Дверь с той стороны
Владимир Михайлов, 1974

Признанный мастер отечественной фантастики… Писатель, дебютировавший еще сорок лет назад повестью «Особая необходимость» – и всем своим творчеством доказавший, что литературные идеалы научной фантастики 60-х гг. живы и теперь. Писатель, чей творческий стиль оказался настолько безупречным, что выдержал испытание временем, – и чьи книги читаются сейчас так же легко и увлекательно, как и много лет назад… Вот лишь немногое, что можно сказать о Владимире Дмитриевиче Михайлове. Не верите? Прочитайте – и убедитесь сами!

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Дверь с той стороны предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава первая

Инна говорила прерывистым полушепотом, от волнения не заканчивая фраз; слова торопливо набегали друг на друга. Нынче голос изменял ей — великолепный голос, хрупкий, с придыханиями, он всегда привлекал не меньше, чем облик, а порой и больше. Сейчас голос дрожал.

— Ты придешь сегодня?

— Милая…

Истомин произнес это слово, не думая над ним и не ощущая смысла; слово было привычным, да и сама Инна тоже, с ее матовой кожей, с черными кольцами волос и профессиональной точностью и выразительностью движений. Произнес, и сразу же, по привычке, увидел слово написанным.

— Последний вечер. Последний… Почему все кончается? На Земле ты забудешь меня. Сразу…

— Нет.

— Поцелуй меня. Сейчас. Все равно, пусть видят, все равно. Не хочу терять тебя. Скажи, мы не расстанемся на Земле.

— Мы встретимся.

— Где? Когда? Говори сразу.

— Потом, Инна.

— О, я понимаю, понимаю… Не надо хитрить, милый. Старая женщина — на что я тебе там? Но все равно — спасибо.

— Ты ошибаешься…

Истомин должен был при этих словах нежно улыбнуться. Он и улыбнулся, только позже чем следовало — мыслями был уже не с ней. Он злился на самого себя: предугадывал вопрос, который ему зададут на Земле: «Ну, что вы для нас написали?» А он был где-то на полпути и потерял тут столько времени вместо того, чтобы работать.

— Дорогая… — нерешительно начал он.

— Лучше молчи, — попросила она. — Будем танцевать молча. Как быстро кончился полет…

Полуторамесячный рейс Антора — Земля завершался. «Кит», корабль класса «А», три дня назад удачно вышел из сопространства почти на границе Солнечной системы и теперь, идя в режиме торможения под углом в тридцать градусов к плоскости эклиптики, пересекал последние миллиарды километров. До финиша оставались сутки с небольшим.

Чем ближе становилась Земля, тем быстрее росла уверенность в счастливом завершении полета (мысль о возможной катастрофе всегда гнездится в сознании пассажира), — и уверенности этой сопутствовал нервный подъем. Те отношения, что быстро возникают в путешествиях именно потому, что возникают случайно и ненадолго, все эти мимолетные любови, дружбы и антипатии вспыхивали в заключительный раз перед тем, как погаснуть и забыться после первых же шагов по надежной поверхности планеты.

По давней традиции, в последний перед прибытием вечер команда корабля давала бал. Ужин кончился, свет в просторном салоне и палубой выше — в саду был притушен, звучала медленная музыка и пахло морем. Ожидали капитана; кое-кто танцевал, неспешные разговоры остальных были полны Землей.

— Позволю себе заметить, администратор: власть, по-моему, сродни любви — чувство, а не профессия. И вот вы, в предвкушении медового месяца…

— Знаете, лучше не надо об этом. — В голосе Карского не было ни малейшего пренебрежения, он говорил искренне. — В полете есть нечто умиротворяющее: человек отрывается от повседневного, пребывает как бы в состоянии психической невесомости. Кроме того, я еще не введен в должность и, откровенно говоря, волнуюсь.

— И напрасно, да будет мне позволено сказать так, — улыбнулся Нарев. — Не помню случая, чтобы избранный на планете кандидат после пятилетнего курса не был утвержден Советом Федерации. Но простите — не слишком ли сух наш разговор?

Он повернулся в кресле и с минуту думал, сосредоточенно глядя на дринк-пульт, пошевеливая над ним расслабленными пальцами. Администратор смотрел на резкий профиль Нарева, на его длинный, характерного разреза глаз. Впрочем, и без этого в Нареве легко угадывался уроженец Ливии в системе Тау: манера разговора выдавала его, витиеватая, гипертрофированная вежливость. Каждая из обитаемых планет Федерации сохраняла обычаи, манеры, моды и привычки, существовавшие на Земле в тот период, когда происходило заселение именно этой планеты, хотя на Земле впоследствии все успевало уже не раз измениться. Периферия консервативна, подумал Карский. Пусть сообщение между планетами поддерживается постоянно, но прилетают и улетают единицы, а жизнь на планетах развивается в тех направлениях, какие были определены вначале; вот одна из сложностей управления Федерацией. Карский и сам чувствовал себя в первую очередь анторианцем, хотя и старался избавиться от этого ограниченного патриотизма. Ничего, пройдет со временем, подумал он успокоительно. Пройдет…

Нарев уже успел нажать клавиши и теперь ждал. Тихо шуршал механизм, потом сиреневая жидкость наполнила бокалы. Нарев протянул один администратору, откинулся на спинку кресла и поднес свой к губам. Напиток пахнул Землей, тропинками, солнцем.

