Хроники Азура. Огненная сага

Бернхард Хеннен, 2017

С того времени как первый из рода Тормено сжег мой город, я никуда не исчез. Мой взгляд не помутнел, а когти не затупились. Я пришел из Арборы и поклялся вечно мстить всем Тормено. Но долгое время я был лишь детской страшилкой из старинных сказок. Вор серебра и непослушных детишек. До тех пор, пока Милан Тормено, дабы позлить отца, по своей глупости не оживил меня… Юнец даже не знал, что обладает таким сильным даром. Даром, который сгубит его и всех, кто ему дорог. И теперь я мчусь на крыльях ярости и мести. И нет в этом мире того, кто сможет сразиться с кошмаром, таким же древним, как этот мир, – с Человеком-вороном…

Оглавление

  • ***
Из серии: Хроники Азура

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Хроники Азура. Огненная сага предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Для улыбки в ночной час

Uns ist in alten Mæren wunders vil geseit

von Helden lobebæren, von grôzer arebeit,

von freuden, hôchgezîten, von weinen und von klagen,

von küener recken strîten muget ír nu wunder hoeren sagen.

Полны чудес сказанья давно минувших дней

Про громкие деянья былых богатырей,

Про их пиры, забавы, несчастия, и горе,

И распри их кровавые услышите вы вскоре[1].

Электронная версия создана по изданию:

Хеннен Б.

Хроники Азура. Огненная сага: роман / Бернхард Хеннен; пер. с нем. А. Марченко. — Харьков: Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2019. — 544 с.

Відтоді як перший з роду Тормено спалив моє місто, я нікуди не зник. Мій погляд не потьмянів, а кігті не затупилися. Я прийшов з Арбори і поклявся вічно мститися всім Тормено. Але тривалий час я був лише дитячою лякачкою зі старовинних казок. Крадій срібла та неслухняних дітлахів. Доти, доки Мілан Тормено, аби подратувати батька, зі своєї глупоти не відживив мене… Юнак навіть не знав, що має такий сильний дар. Дар, який згубить його і всіх, хто йому дорогий. І тепер я мчу на крилах люті й помсти. І нема в цьому світі того, хто може стати до бою із кошмаром, таким самим давнім, як цей світ, — з Людиною-вороном…

Переведено по изданию:

Hennen B. Die Chroniken von Azuhr. Der Verfluchte: A Novel / Bernhard Hennen. — Frankfurt am Main: FISCHER Tor, 2017. — 572 p.

Перевод с немецкого Александра Марченко

© S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main, 2018

© DepositPhotos.com / palinchak, Maugli, fotomaximum, leedsn, обложка, 2019

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2019

АРБОРА, АТРИУМ ЗА ОКТАГОНОМ, РАННИЙ ВЕЧЕР, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Переливающиеся перья светились в лучах заходящего солнца. Капли крови искрились, словно рубины вокруг откушенной головы павлина.

— Като!

Это был не крик, а скорее тяжелый вздох.

Кровавые отпечатки лап на плитах из песчаника выдавали убийцу павлина, который убежал за колодец и утащил за собой труп птицы.

Люцио вышел из узкого прохода сзади атриума. Буквально минуту назад он был в приподнятом настроении, так как на вечернее служение пришло почти в два раза больше верующих, чем обычно. Люцио рассказал им легенду о Человеке-вороне, замечательную историю о том, как в конце концов справедливость всегда побеждает зло, царящее в мире.

Разумеется, он понимал, что большинство посетителей храма просто скрывалось от томительной вечерней жары в прохладном куполообразном здании октагона. Но это не имело значения: у него было семнадцать слушателей — такое количество людей уже давно не приходило в храм. Слишком уж много соблазнов предлагала Арбора. В других городах ходили слухи, что даже у попрошаек в Арборе было достаточно денег, чтобы посещать бордель.

Люцио ограничивал себя. Он был верховным священником и женатым человеком. С тех пор как его жена Сибелла вместе с их сыном Нандусом уехала в поместье своего брата в горах, Люцио довольно часто размышлял о соблазнах публичного дома. Но он ни разу не поддался искушению, так как слишком хорошо знал — из признаний исполненных раскаяния верующих, — чем впоследствии могли обернуться сладкие подарки ночи.

Люцио вышел во внутренний дворик и поднял голову павлина. Роскошные кобальтовые перья окружали мертвые глаза цвета обсидиана.

Люцио подумал, что после возвращения Сибеллы ему будет невесело. Его жена любила дерзкого павлина и подкармливала его виноградом и мелко порезанными кусочками яблок. При этом Люцио она уже давно не приносила порезанных фруктов…

— Като?

Коту лучше было не попадаться на глаза Сибелле, в противном случае одноухий охотник рисковал превратиться в начинку для пирожков, предназначенных для следующего кормления бездомных. Люцио решил, что нужно поймать кота и отдать его на пару месяцев в крепость рыцарей.

— Като? А ну-ка покажись, негодяй!

Люцио обошел колодец, посмотрел на жалкие останки павлина и с горечью подумал, что роскошные хвостовые перья больше никогда не раскроются в форме веера. Полость живота была разорвана и выпотрошена. Очевидно, Люцио прервал праздничный ужин Като. Старый кот знал, что вскоре его ждет наказание.

Кровавые отпечатки лап вели к беседке, вокруг которой росли розы, а за беседкой, в бывшей крепостной стене, находилась небольшая решетчатая дверь, преграждающая проход людям, но не котам. По ту сторону полуразрушенной стены, за пределами которой уже давно разросся город, находился переулок, где жили красильщики.

Люцио хотел было вернуться — погоня за котом по ночным улицам казалась ему смехотворной; он решил засунуть труп павлина в мешок с камнями и утопить его в порту, — но внезапно его внимание привлекли тихие хрипящие звуки, доносившиеся с обратной стороны решетчатой двери. Может, это какой-то пьяница? Люцио подошел поближе к решетке.

Мужчина, больше похожий на тень, чем на реального человека, сидел, скорчившись, в проходе. Своим видом он напоминал чудовище из сказок, восставшее, чтобы пугать детей.

Люцио невольно нащупал сбоку меч, который служил символом его звания.

Бородатый незнакомец с загорелым, обветренным лицом повернулся и посмотрел вверх на Люцио. Из глотки мужчины раздался сиплый хрип.

Верховный священник нерешительно приоткрыл дверцу и вошел в сводчатый проход, где воняло краской и мочой. Во взгляде незнакомца он увидел что-то знакомое — мольбу о прощении, которую Люцио часто замечал на лице грешников, идущих на плаху. Но за что мог просить прощения мужчина?

Незнакомец был крупного телосложения, его руки были покрыты татуировками. Моряк. Его жизнь наверняка была полна резвости и силы, но что-то лишило его обоих качеств. Это был не просто пьяница. Внезапно у священника появилось предчувствие приближающейся беды.

— Я… Я…

Люцио наклонился в надежде расслышать невнятные слова.

Лицо мужчины исказилось от невыразимой боли.

— Избавьте меня от мучений, — с трудом произнес он. Его взгляд остановился на мече священника. — Умоляю…

Леденящий ужас охватил Люцио. Он наклонился еще ниже и пощупал левую подмышку незнакомца. Сквозь грубую ткань пропитанной потом рубашки он ощутил припухлость.

Его прикосновение заставило моряка вздрогнуть от боли.

У Люцио зачесалась рука. Затем он увидел прыгающие темные точки. Блохи!

— Эрнандо! Мануэло! — позвал он единственных двух слуг, которых не забрала с собой его жена. — Принесите паланкин госпожи!

В эту летнюю ночь в Арбору пришла смерть, и она могла собрать богатый урожай.

АРБОРА, ХЛЕБНЫЙ РЫНОК, РАННИЙ ВЕЧЕР, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Элиза ожидала удар, но он оказался настолько сильным, что у нее подкосились ноги.

— Это мое сообщение твоему патрону Терцио, — прошипел Джакомо Форнио. Лицо тучного торговца покраснело от дневного зноя, двойной подбородок покачивался вверх-вниз, а темные запавшие глаза выглядывали из-под лохматых бровей. Но, несмотря на свою полноту, Джакомо был на удивление сильным. — Вставай! Я хочу еще кое-что добавить.

— Может, уже хватит? — попробовал успокоить торговца его зять, Джулио Коста.

Элиза знала седого патриция всю свою жизнь. Он женился на старшей дочери дома Форнио и регулярно посещал крупные поместья, которые на основании заключенных торговых договоров были должны семье Форнио большую часть своего урожая.

— Не вмешивайся, у тебя слишком мягкое сердце. Этот подонок обманывает нас каждый раз, когда появляется такая возможность. Жестокость — единственный язык, который понимают люди вроде него. — Он пнул женщину ногой в бок. — Давай, поднимайся! Или ты ждешь, что я буду наклоняться к тебе, немытая девка?

Элиза увидела слезы в глазах обеих дочерей. К счастью, Виола и Арианна были достаточно умными и знали, что лучше промолчать.

Металлический привкус крови наполнил рот молодой женщины. Элиза стиснула зубы, поднялась на ноги и мысленно приготовилась ко второму удару. Она надеялась, что Джакомо хотя бы не сломает ей нос.

Он ударил ее в лицо тыльной стороной руки. Его тяжелые золотые перстни поцарапали ей щеку.

— Оставь ее в покое! Нам еще нужно переодеться для пира, который устраивает Маттео, — вновь вмешался Джулио. — Сколько ни бей ее, это ничего не даст. — Невысокий, одетый в черное мужчина поднял руки, будто умоляя Джакомо.

— Ты же знаешь, что в ближайшие недели цена на зерно будет падать каждый день.

От очередной мощной оплеухи голова Элизы дернулась в сторону и женщина услышала пронзительный звон в левом ухе.

Слезы навернулись ей на глаза, и, хотя Элиза ничего не видела, она осознавала, что докеры, слонявшиеся вдоль набережной, матросы и одноногий попрошайка наблюдают за происходящим, будто это был веселый спектакль.

— Я себя лучше чувствую, когда бью ее! — Джакомо с трудом переводил дыхание. Элиза в очередной раз ощутила удар чужой руки, и ее рот наполнился кровью. Она скорчилась от боли и сплюнула на брусчатку.

— Хватит!

Женщина с удивлением подняла взгляд. Мужчина в белом рыцарском мундире встал перед торговцем.

— Разве избивать даму не ниже вашего достоинства?

— Даму? Разумеется. Но я вижу перед собой только дешевую шлюху.

— Мне жаль, что у вас настолько плохо со зрением, господин.

Джакомо открывал и закрывал рот, словно форель, которую вытащили из воды. Он ошеломленно уставился на рыцаря, светловолосого воина с загорелым носом, который, скорее всего, недавно приехал из далекого Вестермарка.

— Ее патрон должен знать, чего ожидать, когда я приеду в поместье. Она здесь для того, чтобы передать мое послание своему хозяину. — Джакомо снова поднял руку.

Рыцарь схватил его за руку:

— Я думаю, ваше послание оказалось достаточно понятным. И разве не будет более справедливым наказать того, кто послужил причиной вашего гнева, а не невинную посланницу?

— Оставьте его в покое, — вновь вмешался Джулио, — возможно, вам неизвестно об этом, но вы стоите перед одним из наиболее влиятельных патрициев в городе.

Рыцарь ослабил хватку. Джакомо вырвался одним движением.

— Ты недавно на Цилии, не так ли? — Торговец отошел на шаг назад и оценивающе посмотрел на противника. — Как тебя зовут? Я пожалуюсь на тебя твоему комтуру.

Элиза опустилась на колени. Она жалела, что незнакомец встал на ее защиту, так как слишком хорошо знала о том, чем мог обернуться для человека гнев Форнио. Она безропотно поднесла край отделанного мехом кафтана торговца к губам и поцеловала его.

— Пожалуйста, господин, не делайте этого. Лучше ударьте меня. Он иностранец и не знаком с нашими обычаями.

Джакомо посмотрел на нее как на паршивую собаку:

— Ты знаешь, что нужно передать своему патрону. Его зерно должно было быть на рынке сегодня. Каждый день просрочки стоит мне небольшого состояния. — Торговец посмотрел на корабль, который стоял на якоре и был едва заметен в лучах заходящего за горизонт солнца. Затем он резко повернулся к воину: — А теперь разберемся с тобой, благородный витязь. Как тебя зовут?

