Фрумсум Фруниско
Владимир Касютин, 2019

В партитуре «Фрумсум Фруниско» – забавные и драматичные события, земные радости и мистические совпадения, пантеон обыденных и удивительных персонажей. Восьмидесятые, девяностые, нулевые, наши дни – путешествующий и вспоминающий автор откровенен и самоироничен. Владимир Касютин, обладатель звания «Золотое перо России», хорошо известен по книге «Живая газета», выдержавшей несколько переизданий.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Фрумсум Фруниско предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Сторона Север

I.

Утка В Окне

Котлеты Для Панка

Дворец Принцессы

Персональное Школьное Дело

Коробейник

Электрогитара За 50 Рублей

Изобретатель Машины Времени

— Привет! — щербато ухмыльнулся расстёгнутый гражданин неопределённого возраста. — Узнаёшь? Ты говорил, обязательно встретимся, и обещал угостить пивом.

Я хмыкнул, собираясь впасть в сентиментальные воспоминания, да сообразил, что не давал в детстве алкогольных зароков. В Воронеже я выпил свой первый стакан газировки из автомата, впервые заблудился, увидел салют, взял в руки книгу, гитару и фотоаппарат. Я родился в селе Митрофановка на юге области рядом с украинской границей, куда после войны приехала работать литературным сотрудником моя прабабушка.

К её сестре, сохранившей фамилию нашего прадеда-мореплавателя (я его внук в девятом поколении) — Елене Петровне Беринг, мы приезжали в Воронеж, в дом на углу проспекта Революции и Пушкинской, напротив Утюжка и кинотеатра «Пролетарий».

Вот оно, это окно на втором этаже, откуда к остановке трамвая я спускал на верёвочке резиновую надувную утку, веселил прохожих. На первом этаже располагался гастроном, откуда волшебно пахло кофе, сосисками и свежей сдобой.

Левобережный район Воронежа за промышленные выхлопы прозван «Сектором газа». С его аборигенами — «ядрёными кабанами с баяном»* у нас случился казус из-за закуски. Бюджет рок-фестиваля был скуден, и для пропитания голодных рокеров Дона и Кубани мы заготовили гору бутербродов из столовских котлет и серого хлеба.

«Сектор газа» играл в свои игры — выступал сольно, и хлебосольные колхозные панки тайком скормили кумирам под самогон половину нашего провианта. Мы злобно грозили вслед автобусу с воронежцами. Взяв оставшиеся котлеты, поехали в пионерский лагерь, арендованный для ночёвки. Фестиваль пришёлся на мой день рождения, я выставил выпивку, смешав воду и спирт. После двух тостов ряды музыкантов и фанов поредели, пропорции я не выдержал.

Несколькими километрами севернее Воронежа — Рамонь, примечательная дворцом Ольденбургских, выстроенным в староанглийском стиле. В Рамони жила принцесса, не капризная из сказок, а из той человеческой породы, что нынче не встретишь. Была президентом Минералогического общества, открыла первую в России конфетную фабрику. Для рабочих построила водопровод с горячей и холодной водой, столовую и лечебницу. Благодарные крестьяне и пролетарии после революции использовали дворец под насущные нужды и в конце концов привели в запустение. Через сто лет добрые люди вернули дворец к жизни.

У города Лиски, носившего при советской власти название Георгиу-Деж, меловые горы и пещерные монастыри Дивногорья. В здешних перелесках меня ужалил шмель, и на несколько минут рука онемела. Мы жили неподалёку, ничего не зная о подземных храмах, скрытых атеистической властью.

В место детства я вернулся спустя несколько десятилетий. Всё казалось чужим, постепенно, как на волшебных переводных картинках, проявились знакомые виды.

Я был опасным ребёнком. Воткнул штепсель радио в электрическую розетку, динамик захрипел, пошёл дым. Хлопнул в детском саду напарника по катанию качелями из желания посмотреть, что будет дальше. Несчастный вопил, я протиснулся сквозь забор и ринулся домой от возмездия. Увидев в окно воспитательницу, забился под стол за скатертью с бахромой.

Подставил перед ульем пузырёк — решил собрать пчёл и выпустить на уроке. Рой ринулся на меня. Бросив затею, я бежал с опухшим лицом. Подбил одноклассников удрать с уборки сахарной свёклы. Не успел насладиться свободой, как было доложено, кому следует. Стыдили меня перед всей школой.

В учебнике истории раскрасил портреты советских вождей. Педагоги, запуганные суровыми временами, завели персональное пионерское дело.

Сорок лет спустя Виктор, местный редактор, устроил моё рандеву с одноклассниками. С директором школы мы прошли по этажам и классам. Со стенда «Ими гордится школа» радовалась моя физиономия.

— Специально к встрече повесили, завтра снимете? — неуклюже пошутил я.

Я был пытливым ребёнком. Ковырялся щепкой в земле, внимательно изучая находки. Слушал звуки, прижав ухо к парковой скамье, пока сверстники резвились изо всех своих детсадовских сил. Засмотревшись морозной зимой на книжку-мультфильм о Карлсоне, открыл рот и прилип языком к решётке киоска.

Вообразил, что человек в шляпе, чёрных очках, с транзистором «Альпинист», прогуливающийся по аллеям, — шпион. Детская компания долго преследовала подозрительного типа, которому хотелось уединиться и выпить.

Взялся за оборванный провод — и потерял сознание от удара. Чудовищная сила била, не давая разомкнуть ладонь. Спасла воспитатель, отшвырнув палкой кабель. Провел лето в больнице.

— Будешь коробейником, — смеялись соседи по палате над моей плохо гнущейся забинтованной рукой.

Электричество изменило очертание линий на правой ладони и, возможно, судьбу. Высокое напряжение, угарный газ, масляная лужа перед колёсами автомобиля, грузовик, застывший на туманной дороге, внезапный трактор без опознавательных огней — могущественные силы посылали мне испытание за испытанием.

Я был азартным ребёнком. По вечерам у бабушки собиралась взрослая компания, беседовали, выпивали из рюмочек мускатное вино, играли в карточную игру Рамми, вывезенную из Китая. Меня брали, когда доставали таблицы лото, ставили по копеечке, трясли мешочек с бочонками. Я любил, когда выпадали цифры, имеющие названия: 11 — барабанные палочки, 77 — топорики, 99 — дед.

В пятом классе мы с бабушкой поспорили, что за год я накоплю пятьдесят рублей и куплю электрогитару. Пари проиграл, едва в расписном деревянном грибе накапливалось несколько рублей, я хватал молоток.

Я бродил меж обильно разросшимися деревьями, искал могилы родных. Смотрел на яркие закаты, подобных которым нигде нет, думал, что где-то в параллельных мирах живёт прошлое. Может, в Воронеже действительно «с 2063 по 2065 год жил Савельев, изобретатель машины времени», как написано на табличке, найденной мною в центре города, и расхлябанный гражданин был доставлен из будущего?

Я сел в автомобиль и долго не мог найти нужную дорогу. Навигаторы и телефоны путали направление, словно вышли из строя. Мысленно пообещал вернуться, и понял, в какую сторону надо ехать.

II.

Роковой Шестнадцатый

Ведро Борща

Ксеномания

Утренние Кружева

Пахучий Город

Креатив Постоялых Дворов

Жестокие Нравы

Когда едешь по дороге к морю, полагаешь липецкие земли однообразными — поля да равнины. Радуют глаз лишь купола Задонска, видимые издалека. Мы заехали на пять минут посмотреть русский Иерусалим и предсказуемо задержались. Подвезли монахиню в монастырь, где напились воды из святого источника, повстречали в зарослях зайца и сбились с пути. Есть в Задонске и загадочный музей, с мрачными и забавными персонажами, посетить его должен каждый гражданин, не равнодушный к отечественным хроникам.

— Шестнадцатый год в нашей истории особенный, — неожиданно начал докладчик, напирая на фрикативное «г», частое в липецких и воронежских землях, многозначительно посмотрел на собравшихся журналистов и продолжил:

— Возьмите двадцатый век — канун революции…

Мы узнали о всемирно-историческом значении шестнадцатого года в девятнадцатом, восемнадцатом и семнадцатом веках. Обречённо приготовились к погружению в допотопные времена, да взволнованные помощники ухитрились вывести на свежий воздух разгорячившегося оратора. В истории он был дилетантом, в ботанике академиком. Получив в руки лопату, дал команду копать и сажать.

— Чем вы занимаетесь зимой? — простодушно спросил я рабочих лесничества на заре своей карьеры в местной газете.

— Веники вяжем, гробы делаем, — подозрительно улыбаясь, отвечали мне представители трудового народа. Так я и написал в заметке о людях хороших. Сведущие читатели гоготали, разгадав аллюзию: «фирма веников не вяжет, фирма делает гробы». Лесничество хранило гробовое молчание, получив нагоняй от начальства.

В селе с хорошим названием — Доброе — гости разбили парк, после чего хлебосольные хозяева накрыли поляну. У реки Воронеж, где сплетают руки лилии, началась дегустация самогонов, выставленных сельскими головами. Дощатые столы ломились от огурцов, капусты, сала и холодца. Златозубый баянист в капитанке, усевшись в круг, растянул меха:

— Фуражка тёплая на вате, чтоб не замёрзла голова…

В Липецк мы ехали машиной от станции Грязи, куда добирались скоростным воронежским поездом. Я любил ездить этим утренним двухэтажным экспрессом, с большими окнами, кофе с кексом и персональной зарядкой для телефона. Грязевцы, чтобы доказать всем, что не в названии дело, взяли бронзу в конкурсе на самый благоустроенный город России.

Я обедал за одним столом с грязевским журналистом — погружённым в себя мужчиной средних лет, похожим на колхозного счетовода. Он зачерпнул ложкой борща и выпалил:

— Всё, что вы говорили, — неправильно!

— Что именно?

— Всё везде одинаково, жизни не знаете.

— А где вы бывали, кроме Грязей?

— Неважно…

— Есть что-то в Грязях особенное, — удовлетворённо подумал я и тоже взялся за борщ.

Борщ был неправильный, как водится, в столовых и ресторанах, даже украинских, — сладенький, жидкий, тёмно-багровый. Правильный борщ — бездна вкусов и чтоб ложка стояла. Красно-жёлто-зелёный, из трёх сортов мяса, с помидорами, пастернаком, жгучим перцем. Разумеется, с картошкой, капустой, свёклой и остальными ингредиентами — весь огород в кастрюле. Не перепутайте: лук надо жарить на сливочном масле, овощи — на сале. И обязательно в конце варки бросьте заправку — растёртые вместе чеснок и старое сало.