— На целый год стать членом Совета, — задумчиво проговорил Карский. — По сути дела — возглавить цивилизацию! Трудно не испугаться этого.

— Я вряд ли ошибусь, сказав, что вы готовы к этому.

— Время покажет… А помните, когда ввели эту систему, казалось нелепым: избирать человека, который займет свой пост лишь через пять лет, а до тех пор будет оторван от практической деятельности. Мне и самому не верилось…

— Теперь, если я сужу правильно, вы убедились в ее целесообразности?

— Во всяком случае, это было интереснейшее время. Пять лет назад я уже мог увидеть Федерацию такой, какой она стала только теперь. Пять лет не имел дела с каждодневными задачами, но следил за развитием главных линий, учился прослеживать ветвление и эволюцию потребностей общества. Я уже тогда видел, что за эти годы человек окончательно выключится из сферы материального производства, передав его автоматам и компьютерам. Так что мы — избранные тогда — заранее готовились решать проблемы направления и использования высвобождающейся человеческой энергии — грандиозные проблемы…

— И куда же, если не секрет, собираетесь вы направить нашу энергию?

— У меня есть немало мыслей по этому поводу, но пока они еще не стали мнением Совета, вряд ли я имею право… Да и, кроме того, мы ведь лишь начнем их решать. Разрабатывать намеченные направления станут наши последователи — те, кто и завтра, и еще целый год в своих кабинетах будут продолжать и координировать линии развития, долгими часами совещаться с футурологами и прогносеологами, как делали это и мы, будут наблюдать за развитием как бы со стороны и гадать о непредсказуемых факторах, возникновение которых неизбежно… Да, система оправдывается. Если не говорить о волнении — оно кажется мне естественным, — я чувствую, что прихожу к руководству во всеоружии.

— И — сколь ни печально — только на год. Это не кажется вам обидным?

Администратор пожал плечами.

— За год работы я неизбежно отстану. Буду координировать уже известные мне линии, но не хватит времени, чтобы следить за всем новым, что возникнет за этот год, настолько пристально, чтобы потом органично вплести его в старую сеть. Это сделают те, о ком я уже говорил — люди, избранные не пять, а четыре года тому назад. Нет, все совершенно разумно.

— Да, — согласился Нарев после паузы, — воистину, система мудра. И это подтверждается: за все время не было ни единой попытки остаться на второй срок. Или еще пример: вы летите на рейсовом корабле, хотя вам наверняка могли предоставить и отдельную машину.

Администратор улыбнулся.

— Мы здравомыслящие люди. К чему зря расходовать топливо? Но не пора ли присоединиться к обществу?

Он встал, чтобы выйти из бара в салон. Нарев покосился на него и тоже поднялся.

— Меня терзает искушение заметить, что понятие здравомыслия всегда было относительным. Как добро и зло, например.

— А вы пытались бы остаться у власти? И летали бы в одиночку на стоместном корабле?

— Я? — усмехнулся Нарев. — Если я чего-то не умею, то, увы, как раз предугадывать свои поступки.

Они неторопливо направились к выходу.

— И еще, — сказал Карский, — всегда надо немного тосковать о том, что кончается. Иначе наступит пресыщение. А в вашей работе не так? Кстати, я и не знаю…

Они остановились в салоне, привыкая к полутьме.

— Осмелюсь перебить вас. Вот человек, которому пресыщение не грозит, — сказал Нарев, меняя тему разговора и указывая кивком на актрису, танцующую с писателем. Карский серьезно ответил:

— Она очаровательна. Но я выбрал бы другую.

— И я догадываюсь кого. Но не соглашусь с вами. Неразумно волновать капитана в полете.

— Тем более, когда предстоит финиш, — сказал администратор и вздохнул. — Да, Земля… А вы надолго в метрополию? Вы хозяйственник?

— Питаю надежду, что вы не думаете этого, — сказал Нарев, чуть изогнув губы в улыбке. — Будь я хозяйственником, я ни в коем случае не стал бы завязывать знакомство с вами, это могли бы расценить как попытку устроить дела своей планеты или округа.

— Вряд ли: вы не анторианин, а я буду заниматься делами именно этой планеты. Вы же, если не ошибаюсь, с Ливии?

— Голос выдает? Противный голос, правда? Рискну употребить такое определение. Но это только при земной плотности атмосферы, как тут. На Ливии наши голоса звучат прекрасно. Кстати, могу ответить тем же: такие смуглые лица, как ваше, можно увидеть лишь на Анторе… А что касается моих занятий, то я путешественник. Самая независимая профессия. Несколько романтизируя, я сказал бы: прихожу без восторга и покидаю без сожаления. И на моей Ливии не был уже много лет.