— Илья.

— Я поговорю с твоим комтуром.

После этого торговец отвернулся и быстрым шагом пошел вдоль причала, у которого когда-то швартовались корабли, везущие шелк. Джулио с сожалением взглянул на Элизу, а затем последовал за своим родственником.

Молодой воин опустился на колени перед женщиной:

— Как вы себя чувствуете, моя госпожа?

Элиза пристыженно опустила глаза.

— Какая же из меня госпожа, — тихо произнесла она. Разве он не видел, что на ней была убогая, заплатанная одежда?

— Благородную даму можно узнать по улыбке и поведению, — серьезно ответил он. — Судя по тому, насколько милостиво вы обращались с этим неотесанным мужланом, у меня нет ни малейшего сомнения в том, что вы действительно дама. Вы продемонстрировали необычайное великодушие по отношению к обычному варвару.

— А я тоже дама? — спросила с беззубой улыбкой Виола, меньшая из дочерей.

— Не приставай к нему! — ткнула сестру локтем в бок Арианна.

— Моя госпожа?

Он мягко поднял подбородок Элизы и посмотрел на нее. У него были голубые, словно летнее небо, глаза. Она еще никогда не видела таких глаз.

— Все в порядке, — пробормотала Элиза и встала на ноги.

— А ты настоящий рыцарь? — не унималась Виола.

— Тихо, — попросила Элиза. — Не приставайте к нашему рыцарю!

— Ничего страшного. Я, признаться, не рыцарь, но вместе с рыцарями езжу на битвы и охраняю их покой, пока они совершают геройские поступки.

Виола взглянула на него широко раскрытыми глазами:

— У тебя есть конь? Ты, наверное, богатый!

Илья засмеялся:

— Конь не принадлежит мне. Я получил его в распоряжение от ордена Черного Орла.

— Но рыцари помогают, когда приходят чудовища…

— Так они и должны поступать.

— Значит, ты все-таки рыцарь! — уверенно заявила Виола. — Ты прогнал жирного торговца и…

— Чудовища бывают только в сказках, — прервала ее Арианна.

— По крайней мере, этот Джакомо ведет себя как чудовище, — ответил Илья с нарочитой серьезностью.

Мимолетная улыбка показалась на лице Арианны, и Элиза почувствовала тепло в груди. С тех пор как Арианна стала свидетельницей смерти ее отца под колесами повозки, доверху нагруженной зерном, девочка больше не улыбалась.

— Вы очень вежливый мужчина.

Элиза осознавала, насколько неуклюже она отвечает. Эта молодая женщина могла безропотно работать от восхода до заката, но красиво говорить ей было не дано.

— Я перед вами в долгу, моя госпожа. Мне стоило вмешаться раньше, чтобы этот мужлан не смог поднять на вас руку и…

— Чудовище! — громко исправила его Виола.

Элиза боязливо посмотрела вслед Джакомо и Джулио. Услышали ли они это? При следующей встрече с Джакомо рядом не будет благородного рыцаря, который защитит ее от гнева торговца. Им пора было вернуться к своему патрону. В усадьбу до наступления темноты они уже не попадут, а вот дойти до Кровавого моста вполне могут успеть.

— Идем!

— Но…

На глаза Арианны навернулись слезы. Она прикусила губу и больше ничего не сказала. Девочка была достаточно взрослой, чтобы понять, что произошло.

— Я вас обидел, моя госпожа?

— Нам пора уходить…

— Она рыдает, потому что не получит рыбного хлеба, а мы не…

— Виола! — Элиза готова была провалиться со стыда под землю.

Воин растерянно посмотрел на женщину:

— Из-за того, что я вмешался, вы не получили вознаграждение.

Теперь он понял, что Элиза была настолько нищей, что у нее не было ни копейки. Женщина схватила Виолу за руку:

— Нам пора…

— Пожалуйста, позвольте мне возместить ущерб, который я причинил своими действиями.

Потеряв самообладание, Элиза уставилась на воина. Он что, издевается над ней?

— Пожалуйста, мама, — тихо произнесла Арианна.

Элиза задумалась. Она знала, чем все закончится. С тех пор как умер Рикардо, ее патрон Терцио осмелел и начал лезть ей под юбку даже на глазах у девочек. Очевидно, рыцари вели себя так же. Что ж, хуже стать уже не могло.

— Мы поделим хлеб на троих.

— Об этом не может быть и речи! Моя честь требует полного возмещения моей вины. Я знаю одно заведение, где готовят замечательный…

— Хочу тунца! — заявила Виола. — С жареным луком и чесночным соусом. И все это в лаваше.

— Кажется, юная дама точно знает, куда нам лучше сходить, чтобы вкусно поесть.

— Да!

Элиза посмотрела на небо. До наступления ночи и закрытия Лунных ворот оставался как минимум час. У них было достаточно времени.

АРБОРА, ДОМ КАПИТАНА ПОРТА, ПЕРВЫЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Люцио ударил по металлическим воротам дверным молотком в виде львиной головы, и раздался грохот.

— Открывайте ворота! Я — Люцио Тормено, верховный священник Арборы, и я требую немедленно поговорить с капитаном порта!

Он осознавал, что на него смотрели лентяи, прогуливающиеся по набережной перед домом капитана порта, который, скорее, напоминал крепость. На самом деле Люцио хотел привлечь как можно меньше внимания, поэтому стучался в дворовые ворота, а не в роскошный главный портал здания, по бокам которого располагались колонны. Но теперь он потерял терпение.

На брусчатке за воротами раздались шаги. Тяжелый засов отодвинулся в сторону, но при этом в воротах по-прежнему не было даже небольшой щели, сквозь которую можно было бы увидеть, кто стоял на улице. Люцио подумал, что его слова наконец-то подействовали.

— Поднимите паланкин, — приказал он Эрнандо и Мануэло.

Его слуги вспотели, мокрые пряди волос свисали у них со лба. В этот день наступление ночи не сопровождалось ветром с моря. На улице по-прежнему стоял зной. Жара вцепилась зубами в Арбору и не отпускала ее. Казалось, что весь город объят горячкой.

— Давайте, поднимайте! — повторил Люцио, как только открылись ворота.

Внутренний дворик, в который занесли паланкин, освещался тремя факелами. Желтый свет разрезал тень крытой галереи, которая окружала весь дворик. В галерее складывали конфискованный товар: бочки и сундуки, рулоны ткани и мешки с зерном. Целое состояние! После продажи этих товаров выручка подлежала передаче рыцарям ордена Черного Орла, но Томмасо Галли, капитан порта, не торопился расставаться с имуществом.

Во дворе стояли несколько дружинников, которые недоверчиво разглядывали Люцио. Звание верховного священника делало его неприкосновенным и одним из наиболее высокопоставленных лиц Цилии. Во взглядах воинов Люцио прочел упрямство и вину. Они знали, что их повелитель что-то скрывал.

— Где Томмасо?

— Я здесь!

В дверном проходе показалась небольшая фигура. Томмасо вышел во двор в сопровождении двух слуг с фонарями. На нем были невероятно облегающие штаны, которые вошли в моду у патрициев и богатых торговцев. Штаны были настолько узкими, что детородный орган капитана порта отчетливо просматривался под тканью. Как будто этого было мало, штаны оказались еще и непристойно красного цвета.

— Что вывело вас из себя, мой друг? Вы ворвались сюда, будто перед стенами нашего города стоит дикая орда, — сказал Томмасо, торопливо подходя к священнику.

— Нам лучше поговорить наедине!

Капитан порта удивленно поднял брови. Его белая шелковая рубашка с золотыми пуговицами была не застегнута, а на щеках были видны остатки вытертой в спешке пены для бритья. Его узкие усики были идеально подстрижены.

— А как быть с дамой? — Томмасо кивнул на паланкин.

Дама остается! — грубо ответил Люцио.

— Зачем все так усложнять? Мы можем поговорить при всех. Признаться, я немного тороплюсь. Купец Маттео Канали устраивает сегодня роскошный пир, и на нем ожидают моего присутствия, ведь это входит в мои должностные обязанности. — Он посмотрел на Люцио с самодовольной ухмылкой и начал застегивать рубашку. — Может, вас не пригласили?

Люцио сдержался, подумав, что если все пойдет по плану, то этот надутый сноб уже через несколько часов может сложить голову на плахе.

— Поверьте, вы не хотите, чтобы другие услышали то, что я собираюсь сказать вам.

Томмасо насупил брови, затем лениво кивнул своим дружинникам:

— Идите в дом. Нам нужно обсудить решения высокого совета.

«С какой же легкостью ему удается лгать», — с отвращением подумал Люцио.

— Идите к воротам и подождите меня там, — приказал он Эрнандо и Мануэло.

— Ну и?.. — Томмасо с нарочитой невозмутимостью поднял руки, как будто решил обнять священника. — Какую тайну вы хотите поведать мне?

Люцио сделал шаг вперед, схватил ошарашенного капитана порта за короткие волосы и силой заставил его стать на колени. Затем он засунул голову Томмасо сквозь занавески паланкина. Свеча в стакане освещала его внутреннее пространство, где на льняной простыне, скорчившись, лежал моряк, которого Люцио нашел в стенном проходе за беседкой. Обнаженный торс моряка блестел от пота.

— Ну что, Томмасо, теперь вы догадываетесь, чего я от вас хочу?

— Я… я не знаю, кто это!

Капитан порта попытался приподняться, но Люцио явно превосходил его по силам и продолжал держать голову Томмасо внутри паланкина.

— Кто подкупил вас? Какому кораблю вы разрешили зайти в порт, несмотря на то что на его борту были больные?

— Вы не имеете права…

— Могу с вами поспорить, Томмасо.

Умирающий смотрел на обоих мужчин стеклянным взглядом и время от времени вздрагивал. Припухлость у него под мышкой приобрела темный цвет.

С тех пор как в Вестермарке началась эпидемия чумы, в обязанности капитана порта входило осматривать еще в открытом море каждый корабль, который хотел стать на якорь в Арборе. При обнаружении на борту больных тяжелую цепь, преграждавшую вход в гавань, не опускали. Этим летом в якорной стоянке было отказано уже трем коггам[2]. Чума бушевала на территории всей империи, но Цилию она до сего времени обходила стороной.

— На каком корабле он прибыл? — продолжил допрос Люцио. Он опустил голову Томмасо еще ниже, так что расстояние между его губами и чумным бубоном под мышкой у моряка сократилось до ширины ладони. — Я заставлю вас поцеловать этот нарыв, если вы не заговорите. Возможно, тогда вы поймете, что впустили в этот город!

— Я не могу…

Люцио нагнул голову Томмасо еще ниже. Капитан порта в отчаянии закричал и отвернулся. Иностранный моряк застонал. Казалось, малейшее прикосновение к бубону причиняло ему ужасную боль.

Из паланкина поднялось зловоние. Крик испуганного Томмасо превратился в хрип. С нечеловеческой силой он вырвался из хватки священника. Его губы и усы были запачканы кровью и гноем. Томмасо вытер рот краем рубашки.

Бубон лопнул. Томмасо затошнило и вырвало.

Люцио слышал, что достаточно было вдохнуть воздух, которым дышал больной, чтобы заразиться. Теперь смерть положила свою холодную руку и на его плечо.

— Какой корабль?

Томмасо стошнило в паланкин.

— Клянусь именем Господа, что заставлю вас еще раз поцеловать эту гнойную рану, если вы не…

— «Магдалена», — выдавил из себя Томмасо и снова стал блевать. — Это штурман. Он приплыл со мной на берег. Только он. Больше никто.

Мысли в голове Люцио хаотично сменялись. Если Томмасо сказал правду, то быстрых и решительных действий все еще могло оказаться достаточно.

— Отпустите меня, — заскулил капитан порта.

Люцио взглянул на жалкую фигуру в разорванной шелковой рубашке.

— Я не могу этого сделать. Вы поцеловали больного чумой, — спокойно произнес он и вытащил меч.