Лучшие в мире борщи на Кубани. Знакомый станичник за любовь к первому был прозван Ведром Борща. С Юрой-Вересом за один присест мы уничтожили большую кастрюлю борща, заготовленную семьёй Пушкин-Петровича на неделю.

Раскалённый июльский полдень, столовая колхозной бригады. Чумазый потный механизатор кусает жгучий перец, жадно хлебает огненный борщ. Кажется, ещё мгновение и он расплавится, как пластилин. На мокром лице — чувство глубокого удовлетворения.

— Почему в Липецке не допросишься липецкой воды? — пытал я ответственных работников общепита. — Липецкие минеральные воды знали в России до кавказских. Что за ксеномания! Вы же русский Баден-Баден!

Они недоумённо поводили плечами.

Доморощенные напитки и яства — редкие гости в наших гостиницах и ресторанах. Причудливы маршруты караванов двадцать первого века — на Дальнем Востоке нам подали японское пиво, произведённое, если верить этикетке, в Калининграде.

В Юрт-отеле «Ставка Тамерлана» мы утоляли жажду елецким крафтовым пивом, налитым в стеклянную трёхлитровую банку с продырявленной крышкой — на дне плавали шишки хмеля. В археологическом парке у села Аргамач-Пальна можно побегать с мечом по ущельям и склонам в компании реконструкторов, раскопать артефакт времён Елецкого княжества, переночевать в большой электрифицированной юрте.

В Липецке, городе молодом, ищущем лицо в смешении горок, церквей, стеклянных призм и модерна начала прошлого века, мы учились писать о безопасном движении. Работали целый день, устали, объявили перерыв. Народ кинулся покурить, подышать. Как обычно, после паузы вернулись не все. Занятие близилось к концу, когда вошёл один из пропавших участников, лицо его было задумчивым.

— Оставил новую машину у входа, а её кто-то разбил.

Елец — всем ворам отец. Говорят, что присказка прославляет вольный дух жителей старинного богатого города. Елецкие наличники похожи на тонкие кружева.

Ранним утром меня любезно встретили и препроводили в гостиницу, устроенную в купеческом особняке постройки позапрошлого века. Я с наслаждением бросился в свежую постель. Сквозь сон слышались возбуждённые крики, я пытался не обращать внимания, но они всё плели свои громкие кружева.

— Что находится рядом с гостиницей? — спросил горничную за завтраком.

— Почта.

— А-а-а, — понимающе протянул я. — Почта и пресса друг без друга не могут.

Из гостиницы до реки Сосна был прорыт подземный ход длиною более километра, по которому купцы доставляли глыбы льда для хранения продуктов.

«Голоса в голове заставляют меня шнырять по рядам» — было начертано на заднем стекле вертлявой беспокойной машины. Номер второй был помечен «обществом борьбы с инопланетными цивилизациями», третья пугала «колонией прокажённых». Тульскую область мы изучали как плацдарм перед броском на столицу. Если следуешь издалека, первое правило: перед въездом в Москву отдохни. Крутишь баранку сотни километров, из последних сил выруливаешь за приветливый зелёный знак «101 километр», где свежие и добрые москвичи и замкадыши* щеголяют водительским мастерством. Тулу девяностых можно увидеть в сериале «Гражданин начальник».

В кадре часто мелькает Кремль, стены, башни и соборы, новенькие, с иголочки. Мы погуляли в Кремле, заглянув по пути в окна Муркафе, где в витринах чинно восседают кошки.

В Ефремове я сразу почувствовал этот запах — пюре из мороженой картошки или порошка, которым нас потчевали на армейских сборах. От гостиницы к гостинице мы бродили, принюхиваясь, как собаки. Названия одно диковиннее другого: «Счастье», «Красивая Меча», «Робинзон»… Может потому, что в городе побывал весь цвет русской литературы?

В первый приезд поужинать в Ефремове не сумели — все уже спали. Позавтракать тоже — все ещё спали. Обедали в эклектичном кафе: красные дерматиновые диванчики, фикусы в кадках, на стенах фотографии Америки пятидесятых. Город не бедный — пенсионерки, набрав полный поднос угощений, важно посматривают по сторонам.

Втянув на десерт ефремовские ароматы, отправились восвояси. Поди разбери, что сегодня в эфире: каучук, патока или серная кислота — в городе три химзавода. Проехали мимо диковинного дорожного знака «Возможен туман» и задумались, о каком тумане идёт речь. Не в наших головах ли?

Машиной добирались до ещё одного города области — Алексин. Всё началось с благодушной фразы:

— Какая хорошая дорога!

Не успел я закрыть рот, как машина влетела в громадную яму. Чудом притормозил, подумав о том, что пора бы научиться держать язык за зубами. Поблуждав по городу, притормозили у кафе.

Не понравилось место, и я переставил машину. Не успели сделать пару шагов, послышался грохот. С крыши в место прежней парковки рухнула тяжёлая железная конструкция. Граждане с испитыми лицами, меланхолично метущие тротуар, внимания на происшествие не обратили.

— Вот ведь, обходится город своими силами без гастарбайтеров, — оптимистично заметил я.

— Надо же куда-то девать бывший пролетариат, — пессимистично ответил Владимир-Владимирович.

Усевшись за стол, долго и безуспешно пытали молодую официантку. Сначала интересовались местными блюдами. Потом — достопримечательностями. Всё ей было неинтересно. Историческая анемия, типичный случай, возникает преимущественно у тех, кто в детстве не был приучен к чтению.

Между тем, Алексин был крепостью, местом отдыха классиков, столицей советского пороха. Киноманы знают алексинские ландшафты по фильму «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен».

Наш путь лежал на спортивную базу, где всё было большое, новое и современное: ледовый дворец, футбольное поле, гостиница и бассейн. По воле случая мне достался шикарный четырёхкомнатный номер. Чувствовал себя не то ревизором из века позапрошлого, не то новым русским из века нынешнего. Мелочи досаждали вроде отсутствия мыла или стаканов. Наш отельный бизнес обожает креатив и нередко безразличен к отдельным компонентам комфорта. Роскошная лестница из красного дерева может соседствовать с разболтанными кранами и плохо функционирующей канализацией.

Я был единственным постояльцем караван-сарая в предгорьях Кавказа. Отперев номер, поспешил в конец коридора, в единственную на этаже душевую. Утомлённый дорогой, оставил на полочке только что купленный шампунь. Вернулся — флакона уже не было, мне приветливо улыбалась сестра-хозяйка.

Стемнело, и на площади перед гостиницей начался автопарад сельской золотой молодёжи. Джигиты педантично выясняли, у кого музыка громче, впрочем, скороговорку под буханье сложно назвать музыкой. Увидев в освещённом окне мой силуэт, горячие парни принялись нещадно браниться, вызывая незваного гостя на рыцарский поединок.

Бам-бам-бам! В дверь ударяли тяжёлым телом, из коридора доносились то радостные, то грозные пьяные возгласы. Я лежал на хлипком ложе под колючим одеялом и нервно соображал, что делать, если дверь рухнет и в комнату ворвётся буйная толпа. Накануне, едва самолёт приземлился, меня повезли в ресторан, а прибыв в гостиницу в краснодарском предместье, мы узнали, что забронированный номер отдан другому постояльцу.

— Вы не предупредили, что опоздаете, — обиженно протянула, акая по-южнороссийски портьерша. Кто знал, что по ночам в доме колхозника, куда пришлось перебраться, станичный бомонд устраивает шабаш. За тонкой стеной играли в карты, пили-ели, целовались-дрались, пели и танцевали. Я очертил мысленно круг вокруг койки по методу Хомы Брута и, утомлённый перелётом, сменой климата и треволнениями, уснул.

В Богородицке Тульской области служащая гостиницы послала меня за наличными к банкомату. Я брёл, спотыкаясь, пыля башмаками в потёмках. Шарахались пьяные, душераздирающе орала и бегала друг за другом юная поросль. Каков контраст с именем города. Погожим утром мы навестили дворцово-парковый ансамбль графов Бобринских, ведущих свою родословную от императрицы Екатерины. Остатки былой роскоши, заросший пруд, новая богородицкая элита, фланирующая на автомобилях по дорожкам. Парк прекрасен, храмы реставрируются, но почему сей культурный ландшафт не влияет на смягчение городских нравов?

III.

Семантические Поляны

Засада В Болотах

Молодёжь Семидесятых

Штехт

X-й

Размер И Цвет

Керосиновые Воды

Москва — пионерский город.

— Сто пятьдесят рублей, сто пятьдесят рублей, — как заведенный повторял бойкий малый, увлекая меня в темень стоянки.

Я едва поспевал, тащил сумку с подарками, особой тяжести добавляли шахматы из уральского камня.

— Что там у тебя? — тревожно спросил провожатый.

— Книги, — буркнул я.

— Ну ладно, — успокоился он, — сейчас поедем.

Мы сели в сверкающую дорогую машину, и я слегка напрягся.

— Сто пятьдесят рублей, — заверил водитель.

Сто пятьдесят… за километр, — фраза получила продолжение, когда мы отдалились от аэропорта.

Ночь, почти пустая дорога и неизвестность. Пожертвовав немалой суммой, я отделался от лихого субъекта.

Выскочив из утреннего поезда, я протиснулся в вагон метро на станции «Комсомольская», и почувствовал сильное давление в спину. Возмущённо обернулся, встретил честные непонимающие глаза комсомольца, спортсмена, красавца и в тот же миг лишился мобильного телефона. Пока один толкал, второй лез в карман. Примирившись с потерей, я злорадно подумал, что железная обшивка слайдера лопнула и вор наверняка порезал пальцы.

У ворот загородного пансионата ненадолго оставив машину, мы встали на лыжи. Прогулка стоила разбитого стекла и пропавших сумок, в одну были сложены банные принадлежности — веник, полотенце, плавки. Летом я зорко всматривался в пляжную амуницию граждан, загорающих близ драматичного места. Соседи попросили присмотреть за вещами и прыгнули в воду. Горизонт заслонили голые ноги — худосочный тип в сопровождении ребёнка-акселерата топтался у чужих сумок.

На просьбу отойти он вскипел:

— Я знаю пять языков! Я преподавал за границей! У меня высшее образование!

Люсьен выразила сомнение в том, что высшее образование — помеха для тёмных дел. Немолодой специалист вытаращил глаза и заорал:

— Вы знаете, что такое семантическое поле?!