— Жаль. Я как раз собирался спросить: на этой планете недавно были какие-то осложнения, но я не успел получить информацию и не знаю деталей. Кто-то пытался встать во главе…

— Вы заставляете меня пожалеть о том, что я совершенно не в курсе дела. Живу в пути и счастлив, и не желаю иного. Хотя нет, — порой мне хочется быть капитаном такого вот А-лайнера. Вот где подлинная независимость, и судьба окружающих зависит только от вас.

— А знаете, если верить курсу психологии, который я прошел, это ваше желание означает, что вы ощущаете в себе запас энергии и где-то обижены тем, что люди не используют ее по назначению с максимальным эффектом. Я прав?

— Значит, вы разбираетесь во мне лучше, чем я сам.

— Нет, я не замечал за собой такого.

— Простите, если я смутил вас.

— О, пожалуйста, я не в обиде.

В центре круглого экрана капелькой янтаря сияло Солнце.

— Вот он, — удовлетворенно сказал штурман Луговой. — Детка Йовис. Прошу отметить в журнале, капитан: рекорд. Еще никто не выходил на видеосвязь с системой Юпитера на таком расстоянии. Молодец я?

— Это я выясню в Управлении кадров, — пообещал капитан Устюг.

— А вообще, — продолжал штурман, — Солнечная загружена бездарно, нарушена центровка: все планеты на одном борту.

— По прибытии подай рапорт в отдел перевозок, — посоветовал капитан.

Штурман посмотрел на него со всей проницательностью, свойственной (как они сами полагают) людям, чей возраст перевалил уже далеко за двадцать.

— Вы волнуетесь, мастер!

Сколько-то мгновений они смотрели друг на друга молча. Капитан был вдвое старше и на целую голову ниже ростом, и все же чем-то они напоминали друг друга; может быть, ровным, характерного оттенка загаром, что приобретается под корабельным кварцем, или пристальностью взглядов, или неторопливой точностью движений, какой требуют корабли.

— Следить за состоянием экипажа — это моя обязанность, — ответил, наконец, Устюг. — А на моем корабле принято выполнять свои обязанности и не заниматься чужими. При входе в систему обязанность штурмана — следить за курсом и своевременно брать пеленг.

Луговой улыбнулся.

— Не беспокойтесь, мастер. Пока Солнце впереди и Ригаль справа, нам бояться нечего. А скажите, так глубоко интересоваться состоянием пассажиров тоже входит в обязанности капитана?

— Да, — сухо сказал Устюг. — Входит.

— Но раньше в рейсах капитан доверял это Вере. Кто же беспокоит вас на борту «Кита»? Администратор Карский? Путешественник Нарев? Физик? Или Истомин — вы решили, что он напишет о вас книгу? Не старичок же Петров привлек ваше внимание и не футболист Еремеев, хотя он и чемпион Федерации…

Капитан Устюг молча смотрел на штурмана, пытаясь понять, является ли причиной необычной болтливости предфинишная лихорадка, что треплет порой молодых судоводителей, или просто нахальство.

— Мила едет с мужем, — продолжал перечислять Луговой. — Актриса влюблена не в вас. И если только мы не везем зайцев, то это может быть лишь Зоя Серова. А она…

Нет, решил капитан, никакая не лихорадка. Простое мальчишеское нахальство пополам с любопытством.

— Пост-Юпитер уже пять секунд ждет ответа, — сухо сказал он.

— Виноват, мастер, — спохватился штурман. — Прости.

— Ох, и молод ты, Саша, — Устюг вздохнул то ли с сожалением, то ли с завистью. — Вызовешь меня, как только будет связь с Землей.

— Решаюсь привлечь ваше внимание, дорогой администратор: вот человек, который не боится испортить капитану настроение. Ученые вообще немного самонадеянны, вы, конечно, уже не раз замечали это. Некоторая самоуверенность свойственна всем, кто имеет дело с фактами, неизвестными другим. Разумеется, это не относится к присутствующим… — добавил Нарев, увидев, что Карский поморщился.

Физик Карачаров подтащил кресло поближе к Зое и с размаху плюхнулся в него.

— Ути малые, — сказал он. — Крохотные девочки не должны скучать. Сейчас мы улыбнемся. Ну — раз, два! Что же вы?

Господи, и этот не прошел мимо. А ведь целый месяц казался человеком не от мира сего, жил в каких-то иных измерениях и разве что не подносил за обедом ложку к уху. Что делать? Обрить голову? Прилепить нос до пояса? И прилепила бы, не пожалела себя. Но ведь не всякое внимание надоедает, и кто-то один должен смотреть, смотреть до рези в глазах. Ради одного приходится терпеть остальных. Не сидеть же безвылазно в каюте?

Зоя вздохнула.

— Вы сегодня неузнаваемы, — любезно сказала она. — Закончили, наверное, вашу работу?

— Работу? — Физик, казалось, на миг растерялся. — Нет, к сожалению. Всегда не хватает какой-то недели… слишком быстро стали летать корабли, что ли? — Он моргнул, развел руками. — Или я живу медленно?

Вот об этом пусть и говорит.

— Почему же вы поторопились лететь?

— Вызывали соратники по школе. Научной, конечно. Там завариваются дела…

— Интересно. Расскажите.

Но он не поддался на уловку.

— С удовольствием — когда останемся вдвоем.