АРБОРА, ВИА МОНТЕ, ПЕРЕД ЛУННЫМИ ВОРОТАМИ, ПЕРВЫЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

— Тебе пора уходить, уже очень поздно, — настаивала Элиза, но в то же время не отпускала руки Ильи.

Дружинник рыцарского ордена удивил ее. За весь вечер он не притронулся к ней и даже не сделал ни одного неприличного намека. Через какое-то время она с ужасом подумала, что он считает ее отвратительной, но его глаза говорили об обратном.

Он рассмешил девочек и побаловал их рыбным хлебом и сладким яблочным компотом. Время, проведенное с Ильей, пролетело на удивление быстро.

Теперь Элиза не могла заставить себя попрощаться с ним, ее спасителем, который так внезапно появился в ее жизни, благородным рыцарем, в приход которого она уже давно не верила.

Он так хорошо выглядел! Мужчина с золотыми волосами, прибывший из Вестермарка. Он был одет в тяжелый мундир, в котором под тканью были скрыты железные пластины, наложенные друг на друга подобно чешуе. На белой ткани сверкал черный орел — гербовая фигура рыцарского ордена.

Илью перевели из Вестермарка в Цилию лишь месяц назад, и теперь он изнемогал от жары солнечного острова. Правда, Илья не жаловался, но она чувствовала, как сильно он скучал по Вестермарку, несмотря на все те ужасы, которые поджидали там человека, как, например, набеги воинов ханства и черная смерть, прилетевшая вслед за рыцарями из широких степей далекого запада.

— Тебе пора уходить, — вновь повторила Элиза и отпустила его руки, хотя ей очень не хотелось этого делать. Молодая женщина знала, что орден строго наказывал даже за незначительные проступки, а Илья должен был явиться в портовую крепость еще до наступления темноты.

— Ты придешь еще к нам? — спросила Виола. Малышка настолько устала, что еле держалась на ногах.

— Пожалуйста! — присоединилась к ней Арианна.

— Иногда комтур отправляет нескольких рыцарей в дозор на опушку Швертвальда. Я уверен, что по пути туда мы пройдем мимо вашего поместья.

— На опушку Швертвальда, где живут злые лучники? — обеспокоенно спросила Арианна.

Илья похлопал ладонью по своему мундиру.

— Железо хорошо защищает от стрел. А если мы поймаем одного из лучников, то отрубим ему указательный и средний пальцы, чтобы он больше никогда не смог натянуть тетиву и прекратил воевать.

Элиза не думала, что снова увидит его, несмотря на то что он наверняка верил в свое обещание детям. В знак благодарности за прекрасный час, который он подарил ей, Элиза стала на цыпочки и поцеловала Илью в щеку. Затем она отпрянула, испугавшись собственной храбрости.

— Я вернусь к вам, — сказал он уверенно и посмотрел на Элизу. Потом он еще раз погладил девочек по голове и поспешил в порт по дороге, проходящей вдоль кольцевой стены.

Элиза с дочерьми нашла место под одной из телег, стоявших перед запертыми воротами. Виола забралась на руки к матери, прижалась к ней и тут же уснула.

Элиза посмотрела на небо. Между спицами колеса был виден свет первых звезд, загоревшихся в бархатной синеве.

— Он тебе нравится так же, как и папа? — спросила Арианна.

— С твоим отцом было по-другому, — тихо ответила Элиза. — Он был моим мужем.

Больше сказать она не решилась. Элиза разлюбила Рикардо задолго до его смерти. Их любовь была подобна костру из соломы. Было время, когда Рикардо заботился о ней. Каждое утро он оставлял полевые цветы на пороге ее хижины или незаметно подкладывал ей небольшие подарки — яблоко, горшочек меда или даже красивый платок, которым она могла прикрыть волосы от пыли во время работы в поле. До этого никто не проявлял к ней такого внимания. Элиза поверила, что он действительно любит ее. В то время ей было всего шестнадцать лет и она была слишком наивной, чтобы понять, что это была не любовь, а соревнование за то, кто первым лишит невинности самую красивую девушку в поместье — старый патрон, один из работников или же Рикардо, который, как она узнала намного позже, поспорил с дюжиной парней, что заполучит ее первым.

Наконец, вопреки совету родителей, она отдалась Рикардо. После первой же ночи его ухаживания резко прекратились. Но когда через несколько недель оказалось, что Элиза забеременела, ему пришлось жениться на ней, так как он уже успел похвастаться, с гордостью рассказав всем о ночи, проведенной на сеновале.

От мужчины, которым она его считала, не осталось и следа. Рикардо стал угрюмым, начал больше выпивать и строить глазки другим девушкам в поместье. Другие работники были не лучше… Элиза смирилась с тем, что такова уж была ее жизнь, что подарком к рождению ребенка были побои и что доблестные рыцари, которые спасают девиц в беде, существуют только в сказках.

Но теперь, когда она уже прекратила верить в чудо, сказка стала реальностью. Она все-таки встретила рыцаря, о котором давно мечтала.

Такой жизнерадостной и счастливой Элиза не чувствовала себя с детства. После встречи с Ильей молодой женщине казалось, что даже звезды на ночном небе светили ярче.

Она давно уже похоронила всяческую надежду на счастье и воспринимала такую ситуацию как данность. Но теперь она больше не станет так делать. Она постарается удержать ощущение этого вечера. Это было тайное сокровище Элизы, и никто не мог забрать его у нее.

АРБОРА, ПАЛАЦЦО КАНАЛИ, ВТОРОЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Сильная усталость охватила Камиллу. При этом ночь только началась, а с полудня у нее было только три клиента — недостаточно, чтобы оплатить еду и ночлег в «Черной мачте».

— Эй ты! — Тощий лысый старик показал на Раису, девушку слева от Камиллы. — Моему господину не нравятся худышки вроде тебя.

— Почему же он взял тебя на работу? — с насмешкой спросила ее подруга, но тут же отскочила назад, так как гофмейстер угрожающе поднял свой церемониальный жезл.

Камилла выпрямила спину и задержала дыхание, чтобы ее убогие округлости казались крупнее, и при этом одарила гофмейстера своей роскошной фальшивой улыбкой.

Старик схватил ее за грудь и презрительно фыркнул:

— Передо мной можешь не притворяться. У меня уже выработалось чутье на вас, шлюх, и я знаю все ваши хитрости. Но тебе повезло — Маттео Канали нравятся невысокие девушки вроде тебя. Если он заплатит тебе за ночь, знай, что с утра ты должна будешь отплатить мне.

Камилла опустила взгляд:

— В таком случае я с удовольствием погашу свой долг перед тобой.

Гофмейстер грубо схватил ее за подбородок и заставил поднять голову. Камилла посмотрела в черные глаза старика.

— Не неси чепуху! Мы оба знаем, что ты не будешь делать это с удовольствием, но свой долг ты точно погасишь. Я буду следить за тобой. — Он отпустил ее и указал на заднюю дверь, от которой отслаивалась зеленая краска.

Изо рта гофмейстера воняло гнилыми зубами. Он наверняка ожидал, что Камилла поцелует его.

Она посмотрела вслед Раисе, которая уже почти дошла до конца переулка. Прошлым летом клиент сломал ее подруге нос, и с тех пор она больше не чувствовала никаких запахов. В их профессии это было словно подарок с небес.

Камилла открыла облезлую дверь и вошла в темный коридор. Где-то внутри здания играла музыка, в воздухе стоял запах жареного мяса.

— Сюда!

Ее позвали в комнату, в которой стоял большой деревянный ушат. В нем сидели две девушки и терлись грубыми мочалками.

— Раздевайся! — заорала на Камиллу старая ведьма, в ушах которой были сережки размером с талер. С дюжину тонких серебряных браслетов звенели на каждом запястье. Камилла бросила оценивающий взгляд на старуху с кричащей внешностью. Как ей удалось стать богатой? Красавицей она точно не была…

— Ты, должно быть, что-то особенное, — сказала хозяйка холодным тоном, как будто прочитав мысли девушки. — Это остается. Красота увядает. Теперь раздевайся!

Камилла послушно расшнуровала свое легкое платье и сбросила его на пол.

— Мойся! — приказала старуха. — Прежде всего между ногами. Если хочешь понравиться богатому господину, от тебя не должно вонять так, будто ты засунула себе туда пару тухлых рыбьих голов. — Она заблеяла, как коза, и подтолкнула Камиллу к ушату.

Вода оказалась ледяной, но в жаркую ночь прохлада была даже приятной. Пышная блондинка передала Камилле мочалку, которой только что помылась сама.

Камилла протерла под мышками, затем последовала совету старухи.

После того как она, дрожа, вылезла из ушата, старуха вручила ей надбитый глиняный кубок.

— На, выпей, тогда твои щеки покраснеют. А если выпьешь до дна, то гости будут казаться приятнее.

Камилла спросила себя, не принадлежала ли в свое время старуха к тем, кто заходил в дом через заднюю дверь, чтобы помыться в ушате. Девушка лишь пригубила вино, так как уже чувствовала себя нетрезвой. Если она собиралась заманивать в свои сети городских богачей, то лучше было сохранять ясную голову. Эта ночь могла изменить ее жизнь…

Старуха забрала у Камиллы почти полный кубок.

— Тебе лучше знать. — В ее голосе чувствовалось разочарование. Затем она указала девушке на проход за ушатом. — Иди туда.

Камилла забыла вновь надеть свои босоножки. Пол был влажным и прохладным. Она пошла навстречу золотому свету и миновала несколько подвальных помещений, в которых громоздились амфоры и бочки с запасами.

Внимание девушки привлек смех. Камилла увидела блондинку из ушата. Та теперь была одета в пурпурное платье, которое, казалось, было создано, чтобы подчеркивать все ее преимущества, и едва ли что-то скрывало.

— Вон там есть еще много похожих платьев, малышка. — Она указала на темный угол. — Удачи! — После этого блондинка засмеялась, и Камилла поняла, что она уже была навеселе.

В углу стояло несколько сундуков, заполненных платьями. Камилла подняла одно из них и понюхала его. Платье воняло потом и дешевыми духами. Дорогую белую ткань портило пятно от красного вина, похожее на засохшую кровь. Очевидно, эти вещи носили все шлюхи, которые приходили во дворец, но выстирать их никому не приходило в голову.

«Сегодня ночью я найду свое счастье», — прошептала Камилла, будто эти слова могли стать реальностью, как только она их произнесла.

Девушка задумчиво посмотрела на сундуки. Если бы ей удалось стать возлюбленной торговца или патриция на несколько месяцев, то ей не пришлось бы больше возвращаться в «Черную мачту». Положение Камиллы улучшилось бы, даже несмотря на то, что тощий гофмейстер наверняка потребовал бы свою долю. Но старик дал ей ценный совет. Теперь она знала, что нравилось Маттео Канали, оставалось лишь привлечь его внимание к себе.

Камилла вспомнила о моряке, которого приняла незадолго до захода солнца. Рослый, мускулистый парень с рыжими волосами. Пока она лежала под ним, он потел, как животное, и смотрел на нее неподвижным взглядом, словно в мыслях витал где-то далеко. Моряк произвел на Камиллу жуткое впечатление, и она решила, что больше не будет раздвигать ноги перед такими, как он.

Девушка решительно подошла к самому дальнему сундуку и начала рыться в нем. Камилла не хотела надевать ни одно из платьев, лежащих сверху. Она решила отыскать наряд, который развратные гости этих пиров уже давно не видели.

Под горами из шелка и тончайшего льна Камилла нашла бесшовную юбку с бахромой, которая переливалась всеми цветами радуги, и корсаж с глубоким вырезом, который оставлял ее маленькую грудь неприкрытой. Камилла была знакома с подобными нарядами из рассказов одного художника, иногда к ней наведывающегося. Раньше так одевались знатные дамы, теперь же богачи рисовали портреты этих дам и вывешивали в спальнях своих загородных домов.

Тем временем в комнату вошли еще две проститутки. Они пренебрежительно смотрели на Камиллу и рылись в сундуках, пытаясь найти что-то, что сделало бы их похожими на благородных дам. Камилле такое старание показалось забавным. Разумеется, эти девушки были намного моложе, чем большинство жен патрициев, но это еще не гарантировало им успех.