Не вступая в полевой диспут, мы сдали дежурство вернувшимся хозяевам. Нервный лингвист потерял к нам интерес и вместе с зыркающим по сторонам переростком отправился на поиски более достойных собеседников и вещей, оставленных без присмотра.

В пробке у Белорусского вокзала прекрасно одетые сударь и сударыня, не уступая ни пяди дороги, царапали ключами друг другу автомобили.

Проходя по площади между Ленинградским и Ярославским вокзалами, я услышал шум. Небритый смуглый парень порывисто взмахнул рукой, в ней возник пистолет. Раздался звук выстрела, он быстро побежал куда-то вбок. Словно из-под земли появились крепкие люди в штатском, и бросились в погоню за вокзальным стрелком.

Москва в объятиях смога — фильм-катастрофа. Сначала интересно, потом неприятно, дальше — тревожно. Уличные кафе пусты, ни пробок, ни птиц, ни собак. Оставшиеся горожане подобрели, стали предупредительнее, увы, ненадолго.

В нерезиновой каждый третий уверен в праве на избранность и видит в тебе соперника по гонке за благами, у каждого второго в глазах счётчик. Из провинций возвращаешься добрым и мягким. В метрополии всегда будь готов. Москва бьет с носка.

— Я смотрю, как ты быстро идешь по магазину и выбираешь товары, и понимаю, что за народ москвичи. Издревле выжидали в болотах. Появился обоз с товаром, выскочили, обобрали и опять залегли. Такими и остались, — принял меня за коренного столичного жителя калининградский таксист.

Москва — звёздный город.

По Зубовскому бульвару, закутавшись в кашне, устало брёл рок-кумир, являя собой воплощение строки: «Каждый костёр когда-то догорит». В десятом классе я обвёл вокруг пальца учительницу, выдав его сочинения за стихи молодого советского поэта, члена Союза писателей. Рассказал по памяти чуть ли не целый альбом. Литераторша удивилась и попросила принести книгу.

На Кузнецком мосту в окружении пёстрой компании жевал мороженое бывший второй человек страны, поднявший бунт против первого, обаятельный лысый экранный бандит, дикарь и сыщик, то ли Юра, то ли Гога, надвинув на глаза капюшон, пробирался к выходу чайханы на проспекте Мира, в аэропорту Домодедово одиноко бродил неузнанный суетливыми пассажирами радиоведущий — музыкальная энциклопедия из Лондона, на Сивцевом Вражке, у общежития Бертольда Шварца, сантехники застыли в «Море волнуется — раз», обсуждая вынырнувшую из аптеки рыжую королеву эстрады, под памятником Пушкину принимал эффектные позы под прицелом фотографа широко улыбающийся курносый певец, звезда сериалов…

— Поомнит только мутной реки водааа… — Рыхлый парень в костюме с галстучком, вылитый инженер советской поры, закрыв глаза и подняв над головой руки, раскачивался в такт песне Лучшей-Группы-Нашей-Юности. Его спутница, пользуясь романтичным моментом, жадно поглощала блюда и напитки из бара, не обращая внимания на автора, певшего от нас в нескольких метрах.

— Забытая песня мне дарит диплом, — подпел и я, вспомнив вариант текста в исполнении колхозного ВИА.

Прежние соратники гитариста давали концерт в небольшом клубе, куда мы пришли праздновать мой день рождения. В перерыве Люсьен заплатила курчавому гражданину, назвавшемуся менеджером Лучшей-Группы-Нашей-Юности:

— Пусть поздравят его любимой песней «По дороге разочарований»!

Музыканты ушли раньше обещанного, лукавый менеджер заламывал в смущении руки, но деньги не вернул.

Предновогодним вечером, прихватив в лавке фляжку виски, мы пошли к Гоголю, точнее — к Шолохову. Сидели на мёрзлых скамейках у памятника с лошадиными головами, травили байки о знаменитостях. Я вспомнил историю, как студентки, зайдя в гости к писателю, бежали с изменившимися лицами. Классик был отнюдь не тих — крыл непечатным словом коллег по печатному цеху.

Встретив в Манеже создателя Easy Rider*, выставившего фотографии золотых шестидесятых, я вспомнил детство. Мопеды с наваренными хромированными рулями, транзистор с позывными: — Говорит король Британии, закончил, закончил…

Сосед нашил бахрому от скатерти на зад советских рабочих техасов. Хулиган, прозванный Сатаной за надпись на майке, ходил без ботинок, на спине его красовался отпечаток босой стопы. Лохматый верзила, допытывавшийся, с кем ходит моя одноклассница, вставил в клеши маленькие электрические лампочки. В одном кармане хранилась большая квадратная батарейка, из другого торчала обязательная алюминиевая расчёска.

Молодёжь семидесятых, вот они стоят!*

Случается путаница. Владимир-Владимировича, схожего именем и статью с Телемастером, в потёмках долго хвалили за неземные таланты. Он внимал, не решаясь прервать похвалы, дабы не обидеть поклонницу.

Москва — обжорный город.

Здесь любят и умеют поесть, кафе и рестораны полны клиентов. На самые тайные и закрытые банкеты первыми проникают посторонние. Нередко в питательных заведениях недёшево, невкусно и неприветливо. Это не останавливает товарищей, коим медведь на язык наступил. Мы не снобы, можем завалиться в местечко на углу Тверской и Большой Бронной.

Там раньше располагалось кафе «Лира» с народа скопленьем, теперь царит флагман американского общепита. В восьмидесятых мы обожали сосисочную на Никольской, где брали в дорогу бутерброды мешками. Кафе выжило в девяностые, в нулевые наливало водку в розлив с видом на Кремль, ныне уступило место безликой кофейне.

В Москве я впервые отведал национальное блюдо, неведомое южанам, — щи. В большой министерской квартире с высокими потолками на углу у Патриарших давали обед а-ля рус для заморских гостей, в чью компанию затесался и я. Крепко пахло щаным духом, едоков можно было записывать в общество чистых тарелок.

У Козицкого переулка, где снимали начало фильма «Игла», в Елисеевском магазине сохранился уютный уголок с пирожными, сбитнем и кофе. Интерьеры вводят в заблуждение, кажется, что здесь описано сражение с участием Коровьева, Бегемота и лилового иностранца.

В реальности действие происходило в гастрономе «Смоленский», бывшем торгсине, на выходе из которого в девяностые убили магаданского губернатора. Булгаковские персонажи проказничают, регулярно срывая у Патриарших табличку «Запрещено разговаривать с незнакомцами».

С фантасмагорией о демоне на договоре, продолжившей булгаковские традиции, я познакомился в больнице в середине восьмидесятых, запоем читая засаленные страницы «Нового мира». Ночью проснулся от нехилого удара неизвестным твёрдым предметом, подумал — пришло моё «Время Ч». Сосед-старик, выходя в туалет, прислонил костыль к моей кровати, падая, тот угодил прямиком в лоб. Автор — мастер аппетитных повествований об угощениях. С кулинаршей, потчевавшей Данилова бараньей ногой, мы работали вместе в журнале, а покупая минеральную воду «Кармадон», обязательно вспоминаю одноимённого персонажа, предпочитавшего вокзальную кухню.

От Курского вокзала электричкой по ерофеевскому маршруту мы ездили в Орехово-Зуево на фестиваль «Индюшата» (инди — независимый).

— Пивное веселье и пляски на сцене, — ехидно описывал выступление нашей группы под именем «Штехт» андеграундный критик. Мы не обиделись, большое фото группы украсило первую страницу рок-газеты «Энск».

— Почему «Штехт»? Аналогичный набор звуков воспроизводил школьный багроволицый физрук, нетерпеливо сдувая пену с кружки бочкового пива.

Минус тридцать показывал исполинский картонный градусник, нескромно намекая на связь старой песни"Аквариума"и нашего ударного номера"Полярный блюз". С термометром выбегал шоумен Отец-Груша, в процессе концерта он переодевался в костюмы моряка, ниндзи, полярника и священника.

Иезуитский совет принимал номер в узком номере савва-морозовского орехово-зуевского общежития. Груша осторожно подпрыгивал и совершал загадочные жесты руками, словно протирал пыльное зеркало.

— Не динамично, — хмыкали мы. — Выпей-ка, дружок, водки, закуси огурцом и попробуй ещё.

— Я уже хороший? — справлялся он после очередной дозы.

Основательно захорошев, Отец-Груша заснул в зале, не дождавшись фееричного выступления группы.

Москва — насмешливый город.

Хозяйка квартиры, где я снимал комнату, спрятала мои ботинки, чтобы иметь залог на всякий пожарный.

— Эй, Ленин, погоди! Не обижайся! — За понурым маленьким Ильичом по Никольской резво бежал молодой Пётр Первый. Обилие политических двойников — первый признак, что близко Красная площадь. Я ехал в вагоне метро с Брежневым, тот сжимал пластиковый пакетик с едой и был облачён в маршальский мундир. На золотые эполеты таращился молоденький милиционер.

Мавзолей я посетил на одиннадцатом году жизни в Москве. Многочасовая очередь настраивала на торжественный лад. Теперь никакого почтения, быстро проследовали мимо вождя, кое-кто даже хихикнул.

В Доме Союзов на Большой Дмитровке на журналистском съезде случилась оказия с цифрой. На большом плакате оформитель написал «X-й», имея в виду порядковый номер десять. Самые невыдержанные набросились на лозунг, как собаки на колбасу.

Гости столицы непременно снимаются на фоне Большого театра. Прежде здесь был разбит чахлый скверик, где мы переводили дух после покупок в музыкальном магазине на Неглинной. На прилавках ничего интересного не было, но, если покрутиться минут десять, подваливал шустрый малый и, глядя в сторону, тихо спрашивал:

— Что ищете?

Происходил конспиративный разговор, где размер означал цену, например, 55-й — 550 рублей.

— Берём чёрный цвет, 55-й размер.

Японская гитара стоила не меньше подержанных «Жигулей». Заработанных на свадьбах и выпускных вечерах денег нам хватало только на демократов: чешские и гэдээровские инструменты.

Теперь у Большого цветёт иной бизнес. Наглый хулиган, выпятив челюсть, объяснял провинциальной парочке:

— Сфотографировались с ручными голубями — платите. Те пыхтели, летели пух и перья.

Наш человек не верит надписи «Купаться запрещено». Сунет палец в реку, если не отпадёт, полезет в воду.

Я задавался вопросом, куда девают улов рыбаки, удящие с перил парка Горького?