Это вышло хорошо, почувствовал Карачаров. Он был сегодня ловеласом, донжуаном, покорителем сердец, и обожательницы валялись у его ног. Так он воспринимал этим вечером себя и весь окружающий мир. Мир этот был условен, и его позволялось вообразить каким угодно: настоящей оставалась лишь математика и то, что можно было выразить с ее помощью. Модели своего личного мира Карачаров строил в зависимости от настроения.

— Боюсь, вы поздно спохватились, — сказала Зоя равнодушно. — Рейс кончается.

— Что такое эти полтора месяца по сравнению со временем, которое у нас впереди!

— Впереди у нас — разные времена. Я недолго буду на Земле. Сдам материалы, истории болезни со Стрелы-второй, проведу контрольный эксперимент…

— На Стреле-второй все женщины так прекрасны? Хотя, конечно, нет, вы везде будете исключением. А что с вами стряслось?

— Со мной? Ничего.

— А болезнь?

Она улыбнулась.

— Болела не я. Хотя, возможно, в науке и останется «болезнь Серовой».

Зоя постаралась, чтобы это прозвучало не слишком самоуверенно.

Физик снова стал на миг серьезным.

— Вы, значит, что-то закончили. Завидую.

— Ну, не совсем еще. Просто оттуда нет регулярного сообщения с Землей, да и с Анторой — редкое. Вот я и воспользовалась возможностью. — Она помолчала. — И потом… просто не хотелось там оставаться.

— А что же дальше?

— Умчусь куда-нибудь, где поглуше, — искать новое заболевание.

— Зачем же так далеко? Вот я: затронуто сердце…

— Фу, — сказала она, — какая пошлость.

— Могу иначе: хочу, чтобы вы были со мной.

— Вы привыкли четко выражать мысли.

— Не понимаю, почему мне прямо не сказать того, что я думаю. В науке не принята фигура умолчания. У каждого явления есть свое имя, и, отказавшись от него, вы ничего не сумеете доказать.

— Вам не кажется, что вы рискуете?

— Мне нечего бояться: женщина обижается, только если ей не воздают должного. В конце концов поведение каждого человека — и ваше в том числе — сводится к уравнениям. А решать уравнения я привык.

— И что же из них следует? Мне, непосвященной, наверное, не разобраться?

— Кое-что могу пояснить популярно: я — гений. Понимаете? Тощий тип, сидящий рядом с вами и созерцающий ваши колени, — гений. Ну, признайтесь, часто ли гении пытались добиться вашей взаимности? Но я добьюсь ее.

— Ну, спасибо, — сказала Зоя. — Вы меня развлекли.

Она встала и медленно пошла по салону. Упершись ладонями в острые колени, Карачаров глядел ей вслед. В дверях стоял капитан. Зоя положила руки ему на плечи; Устюг помедлил, ловя такт. Потом они двинулись.

Физик поднялся и, широко шагая, вышел. Он миновал коридор и поднялся в сад.

Здесь пахло тропинками, широкие листья нависали над головой. Тихо журчала вода. Кто-то стоял возле пальмы, у которой один из листьев надломился, не выдержав последней перегрузки. Это была Вера, четвертый член экипажа. Карачаров приободрился.

— Скажите, красавица, ухаживать за членами экипажа разрешается?

— За кем именно — за капитаном, штурманом? Если за инженером Рудиком, то он отделяется от корабля только при полной разборке машин.

Что такое сегодня с женщинами? Все прямо-таки готовы кусаться. Земля — понял физик в следующий миг. Близость планеты, конец рейса. Кончается размеренная корабельная жизнь, и женщины раньше нас перестраиваются на другую частоту. Но еще целый вечер впереди.

— Значит, остаетесь вы.

Вера пренебрежительно повела плечом.

— Не отвечаете? — Он усмехнулся. — Разве можно не отвечать пассажиру?

Вера лукаво покосилась на него. И вдруг быстро и монотонно посыпались слова:

— Прошу внимания! Корабль Трансгалакта «Кит» следует очередным рейсом Антора — Земля. Основная часть пути пролегает в сопространстве. Пассажирам это не причиняет неудобств. Путь до Земли займет около полутора месяцев, дополнительную информацию получите в полете. Здесь вы окружены тем же комфортом, что в вашей квартире или в отеле. К вашим услугам — салон, бар, бассейн, спортивный зал, сад, прогулочная палуба, с которой вы сможете наслаждаться видом звездного пространства — до перехода в сопространство и после выхода из него. Обстановки кают закажите по вашему вкусу — через полчаса она будет на месте. Обед в салоне в семнадцать часов по условно-галактическому времени корабля. При желании обед доставляется в каюты, выход синтезатора — справа от двери. Выбор блюд не ограничен. Дамы, безусловно, будут заинтересованы тем, что новые туалеты изготовляются на борту в течение двух часов. Прошу обратить внимание на табло — вы можете поставить по нему ваши часы. Настроить их на земной двадцатичетырехчасовой цикл можно у меня. Теперь я рада ответить на ваши вопросы.