Камилла оторвала широкие полосы от красной шали и заплела их в свои черные волосы, так чтобы ее голую грудь прикрывали две тяжелые косы, а затем отправилась навстречу музыке.

АРБОРА, БАШНЯ ПОРТОВОЙ КРЕПОСТИ ОРДЕНА ЧЕРНОГО ОРЛА, ВТОРОЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Длинная розга опустилась на богатырскую спину блондина, который был привязан к столбу, установленному посреди башни.

Комтур Кароль Каваллин решил собственноручно выпороть дружинника. Люцио знал, что бесполезно просить его прервать наказание, даже если время поджимало. Кароль был вспыльчивым человеком, и не стоило злить его перед тем, как попросить о помощи. По статусу верховный священник был выше, чем комтур, но Люцио боялся, что, если он напомнит об этом Каролю, тот разозлится и вообще откажется разговаривать.

Раз за разом розга с шумом опускалась вниз. Помимо тихих стонов осужденный не издавал никаких звуков. Люцио почувствовал уважение к мужчине и задался вопросом, какое из правил ордена мог нарушить храбрый воин.

Наконец комтур отступил от измученного дружинника.

— Я надеюсь, что впредь ничья юбка не отвлечет тебя от того, чтобы вовремя заступить на вахту. До сегодняшнего вечера я возлагал на тебя большие надежды. Ты глубоко разочаровал меня, Илья.

Двое дружинников развязали воина и хотели поддержать его, но он отказался от их помощи.

— Возможно, ты снова вырастешь в моих глазах, если отправишься на вахту, несмотря на наказание. Но, разумеется, ты можешь пойти в больницу и отлежаться там.

Превозмогая боль, воин повернулся к комтуру, расправил плечи и ответил уверенно:

— Для меня будет честью выполнить свой долг и отправиться на вахту.

«Мое уважение ты точно заслужил», — подумал Люцио и задался вопросом, где ордену удавалось находить таких мужчин.

Комтур отвернулся от дружинника и подошел к Люцио.

— Верховный священник, что привело вас сюда в столь поздний час? — спросил Кароль и нахмурил брови. Он выглядел здоровым как бык, но десятилетия в тяжелых рыцарских доспехах согнули его спину. Кароль был суровым, аскетичным человеком, и его назначение на должность комтура пришлось не по душе городским торговцам. Они считали, что он не подходил для службы в Арборе, которая, как никакой другой город на Цилии, славилась своим богатством и великолепием.

Люцио кивком отозвал его в сторону, чтобы рыцари и дружинники, наблюдавшие за поркой, не могли подслушать их разговор.

— Я хочу разобраться с одной проблемой, и для этого мне необходимо взять несколько воинов и команду гребцов для шлюпки.

Складка на лбу комтура исчезла.

— Я не думаю, что это входит в обязанности ордена, — грубо ответил он. — Лучше попросите о помощи капитана порта.

— Проблема, о которой я говорю, как раз связана с недостойными делами со стороны капитана порта. Если я доверюсь его людям, то окажусь на дне моря в мешке, полном камней. Поверьте, я не стал бы беспокоить вас без уважительной причины. Арбора находится в большей опасности, чем если бы перед городскими воротами стояло войско орды.

Комтур прищурился. На его лице читались недоверие и осторожность.

— Вы получите людей и шлюпку, а я буду сопровождать вас. — Он повернулся и громко крикнул: — Гребцы, приготовьтесь к отплытию! Десять человек из ночной вахты отправятся со мной!

АРБОРА, ПОРТ, ВДОЛЬ БОРТА ТОРГОВОГО СУДНА «МАГДАЛЕНА», ВТОРОЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

— Где же вахта?

Кароль взглянул на Люцио. Он уже трижды позвал вахту, но огромный когг не подавал признаков жизни. Конечно, могло случиться так, что шайка вооруженных до зубов ублюдков попросту затаилась на палубе. Кароль посмотрел на своих людей, которые втянули весла длинной сторожевой шлюпки и приготовились к сражению.

Он поднял руку, как обычно делал на поле битвы, чтобы отдать рыцарям приказ атаковать, и показал на поручни когга. Три завозных якоря стремительно взлетели вверх.

Тормено взялся за перекладину выпуклого борта.

Кароль схватил верховного священника за запястье. Комтуру нравился Люцио, так как он не был похож на изнеженного краснобая, как остальные городские священники, но он не планировал пускать его первым на борт.

— С вашего позволения, моя голова менее важна, чем ваша, поэтому я поднимусь первым.

На мгновение показалось, что Тормено хотел возразить, но Кароль попросту протиснулся вперед. Он начал подниматься наверх и с каждой ступенькой все больше чувствовал себя дураком, так как его старые кости с трудом выдерживали вес тяжелых доспехов.

Еще до того как Кароль добрался до поручней, он опустил забрало на шлеме. Жизненный опыт научил его избегать легкомысленных поступков.

Кароль вооружился, затем переступил через поручень, мысленно приготовившись к тому, что его может встретить удар меча.

Ничего не произошло. В шлеме комтур слышал лишь свое громкое дыхание.

Трое его дружинников стояли наготове на палубе, вооружившись мечами. И взбираясь по канату, и поднимаясь по лестнице, молодые ребята действовали быстрее своего командира. Кароль подумал, что он не создан для старости, а потому ему лучше было бы умереть от удара копья на поле битвы.

— Под румпелем на корме лежит мужчина, — доложил Илья. — Больше на палубе никого нет.

— Я вижу, — мрачно ответил Кароль, поднял забрало, которое сужало окружающий мир до двух щелей, и посмотрел на грузовой люк посреди палубы. Может, команда скрывалась внутри? Тормено рассказал ему о том, что произошло, но остальные ничего не знали. Воины комтура не имели представления о том, что их ожидало на корабле. Они рассчитывали встретить контрабандистов или прочих нарушителей закона, но их подстерегала намного более коварная смерть…

Кароль нервно сглотнул. Он не мог забыть то, что видел в Вестермарке. И на проклятом острове. Возможно, им повезло. Возможно, тот моряк действительно был единственным, кто заболел… Он вновь посмотрел на неподвижную фигуру на корме. Кого он пытался обмануть? Больных точно было больше.

Верховный священник забрался на палубу и стал рядом с Каролем, а затем направился к открытому возвышению на корме, которое представляло собой обычную платформу, укрепленную оловом. Под платформой находился штурман, который, видимо, решил укрыться от непогоды.

Комтур последовал за Тормено. Священник стал на колени перед мужчиной, лежащим в луже собственной крови.

Лишь после того как Илья принес фонарь, комтур увидел, что, несмотря на многочисленные колотые раны, грудь моряка все еще поднималась с каждым вдохом.

— Поищите внизу других членов команды, — приказал он Илье, забрав из рук дружинника фонарь.

Тормено склонился над умирающим и прошептал ему что-то на ухо.

Комтур не разобрал ни слова. С годами он стал глуховатым. Возможно, это было связано с многочисленными ударами по шлему.

Губы моряка зашевелились. В его черной бороде с первыми седыми волосками были видны крупные мясистые вздутия. Вокруг глаз мужчины темнели глубокие морщины, появившиеся из-за того, что ему постоянно приходилось прищуриваться от яркого света над морем.

Верховный священник взял умирающего за руку. Лицо моряка выражало крайнее отчаяние. Его глаза расширились от ужаса, словно он мог видеть другой мир, который лежал по ту сторону реальности. Он пытался найти слова, но постоянно запинался. Затем его тело обмякло.

Когда Тормено поднял взгляд, его лицо побледнело.

— Мы прокляты! — воскликнул он. — Жадность, которая принесла Арборе богатство, теперь погубит нас всех.

Комтур посмотрел на моряка. Его смерть явно наступила от ран.

— Что вы имеете в виду?

— Этот корабль вез шелк из Левенбурга.

У Кароля по спине побежал холодный пот, и тот самый холод, который после ста дней на проклятом острове поселился у него в костях, теперь распространился по всему телу.

Он наклонился к мертвецу и пощупал левую подмышку. Его пальцы ощутили опухоль. «Магдалена» привезла в Арбору чуму. И не только сами моряки, груз тоже был заражен. Алчные идиоты!

— Почему корабль не остался в открытом море? О чем думал капитан порта…

Тормено едва заметно кивнул:

— Его подкупили. Шелк прибыл из контор Левенбурга, его нужно было сразу же сжечь. Дом Канали купил его за гроши. С тех пор как началась война с ханством и торговые пути на запад оказались закрыты, стоимость шелка в империи выросла в пять раз. Груз этого корабля сделал бы дом Канали богатейшим семейством Цилии.

Кароль сжал кулаки:

— Мы сейчас же вытащим этих мерзавцев из дворца и повесим их на башне. Эти…

Его снова заполонили воспоминания. Он был комтуром в Креенфельде, одном из первых городов Вестермарка, который посетила чума. Всех жителей свезли на один крошечный остров и пообещали через сто дней забрать тех, кто останется в живых.

— Комтур? — Верховный священник вопрошающе посмотрел на него. Очевидно, Тормено разговаривал с ним, но Кароль только сейчас это понял.

— Что нам делать? — продолжил священник. — Вы пережили чуму. Что…

— Комтур? — Илья забрался на палубу через грузовой люк. — Мы обнаружили внизу бочки с трупами. Что происходит?

Кароль жестом приказал дружиннику держать дистанцию.

— Верховный священник благословляет умершего. Не мешай нам! Возьми своих товарищей и отправляйся вместе с ними на нос корабля. Я сейчас подойду. — С этими словами он вновь повернулся к Тормено: — Напомните, когда корабль вошел в гавань?

— Ближе к вечеру. Капитан попытался не дать своим людям сойти на берег, но они его поранили. Это было вскоре после захода солнца. Он сказал, что все семнадцать моряков, которые выжили до сегодняшнего дня, скорее всего, находятся в городе. Комтур, вы уже пережили одну эпидемию. Что нас ожидает?

Кароль ощутил бесконечную усталость. После того как его перевели в Арбору, он надеялся пожить еще хотя бы пару лет в спокойствии, подальше от всех ужасов.

— Я был комтуром в Креенфельде, быстро развивающемся портовом городе, где было чуть больше трех тысяч жителей. После того как началась чума, нас всех — как больных, так и тех, кто не имел признаков болезни, — свезли на остров неподалеку и оставили там на сто дней. — Пока он говорил, у него перед глазами опять восстали воспоминания. — Я и мои рыцари следили за тем, чтобы никто не сбежал, а издалека за нами наблюдали стрелки с арбалетами. На остров прибыло почти две тысячи человек. Мы взяли с собой все, что могли, из припасов и надеялись, что нам хватит на пропитание. Но мы забыли о дровах, о палатках. Мы уничтожили лодки, на которых прибыли на остров, ведь нам пообещали вернуться через сто дней и забрать с собой выживших. Спустя какое-то время оказалось, что нас некому было забирать. Под конец на острове осталось всего лишь пятьсот семьдесят три человека.

Кароль никогда не рассказывал о том, что они пережили. После того как начался голод и была утрачена всякая надежда, люди потеряли человеческий облик.

— Правда ли, что чума может убить за один день?

Ужас на лице священника сменился суровым выражением, которое комтур видел раньше лишь на лицах отцов, съевших от голода собственных детей.

— Иногда смерть наступает через день, иногда через несколько часов. Некоторые больные держатся целую неделю, но в конце концов чума берет верх. Некоторые люди остаются здоровыми по неведомым нам причинам. Но я не пойму, как капитан порта мог…

— Очевидно, они создали видимость того, что на корабле все было в порядке. — Тормено сжал губы. — Больные и мертвые находились под палубой, а моряков на палубе Томмасо пристально не рассматривал. Тот, кого он взял с собой на берег, был доверенным лицом семейства Канали. Он должен быть сделать отчет и вернуться на корабль, но не сдержал своего слова. Когда я встретился с ним, от него несло вином и борделем. — Голос верховного священника был на удивление спокойным. — А затем и остальные моряки сошли на берег. Боюсь, город нам уже не спасти.