— Спасайте, люди добрые! — вопила чумазая гражданка, показывая рукой в воды Москвы-реки цвета керосина, куда за вознаграждение в сто рублей прыгнул с Малого Москворецкого моста её спутник. Зеваки качали головами, снимали видео телефонами, на спасение утопающего было ринулся добрый пьяный молодец, но трезво оценив силы, выполз на берег. С неба на происходящее мрачно взирали облака, похожие на отпечатки грязных пальцев.

Пасмурным утром 19 августа 1991 года я болтался по улицам, заходил в магазины, где не было ничего, кроме минеральной воды и чёрного хлеба, слушал разговоры прохожих. У Красной площади говорили о том, что снимается кино, поэтому поставлено оцепление.

Через пару кварталов выяснилось — президент заболел, арестован, расстрелян — заговор, переворот. Когда возвращался к месту ночлега, услышал свою фамилию и обомлел. Это был один из всего пяти человек, тогда знавших меня в Москве, — первое из череды совпадений.

IV.

Картонный Король

Палёнка Для Столоначальника

Таз У Реки

Сбитая Птица

Здесь Был Бальзаминов

Белая Яма

Тюрьма Для Пророков

— Эту корону мы вручаем вам, нашему покровителю.

Тверская чиновница, обретающаяся на ниве прессы, нежно, но крепко, нахлобучила картонный убор на голову второго лица области. Лицо покраснело, но было заметно радо коронации. Присутствующие выпили за короля, но скоро в его кармане заиграл телефон. Высокопоставленная особа выбежала за кулисы, вернулась потной и злой без короны. По рядам прошёл ехидный шёпот:

— Первому доложили, вот он и объяснил, кто в доме хозяин.

Ранее областью командовал молодой господин, удивлявший нас за столом. Я бросил взгляд на фигурную бутылку с ярлыком «вырви глаз»:

— Чем вычурнее облачение, тем примитивнее содержимое. Сосед вытащил телефон, сфотографировал этикетку, покопался в Интернете, ухмыльнулся:

— Фальшивая. Разберёмся.

И тут меня из-за стола на сцену выдернул злобный фокусник. Давал задания, я их проваливал, зрители потешались, но трюки его не годились в подмётки чародею на празднике журналистов в Калуге. Тот мял, рвал, поджигал газету, а она была новой, чистой и свежей.

В Путевом дворце Твери отдыхали императоры с челядью, неторопливо путешествующие из Петербурга в Москву. На Сапсане до Твери можно домчаться за час, но скорость не пошла впрок этому городу. Тверь между столицами, что джинсы Левис между лошадьми на патче.

В метель в Тверь мы двигались не быстрее кареты, забавляя себя предположениями, как названия местных рек становились песнями и книгами — «Незнайка», «Сестра».

Часть территории области омывает Угличское водохранилище. На дне спят деревни и сёла, из воды высится обожаемый операторами и фотографами объект. Мы поставили машину на одной из улиц Калязина, выходящих к Волге, они по-прежнему носят революционные имена. Наступила поздняя осень, беззвучно падал снег, манила тайной из воды колокольня. Из облупленного дома вышла калязинка, поставила таз у реки и стала полоскать бельё. Сто лет грандиозных планов по переустройству мира не отразились на калязинском быте.

Когда на горизонте показывались каравеллы Колумба, украшающие шлюз Яхромы, мы вздымали бокалы за тех, кто в море. В часе хода — Дубна, где граждане учёные, доценты с кандидатами, ускоряют частицы на синхрофазотроне: под высокими соснами коттеджи, выкрашенные в песочно-розовые цвета, длинная волжская набережная.

Мы выпили недорогого крепкого кофе в ресторане пустой в выходные гостинице «Дубна», где в былые времена останавливались прославленные поэты и музыканты Москвы и Ленинграда, и пошли в сторону Дома культуры «Мир», чья сцена помнит многих, и прежде всего «Жар-птицу». Группу из Дубны в восемьдесят втором слушала вся страна: «И если ты любовь голодна — то моё сердце вовсе не котлета; Беги, и боже тебе помоги….»

В студии под «китайской стеной» я встретился с автором, пионером советского биг-бита, он признался, что источником вдохновения «котлеты» стала битловская Rocky Raccoon*. Я трогал инструменты, на которых записывался эпохальный альбом, и сожалел, что мощно взмахнувшая крыльями «Жар-птица» была сбита завистниками на взлёте.

Птиц в зале ожидания не кормить просили пассажиров на железнодорожном вокзале города Владимира. Птицы носились под высокими сводами. От вокзала недалеко до Свято-Успенского собора. Из запущенных проулков попадаешь в величественное пространство.

— Это мой город! — немедленно пометил место Владимир-Владимирович, я не возражал, имея в активе одно «В».

Из Владимира удобно добираться в Суздаль, который, как многие старинные города, минули рельсы и шпалы.

— А вот здесь жил Бальзаминов, — указал я на большую тёмную избу. Владимир-Владимирович с готовностью защёлкал фотоаппаратом. Из-за забора хозяйка пояснила:

— Кино снимали в соседнем доме.

Я махнул рукой:

— Какая разница, ведь похожи.

Вновь затрещал затвор.

«Женитьба Бальзаминова», как и «Покровские ворота», исподволь обрела народное обожание. Прошли годы, и оказалось, что чуть ли не каждый гражданин, не обделённый чувством юмора, готов цитировать полюбившихся персонажей. Мы выдули чайник чая в кафе имени Бальзаминова и пошли обедать в трапезную Суздальского кремля. Заведение вроде бы новое, традиции — советские. Официанты значительные, упитанные, публика — соответствующая.

— Не пора ли перейти к крепким напиткам? — предложил Владимир-Владимирович. Компания не возражала, насытившись, вышла фотографироваться на фоне деревянной Никольской церкви, её перевезли из соседнего Юрьев-Польского района. Основательно потрясла дорога в этот старинный город. Издалека показалось крупное неровных очертаний пятно.

Приблизившись, увидели глубокую яму в асфальте, вымощенную белым камнем, дабы в темноте уберечь путников от несчастья. И Юрьев-Польский не обошли киношники. Путники взобрались на останки крепостного вала, прошлись по Михайло-Архангельскому монастырю, где потерялся герой фильма «Юрьев день», спустились в подвальную харчевню «Золотой телёнок». Имя заведение носит по праву — в Юрьеве Швейцер снимал свою версию похождений антилоповцев. Цены в кафе не меняли с бендеровских времён.

В суздальском постоялом дворе на берегу речки Каменки мы сняли угол с камином. Огонь не хотел разгораться, очаг дымил и чадил — в хоромах впору было читать мысли по методу капитана Соври-голова. Уезжая, пошли попрощаться с хозяевами. Большой дом неожиданно опустел, лишь хозяйский кот, толстый и важный как официант из трапезной, восседал на заборе, смотря путникам вслед.

«Песенный Суздаль, хрустальный снег»*… Немногие заглядывают за обратную сторону лубка. Спасо-Евфимиевый монастырь издревле использовали под тюрьму. В его стенах скончался предсказатель бед династии Романовых монах Авель. После революции в политизоляторе, томился автор «Розы мира». Мистическую книгу мне дали на ночь в атеистические времена, я зачарованно листал страницы: «Поразительные световые эффекты, оглушительное звучание исполинских инструментов и экстатический пляс-полёт…».

V.

Путём «Скрябина»

Фигура, Замри

Накатим

Русский Манчестер

Рай На Земле

Шуйский С Буквой

Заднее Пятно

— Почему вы чихаете на нас, а не сидите дома со своим гриппом? — гневно спросил Поэт-Миша поминутно шмыгающую носом и закутанную в несуразный платок официантку.

Мы купились на громкое имя в честь романа Ильфа и Петрова и оказались в тёмном холодном ангаре, ни меню, ни убранством не напоминающем о великом комбинаторе и мальчике-ассистенте.

Город перестал быть Горьким, а прежним Нижним, городом-купцом, городом-кошельком не стал. В годы советской власти он закрылся от мира. Пока мы ждали отправления по канатной дороге на другую сторону Волги в город Бор, нижегородцы рассказали, что хитроумные власти возводили новостройки так, чтобы проплывающим по реке туристам не было видно храмов. Как можно не восторгаться расписными куполами Рождественской церкви или Александро-Невским Новоярмарочным собором, похожим на нежное песочное пирожное?

Пароходы с иностранными туристами мимо города всё равно проходили ночью, они не знали, какие под Горьким ясные зорьки. Мы слышали «Сормовскую лирическую» в исполнении бывшего хозяина области, он пел, танцевал, имел тайных поклонниц. Иначе как объяснить его картонную фигуру в полный рост, найдённую нами в коридорах местного офиса.

Ещё одной фигуре мы тёрли нос на улице Большой Покровской, главной прогулочной улице города. Нос бронзового актёра Евстигнеева от частых прикосновений горел, как нижегородские купола. На Большой Покровской имеются также памятники весёлой козе и городовому. Городовому мы не стали ничего тереть, пошли дальше.

Дорогу преградила съёмочная группа: напыщенный оператор и самоуверенная репортёрша из серии «и пусть весь мир подождёт». Почуяв лёгкую добычу, набросилась на меня:

— Вы занимаетесь бизнесом?

— Нет.

— А хотите?

— Пока нет.

— Хм. — Она повернулась к Паше-Пензе:

— А вы?

— Ни в коем случае.

Взялась за третьего — та же история. Никто не хотел говорить о деньгах, хотя после недели корабельных скитаний выглядели мы как купчики, загулявшие на ярмарке. Мы задавались вопросом, почему в нижней части Нижнего мало что изменилось со времён балабановских «Жмурок».

— Запыхаешься подниматься, — пояснила официантка кафе верхнего города, где нас застал тропический ливень. Тщетно пытались скрыться под крышами и козырьками. Под взорами изумлённой публики сбрасывали и выжимали рубашки и майки. Обсушившись, потребовали солянки и водки. Блюдо представляло собой томатный раствор с привольно плавающими кусочками колбасы и лимона. Наутро мы хворали.

Сиживали в Нижнем и в иных заведениях, возвращающих во времена обильной торговли и народных гуляний, с бубликами, самоварами, граммофонами и меню с ятями, от которых уже при прочтении происходит прилив слюны.

— Накатим! — доносилось от нашего стола предложение председателя — Толи-Дона, не вызывающее возражений. Когда слышу этот возглас, вспоминаю дружный волжский хор, Запевалу-Сороку: «Словно сумерек наплыла тень, то ли ночь, то ли день»*, обрывистые и равнинные берега, туманы, отставших от корабля пассажиров, посиделки за дымящей трубой.