Вера умолкла, смех распирал щеки. Высокая, бронзовокожая, красивая, она позволила физику полюбоваться собой, хотя, в общем-то, корабельная традиция не позволяла кокетничать с пассажирами.

— Ах, вот как! — сказал физик, принимая ее игру. — А скажите, корабль и в самом деле так надежен?

Вера очаровательно улыбнулась.

— Последнее слово техники. Беспредельные запасы энергии — мы черпаем ее из пространства. Неограниченная автономия. И так далее.

— Вы меня успокаиваете, — сказал Карачаров с иронической улыбкой. — Весьма признателен.

— Еще вопросы у пассажира?

Физик мгновение смотрел на нее.

— Да. Вот вы… Вы очень красивая девушка. Почему вы тут? Это ведь все равно, что оседлать маятник. Неужели вы не способны на большее? Или верите, что в пространстве дольше сохраняется молодость?

На этот раз он был серьезен; может быть, это и впрямь его заинтересовало — он и сам не знал. А может быть, просто хотел отомстить за ее шутку? Вера смотрела на него, чуть прикусив губу.

— Хотите, я отвечу сам, — предложил Карачаров. — Все очень просто. Вы — анторианка, это видно сразу. И знаете, что красивы. И хотите жить на Земле. В центре Федерации, а не на ее окраине. Только на Земле, думаете вы, вас оценят по достоинству. Оценит не кто-нибудь, а человек значительный. Если и не член Совета, то хоть его консультант. Но население Земли давно уравновешено, и, чтобы получить земное гражданство, надо что-то такое совершить. Служба в Галактическом флоте, наверное, дает такие права. Вот и все. Сколько вам еще осталось летать? Не помню, какой нужен стаж…

Вера вскинула голову.

— Извините, — сказала она официальным, лишенным окраски голосом. — Я отвечаю только на вопросы, относящиеся к рейсу. А сейчас мне пора в салон.

— Позвольте предложить вам руку, — галантно произнес Карачаров.

— Я не падаю с трапа.

Он все же проводил ее до салона; физику тоже почему-то сделалось невесело, а ей он, кажется, основательно испортил настроение. Уже войдя, Карачаров сделал попытку загладить неловкость:

— Ответьте, пожалуйста, еще на один вопрос, последний: как называется этот танец и как его танцуют?

Вера, прищурившись, глянула на него и неожиданно усмехнулась.

— О, показать я могу!

Долговязый физик готовно склонился. Но Вера, озорно стрельнув глазами, повернулась и, слегка покачивая бедрами, пошла к сидящим пассажирам. Она остановилась перед администратором, и Карский встал, смущенно улыбаясь.

«Пустой номер», — мысленно сказал Карачаров, провожая Веру взглядом. Сейчас он вдруг — незримо для других, разумеется, — стал совсем другим человеком: этаким старым циником, галактическим волком, не признающим женщин. И взгляд его сделался устало-пренебрежительным.

— Пойдем и мы? — так поняла Мила легкое движение мужа. Он не решился бы произнести это вслух: ожидал бы, пока она не выскажет желания. Но всякая его мысль — Мила стала уже привыкать к этому — немедленно находила выражение в жесте, телом он говорил, передавая мысли точнее, чем словами. Недаром же он был чемпионом Федерации!

Мила с удовольствием отдалась танцу. Валентин вел легко и строго, даже с женой не позволяя себе ни малейшей вольности, танцевал каждый раз словно на приз. С ним было хорошо на людях и хорошо вдвоем, он был добр и силен, и всякий раз она заново переживала случившееся. Мир полон чудес; оба — жители Земли, они так никогда бы и не встретились на своей планете, затерялись бы среди миллиардов людей. Но ей понадобилось лететь на Антору — познакомиться с тамошними интерьерами, о которых многое слышала и которые и в самом деле оказались необычайно интересными; команда чемпионов мира оказалась там в то же самое время — они совершали турне по Федерации. Нечаянно встретиться за столько парсеков от Земли — это ли не чудо? Увидев друг друга, они сразу поняли, что домой возвратятся вдвоем и всегда будут вдвоем, всегда-всегда. Он ходил за нею всюду, кроме времени тренировок и игр, когда она сидела на трибуне стадиона. Потом команда улетела, а он задержался: наверное, не мог расстаться на тот месяц, который ей еще предстояло провести на Анторе. Он, конечно, переживал, что команда уехала без него; но в конце концов его товарищи решили, что несколько игр проведут сами. Пожелали ему счастья…

Она подняла глаза. Валентин улыбался.

— Что ты?

— Вот это па — чистый финт, понимаешь? Ну, сделаем еще раз, и ты увидишь.

На этот раз усмехнулась Мила — правда, про себя: ничего, она научит мужа разговаривать и на другие темы, нужно только время и терпение. Терпения ей не занимать, а времени у них впереди — бездна… Еще одна мысль проскользнула, тоже связанная с будущим, но она была неприятна, и Мила постаралась сразу же прогнать ее подальше.

— Отдохнем, — сказала она.

— Хочешь посидеть?

— Совершим набег на какую-нибудь компанию.

Они направились в бар. Там уже сидели Инна Перлинская и писатель. Истомин вскочил и поспешно придвинул ей кресло.