Кароль медленно кивнул:

— Если честно, даже один больной на город — это уже слишком много…

Он посмотрел на своих людей, находившихся на носу корабля и еще не осознавших характер и масштаб катастрофы.

— Каковы запасы жидкого огня в городе?

Ошарашенный, Кароль снова повернулся к верховному священнику.

— Вы не можете этого сделать.

— То есть вы откажетесь выполнять приказ? — спросил Тормено вскользь, как будто спрашивал о погоде.

Кароль за всю свою жизнь не отказался выполнить ни одного приказа и гордился этим. Но в том, на что намекал Тормено, ему участвовать не хотелось.

— Сколько рыцарей в вашем подчинении?

— Одиннадцать.

— А дружинников?

— Сто семнадцать.

Верховный священник задумчиво кивнул:

— Этого должно хватить. Займите все башни городской стены и ворота, разумеется, тоже. А еще башню на входе в порт напротив крепости вашего ордена. Затем снабдите все башни запасами жидкого огня.

— Гарнизоны башен назначает городская стража, они мне не подчиняются. Что, если они окажут сопротивление?

— Придумайте что-нибудь, комтур. Для вас было бы лучше, если бы вы не стояли на стене. Вы пережили эпидемию и знаете, сколько ужаса и горя может принести распространившаяся в Арборе эпидемия. Я уверен, что вы справитесь со своей задачей. Ожидаю, что к четвертому часу ночи вы займете все башни, не привлекая при этом лишнего внимания.

— А как быть с «Магдаленой»?

— Когг останется в порту, а другим кораблям будет запрещено покидать гавань. Нам сейчас нужно думать масштабно.

АРБОРА, КАБИНЕТ В ПАЛАЦЦО ВЕРХОВНОГО СВЯЩЕННИКА АРБОРЫ, ТРЕТИЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Люцио посмотрел на краткое послание, которое выцарапал кинжалом на мраморной плите. Отправить почтового голубя он не решился, так как все живые существа в городе могли уже быть заражены чумой. Этой каменной плиты должно было хватить, ибо кто-то должен был найти ее.

Люцио еще раз пробежался глазами по тексту. В сообщении он упомянул вину капитана порта и семьи Канали, однако взял на себя полную ответственность за свое решение. Он знал, какое бремя взваливал на Сибеллу и своего сына. Отныне фамилия Тормено была проклята навеки.

Шорох прервал его размышления. В дверном проеме стоял Эрнандо и самодовольно ухмылялся:

— Работа, которую вы мне поручили, выполнена, господин.

Люцио отложил кинжал в сторону, затем взял чернильницу, капнул немного красной жидкости на каменную плиту и втер ее тряпкой в царапины, пока надпись не стала отчетливо видна.

— А жаровню и затычку ты приготовил?

Ухмылка сошла с лица Эрнандо.

— Да, господин.

— Хорошо.

Люцио вышел из кабинета и спустился в небольшую приемную своего палаццо. Его слуга молча последовал за ним.

На мозаичном полу помещения был изображен серебристый лунный диск на фоне темного звездного неба. Работа была выполнена просто и в то же время очень красиво. Свет и тьма, черное и белое. Как часто он рассказывал об этом в своих проповедях, но жизнь редко была такой простой. Люцио знал, что нужно было сделать, и не колебался в своем решении. Однако что будут думать о нем будущие поколения? Будет ли он для них героем или убийцей?

Впрочем, это не имело значения. Здесь и сейчас он был единственным, кто обладал достаточным мужеством, чтобы поступить правильно.

Посередине лунного диска стоял стул, на котором, связанный, сидел Томмасо Галли, капитан порта. От удара Люцио рукоятью меча на его лбу вздулся синяк.

— Я не могу этого сделать, — залепетал Томмасо. — Вы не знаете, на что способны Канали.

— Думаю, я могу себе это представить. — Люцио наклонился над чашей с раскаленными углями. — Твоя же проблема заключается в том, что ты не можешь себе представить, на что способен я.

Он посмотрел на работу Эрнандо. Его слуга надел на капитана порта плотно облегающие штаны из белого шелка и отрезал золотые пуговицы на рубашке. Теперь рубашка была зашита впереди и прилегала к телу Томмасо, будто вторая кожа. На шелке весьма искусно был нарисован черный скелет. Когда-то Эрнандо был восходящей звездой, пока соперники из другой художественной школы не переломали ему все пальцы. С тех пор он ни разу не прикоснулся к кисти. До сегодняшнего дня.

— Ты действительно превзошел себя. Последний элемент тоже готов?

— Краска на маске еще не высохла, господин. Но уже скоро я смогу надеть ее ему на голову.

Люцио махнул рукой:

— Сначала нужно засунуть ему в рот затычку.

— Я не могу этого сделать…

Капитан порта пытался вырваться из пут. Ножки стула ерзали по серебряной поверхности мозаики. Одна нога теперь стояла на темном ночном небе.

— Я могу раздеть твою жену и привязать ее к позорному столбу или же кастрировать твоего сына и отправить его в мальчишеский хор большого октагона в Рейхсшильде. Твоя дочь может оказаться в гареме одного из полководцев хана. Возможно, я придумаю что-то еще хуже. Ты боялся Канали? Думаю, это была самая серьезная ошибка, которую ты совершил в своей жизни. Я поднялся до пятого круга. Я испытал ужасы, которые тебе даже не снились. Хочешь, чтобы твоя семья тоже испытала эти ужасы? Томмасо, ты обречен, но что произойдет с твоей семьей, все еще в твоих руках.

— Я сделаю это! — воскликнул он. — Я сделаю это! Какое послание передать Маттео Канали?

— Ты и есть послание. Я хочу, чтобы он понял, что произойдет этой ночью и почему. — Люцио щелкнул пальцами. — Эрнандо, затычку.

Слуга передал ему железное кольцо с регулировочным винтом, и священник засунул его Томмасо в рот.

АРБОРА, ЛУННЫЕ ВОРОТА, ГОРОДСКАЯ СТЕНА, ТРЕТИЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Илья держался вплотную к комтуру. Старый рыцарь ордена поднял руку в защитной перчатке и снова громко постучал в обитую железом дверь.

— Открывайте!

Узкая смотровая щель приоткрылась.

— Подними фонарь повыше, чтобы этот болван узнал меня в лицо.

Илья тут же повиновался.

— Я — комтур крепости ордена, и я требую, чтобы вы сдали башню моим воинам.

Дверь открылась. Небритый мужчина с мечом в руке, одетый в одну лишь рубашку, удивленно смотрел на комтура.

— Что…

— Железная орда высадилась на берег в пяти милях отсюда. К рассвету она окажется уже у городских стен. Отряды, охраняющие стену, должны собраться на рыбном рынке. Орден берет на себя командование всеми башнями города.

— Но…

— Что непонятного? Ты ведь командир этой башни? Или ты в сговоре с ханством? Разве в твои обязанности входит препятствовать защите города? Как тебя зовут?

— Джулио, господин. Я верно служу империи. Я…

— Тогда докажи это! Собирай своих людей и отправляйся на рыбный рынок, да побыстрее!

Спустя несколько мгновений гарнизон покинул башню. Илья в очередной раз был впечатлен тем, как комтуру удавалось влиять на окружающих. Никто не решался задавать ему вопросы. Это была уже четвертая башня, которую они заняли.

— Хартманн! — Старик подозвал к себе одного из рыцарей ордена. — Ты будешь охранять эту башню. Выбери десятерых дружинников, остальные пойдут со мной.

— Могу ли я остаться здесь? — решился спросить Илья.

Комтур повернулся и бросил на него пронзительный взгляд.

— Моя спина… — пробормотал Илья.

Старик кивнул.

— Ты хорошо показал себя этой ночью. Хартманн, я передаю этого дружинника в твое звено. — Затем Кароль кивнул остальным: — За мной! Идемте к следующей башне.

Они пересекли надвратную башню и отправились дальше вдоль городской стены.

— Помогите поднять ящик наверх! — приказал Хартманн. Рыцарь был в полных доспехах, а сверху на нем был мундир ордена с черным орлом на белом фоне.

Все воины вооружились так, словно собрались на войну. Но за городскими стенами не было никакой Железной орды, в этом Илья был абсолютно уверен.

— А ты чего ждешь? — набросился на него Хартманн.

— Моя спина, — Илья скривился в гримасе. — Старик сильнее, чем кажется. Будет нехорошо, если я оступлюсь на ступеньках и уроню ящик.

— Тогда какой из тебя толк? — Рыцарь пренебрежительно посмотрел на него.

На самом деле Хартманн всегда нравился Илье, потому что он не походил на других рыцарей. У него имелась поэтическая жилка — время от времени он зачитывал собственные стихи, в которых высмеивал окружающий мир. Но в этот вечер Хартманну было не до шуток.

— Я могу стоять на вахте внизу, у ворот, и следить за тем, чтобы извозчики не смотрели, что тут происходит. Я видел их с зубцов стены. Как минимум один из них наблюдал за нами.

— Здесь тебе в любом случае нечего делать, — согласился Хартманн. — Пройдись мимо повозок, успокой кучеров, скажи им, что это просто смена караула. А затем быстро возвращайся!

Внезапно раздался шум, и рыцарь испуганно повернулся. Один из дружинников, широко расставив ноги, стоял перед деревянным барабаном, обмотанным толстой цепью, которая была предназначена для поднятия решетки ворот.

— Идиот, веди себя потише. Насади одно звено и размотай цепь, этого будет достаточно, чтобы ворота оставались закрытыми.

Илья спустился вниз по винтовой лестнице и открыл ворота высотой в человеческий рост, которые вели из надвратной башни в город. Он не увидел ни одного извозчика, который бы глазел на зубцы башни. В воздухе витало зло, связанное с кораблем, на который они поднялись ранее. После возвращения в крепость ордена комтур позвал всех рыцарей в часовню. После недолгого разговора рыцари вышли из часовни с окаменевшими лицами, облачились в доспехи и приказали дружинникам приготовиться к сражению.

Этой ночью могла пролиться кровь, и нужно было вывести Элизу и ее дочерей из города, прежде чем их настигнет пришедшая в Арбору беда.

АРБОРА, ПАЛАЦЦО КАНАЛИ, ТРЕТИЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

— Какое у тебя необычное платье, моя красавица.

Маттео с интересом смотрел на проститутку, чей лиф с глубоким вырезом выставлял ее небольшую грудь на всеобщее обозрение. Ее губы и соски были раскрашены ярко-красным цветом. Девушка выглядела так же, как одна из дам на фресках, которые весной нарисовали в красном зале.

— Спасибо, мой князь.

Очевидно, она не узнала его. Но ведь на нем не было маски…

— Мне не полагается такое звание. Я не князь, а всего лишь торговец.

— Для меня князем является любой, кто живет в таком палаццо и устраивает такие пиры.

«А она еще та штучка», — подумал он и снова посмотрел на ее грудь. Она была именно такая, как ему нравилось: небольшая, но упругая, с сосками длиной почти с верхнюю часть его мизинца. Маттео поласкал ее левый сосок кончиками пальцев, увидел, что тот быстро отвердел, и выпрямился в полный рост.

Проститутка не отпрянула, а, наоборот, одарила его чувственной улыбкой.

— Вам нравится то, что вы видите, мой князь?

Он слегка наклонился к ней и понюхал ее губы. Он не переносил баб, у которых воняло изо рта, но от этой пахло лишь вином. Маттео поцеловал ее. Его язык протиснулся к ней в рот. Она ответила на поцелуй, а ее рука поползла вверх по внутренней поверхности его бедер.

Он отодвинулся от нее и улыбнулся:

— Маленькая шлюшка.

— Разве это не то, что вы ищете, мой князь? — ответила она сладким голосом.

— Я сужу о блюдах лишь после того, как их испробую.

— В таком случае я постараюсь стать вашим любимым лакомством.

Маттео засмеялся. Таких, как она, он еще не встречал. Обычно проститутки слишком старались угодить ему, раболепствовали и не проявляли остроумия.