Мы ходили по Волге от Москвы до Нижнего маршрутом театра Колумба. Ночью — плывём, днём пришвартовываемся к пристани. Переориентировали корабельного саксофониста с лёгких зарубежных инструментовок на тяжёлую советскую классику, после чего в баре кончился боезапас. Вечером из-за неработающей аппаратуры я повздорил с корабельным радистом, он угрюмо молчал, вперившись взглядом в мой подбородок.

Утром, вставая с койки в каюте, я неловко повернулся и ударился о фонарь на стене. Отметина стала предметом шуток корабельных остряков…

Всё в этой гостинице было пропитано духом самого знаменитого русского романа в стихах. Одна беда — не бывал Александр Сергеевич ни в селе Иванове, ни тем более в городе Иваново-Вознесенске. Фамилия героя поэмы, выбранная в качестве бренда, не имела отношения к подлинной истории особняка, ставшего отелем.

Везде есть свой повод для гордости. Иваново-Вознесенску, после революции утерявший вторую часть имени, есть чем гордиться: текстильная столица России, первый Совет, конструктивизм: Дом-корабль, Дом-подкова, Дом коллектива. Покопайся в истории особняка, выстроенного сто пятьдесят лет назад, найдёшь реальных героев.

Если вы упомянете в разговоре Иваново, люди постарше вспомнят: «Так и знай: я уеду в Иваново, а Иваново — город невест». Русский Манчестер не в лучшей поре. Текстильные фабрики, охочие до женских рук, сбавили обороты, бывшая девичья столица не выделяется демографией. «Малинки, Малинки, такие вечеринки»*, — спляшут с притопом люди помладше. Малинки — деревня в пятнадцати километрах от Иванова одноимённый развлекательный центр. В Малинках выступали авторы песни — ивановцы, кэвээнщики и комсомольцы. Если поехать из Иваново через Малинки на Кинешму, прибудете в Юрьевец. Если вы поклонник Александра Николаевича — пожалуйста в Кинешму, если Андрея Арсеньевича — в Юрьевец.

В Юрьевце я гостил в начале июня. В телевизоре болтали о глобальном похолодании, наверное, потому царил жуткий холод. На излюбленные отдыхающими Асафовы горы-острова мы не поплыли, спустились к Волге, полюбовались закутанными в тулупы рыбаками и побежали греться традиционным методом. Видели дом, где кинорежиссёр жил с матерью и сестрой в эвакуации. Фильм как сон — «Зеркало», он снимал в другом месте — часть старого города затопили при строительстве водохранилища. Юрьевецкую школу окончил будущий принц советской эстрады.

— Всё выделиться хотел, то ногти накрасит, то сошьёт себе что-то непонятное… — хихикнул однокашник звезды.

Если спуститься по Волге, можно попасть в отель «Семигорье». Избы, баня «Волжские мыльни», крутая лестница к пляжу. Под шорох листьев на бревенчатых террасах хорошо попить чайку, да соседями оказались энергичные молодые люди, недавно ставшие москвичами. Ночь они посвятили выпивке и ссорам.

Ниже — рай на Земле — Плёс. Мы пришли сюда теплоходом, утомлённые красотами и хлебосолием Углича, Ярославля и Костромы, и поплыли от благолепия, разлитого в воздухе и воде. На набережной каждая вторая торговка по секрету рассказывала, что именно у неё покупает копчушку жена очень важной персоны, второго человека в стране, который обожает пиво под рыбку.

У санатория «Актёр-Плёс» скрябинцы полезли в Волгу. В начале мая волжская вода не прогрелась, купальщики молодецки вскрякивали, усталые от жизни и сцены актёры посмеивались на берегу.

В тридцати километрах от Иванова — Шуя. В детстве я любил листать двухтомную энциклопедию «Что такое? Кто такой?». Поспорил с одноклассником, утверждая, что в книге есть повествование о Василии Шуйском.

Приятель был более развит, знал много взрослых слов и мне не поверил. Я прибежал домой и обнаружил, что в пылу полемики позабыл правильное написание фамилии последнего царя из Рюриковичей. Спутал первую букву с другой, которая в алфавите совсем рядом.

В шуйской продуктовой лавчонке над подгнившими помидорами вились мошки.

— Зачем вы держите гниль?! — вскричала московская гостья.

— Для бедных бабушек, — терпеливо пояснила непонятливой сердобольная продавщица.

В Шую команда ехала автобусом из Москвы. Разгар лета, по пути купили на придорожном базарчике ягод. Прибыли. Весёлый и радостный, вылезаю из автобуса первым, не обращая внимания на слегка напряжённые лица попутчиков. Вхожу в номер, сбрасываю светлые джинсы и обнаруживаю громадное черничное пятно. Уронил пару ягод на сиденье и долго разминал задом в пюре. С тех пор в странствия не отправляюсь без запасных брюк.

VI.

Берендеево Царство

Коньяк для Детей

Проявленный Вампир

Ночь в Кремле

Синий Камень

Запасливый Пилигрим

Человек С Крысой

— Вот она Россия! — кричат все, едва автомобиль въезжает на Ярославщину — в зону лесов, припорошённых снегом. — Здесь даже небо другого цвета! Ах, Берендеево царство!

Прежде цветущий Рыбинск, столица бурлачного края, не в лучшей поре:

— А что вы хотите, срок службы зданий максимум пятьдесят лет, вот и обветшали, — объяснял говорливый глупый таксист.

Наш отель — в Заволжье, в нескольких шагах от полуразрушенного имения дворян, из рода которых вышли энергичные братья-режиссёры. В заведениях общепита Рыбинска смешение времён и культур. В кафе «Дом культуры и отдыха» мы взяли бутерброд с килькой и котлету с пюре в духе семидесятых. Рядом кушал пирожное и кофе господин в пальто и шляпе, сошедший с экранов тридцатых. В ресторане «Бурлак» под шансон наливались водкой ребята из девяностых.

Главарь, завершая трапезу, свалился под стол. Поколение нулевых-десятых облюбовало кофейню с пастой да пиццей. На стене угрожающая табличка: «Оставленным без присмотра детям подадут коньяк и эспрессо».

От Рыбинска рукой подать до Тутаева. Название вроде историческое, на самом деле не слишком — в честь погибшего красноармейца, о котором мало кто помнит. Раньше было два города: левобережный Романов и правобережный Борисоглебск. Мы увидели только правобережье, времени ждать паром не было, мост построить за столетия власти не удосужились.

Путь из Рыбинска в Москву лежит через Углич. Стоял трескучий мороз, и нас повели греться в Музей истории русской водки, основатель водочного бренда Пётр Смирнов — угличанин. Хлопнули по рюмке, перешли в Музей русского быта, где компанию переодели в сарафаны да расписные рубахи. Господину, самовольно напялившему высокий цилиндр, сухо предложили заменить убор не по чину на скромный картуз с цветком.

В ресторане гостиницы «Москва» — её угличане осуждают за анфас, чрезмерно выпирающий в сторону Волги, к пиву принесли чесночные гренки. Тревожно поведя носом, Игорь-Знайка вскочил, забыв о радикулите, и выбежал вон. Утром он пытался объяснить странное поведение аллергией, мы хмыкнули:

— На серебряную пулю тоже?

По вымощённому брусчаткой мосту, где пенсионерки поют на заказ, группа вошла в Кремль и у красной с синими куполами церкви Димитрия на крови услышала историю о том, что царевич не был убит, его подменили. Лжедмитрий был подлинным сыном Ивана Грозного.

В Ростове Великом мы ночевали в Кремле. Днём по двору толкутся туристы, Бунша с Милославским скачут по крышам, вечером ворота закрывают, остаются лишь постояльцы гостиницы «Дом на погребах». В тишине у архиерейского пруда встретили рассвет и поклонились озеру Неро, вотчине финно-угорского племени меря.

Этого запасливого пилигрима мы повстречали утром у Красной площади. Он сидел в старом «Москвиче» и дул в дымящуюся кружку. Вместо сиденья пассажира в машине была оборудована мини-кухня с плиткой, на которой кипел чайник. Увидев наши взгляды, странник досадливо отвернулся, закончил трапезу и надавил на газ.

Кто из советских меломанов не знает по дефицитной магнитофонной плёнке «Славич» Переславля-Залесского. Не знаю, как в Переславле летом, осенью нас манило большое, как море, Плещеево озеро. Поезжайте по левой набережной реки Трубеж к Церкви Сорока Мучеников. Сядьте на скамейку и обратите взор на воду. Успокоились — двигайтесь к волшебному Синему камню, реликвии мерян. Держите курс на Никитский монастырь. Спуститесь к роднику испить воды. Далее — к Национальному парку. Спешите, камень, укрываясь от бесцеремонных туристов, погружается в землю.

Прохладная погода и прогулки способствуют аппетиту. Проезжая по Переславлю, мы заметили строение в немецко-голландском духе.

Селёдочный ресторан демонстрировал изобилие блюд из любимой северными народами рыбы, даже мороженое, но крепкими напитками не располагал. Гости юркали в соседский магазинчик за мерзавчиком или чекушкой. Сиживали в трактире «Попов луг» в нескольких километрах от города, в этих местах Пётр Первый строил потешный флот. Бревенчатая изба, лавки, русская печь, дебёлые официантки в сарафанах до полу. Эх, а подайте уху ростовскую, да щи кислые, да голяшку баранью, да в сметане карасей, из кадушки соленья, да с капустой пирог под хреновуху да медовуху! Гуляй, босота! У лавок трётся толстый рыжий Вася. Мы его гладили и угощали. Он мурлыкал и хмыкал, да как цапнет меня за руку! Вот тебе и Вася-кот.

Причалив на пару часов на корабле к ярославской пристани, увлеклись прогулкой по набережной, едва не опоздали к отплытию. Бежали с Владимир-Владимировичем высунув языки без малого три километра.

Проходил международный матч, в город съехались сотни болельщиков. К каждой группировке прикрепили милиционеров, они скромно держались на отдалении. Зеваки бросали монетки у памятника Троице, стараясь попасть в ямку, наполненную дождевой водой. Звонарь бил в колокола. В парке на Стрелке юнцы-качки демонстрировали мускулы, отжимаясь на асфальте. Туристы скупали оптом сувениры с символом города — медведем с секирой. Берегом двигался удивительный гражданин. Небритый и в помятой одежде, он вёл на длинном поводке крысу.

VII.