— Хотите выпить? Инна, Мила?

— Минеральную, — сказала Инна шелестящим, напряженным полушепотом, словно поверяла тайну. Затем повернулась к Миле. — Этот костюмчик с Анторы? Очень милый. У них, на этой планете, есть вкус. Ваш муж очень сердит? Я немного побаиваюсь его.

— О, разве можно его бояться?

— Мы ведь конкуренты. После того, как театр признал непредсказуемость развязки, когда древний принцип импровизации возвратился на сцену, мы стали серьезно конкурировать со спортом, с играми.

— Это не конкуренция, — сказал Еремеев. — Это соревнование. А спорт и есть соревнование.

— Вы обязательно должны увидеть меня — хотя бы в спектакле «Я утром должен быть уверен!». Классика, но как современно звучит! Вещь прошла у нас уже пятьдесят раз, и ни в одном представлении действие не повторялось дальше второй картины. Пятьдесят разных развитий, разных финалов. В каждом я находила новый поворот! Открытие сезона — через неделю, я смогу помочь вам… Спасибо, милый, — поблагодарила она Истомина. Жест был исполнен величия. — Да, представьте, я сделала прелестный комплект здесь, на корабле, — специально для открытия…

–…Я всегда заранее знаю, забью или нет. Бывает, выйдешь на хорошую позицию, все ждут — миллионы людей! — а я чувствую: не пойдет. И отдаю пас. Раньше я все равно бил по голу, но стоит неудачно пробить — начинаешь сомневаться в себе, и потом так и уходишь с поля, не забив. — Он на миг помрачнел, голубые глаза потемнели.

— На Анторе я сыграл плохо. Не видели? Никудышно. Встретился с Милой, — какая тут игра… Стыдно. Вспоминаю, как грустно играл — и места себе не нахожу… — он говорил быстро, ему, видно, давно хотелось выговориться и выслушать слова утешения, не формально-вежливого, а подлинного: собеседник в таких случаях искал не слова, а мысли, которые помогли бы другому собраться с силами.

— Да, это случается, — кивнул Истомин. — Такая ситуация есть у… Вы читали Карленко?

— Карленко? Не помню. Наверное, нет.

— Что же вы читаете?

— Вообще-то много. Не помню сейчас, что было последнее. Как-то не заинтересовало. А вообще когда-нибудь люди, наверное, будут уметь все. И хорошо сыграть, и написать…

— Это самообман, — не сразу ответил Истомин. — Сто или двести лет назад люди так же думали о наших временах: эпоха гармоничных людей… Но не гармоничные осуществляют прогресс, а те, кто направлены в одну точку. В сутках по-прежнему двадцать четыре часа, требования же стали куда выше. Литератор с техникой прошлого столетия сейчас не издал бы и первой книжки. Вот, например, Ругоев — читали?..

— Это совершенно точно. Я видел записи старых игр. Мы бы сделали их за десять минут. И тренируемся мы — они не выдержали бы таких нагрузок.

— Когда же тут заботиться о гармоничности? Допустим, после путешествия хорошо было бы пожить где-нибудь в лесу или на озере — мячик, удочка… Но завтра на Земле я войду в свой кабинет, а у меня выработался рефлекс: там я должен писать…

— Вы себя настраиваете так? Или это от рождения?

— Да, наверное, так же, как и у вас.

— Я — другое. Меня евгенизировали. Заранее… ну, когда меня еще не было, исправили генетическую картину, чтобы я был по-настоящему пригоден для спорта. Отец мой был хороший центр и хотел, чтобы я был еще лучше. Правда, вышел из меня хав. Средняя линия, как говорят у вас.

— Это хорошо, у вас не должно возникать сомнений.

— Ну, цену себе я знаю. Умею играть в пас, обвести, отобрать, владею финтами, силовыми приемами, вижу поле, могу выбрать позицию. Дрибль, скорость, игра головой, устойчивость в стычке и удар, конечно. Чувствую мяч, как часть своего тела. И все это знаю. Завтра увидите, как меня будут встречать. Хотя сыграл я из рук вон плохо — и все же… А вас как встретят?

— Ну, таких, как я, не очень знают. Известны те, кто пишет книжки-колоды. Вам, наверное, попадались: на плотном пластике, на каждом листке с обеих сторон — законченный эпизод.

— Как же, конечно. Тасуй, как хочешь — каждый раз получается совсем новая книжка. И складно.

— А я так не умею, визия тоже не тянет. Пишу потихоньку. А вы, значит, в ожидании триумфа?

— Понимаете, это не главное. Тут все вместе. Небо. Облака. Ветерок. Стадион. Много воздуха, пахнет цветами… Команда. Мяч. А ребята будут ругать. Всерьез. Иначе нельзя: играл-то плохо. Подумаю об этом — и сразу хочется: пусть не завтра, пусть на недельку позже… Мила что подумает? Но ничего не поделаешь.

— Ничего.

Луговой лихорадочно вертел лимбы.

— Прелести жизни! — проворчал он. Так бурчал порой капитан Устюг. — Эй, шеф!