Маттео осознавал, что за ним наблюдают. Он стоял посреди желтого зала, в котором горели сотни свечей. На пир собрались скульпторы и художники, торговцы и крупные землевладельцы, повидавшие мир капитаны и предводители трех наемных армий. Они должны были получить настоящее удовольствие от сегодняшнего празднества, чтобы позднее захотеть вернуться на пир так сильно, что не смогут отказать ему в небольшом одолжении.

— Пошли в более укромное место.

Целую неделю он мучил прислугу и небольшую армию художников и рабочих, рассказывая им свои идеи касательно пира. Это был день, в который его семья должна была увеличить свое состояние почти в два раза. Шелк наконец-то прибыл. Уже завтра его должны были погрузить на небольшие корабли, которые бы распределили драгоценный груз по всем портам Лунного моря, а затем отправились бы в самые отдаленные уголки империи.

Тканей для пира Маттео не пожалел. Семь соседних залов на первом этаже были украшены для ночного празднества. Каждый из залов был оформлен в другом цвете, для этого фрески на потолках и стенах завесили сукном. Гостиная была увешана белоснежной тканью, которую освещали бесчисленные свечи, что создавало эффект залитого светом пространства. Следующий зал, посвященный морю, был ярко-синего цвета. Внимание всех присутствующих привлекал бассейн с рыбами всех цветов радуги, привезенными из водных садов ханства. Дальше шли помещения цвета весенней зелени, цвета золотистой летней соломы, цвета мака, цвета ночного неба, а самый маленький зал был темно-пурпурным. Фонари, цвет стекла в которых соответствовал цвету зала, излучали приглушенный свет. Напитки и яства, представленные во всем своем великолепии на длинных столах, тоже сочетались с цветом и настроением помещений. Музыканты и певцы, жонглеры и пожиратели огня, а также около сотни проституток обоих полов развлекали гостей. Этот вечер должен был быть безудержным, не знающим границ и удовлетворяющим все чувства и прихоти посетителей. Лишь жара, которая не хотела отступать и еще больше усиливалась из-за тепла бесчисленных свечей, портила настроение Маттео. Хотя он, как и большинство участников пира, был легко одет, пот ручьями стекал по его телу, а на лицах его гостей уже давно потек макияж. Многие выглядели так, как будто рыдали черными слезами, но вино и музыка помогали поддерживать хорошее настроение.

Он посмотрел на невысокую девушку, которая явно старалась понравиться ему.

— Как тебя зовут?

— Камилла, — сказала она, кокетливо посмотрев на него.

Его взгляд вновь опустился на ее грудь. Действительно ли ее так звали? Многие проститутки скрывали свое настоящее имя. Возможно, чтобы сохранить для себя хоть что-то, раз уж им приходилось показывать все остальное.

— Идем!

Он повел ее из летнего зала с музыкантами и кружащимися в диком танце парами в соседний, более уединенный зал. Красный свет создавал в помещении возбуждающую, чувственную атмосферу. Несколько пар, находившихся здесь, отдались безудержной страсти. Краем глаза Маттео увидел Джулио Коста с двумя мальчиками на ложе из подушек. Тощий ворчун любил взывать к ценностям прошлых поколений, но в этот момент, казалось, напрочь забыл о них.

Маттео с наслаждением погладил бедра Камиллы. Ему нравились именно такие женщины — стройные, похожие на юношу. Его рука скользнула выше и остановилась на обнаженном участке кожи между юбкой и лифом. Тело Камиллы пылало. В небольших чашах дымились курения, распространяя аромат сандалового дерева, который так нравился Маттео.

Он засунул руку под юбку Камиллы. Маттео тоже планировал насладиться этим вечером. Он решительно привлек девушку к себе, наклонился и поцеловал ее. Она неуверенно ответила на поцелуй. Ее язык проник в его рот, но при этом у Маттео не возникло ощущения, что она занимается этим каждый день. Камилла была мастером своего дела.

Когда их уста разомкнулись, она тихонько вздохнула. Маттео улыбнулся. Она подарит ему страстную ночь, уж в этом он был уверен…

В этот момент что-то потревожило его. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что именно изменилось. Это была музыка — инструмент за инструментом умолкал, как будто музыкантов по очереди поглощал медленно наступающий потоп. Одновременно с музыкой затихли и голоса людей. Не было слышно ни постоянного бормотания, ни пронзительного хохота проституток. Затем Маттео услышал тяжелые шаги, пересекающие зал.

Он невольно взглянул на раскрытую дверь. Одинокая фигура двигалась между застывшими от ужаса танцорами. Худой мужчина среднего роста, одетый полностью в белое и черное, торопливо шел вперед, затем останавливался на миг, пристально рассматривал гостей и шел дальше.

Внезапно странный гость посмотрел в сторону Маттео, издал нечленораздельный крик, замахал руками и широким шагом направился к нему.

В это мгновение Маттео понял, почему в летнем зале все притихли. На белом шелковом наряде незнакомца был нарисован черный скелет. Его маска напоминала ухмыляющийся череп. Черная смерть пришла на пир к Маттео в качестве гостя.

— Схватите его! — в гневе закричал Маттео, и окружающие словно очнулись от оцепенения. Двое слуг схватили незнакомца в маске.

— Как можно позволить себе такую жестокую шутку? — Камилла взяла его за руку. Ее пальцы были холодными как лед. Она дрожала.

— Прежде всего я хочу знать личность нашего шутника. — Маттео разжал пальцы девушки и направился к незнакомцу. Только сейчас он заметил, что с шелковых перчаток мужчины на каменный пол капала кровь.

Теперь Маттео стоял вплотную перед незваным гостем. Глаза гостей уставились на них.

Маттео поднял руку, чтобы сорвать маску с лица бесстыдника, но внезапно остановился и задумался. Что, если незнакомец хотел, чтобы с него сорвали маску на глазах у всех? Что, если это было частью его гнусного плана? То, что сейчас происходило на глазах собравшихся здесь, не было похоже на обычную плохую шутку.

— Уберите его отсюда! Уведите его в людскую возле зеленого зала! — приказал Маттео слугам. Затем он хлопнул в ладоши. — Музыканты, сыграйте что-нибудь веселое! — Он повернулся к стоящим рядом гостям, облаченным в мерцающие костюмы и маски из павлиньих перьев: — Развлекайтесь, наслаждайтесь этой ночью! Это мой подарок для вас!

Он взял Камиллу за руку и провел губами по нежной коже.

— Красавица, подожди меня пару минут. Можешь пока подумать, как удовлетворить мой аппетит!

Маттео последовал за слугами, мимоходом извиняясь перед шепчущимися ротозеями. Ярость росла в нем с каждым шагом. Его праздник был испорчен! Теперь все только и будут говорить, что о незваном госте.

Когда за Маттео захлопнулась скрытая от посторонних глаз дверь людской, он испытал облегчение. В этой комнате находились только стол с кувшином воды, два стула и две узкие лежанки. Под потолком висел ряд колокольчиков, от которых в самые важные комнаты дворца были протянуты веревки. И днем, и ночью двое слуг должны были выполнять все пожелания жителей палаццо.

— Посадите его на стул!

Незнакомец снова издал невнятные звуки. Когда его усадили на стул, он не оказал сопротивления.

Маттео подошел к нему и приподнял маску. То, что он увидел, повергло его в шок.

— Томмасо? Что… — Нельзя было допустить, чтобы кто-то еще это увидел. — Ступайте прочь! — крикнул он слугам, в то время как Томмасо издавал жалобные хрипы.

Когда они остались наедине, капитан порта широко открыл рот, в котором отсутствовал язык. Уголок рта сочился от ожога. Очевидно, кто-то засунул ему в глотку раскаленную кочергу.

— Кто? Кто это сделал?

Несмотря на ночную жару, Маттео бросило в холод. Это было четкое послание: он, Маттео Канали, был следующим, кому грозила подобная участь.

— Напиши имя! Кто это был?

Томмасо в отчаянии поднял руки. Только теперь Маттео заметил, что пальцы в окровавленных перчатках торчали под странным углом. Палачи раздробили руки Томмасо. Он никогда больше не смог бы удержать в пальцах перо и, следовательно, не сумел бы написать имя своего мучителя.

— Соберись, черт возьми! Я перечислю своих врагов, а ты кивни, когда я назову правильное имя. Это были контрабандисты из ханства? Они, наверное, хотят помешать торговле шелком, чтобы снова взвинтить цены на собственный товар?

Маттео осознавал данную опасность. В открытом море многочисленные банды контрабандистов втайне обменивались товаром с коггами из империи, несмотря на то что хан запретил всяческую торговлю. В погоне за наживой они не брезговали ничем, но то же самое можно было бы сказать и о Маттео.

Томмасо покачал головой. Шатаясь, он поднялся со стула, подошел к стене и кровью написал имя:

ТОРМЕНО

АРБОРА, ВИА МОНТЕ, ПЕРЕД ЛУННЫМИ ВОРОТАМИ, ТРЕТИЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Илья дошел почти до конца площади и проверил с десяток повозок. Может, Элиза передумала или нашла лучшее место для ночлега?

Про себя он молил Господа о том, чтобы это было не так, иначе его поиски оказались бы безрезультатными.

Он снова наклонился, чтобы осветить фонарем пространство под повозкой. Кожа на его спине натянулась, и раны снова начали кровоточить.

Наконец-то! Элиза прислонилась к высокому колесу со спицами, ее голова опустилась на грудь. На руках у нее лежала Виола, а Арианна спала, прижавшись к матери.

Илья застыл на мгновение, глядя на них. Однако нельзя было терять ни минуты. В том, что они остались в городе, был виноват он. Если бы они с ним не встретились, то уже давно покинули бы Арбору, еще до того, как городские ворота оказались закрытыми.

Виола открыла глаза. Девочка испуганно прищурилась от света фонаря и прижалась к матери.

— Илья? — Ее глаза засияли. От страха не осталось и следа. — Илья!

Она отодвинулась от Элизы, которая спросонья пыталась удержать Виолу, но затем и Элиза узнала воина.

— Что случилось, Илья? Почему ты здесь?

— Вам нужно срочно покинуть город, прямо сейчас. Здесь скоро случится беда, и вам нужно спрятаться в безопасном месте!

Элиза не задавала вопросов. Она растолкала Арианну, после чего все трое вылезли из-под телеги.

— Как ты собираешься вывести нас из города? Все ворота закрыты.

— Я знаю дорогу. Нам нужно спуститься в колодец.

Элиза взглянула на колодец, который находился в десяти шагах от них.

— Не здесь, — прошептал Илья и посмотрел на зубцы Лунных ворот. — Нас могут увидеть.

— Мы отправимся в приключение? — спросила Виола.

— Да. Но во время приключения нужно быть храброй. Ты способна на это?

— Конечно! — Малышка уперлась руками в бока, изо всех сил стараясь выглядеть серьезной и взрослой, отчего Илья невольно улыбнулся.

— Тогда идите за мной. Мы должны вести себя как можно тише. — Он открыл фонарь, задул его и поставил на землю рядом с повозкой. Затем он протянул Виоле руку. — Нам должно хватить света звезд.

Девочка смело взяла его за руку. Илья повел их вниз по Виа Монте в направлении порта. На широкой улице находились магазины и городские дома. Черная кошка с дохлой крысой в зубах перебежала им дорогу.

Через пятьдесят шагов они свернули в переулок красильщиков. Здесь находился широкий колодец, так как красильщикам для работы требовалось огромное количество воды.

Бородатый мужчина, который сидел на пороге одного из домов, протянул к ним руки.

— Пожалуйста, — простонал он. — Больно. Пожалуйста…

— Что с ним? — спросила Арианна.

— Перепил дешевого вина, — лаконично ответил Илья. Сейчас было не время для того, чтобы проявлять сострадание. Он во что бы то ни стало должен был вывести их из города.

Подойдя к колодцу, Илья нерешительно заглянул внутрь.

— Свежая вода поступает в Арбору из Гамсбаха, — объяснил он Элизе, которая смотрела на него с беспокойством. — Она течет в каналах под городом. Если мы будем двигаться против течения, то вскоре пройдем стену и окажемся на свободе.

— Но я не умею плавать, — призналась растерявшаяся Элиза.

— Тебе это и не нужно. Вода едва доходит до колена.

— Ты уже был внизу?