Запах Сауны

Семиглазая

Глухарь

Два Монаха

Длинная Рука

Фальшивый Цыган

Дело Сусанина

«Чьи наряднее проспекты, чьи дома — спорит Вологда и спорит Кострома», — пелось в простенькой песенке семидесятых годов. Какие уж там нарядные проспекты, Вологда и Кострома — сёстры по печальной судьбе в двадцатом столетии.

— В Вологде пахнет сауной, — заявила дама с претензиями, искавшая резной палисад. И верно, летом богатое архитектурное наследие, отчасти разбазаренное, благоухает распаренным деревом. Палисад туристка не нашла. Остроумные вологодцы отправляли её в кожно-венерологический диспансер, якобы именно он отображён в песне.

— Где же моя семиглазая, где? — напевал Брат-Боря в детстве. С Великим Песняром я познакомился в конце восьмидесятых перед концертом на стадионе кубанской станицы:

— Правда, что на репетициях ваши музыканты пьют ковшом вино из ведра?

Хмурилось, музыканты накрывали плёнкой аппаратуру. Разразился ливень, концерт, невзирая на небольшое количество зрителей, состоялся. Вина белорусы не требовали.

«Песни у людей разные, а моя одна на века» — я впервые услышал на маленькой запиленной пластиночке, когда в моде были другие ритмы и звуки. Миньон, как и десятки других дисков моей коллекции, похитил сосед — воришка, попросил воды и пока я ходил, выставил стопку за окно.

Спустя пару десятилетий песня обрела новую жизнь. Сочинителя — вологодскую поэтессу я увидел на пышной праздничной церемонии. Ведущая, умильно читающая по бумажке, пыталась склонить её к заказанному спонсорами ответу. Вологжанка, несмотря на почтенный возраст, держалась строго и прямо, не пожелав играть по чужим правилам. Призналась, что не сразу приняла музыку, отдала долг мастерству композитора.

«Звёздочку» спел первый и лучший солист «Цветов». С ним мы проговорили полночи, я исписал целый блокнот, вышло интервью на страницу, обчекрыженное боязливым редактором. Тот пугался разговоров о Боге, о личной жизни, оценок, кто есть кто в эстрадном цеху. Настоящих артистов певец сравнивал с Христом — они также отдают себя людям. Демонстрируя знание темы, я стал перечислять армию музыкантов, прошедших школу «Цветов», собеседник скривился:

— Все были способными, лишь одного не смог научить петь, мы его называли — глухарь.

В девяностые глухарь не вылезал с романсами с телеэкранов.

Я нацелил объектив на птиц, пунктиром пролетающих над куполом Спасо-Прилуцкого мужского монастыря, и вздрогнул от окрика:

— Не смейте меня фотографировать! — вопил монах, прикрываясь пустым ведром. Его собрат, спокойнее нравом, демонстрировал недюжинные знания в области стихосложения, водил группу по монастырю, цитируя русских поэтов: «Не нужны надписи для камня моего, пишите просто здесь: он был, и нет его!»

Памятник Батюшкову на Соборной горке у Софийского собора прозвали конём, скульптор уделил больше рвения скакуну, чем поэту. Это лучшее место в городе — внизу неторопливая Вологда, на противоположном берегу радуют глаз старинные силуэты.

Вологжане — народ с выдумкой. Нас, троих взрослых господ, едва не уложили в одну кровать — хотели порадовать, а может, сэкономить. Пригласили на юбилей и не выпустили на сцену с праздничным поздравлением.

Труден путь в резной палисад. Меньше пятисот километров от Москвы. Старомодным тихоходным составом с долгими остановками тащишься ночь.

Кострома ближе к столице, но и сюда быстро не доберёшься. Дело Сусанина живёт и побеждает.

«Куда ты ведёшь нас? Не видно ни зги!

Сусанину с сердцем вскричали враги».

Оригинал, написанный в девятнадцатом веке Рылеевым, разбудил народное вдохновение. Будущий декабрист вкладывал в свои рифмы высокие чувства.

«Снег чистый чистейшая кровь обагрила,

Она для России спасла Михаила!»

Советский народ, заземляя пафос, оживлял драматический персонаж. Костромской старец вступил в строй мифических персонажей между Чапаем и Штирлицем.

Куда ты ведёшь нас, Сусанин-герой?

Идите вы на фиг, я сам здесь впервой.

Сусанин спас юного Михаила Романова, укрывшегося в Ипатьевском монастыре от поляков. Кострома, вотчина царской династии, впала в немилость у новой власти. Ипатьевская слобода, приютившая Романовых, сохранилась лучше города, который похож на породистую собаку, потерявшую кров.

На высоком берегу Волги — символ эпохи, когда захват чужого стал делом правым, он вызывает из памяти зловещую статую с растопыренными над землёй пальцами из романа Стругацких «Град обреченный».

На фундамент памятника, затеянного к трёхсотлетию дома Романовых, большевики водрузили фигуру вождя с непропорционально длинной рукой. В народе статую прозвали стоп-краном. В первые годы революции у постамента торговали пивом, а туалеты не ставили, дабы досадить прежней власти.

Традиции не сдаются. Пролетарского вида граждане и гражданки утром выходного дня под сенью длани раскладывали на скамейке крупно нарезанную колбасу, разливали самодельный коньяк. Наглый крикливый отрок карабкался по пьедесталу.

Важными купцами да барынями сиживали мы в «Старой пристани» — ресторане-причале у Московской заставы, снятом в роли парохода в рязановском фильме «Жестокий романс». А в заведении на Молочной горе у торговых рядов биржи я едва не сгорел по прихоти бесшабашных официантов. Развели за спиной пламя до потолка, опаливая соседское мясо.

На Козловых горах костромские национальные общины демонстрировали традиции. Предводитель цыган честно признался, что не поёт, не пляшет, не играет на скрипке, не знает цыганского языка и вообще не цыган.

Гостей повезли на экскурсию на Исуповские болота к памятнику герою, отдавшему жизнь за царя. Вернулись туристы поздно, усталые и злые. Хотите верьте, хотите нет, они заблудились.

VIII.

Второй Гусляр

Пирожок С Именем

Золотая Яичница

Гостиный Вор

Страж-Лиходей

Стела Самоубийц

Туфля Туристки

По утрам мы бегали купаться к Кремлю. Есть ли в России второй губернский город с пляжем в центре? Сами новгородцы предпочитают освежаться в окрестностях Юрьева монастыря у озера Ильмень, где вода Волхов-реки чище.

Мы выходили на улицу Людогоща, по-старославянски — «купеческая», пересекали Софийскую площадь, шли мимо башни Кокуй, где в древности держали свиней и хранили капусту. Гуляли по Рогатице, Розваже, Нутной, Бояна, Стратилатовской и чувствовали себя персонажами Великого Гусляра. Прототипом города, описанного Киром Булычёвым, был Великий Устюг, и в Новгороде есть свои Корнелии Удаловы, старики Ложкины и Саши Грубины.

Я сам их видел, а с постаревшим Мишей Стендалем даже поспорил. С убийственной логикой тот втолковывал грядущее бессмертие своей, мягко говоря, неидеальной газеты:

— Вы же понимаете, что власть будет всегда. А мы всегда будем нужны власти.

Я усомнился:

— Вон даже «Детинец» закрыли, а уж кто мог подумать, что город распростится с визитной карточкой для иностранцев, лихого люда и странников.

В этом ресторане в Покровской башне Кремля на глиняной посуде нам подавали «Проказы бабы Яги» и «Подарок дядьки Черномора». Из динамиков, скрытых в каменных стенах, гремела угрозой древняя песня:

Всё могут короли!*

Рассматривая князей, царей, императоров и их сподвижников на державном шаре, воздвигнутом в честь призвания Рюрика, Синеуса и Трувора править Русью, я поссорился со строгой дамой, проводившей экскурсию. Она выступала за монолог, я призвал к дискуссии, но потерпел поражение, и был вынужден удалиться в Юрьев монастырь. Там, среди деревянной архитектуры Витославлиц в кафе «Доспешня» мы запивали обиду старорусским могучим хмельным квасом, а потом в старом купеческом доме под изумрудную хреновуху хлебали огниво — суп из рыбьих плавников, чертили записки с желаниями и опускали в специальный сундук у входа.

Тёплой летней ночью у тёплой кремлёвской стены тёплая компания кушала тёплые пирожки Ушки, Лакомка и Шассон, запивала настойкой на травах, типа Ерофеича, обожаемого новгородской знатью лет двести назад. Утром, в кафе у Софийской площади нам любезно предложили яичницу ценой в ползарплаты среднего новгородца.

— Отмывают нетрудовые доходы, таким посетители не нужны, — многозначительно нахмурился Игорь-Знайка, и мы пошли по мосту Александра Невского в сторону аркад Гостиного двора. Неизвестные шутники, стёрли одну букву на вывеске «… аркад Гостиного вора».

По мосту полагается ходить пешком, но накануне неизвестный лихач быстроходной машиной едва не сшиб новгородского князя, пока тот осуществлял надзор и давал боярам ценные указания. Князь прогневался, приказал разыскать лиходея. День, ночь, сутки прочь, ищут, не могут найти. Немудрено, нарушитель числился в составе поисковой команды.

Туристка из бронзы вслушивается в музыку, звучащую на другом берегу Волхова. Уроженец Новгородской губернии Рахманинов, зимой и летом облачённый в пальто, кашне и шляпу, наигрывает собственные сочинения. В его репертуаре знакомая с юности по «Старшему сыну»* единственная в моей фонотеке пластинка с серьёзной музыкой — прелюдия № 5 «Соль минор».

А может, туристка мечтает о фрегате «Флагман»? Он никуда не плывёт, «… зато любой войдет сюда за пятачок, чтоб в пушку затолкать бычок, и в трюме посетить кафе и винный зал…»**.

Мы там были, мёд-пиво пили, ёрзали на лавках в мокрых штанах, не утерпев, искупались в Волхове до начала банкета. Какой корабль имел в виду неформальный гусляр? В Ростове-на Дону на приколе — «Петровский причал», в Ялте — «Эспаньола», в Новгороде — «Флагман». Странник со стажем, он в Новгороде в юности спроектировал колонну театра, ставшую стелой самоубийц — с сорокаметровой высоты несколько горемык бросились камнем.

Покидали Великий Гусляр в спальном вагоне с душем в каждом купе.

— У нас любит ездить жена хозяина области, — доверительно шепнула проводница.

— Кладёт ли мадам в туфлю бронзовой туристки обязательную для возвращения монету? — не решился задать я бестактный вопрос.

IX.