Он спохватился, что связь с инженером выключена, и коснулся кнопки. Центральный пост сразу словно бы увеличился вдвое: там, где только что была гладкая переборка, возникло просторное помещение, а в нем — пульт, ходовые приборы, индикаторы силовых и энергетических систем… Инженер Рудик поднял лысоватую голову. Казалось, он был совсем рядом, хотя на деле это было лишь триди-эффектом, трехмерным изображением инженерного поста, что находился в другом, не жилом, а энергодвигательном корпусе корабля, на другом конце стометровой трубы — осевой шахты, соединявшей обе части корабля, как осиная талия. Рудик шевельнул светлыми бровями.

— Что у тебя, штурман?

— Да Земля неизвестно куда девалась, — почти совсем спокойно объяснил Луговой. — Нет ее в нужном направлении.

— Ага, — равнодушно сказал инженер, помаргивая белесыми глазками. Он кивнул и снова перевел взгляд на пульт, вытянул руку, что-то повернул, удовлетворенно выпятил губу.

— Я серьезно.

— Если говорить серьезно, — хладнокровно ответил Рудик, — то такого не бывает.

— Да погоди. Мы вышли, так? Система перед нами. Юпитер находится по отношению к нам за Солнцем, на той стороне орбиты. Это понятно? А Земля — на этой, куда ближе. И вот с Юпитером я уже имею видеосвязь — через всю Систему, а с Землей нет.

— Тогда, может, это Юпитер — по нашу сторону, а Земля — наоборот?

— Что я, по-твоему, не умею ориентироваться по звездам?

— Да уж не знаю. Посоветуйся с Сигмой.

Луговой пробормотал что-то неразборчивое. Ему не хотелось обращаться к компьютеру, словно бы он был еще стажером, а не штурманом. Но пришлось.

Он задал программу определения точки по четырем ориентирам.

— Вот и хорошо, — прокомментировал Рудик.

Его перебил резкий звонок. Сигма отвергла задание.

Луговой пожал плечами. Задача была элементарной и составлена без ошибок. Он повторил ее, и компьютер снова отказался от решения.

После третьего требования звонок не умолкал целую минуту. В переводе на язык людей это означало истерику. Пришлось отключиться от спятившего устройства.

— Ну, что скажешь? — устало поинтересовался Луговой.

— Знаешь, — сказал Рудик голосом, в котором было сомнение, — покличь-ка лучше мастера. А то как бы ты и Солнце не потерял.

Луговой обиженно засопел. Капитана известить, конечно, следовало. Но тут его осенило.

— Задам-ка я ему по трем ориентирам, — сказал он и взглянул на триди-экран, где был Рудик. — А что? Все так делают.

На этот раз автомат не стал противиться.

Они долго танцевали молча, словно бы музыка говорила за каждого из них; так бывает, когда оба хотят сказать одно и то же, но самолюбие или стеснение не позволяют начать разговор. Когда музыка смолкла, они остановились, растерянно глядя друг на друга. Молчание стало вдруг душным и вязким, секунды застревали в нем. Капитан сказал неожиданно хрипло:

— А бал ничего, удался… верно? Никто не скучает.

Зоя, словно не слыша, смотрела на него и ждала, пока он заговорит по-настоящему. Она давно уже решила, что ничего не нужно, потому что ничего не будет — просто ни к чему; но услышать слова ей хотелось, было просто необходимо.

— Зоя…

Она безмятежно улыбнулась; это стоило ей немалого усилия. Потом спохватилась, что они стоят, и люди смотрят на них.

— Пойдем…

Он понял ее и повел, взяв за локоть. Они подошли к стене там, где блестящая поверхность ее переходила в матовую. Капитан, не глядя, нажал пластинку, и матовая поверхность растаяла. Они вышли на прогулочную палубу, опоясывавшую жилой корпус корабля, и медленно пошли по ней. Палуба была прозрачна, и они ступали по звездам, звезды сияли впереди, и справа, и сверху, лишь слева была стена. Они молчали, пока светлый прямоугольник входа не скрылся за изгибом борта.

— Зоя, послушай…

Она хотела сказать что-то безразличное, даже, быть может, ироническое, но побоялась, что голос изменит ей. Устюг говорил волнуясь, захлебываясь — так говорят, наверное, раз в жизни. Зоя слушала и мысленно просила: «Еще! Еще!»

–…Потом понял, что и ты сама…

Говорить «нет» она не станет: ложь была бы слишком явной. Но что все это значит? Она же хотела совершенно иного, она давно уже пришла к выводу, что лучше всего держать обожателей на расстоянии: слишком больно бывает потом.

–…Все стеснялся, боялся что ли. Мы могли быть вместе все эти дни, а теперь — последний вечер…

Да, если бы ты в самый первый вечер был настойчивее и находчивее… Такие вещи или происходят сразу, пока нет времени на размышления, или же затягиваются надолго. Впрочем, нет — я сразу же отодвинула бы тебя подальше. Не люблю банальностей.

— Не люблю банальностей, — повторила она вслух.

— Не понял, — растерянно сказал он.

