — меланхолично отозвался напарник капитана.
Глаза у него после ночного дежурства и горячего чая просто слипались. И давно бы пора домой, да капитан сидит, и ему надлежит.
— Значит, ее кто-то перетащил? Зачем? — возмутился Воронин, рассеянно схватил из коробки еще один кусочек тортика и захрустел, забыв прикрыть костюм бумажным козырьком.
— Хороший вопрос, Стас. — Капитан вдруг зевнул протяжно и широко. — А еще лучший вопрос: это какой твари понадобилось убивать бедное животное именно таким образом?!
— Каким? — Это Макаров спросил одновременно с Ворониным.
— Собаку проткнули арматурой и надели ей на башку старое ржавое ведро. Собака, когда подыхала в доме еще ночью, жутко выла.
— Поэтому жильцы и пошли на вой. Собака выла, а ведро на ее голове вой этот множила, — произнес Макаров задумчиво. — А что же они собаку эту не выволокли из дома ночью, жильцы-то?
— Так собака, говорят, подохла. А рыжей вдруг сделалось плохо. Ей тетка даже по щекам нахлестала.
— А утром плохо ей не сделалось, когда та же самая собака оказалась у нее на пути? — уточнил Макаров. — Кстати, ведро по-прежнему было на башке?
— Да.
— А что рыженькая? — Воронин спохватился и принялся стряхивать крошки с кителя. — Снова в обморок хрясь?
— Нет, она даже с нами говорить не стала, спешила на работу. Посоветовала побеседовать с другими жильцами. — Капитан поднялся, толкнул начавшего дремать напарника. — Теперь вот разбирайся, кто тот вандал. Ребята за голову схватились. Говорят, мало дел, теперь еще и это.
— Слышь, Павел! — Воронин соскочил с места и кинулся следом за капитаном к двери. — А чего их поселили-то там, в Проклятом доме?
— А так они жили в двух общагах на Садовой.
— Это которые сгорели не так давно?
— Ну да. Жильцов всех рассовали кого куда. Этих сюда приткнули. Обещали решить проблему жилья за неделю, теперь до весны, говорят, станут жить. Так что снос откладывается.
— Слышь, Павел, а рыжая телефончик-то свой не оставила, когда не смогла с вами поговорить?
— Оставила. И че? — Капитан на его просящий взгляд сложил выразительный кукиш и сунул его Воронину в нос. — Хочешь, сам туда съезди, Стасик. Телефончик в деле фигурирует теперь. Дело важное, блин! Убийство бродячей собаки! Пацаны вешаются…
Кому понадобилось убивать бедное животное таким вот варварским способом?! Как можно просто взять и из хулиганских побуждений проткнуть собаку металлическим прутом?! Зачем, главное?
Версий у Макарова, когда он садился в прогревшуюся машинку, было три.
Первая — хулиганы, бездушные, мерзкие, напившиеся до чертей и решившие выплеснуть скопившийся гнев на бедное животное.
Вторая — кому-то очень не хочется, чтобы в этом доме поселились люди, и, убив собаку, он закрепил за этим местом репутацию проклятого.
И третья — кто-то использовал это мерзкое действо как акт устрашения, направленный на кого-то конкретно.
Первая версия была единственно стоящей, но найти хулиганов вряд ли удастся.
Вторая версия тоже имела право на существование. Поселившиеся жильцы мешали сносу, отодвигали его до весны. А если они со страху побегут, то тогда хорошо, территория свободна. Найти злоумышленника в этом случае будет не так сложно. Кому-то это место обещано под строительство. Так что…
Разработка третьей версии вообще яйца выеденного не стоила. Жильцов всего ничего. Поговори с каждым и найдешь, для кого готовился сюрприз. А найдешь для кого, найдешь и кто.
Но это не его история, страна! Это не его дело. Пусть занимается тот, кто приставлен. Он в отпуске. И ему срочно нужно найти для себя занятие. Он должен сделать какое-то доброе дело, которое вытеснит из его души пустоту и наполнит ее смыслом, н-да…