Он замешкался, подумал, стоило ли ему соврать, чтобы она меньше боялась.

— Нет, — наконец сказал он. — Но мой товарищ был внизу. Не беспокойся. Я спущу тебя в ведре, затем опустятся дети, последним к вам присоединюсь я.

Элиза взобралась на край колодца, в то время как Илья обеими руками ухватился за ручку, при помощи которой трос разматывался с барабана. Сначала она нерешительно стала одной, а затем и второй ногой в большое деревянное ведро. Бадья тихо заскрипела.

— Держись за трос обеими руками, — приказал ей Илья и начал опускать ведро.

С каждым поворотом ручки железные гнезда барабана скрипели все громче. В ночной тишине Илье казалось, что шум можно было услышать даже в портовой крепости. Наконец ведро ударилось о воду.

Из колодца послышался испуганный возглас.

— Все в порядке? — Илья и дети наклонились над колодцем и посмотрели в темноту.

— Вода доходит мне до пояса.

— Мы скоро спустимся, — подбодрил ее Илья и обеими руками вытащил ведро из колодца. Крутить скрипучую ручку он больше не хотел. Пока что вроде бы никто не обратил на них внимания, и если бы им удалось незаметно выбраться из города, то, возможно, судьба оказалась бы благосклонной.

Он поставил ведро на край колодца и взглянул на Виолу.

— Пойдешь следующей? — спросил он и увидел страх в глазах девочки.

— Опускай меня, — приказала Арианна. — Я не боюсь.

Когда Арианна забиралась в ведро, Илья заметил, что она сильно дрожала. Он нежно погладил ее по голове.

— Ты справишься. Когда мы выберемся из канала, ты сможешь похвастаться перед подружками о своем большом приключении.

Девочка вымученно улыбнулась, но ничего не сказала.

— Крепко держись за трос обеими руками.

Арианна кивнула, и он начал опускать ведро вниз. Хриплое дыхание девочки отражалось от стен колодца. Наконец Илья услышал, что Элиза взяла дочку на руки.

— Я боюсь, — робко пробормотала Виола. — Я не хочу спускаться в черную дыру. Там, внизу, нас наверняка поджидает Человек-ворон. Говорят, что он всегда прячется в самых темных местах.

Илья знал легенду о Человеке-вороне, который приходил по ночам и воровал детей, чтобы те вечно служили ему во тьме. Но у этого злодея была одна слабость: пристрастие к серебру. Илья развязал сумку и достал серебряную монетку — последнюю, которая осталась от его жалованья за службу на границе империи в Вестермарке.

— Но ты же знаешь, какой жадный этот Человек-ворон. — Илья бросил монетку в колодец. — Теперь он будет искать монету и не обратит на тебя внимания.

Увидев, что ему не удалось убедить Виолу, Илья взял ее на руки.

— Держись как можно крепче. Чтобы спуститься по тросу, мне понадобятся обе руки.

Она была легче, чем его мундир, ее тоненькие ручки обняли его за шею. Он чувствовал, что девочка боялась.

Илья начал медленно спускаться вниз, и его спина снова напряглась. Боль была настолько сильной, что ему показалось, будто он опять очутился под розгой комтура.

В этот раз ему было лучше не возвращаться. За второе нарушение в пределах одной ночи его точно казнили бы. Ставить под сомнение приказы было не принято, не исполнять их было немыслимо. Безусловное повиновение было предметом гордости для ордена. Илья лично видел, как сотни дружинников и стрелков с арбалетами охотно шли на смерть, чтобы выиграть пару часов для своих товарищей, отступавших перед натиском воинов Железной орды.

— Ты наш новый папа? — прошептала ему на ухо Виола перед тем, как они опустились к воде.

Илья не отличался сентиментальностью, но от этих слов у него перехватило горло. Он с радостью согласился бы стать отцом для девочек, но это было невозможно. Орден отправил бы людей на его поиски, и у тех, кто его укрывал, тоже случились бы неприятности.

Пока Илья раздумывал, отвечать было уже поздно, ибо он почувствовал твердую поверхность под ногами.

Элиза тут же забрала дочь у него с рук.

— Сюда, — сказала она и показала куда-то, но Илья ничего не видел в темноте.

Он пощупал скользкую, поросшую водорослями каменную кладку, затем почувствовал приток воды. Тоненькая струйка впадала в колодец. Затянувшаяся летняя жара практически осушила небольшие горные ручьи, которые объединялись в Гамсбахе.

Илья протиснулся в выложенный из камня канал. Хотя он опустился на четвереньки, его спина касалась сводчатого потолка. Илья ползком продолжал двигаться вперед. Он слышал, как шептались между собой Элиза и дети. Затем послышался тихий плеск воды. Они следовали за ним.

Илья на ощупь двигался дальше. Слишком длинным этот канал быть не мог. Где-то через двадцать шагов он должен был выйти за пределы городской стены. Илья сомневался насчет того, что делать дальше. Идти с ними? Хотя бы на день. Если бы он мог выбрать, то ничего не показалось бы ему более заманчивым, чем мирная жизнь в деревне с Элизой и ее дочерьми.

Канал стал шире. Илья смог приподняться. Теперь их дорога должна была стать легче. Через несколько шагов его руки нащупали ржавое железо. Решетка! Выход был заперт! Илья вцепился в решетку обеими руками. Она слегка сдвинулась с места. В кладке у потолка он увидел щель, через которую решетка опускалась вниз. Архитектор крепости, который проектировал городище, подумал обо всем.

Илья выругался:

— Нам придется вернуться!

АРБОРА, ГОРОДСКАЯ СТЕНА У ЛУННЫХ ВОРОТ, ТРЕТИЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Каждая ступенька казалась выше, чем предыдущая. Каждый шаг наверх давался Люцио с большим трудом, и причина заключалась не только в мешке, который он нес на плечах. Теперь оставалось лишь отдать последние приказы. Он знал, что ему нужно было сделать. Знал, как следовало поступить. И тем не менее еще никогда ему не приходилось принимать более тяжелое решение. Мысленно он молил Господа о том, чтобы тот даровал ему силу дойти до печального конца.

Кароль, комтур, молча ждал его на внутреннем уступе городской стены.

— Все готово?

— Все башни заняты. Я лично присутствовал при каждом приеме. Нам никто не оказал сопротивления. Но скоро могут начаться беспорядки, так как испуганные дружинники переговариваются между собой.

— Осталось уже недолго.

Люцио прикоснулся к перилам. Песчаник все еще хранил дневную жару и казался приятно теплым под его ладонями.

Верховный священник взглянул на широкую крышу палаццо Канали. Великолепный дом торговца находился менее чем в ста шагах отсюда. Интересно, Томмасо уже доставил свое послание? Люцио подождал, пока не увидел, что капитан порта вошел в палаццо. Несмотря на его жуткий костюм или, может, как раз из-за него, ни один из стражей не попытался преградить Томмасо дорогу.

— Что ты тащишь в мешке? — спросил его комтур. — Выглядит тяжелее, чем моя совесть.

Не говоря ни слова, верховный священник поставил на землю свою ношу и откинул грубую ткань. Красные чернила не совсем равномерно распределились по буквам, которые он выцарапал на белой мраморной плите, но тем не менее несколько строк, объясняющих ужасную судьбу Арборы, были хорошо видны.

Он поставил плиту в брешь между двумя зубцами и взглянул вниз. Разросшаяся под стенами крепости трава засохла, и мраморная плита должна была привлечь чье-то внимание. Ее непременно найдут. После событий этой ночи людям понадобятся ответы.

Кароль молча смотрел на Люцио, не предпринимая попыток помочь ему. На бородатом лице комтура читалось раздражение.

Верховный священник сбросил каменную плиту вниз. С глухим звуком она упала в траву.

Люцио собрался с силами.

— Достаточно ли у нас жидкого огня?

Его собственный голос показался Люцио чужим. Он звучал не так, как ранее вечером в октагоне. Усталый и хриплый, как будто произнесенные им слова забрали у голоса все благозвучие.

— Арбора — самый богатый город на Цилии. Император позаботился о том, чтобы у него была надлежащая защита. Жидкого огня у нас более чем достаточно.

— Тогда приступим.

Комтур указал на обитую железом дверь, которая вела со стены внутрь надвратной башни.

— На платформе башни все приготовлено.

У лебедки, при помощи которой можно было поднять решетку, находилась ведущая наверх узкая винтовая лестница. В тесном пространстве стоял душный зной. Люцио почувствовал, что у него запершило в горле и на глазах выступили слезы. Как только они вышли через дверь, он прокашлялся.

Несколько дружинников ожидали у зубцов, держа наготове тяжелые арбалеты. Вокруг них на каменных плитах стояли невысокие деревянные ящики, на крышках которых был выжжен черный орел, символизирующий рыцарский орден. Ящики казались неприметными, но таили в себе самый охраняемый секрет империи. Только небольшая, специально отобранная группа алхимиков знала, как приготовить самое страшное из всего оружия.

— Мы начнем с палаццо Канали. — Люцио указал на бросающееся в глаза здание, к которому примыкал розарий.

Дружинники молча открыли ящики, в каждом из которых было двенадцать стеклянных флаконов размером примерно с кулак, разделенных дощечками. Каждый флакон был укрыт предохранительным покровом из плетеной соломы, который защищал от толчков при перевозке ящиков.

Люцио заметил, как нервничали воины, когда осторожно вынимали флаконы из ящиков. Каждый сосуд был разделен на две камеры при помощи тончайшей стеклянной перегородки. В одной камере, которая занимала приблизительно две трети объема флакона, находилась жидкость лазурного цвета. В другой было маслянистое вещество янтарного цвета. Когда флакон разбивался и обе жидкости смешивались, образовывался внушающий ужас жидкий огонь.

У всех флаконов было вытянутое узкое горлышко. Внизу, у самого основания горлышка, они были опечатаны точно подогнанными кристаллами, а сверху закрыты пробкой. Но само длинное горлышко было открытым, и дружинники насаживали флаконы на деревянные стержни, на которые обычно прикреплялись кованые наконечники стрел.

Воины осторожно уложили эти тяжелые снаряды на арбалеты и направили оружие круто вверх, к небу.

— Стреляйте без очереди, как только будете готовы, — сказал Кароль, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. — Сначала в палаццо.

Спусковые рычаги арбалетов натянулись с громким треском. Длинные стрелы взвились в небо.

Через пару мгновений лазурное пламя вспыхнуло на красной черепичной крыше палаццо, затем объяло розарий и небольшую площадь перед зданием. Дом торговца был в огне.

— Обстреляйте рыбный рынок! — приказал Кароль.

Верховный священник сжал губы. Первый залп был сигналом для воинов в остальных башнях. Теперь зажигательные снаряды должны были обрушиться на все районы города. Люцио лишь вкратце обсудил с комтуром, что нужно было сделать. Кароль был военачальником, он знал, как лучше всего реализовать их план сожжения Арборы и всех ее жителей.

Ранее гарнизоны башен отправили на рыбный рынок. Они могли оказать вооруженное сопротивление. Если бы они начали скоординированную атаку, то, возможно, им даже удалось бы отвоевать одни городские ворота. Теперь же на это можно было не рассчитывать.

Обстрел палаццо Канали проходил в тишине, но сейчас ночную тишину нарушили пронзительные крики. Люцио увидел объятую голубым пламенем фигуру, бегущую через Виа Монте к Лунным воротам. Воин поднял руки вверх и махал ими, будто видел в них свою последнюю надежду.

— Перекройте пути побега! — приказал Кароль.

Несколько из его людей схватили флаконы и швырнули их на площадь перед Лунными воротами и обеими каменными лестницами, ведущими к городской стене. Начался пожар.

В других местах вдоль городской стены тоже вспыхивало пламя. В порту ярким пламенем горела «Магдалена», и островки из голубого огня быстро распространялись по воде. Там же, где огонь пожирал древесину, он менялся, приобретая теплый желтый оттенок.

Воин, который подбежал к воротам, опустился на колени. Его руки поднялись будто в упреке, и он взглянул вверх на зубцы башни, а затем повалился на землю.

Первые горожане выбежали из горящих домов.