— На борту корабля пассажирка падает в объятия отважного капитана — от любви к острым ощущениям и скуки. Но острых ощущений у меня с избытком хватало в лаборатории и госпиталях, — она на миг вновь почувствовала себя прежней, недаром коллеги говорили, что она эмоционально стерильна; много они знали, коллеги!.. Но миг этот был короток, и Зоя, неожиданно для себя, тихо сказала: — Я рада, что началось не так.

— Кончается, не начавшись, — мрачно поправил он.

— Зато теперь я знаю, что это для тебя не прихоть… и для меня тоже.

Такая логика всегда была ему непонятна.

— Почему же ты…

А в самом деле — почему?

— Потому, что в этом возрасте уже поздно действовать методом проб и ошибок — так это называется в кибернетике, кажется?

Он вздохнул, понимая, что упустил что-то: непосредственность, бездумное влечение первого вечера, готовность подчиниться неожиданному…

— Зоя, день еще не кончен…

Она снова безмятежно улыбнулась, успев прийти в себя. Хорошо, ее никто не принуждал, она сама решила и сделает все, как хочет. Никто и никогда не будет решать за нее. Она не уступает; наоборот — выбирает.

— Нет, завтра. На Земле.

Она сказала это с такой определенностью, что он, наконец, поверил и остановился, прижимая к себе ее локоть и глядя на звезды. Рисунок их был необычен, но капитана сейчас не интересовали те, далекие, звезды.

Он обнял ее за плечи и закрыл глаза. И, конечно, сзади кто-то затопал. Луговой. «Собака, — подумал капитан. — Ангел-хранитель!»

— Земля на связи, капитан.

Устюг вгляделся. Штурман был спокоен, как памятник Космонавту, но Устюг достаточно хорошо знал его.

— Ну, и как настроение?

В присутствии пассажира — даже Зои — нельзя было спросить прямо: что стряслось? Штурман все равно не стал бы отвечать.

Луговой понял, что оказался тут не вовремя, хотя и поступил, как положено. Но, может, особой беды и не было в том что они, как оказалось, подошли к Системе не с той стороны, с какой ожидали; в конце концов, при выходе из сопространства неопределенность всегда достаточно высока, и они не превысили допустимой ошибки. Так или иначе Земля на связи, а это — главное.

— Настроение высшего класса, капитан.

— Сейчас буду.

Он взглянул на Зою, извиняясь, и она в знак прощения опустила ресницы. Устюг довел ее до входа в салон, взглянул в глаза и улыбнулся.

— Вот Земля и в виду.

— Да. — Она тоже улыбнулась. — Слово сказано.

— Мы еще встретимся до высадки, — пообещал Устюг. — И ты скажешь, где тебя найти — там, внизу.

— Искать тебе не придется.

Они были на середине салона, когда Карачаров, покосившись на них, пробормотал:

— По-моему, крайне неуместная демонстрация.

Он стоял подле кресла, в котором сидел старик Петров, сидел с таким видом, словно уже давно пустил в кресло корни. Он и в самом деле весь рейс просидел тут — так, во всяком случае, казалось остальным, — он любил слушать, а если находился собеседник, то и поговорить.

— Демонстрация? — переспросил Петров. — Просто такова жизнь.

— Что вы знаете о жизни? — сердито спросил физик. Зоя осталась одна, и он мог бы подойти к ней, но взглянул ей в лицо и понял, что не стоит. — Судя по вашей склонности к прописным истинам, вы — отставной учитель. Что знают о жизни отставные учителя?

Громко ступая, он вышел на прогулочную палубу, прижался лбом к прозрачному борту и с минуту глядел на звезды, не узнавая рисунка созвездий.

Он вернулся в салон в тот самый миг, когда из скрытых в переборках фонаторов раздался голос штурмана:

— Капитан и экипаж благодарят пассажиров за чудесный вечер. Просим в течение следующего часа занять места в коконах, чтобы не задерживать выполнение предпосадочного маневра. Желаем вам приятного финиша!

Вера, хозяйка салона, уже обходила пассажиров, сверкая улыбкой. Петров смотрел на нее, прищурив глаза. Прозвучал первый сигнал, и только теперь пассажиры по-настоящему поняли, что рейс завершается; актриса снова взглянула на Истомина, и ее опять стали одолевать сомнения. На месте выхода на прогулочную палубу возникла матовая стенка. Медленная музыка умолкла, и через секунду зазвучал бодрый марш.

— Одну минуту! — громко сказал Карачаров. — Один миг!

Вера остановилась, глядя на него, и он улыбнулся ей. Карачарову теперь казалось, что он так и провел весь вечер — львом и душой общества; что за беда, если никто этого не заметил? И закончить надо было в том же духе.

— Очаровательная хозяйка, налейте нам по бокалу. Последний тост! — он успокоительно кивнул ей. — Мы сдружились в этом путешествии, и жаль будет, если никогда больше не встретимся. Я предлагаю через год собраться в городе, куда нас доставит завтра катер. За нашу встречу!

Карский прикинул: да, через год он сможет. Он поднял бокал, и остальные подчинились его безмолвному призыву. Нарев скептически усмехался, Петров пробормотал: «Еще не сели», и актриса суеверно постучала по столу.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Дверь с той стороны предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я