Ошибка Петра

Босяк С Пирожным

Собака В Ковре

Гимн Невского

Казак-Свистун

Магический Замок

Без Очереди В Эрмитаж

В этом городе глаза мои меняли цвет, приближаясь к зелёному. Эй, кто там рассказывал про прошлые жизни? Стою на Дворцовой площади, не веря глазам. Кручусь в разные стороны и не могу отделаться от мысли, что всё мне знакомо, а ведь впервые в бывшей столице империи. Этот город из какого-то параллельного пространства рождает надежду, что всё могло и может пойти другим путём. Москва вернула статус не только благодаря большевикам, но и в силу тяготения страны к более органичной столице.

Сырой мороз, январь. Прохожие прячут лица от ветра. Юра-Верес не придумал ничего лучшего, чем притащиться в Северную Пальмиру в лёгких ботинках. Пританцовывает на ходу, ругает Петра:

— Нет чтобы построить столицу на юге!

Зимой бывают дни, когда солнце сюда заглядывает на пару часов. Да и Москва — не солнечный город.

В утешение рассказываю замороженному человеку, как будущий солист бит-квартета провалился сквозь лёд Невы. Идёт, леденеет, прохожие сострадают:

— Выпей, мальчик стакан водки.

— Да, водки бы неплохо, — шепчет горемыка.

— Давай зайдём куда-нибудь, согреемся.

Куда-нибудь — оказалось кафе с подходящим названием «Север», бывший «Норд». Он выпил кофе, закусил пирожным, растаял, снял ботинки и носки, протянул босые ноги в блаженстве.

— А что? Может, я иностранец, — говорит. Настоящие иностранцы за соседним столом в изумлении таращили глаза на питерского босяка.

С Юрой мы забрели в ресторанчик на окраине и уселись на пустой веранде.

— Не нравится мне эта скатерть с дыркой, — скривился он. На соседнем столе самобранка была чище и целее, и мы взялись за уголки.

— Эй, мальчики, нам водочки и закуски побыстрее, — крикнули входящие в в ресторан офицеры. Облачены мы были в отутюженные белые рубашки и чёрные брюки — официантскую униформу.

В нулевых горячие поклонники ленинградского рока, клюнув на мифы о культовом «Сайгоне», зашли в кафе, где людей творческих сменили люди лихие. За нами следили, потом пригласили в гости. Отбились хитростью, сделали вид, что вышли покурить.

— Привозят милиционеры что-то завёрнутое в ковёр на кладбище и говорят — собака, — пугал нас питерский таксист, бывший могильщик. — А я вижу, не собака, но молчу, подхораниваю в какую-нибудь важную могилу.

— Эх, Ладога! Родная Ладога, — хором грянули моряки, марширующие строем, и я вспомнил, как мы орали эту песню на военных сборах. Сорок лет прошло, столько всего важного позабыл, а старые слова помню.

Северная столица теряется под натиском армии Ассолей разного возраста и пола, жаждущих цветных парусов, прибывших в сопровождении домочадцев. Нас бесцеремонно толкали романтичные господа и дамы. Дабы избежать дурного слова и глаза, мы уходили от Невского вглубь города.

Гимн Невского проспекта — песня группы «Мануфактура», в одночасье прославившейся в музыкальных кругах, теперь почти забытой: «Невский проспект, бывают в жизни дни, ты, молча, идешь мимо цветных витрин». Кассету с альбомом «Мануфактуры» я купил в привокзальном ларьке звукозаписи в декабре восемьдесят третьего. Вторая сторона кассеты была отдана под «Радио Африка» — одну из вершин творчества «Аквариума». «Мануфактура» не столь искусна и полифонична, но мелодична, сентиментальна — в стиле молодого Маккартни.

На песню «Невский проспект» смонтировано видео с кадрами советской кинохроники, где по главной улице города гуляют ленинградцы, в толпе различим радостный и лёгкий Мистер Трололо. Таким его встретил и я на Ленинградском вокзале в Москве. Он шёл, улыбчивый, подтянутый, несмотря на почтенный возраст.

И я каждый приезд не мыслю без похода по Невскому. От площади Восстания иду мимо Лиговки, воспетой бардом, жившим неподалёку, его мы тоже встречали в компании друзей, вальяжного и уверенного в себе…

«Только песня казаку во степи подмога»*, — бодро затянул наш ресторанный оркестр, и барабанщик сморщился от оглушительного свиста. За его спиной встал свистун, всей душой полюбивший наш скромный репертуар. Словно отъявленный голубятник, он запустил пальцы в рот и стал проклятием вечера.

Угол Литейного и Невского — любимое место писателя, в манере которого пытается строить диалоги каждый второй журналист. Каждый первый фотокорреспондент — копия его Жбанкова. Ему завидуют, обнаружилось множество друзей и подруг, уверяющих, что писателем он был средним, но вот беда — воспоминания излагают стилем, далёким от совершенства.

У коней Клодта можно свернуть налево к улице Рубинштейна или направо — к Марсову полю. Когда мы ночевали на улице Рубинштейна, между бывшим рок-клубом и домом Довлатова, проснуться пришлось рано — разбудили истошные крики коммунальщиков и автомобилистов, воюющих за парковку.

Там, где сходится Фонтанка с Мойкой, кормим Чижика-Пыжика, бросаем монеты. Если попадёшь — желание сбудется. Загадываю возвращение в волшебное место. За спиной терракотовый Михайловский замок, он притягивал меня и раньше, до пелевинского «Смотрителя», населившего дворец медиумами. Сквозь Михайловский сад выходим к храму Спаса на Крови. Не обойдите вниманием надписи, повествующие о деяниях императора Александра Второго.

«Ыре ьва олоты рылья» у Банковского моста, дом, где жил изобретатель универсальной еды Питирим Кукк-Ушкин*, бывший Екатерининский — ныне Грибоедовский канал.

Я ни разу не стоял в очереди к Эрмитажу. В первый раз прошёл по галереям за несколько часов до Нового года, когда народ метал на столы водку и оливье. Не раз входил в Эрмитажный театр со стороны Невы, переходил в Зимний дворец, пил в служебном буфете с хранителями кофе под пирожок, знакомился со спецбригадой котов, охраняющих фонды от крыс.

По Царскому Селу тоже гулял, мёд-пиво пил, не вдохновился. Позолота, перемешанная со скукой. Больше понравились местечки близ Балтики: Разлив, Зеленогорск, Рощино. Я не оригинален, Ильич бы меня поддержал.

Со времён скромных шалашей в Разливе утекло много балтийской воды. В сауне пансионата на взморье в холодильной витрине я обнаружил замороженный импортный веник ценою в тысячу рублей.

X.

Ода Онуфрию

Лети, Тарелочка

Страна Медведя

Домостроевская Сельдь

Кот-Странник

Цветовое Голодание

Корабль Из Прошлого

Отец Онуфрий обозревал окрестности Онежского озера. Ода Онуфрию и букве «О» пользовалась в нашей школе популярностью, даже отпетые двоечники знали её назубок.

Приезжая в Петрозаводск зимой, я всякий раз шёл по проспекту Маркса до заснеженной набережной Онежского озера. Мёрз, смотрел на дельтапланы, парящие над ледяным водоёмом, ломал голову над строчкой: «Если бы я был летающей тарелкой, над Петрозаводском не стал бы летать никогда»*. Согревался калитками — большими карельскими открытыми пирожками из ржаной муки с картошкой и кашей, думал о том, что я бы рекомендовал экипажу тарелки познакомиться с карелами. Они сдержанны, неспешны, трудолюбивы. Володя из Кондопоги («медвежий угол») за пару месяцев выучил английский язык с нуля до хорошего разговорного.

Я вошёл в здание петрозаводского аэропорта, похожее на автовокзал. Ни души, за стойкой пусто. Походил, поскучал, почитал инструкции на стенах. Приехал, как обычно, за два часа до вылета, и даже полиции не увидел. Всех унесла летающая тарелка? Когда в душе поселилась тревога, в дверях возник первый пассажир:

— Сегодня самолёт полетит?

Имя аэропорт носил замечательное — Бесовец.

Архангельск на поверку оказался таким же советским городом, как Калининград, за исключением пешеходной Чумбаровки, куда свезли старые здания. Притягательны местные названия чудско-русского происхождения.

Пур-Наволок — ручьевой мыс.

Соломбала — топкий остров.

Каргополь — страна медведя.

Зимой нам показали Малые Корелы — музей поморских домов, построенных без гвоздя. Снег, мороз, зябко, а в серых, хорошо сохранившихся крестьянских избах и без отопления можно согреться. Летом мы гуляли по набережной Северной Двины, где жёлтое солнце светило под каким-то непривычным углом, обманывались временем в белую ночь, и ездили в Северодвинск.

Спустились в подводную лодку, подивились мужеству моряков, вынужденных подолгу находиться в тесных пространствах. Хотел искупаться в Белом море — прилив помешал, долго брёл по мелководью. На морском побережье — Паранихе угостились ухой.

Я выдул несколько плошек юшки, закусил нежной рыбёшкой и признался, что лучше ухи не вкушал. Уха с картошкой — это банальный рыбный суп, лучше вылить в кастрюлю стопку водки и затушить головёшку. Кормили нас согласно Домострою:… паровую сельдь подавать «в госпожино говейно», в Успенский пост — в первой половине августа. Я не раз задавался вопросом, что есть исконная русская кухня, пока не заглянул в кулинарный раздел Домостроя, превратившийся в красную поваренную книгу: лебеди, жаравли, тетереви, ряби, заецы, жаворонки, гусь дикой, лососина сухая, спинки стерляжьи, спинки белужьи, осетрина шехоньская, белая рыбица, сёмга провеслая….

В Мурманск, последний город, основанный во времена Российской империи, бывший Романов-на-Мурмане, мы приехали в разгар весны, ещё лежал снег. Климат довольно мягкий — Гольфстрим помогает. Виды, открывавшиеся с Зелёного Мыса на многокилометровый залив и сопки, околдовывали. Фантастический сине-зелёно-белый марсианский мир. Не поверишь, что для преодоления цветового голодания в Мурманске красят не только стены, но и камни.

У Семёновского озера памятник коту Семёну, отставшему от хозяев в Москве, добравшемуся домой своим ходом. Наш кот при переезде тоже пропал и обнаружился спустя полгода орущий, худой и грязный.

Кто из советских школьников не рисовал локаторы и трубы самого известного после «Авроры» корабля с надписью «Ленин»? Мы с атомоходом родились в один день. На пенсию к морвокзалу «Ленин» отправили в конце советской власти. Турбины, циферблаты, штурвал: будто попали на космический корабль, улетевший с Земли в далёком прошлом. Судно вернулось без команды и капитана, и оказалось, что страны, которая снаряжала и отправляла экспедицию в путь, на карте больше нет.

От Мурманска до финской границы двести сорок километров. Таксист обстоятельно рассказывал, как в Финляндии в его машину, стоящую у светофора, врезался зазевавшийся финн. Процедура в полиции заняла час, даже переводчика пригласили. Пока он откровенничал, я нервно посматривал на часы — мы опаздывали в аэропорт, и думал, так уж виновен финн?

XI.

Самый Северный Пляж

Страна Глухих

Подсадить На Муксун

Гора Мертвецов

Кошачья Месть

Плакала Аргентина

Пропавший Ключ

Спал я головой до Полярного круга, а ногами после. Как и все постояльцы салехардской гостиницы, построенной на 66-й параллели, трижды обошёл вокруг стелы, символизирующей границу воображаемой линии.

По лицу хлестал колючий снег, напоминающий о временах «Мёртвой дороги» — стройки № 501, брошенной, когда в стране потеплело.

Летом Салехард с железнодорожной станцией Лабытнанги связывает паром через Обь. Зимой река становится зимником. В распутицу, когда лёд трещит, а паром не ходит, город закрыт от Большой земли. В этом есть плюс — машину далеко не угонят.

— Захочешь поехать за рулём к Чёрному морю, плыви двое суток до Югры на пароме по Оби, — советуют салехардцы.

В городе есть свой пляж — на реке Полябта над вечной мерзлотой, возможно, самый северный в мире. Пару недель в году можно загорать и купаться, лишь бы ветерок отгонял комаров. Кровопийцы так досаждают летом, что туристы принимают за гигантского комара памятник из нержавейки, изображающий стрекозу, забодавшую фонарь. В Ноябрьске — ещё одном газовом городе — памятник комару действительно есть. Железный вампир в человеческий рост.

«Еду в Сургут, настроение зер гут»*, — вспомнил я песню Резинового—Дедушки—Юры, которую на месте сургутских властей я бы сделал гимном города и поставил ему бронзовый бюст. На сургутском вокзале мужчина в форме нежно будил чумазых вахтовиков, дрыхнущих на скамейках:

— Уважаемый, не проспите на поезд.

— А теперь Москва стала Сургутом, — хмыкнул бывший вахтовик, подвозивший меня на вокзал. — Вся страна ездит на работу в столицу.

Я свой поезд не пропустил, задраил окно и дверь, сбросил одежду, улёгся на прохладные простыни, задремал и:

— Уважаемые пассажиры! Уважайте покой других пассажиров», — заулюлюкало радио над головой.

Что за таинственная страсть включать звук на полную мощность в поездах, самолётах, залах ожидания и кафе? Словно ты в Стране Глухих. Кто он, этот человек, боящийся остаться в тишине на мгновение? В дверь постучали, вошла вежливая начальница поезда и предложила поговорить об улучшении качества обслуживания пассажиров. Я рассказал ей о своём отношении к звуку, изложил немедленную программу действий по сбережению ушей нации и отправился в вагон-ресторан. Исполненный достоинства официант, он же директор, крупный товарищ с испитым лицом, напомнивший типажи портвейных семидесятых, принёс яичницу и кофе. За окном мелькали редкие сосны и частые нефтеналивные цистерны.

В городе Губкинском в конце апреля было морозно и снежно. Это неожиданно сочеталось с ярким сиреневым, как на южном взморье, закатом. В самом молодом городе СССР легко ориентироваться: названия улиц соседствуют с номерами микрорайонов. Губкинцы при любой погоде жарят шашлыки. Я на Ямале предпочитал рыбу: сырок, пыжьян, налим, ряпушка — музыка, а не названия, и вкус соответствующий.

— Если ты попробовал муксун, к другой рыбе станешь равнодушен, — пригрозил Салехардец-Лёша, вылитый Ринго Стар.

С ним мы пировали в чуме неподалёку от столицы Ямала. В печке-буржуйке пылал огонь, на нас равнодушно посматривали возлежащие у стены хозяева северного жилища. Пожить в чуме ямальцы ездят на выходные, как москвичи на дачу.

В посёлке вахтовиков Сабетте можно снимать сцены о похождениях агента 007. Окружённые полярной ночью гигантские цистерны и трубы, залитые светом яркие кубики домиков, корабли, пришвартовавшиеся в Обской губе Карского моря. Здесь нет школ, детских садов, мэрий, развалюх и мусорок, действует сухой закон. Территория из фантастического романа пятидесятых.

Советских людей старались привязать к месту работы. Тазовский до сих пор украшают деревянные двухэтажные малопривлекательные здания, похожие на бараки. Посёлок начинался с промысловой фактории и прозывался у ненцев Горой мертвецов (Хальмер-Седе).

Когда лицо задубело от ветра, а зад был заморожен, как строганина, я заскочил погреться в продуктовую лавку, где обнаружил настоящего самоеда с обветренным морщинистым лицом, в малице с капюшоном и сапогах. В компании из двух молодых соплеменников он долго изучал водочные прилавки, ничего не взяв, отправился восвояси. В единственном ресторане посёлка ни рыбы, ни мяса. Выискав в меню блюдо из оленины, я ткнул пальцем, на что официантка гордо пояснила:

— На карпаччо у нас стоп-лист.

В Тазовский мы добирались из Нового Уренгоя — газовой столицы России. Клич из советской юности: Уренгой — Помары — Ужгород. Три слепящих солнца и радуга — гало висели над тундрой, похожей на свежевспаханное припорошённое снегом поле. Чистые упитанные олени копали ягель под снегом. Горящие горизонтально газовые факелы, трубы, понтонная переправа, знак Полярного круга.

Дневное путешествие — яркое и в радость, обратная дорога — проверка на прочность. Три пассажира в тесном такси, тряска, космический холод и пустота за бортом. Одну пассажирку забирали в Газ-Сале, где накануне случилась коммунальная авария. Она рассказала, как в минус двадцать жильцы нескольких домов остались без отопления, и я вспомнил девяностые, когда отключение воды, света и газа было нормой.

— Ррраздевайтесь! — проклацал зубами субтильный Врач-Петя-Гоголь. Он был упакован в шубу, шапку с опущенными ушами, мохеровый шарф и валенки, в районной поликлинике батареи покрылись инеем. Старушка-пациентка обиделась на непристойное предложение и хлопнула дверью. Ушла жаловаться властям.

Возвратившись в газовую столицу, мы в компании вахтовиков и новоуренгойцев терпеливо ждали, когда откроется аэропорт и вместе с ним туалет…

Ханты-Мансийск обликом сходен с чужеземным благополучным северным городом, где нет бродячих собак и кошек. В ханты-мансийском археопарке по заросшим лесом холмам бредут большие бронзовые мамонты.

Погревшись ранним утром в бане и полежав в минеральной воде бассейна ханты-мансийской гостиницы, я вышел охладиться на балкон второго этажа, опоясывающий банную зону. Порадовался щебетанию птиц, выругал шёпотом испортившего атмосферу курильщика. Вернулся и обнаружил запертую изнутри дверь. Долго стоял на морозном воздухе в плавках, всматривался в стекло, беззвучно открывая рот. Как кот, выставленный за дверь.

У нас жили коты разной упитанности и расцветки, но неизменно звались Арсиками. В кошачьем имени должна быть буква «С», можете назвать Скотиком или Собакой. Арсиков мы приучали лазить в форточку, лень было ходить выпускать в дверь. Жили мы на первом этаже, коты быстро усваивали урок и с удовольствием не только выходили, но и входили в дом. Просыпаюсь под утро от грохота. Кот не рассчитал прыжка, свалился между рамами и бьётся о стекло, как громадная муха. Его собрат, любитель валерьянки, ошибся адресом и приземлился на одеяло в соседскую квартиру. Дом вздрогнул от истошного крика.

Чужого котёнка я случайно переехал велосипедом и в ужасе смотрел, как он расплющился под колесом. Весил я мало, велосипед был детский, животное не пострадало. Забредшему бело-жёлтому коту-здоровяку я дал каплю спиртного. Угощение не понравилось, он долго хмурился, расползшись, как квашня, на заборе.

Брат-Боря усмирял любого наглеца, самые вздорные экземпляры засыпали у него на руках вверх тормашками. Мы влезли с ним на крышу, привязали к сумке зонтик и усадили туда вырывающегося Арсения.

— Поехали! — бессердечно крикнул я и спустил летательный аппарат. На середине пути к земле ловкий кот ухитрился выскочить из сумки и удачно приземлился на траву.

В банях нередки казусы. Подгулявшей компанией мы явились в заведение с бассейном, общим для дам и господ. Недолго думая, выпросили у массажистки бельё и ринулись в воду. В воде плавали спелые грейпфруты и апельсины, их можно было подбрасывать, как мячики, пить сок из дырочек на боку. Веселье было недолгим. Показался отряд оздоровляющихся дам, а наши плавки, предназначенные для уединённых грязевых ванн, размокли, как промокашка.

Париться в Москве мы ходили в бассейн Бауманки, где была сауна для своих. Компания собиралась пёстрая: журналисты, спортсмены, политики. Захаживал на парок Рыжий-Собкор, завербовавшийся в Аргентину. Под русский дух хвалил чужеземные вино и мясо. Знатоки поддавали на камни и стены эвкалиптовые и ментоловые растворы, плеснули чесночной настойкой, и в воздухе запахло жареной картошкой с котлетой.

Отходим в бассейне от жара, открывается дверь и появляется абсолютно голый Собкор. Водоём большой, спортивный, плавают женщины, дети, а загорелое тело без сомбреро и плавок опускается в воду. Забылся, замлел, запотел, огляделся, увидел замершую публику и, словно на плёнке, прокрученной назад, втянулся с выражением ужаса на облатинившемся лице:

— Плакала Аргентина.

Ханты-Мансийск богат на загадочные истории. Поселили меня в спортивном комплексе.

Возвращаюсь, портье разводит руками:

— Вашего ключа нет.

— А где он?

— Не знаем.

— Как быть?

— Подождите, может, горничная взяла убрать номер?

— Под вечер?

Мы дружно рассмеялись, хотя мой смех был слегка натужным.

Я постоял ещё несколько минут.

Дежурная бросила испытывающий взгляд и подала ключ:

— Вот он, нашёлся!

Я поплёлся в номер, ожидая неприятный сюрприз. Сломанной мебели, трупов и следов обуви на потолке не оказалось.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Фрумсум Фруниско предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я