Запряженный бык тянул в переулок одну из повозок, стоявших перед Лунными воротами. Спина животного была охвачена огнем. В панике бык пытался убежать от смерти и затаптывал каждого, кто вовремя не увернулся. Люцио смотрел, как горящие колеса катились поверх дергающихся конечностей.

— Обстреляйте склады! — Каролю приходилось уже кричать, чтобы заглушить шум города. И страх, который они породили.

Никто не должен был вырваться из Арборы.

Руки Люцио судорожно вцепились в теплый песчаник стены. Он должен был сохранять спокойствие. Его долгом было уничтожить Арбору, и Кароль тоже это понимал: если чума не выйдет за пределы города, то они спасут десятки тысяч жизней на острове.

Желтые огненные языки вздымались все выше над окнами и стропилами горящих домов, и отдельные очаги в узких улочках теперь слились в единый смертельный костер.

АРБОРА, РОЗАРИЙ У ПАЛАЦЦО КАНАЛИ, ЧЕТВЕРТЫЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Маттео Канали вылил себе на голову ведро воды. Его тонкая шелковая одежда пропиталась влагой и прилипла к телу. Камилла накинула на плечи мокрое покрывало.

Когда начался пожар, большинство слуг и гостей пира в панике покинули палаццо. Но не Камилла. Она осталась рядом с Маттео. Ее глаза увеличились от страха, но она доверилась Маттео: у него был план, как выйти из города.

— В сад!

Пытаться что-то взять с собой было бессмысленно. Сейчас главное было спасти свою жизнь.

Когда он открыл калитку в розарий, в него ударил поток раскаленного воздуха. Город кричал в предсмертной агонии. В другой стороне сада обрушились стропила амбара с зерном. Облако искр поднялось к небу. Ветер со свистом устремился в переулки, и пламя последовало за ним.

— Прикрой лицо влажным платком!

Маттео натянул рубашку на рот и нос, но даже так каждый вдох давался с трудом. Казалось, что вместе с горячим воздухом в легкие заходил пожар. Искры и пепел падали, будто снег, на розовые кусты.

Камилла поправила мокрое шерстяное покрывало на плечах. Она была смекалистой. Если бы им удалось выбраться из города, то она точно стала бы его фавориткой на какое-то время.

— К садовым воротам!

Маттео бежал вперед по дорожке, выложенной плитами из песчаника. Камилла не отставала от него. Пламя пожара погрузило весь сад в желтый прерывистый свет.

Его шелковая одежда уже высохла. Маттео даже не пытался схватить рукой железную ручку ворот, а сразу же открыл их ногой. Вдоль садовой стены шла узкая улочка, на другой стороне которой находились небольшие дома ремесленников. Из окон домов уже выступал огонь. По улочке с ревом проносился ветер, превосходивший по силе самые свирепые штормы, которые Маттео пришлось пережить в открытом море. На восточной стороне, над рухнувшими стенами складов, до самого неба поднялась огненная колонна.

Черепица как осенняя листва отделялась от крыш и падала на землю. Маттео прижался к кирпичной арке. Ветер еще больше усилился и тянул его к себе, словно посланник пожара.

Камилла неосторожно ступила в проход и посмотрела на летающую черепицу. Ураган тут же сорвал у нее с плеч покрывало. Девушка отпрянула назад, но она уже плохо держалась на ногах под свирепствующим ветром. Маттео толкнул ее ногой вперед, чтобы она не потянула его за собой.

Камилла в отчаянии схватилась за дверную ручку и вскрикнула. Ее рука покраснела от ожога. Она больше не могла удержаться на месте.

Подхваченная ветром, Камилла упала на землю и вцепилась ногтями в щели между плитами. Беспощадный вихрь тянул ее своими лапами к огненной колонне. Казалось, что пламя превратилось в божество, которое вдыхало все живое вокруг.

Ногти Камиллы сломались, но девушка все еще пыталась удержаться на месте. Маттео увидел кровавый след, который оставляли ее ладони на камне.

Затем она прекратила сопротивляться и отдалась на растерзание урагану, который завывал так, будто объединил в себе смертные крики всего города.

Маттео удалось выйти из арки и вернуться в розарий. Здесь сила бури чувствовалась не так сильно. Ветер с шумом врывался в сад и хлестал розовые кусты, разросшиеся за стеной. Его палаццо был объят пламенем. Жар уже обжигал кожу. Дышать становилось все труднее.

Он не умрет здесь, с яростью подумал Маттео. Он выживет и отомстит верховному священнику. Люцио Тормено был ответственным за все это, и его вину должна была искупить его семья. В первую очередь жена и сын.

Маттео взглянул на каменную плиту, которая слегка отличалась от остальных плит на садовой дорожке. В темной щели он увидел свое спасение.

Когда садовник в первый раз рассказал ему, что нужно было делать, чтобы его розы стали по-настоящему несравненными, Маттео отколотил его палкой. Но когда старик продолжил настаивать, Маттео дал ему неделю, чтобы тот смог доказать свою правоту.

Торговцу надо было отдать должное, так как он никогда не закрывал глаза на правду, которая ему не нравилась.

Он пополз по камням, жар которых обжигал ладони. Но Маттео не мог оставаться на месте. Пожар точно убил бы его. С каждым вдохом жара проникала в легкие, и с каждым биением сердца ему все больше казалось, что он вот-вот задохнется.

Он схватился за щель. Страх перед смертью дал ему силы, чтобы приподнять тяжелую плиту. Маттео был на грани обморока, когда свалился в темную яму. В клоаку, где собирались фекалии со всего палаццо, которые делали его розы самыми красивыми во всем городе.

АРБОРА, КАНАЛ ПОД ГОРОДОМ, ЧЕТВЕРТЫЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Голубой свет заставил Илью остановиться. Жара прокатилась по узкому туннелю канала, а затем он отчетливо увидел голубое пламя, бегущее в их сторону по прозрачной воде.

— Что там впереди? — спросила Элиза, идущая за ним.

Илья был знаком с жидким огнем только по рассказам и еще никогда не видел, как его применяют во время битвы. Но голубое пламя, которое горело даже в воде… Не было никаких сомнений касательно того, что приближалось в их направлении. Пока еще зловещий огонь находился на расстоянии примерно десяти шагов.

— Нам нужно вернуться к решетке.

Он старался говорить как можно спокойнее, чтобы не пугать Элизу и детей.

— Но ведь путь перекрыт, — возразила Элиза.

— Думаю, я смогу поднять решетку. Это для нас самый надежный путь побега!

Он повернулся к молодой работнице. В голубом свете пламени она выглядела очень бледной. Элиза открыла рот, чтобы что-то ответить, но он медленно покачал головой, и она все поняла.

— Какой красивый свет! — восхищенно воскликнула Виола. — Откуда это?

— Он помогает нам найти выход отсюда. Нам нужно вернуться обратно. — Илья жестом велел девочкам развернуться. — Идемте! Мы ведь хотим как можно быстрее выбраться из тьмы канала.

— Конечно! — захихикала Виола. — Подальше от слизи на стенах, которая воняет хуже, чем старые рыбьи головы и ночной горшок патрона Терцио, вместе взятые.

Арианна, старшая из девочек, посмотрела на Илью с серьезным видом. Она понимала, что что-то было не так, но молчала, чтобы не пугать младшую сестренку.

Они торопливо поползли назад по низкой воде, пока туннель не расширился.

Пламя преследовало их. Легкий ветерок дул в лицо. Теперь издалека были слышны крики.

— Кто там такой злой? — спросила Виола, приключенческое настроение которой улетучилось.

— Спускаться в каналы запрещено, — объяснила ей Элиза. — Люди злятся на нас, поэтому нам нужно как можно быстрее выбраться отсюда.

Они дошли до решетки. Когда Илья протиснулся вперед, руки Элизы будто бы случайно прикоснулись к его ладоням. Она нежно сжала его пальцы. В ее глазах застыл страх.

Воин отпустил ее руку, схватился за ржавые металлические стержни решетки и подтолкнул одну из поперечных стоек правым плечом.

— Как красиво!

Теперь, когда Илья больше не преграждал поле зрения, дети могли видеть голубые огоньки, бегущие по воде. Даже у Арианны глаза расширились от восхищения.

Девочки хотели пойти навстречу пламени, но Элиза удержала их.

Жара, распространяющаяся по каналу вместе с огнем, становилась невыносимой. Илье казалось, что что-то сжимает ему горло. Он с трудом переводил дыхание, как после занятия по фехтованию.

Он стиснул зубы и со всей силы уперся в решетку. Преграда поднялась на пару сантиметров.

Теперь бегущее пламя находилось на расстоянии всего пяти шагов, и дети отпрянули назад.

— Жарко тут, — простодушно сказала Виола.

Зубы Ильи скрипели, словно готовы были треснуть. Пот стекал струйками по его лбу.

Внезапно решетка поддалась. Заржавевшие концы стержней поднялись над водой, а затем снова начали опускаться.

— Протолкни детей вперед, — выдавил из себя Илья. — Быстро!

Если бы только у него под рукой был какой-нибудь рычаг! Ему нужно было протиснуться под решетку. Его мундир должен был его защитить.

— Идемте, нам нужно выбраться на другую сторону. — Элиза прижала детей к себе. — Сначала ты, Виола!

Малышка взглянула на Илью своими карими глазами:

— Ты ведь тоже пойдешь с нами?

Он заставил себя улыбнуться:

— Конечно. Но мне нужно будет еще немного поднять решетку. Боюсь, я слишком толстый…

Виола захихикала:

— Ты не толстый, ты сильный, и ты обязательно справишься.

Огонь приблизился еще на пару шагов. Маслянистые островки расплывались по воде, а поднимающееся из них голубое пламя беспокойно танцевало в потоке свежего воздуха, распространяющегося по каналу.

— Давай! — Элиза подтолкнула Виолу к решетке. — Ползи под решеткой.

— Но я не помещусь, — недовольно произнесла малышка.

— Тогда ляг на живот, солнышко!

Виола послушалась и протиснулась под решеткой. Арианна последовала за ней.

— Вода попала мне в лицо, — жалобно произнесла девочка. — Она ледяная!

Все внимание молодого воина сосредоточилось на пламени. Илья отчаянно подумал, что только он был виноват в том, что Элиза с дочерьми осталась в городе. Если бы он не предложил им рыбной похлебки в порту, они бы покинули город еще до закрытия ворот. Если им не удастся отсюда выбраться, то Илья станет их убийцей. Но Элиза точно не поместится в зазор. Несмотря на ее хрупкое телосложение, места под решеткой было слишком мало.

Отчаяние придало Илье сил, и он уперся в решетку. Скрежет металла раздался из щели в стене, сквозь которую решетка опускалась вниз.

Пламя почти добралось до них.

— Мама, тебе тоже нужно выбраться, — беспокойно сказала Арианна.

— Конечно, солнышко. — Элиза стала на колени в холодной воде и посмотрела на Илью. — Спасибо!

Он скорее прочел произнесенное слово по ее губам, нежели расслышал его.

Элиза должна была выбраться из города! Несмотря на мундир, Илья чувствовал давление решетки на своем плече. Он представил себя сильным, как дуб, чьи корни способны разрушить даже каменную кладку. Его ноги и спина были могучим стволом. Илья боролся с решеткой, знал, что должен был ее превзойти. С треском металлическая преграда еще немного поднялась.

— Давай! — тяжело дыша, произнес он.

Элиза легла в воду и протиснулась под железными стержнями.

Отчетливый треск, а затем резкая боль стерли картину в воображении Ильи. Тяжесть металла немилосердно вдавливала сломанные кости ключицы в его плоть.

Решетка опустилась еще ниже. Железные стержни придавили Элизу к дну канала. Она беспомощно барахталась, размахивала руками и ногами, но не могла поднять голову над водой.

— Тяните ее за руки! — приказал Илья детям, в то время как голубые огоньки приблизились к его ногам. Он был деревом, мысленно напомнил себе воин. Дубом из Вестермарка.

Виола и Арианна схватили мать за руки. Они тянули Элизу из последних сил, даже когда ее движения стали ослабевать.

Сквозняк в канале перешел в непрерывный теплый ветер, который с воем проносился по подземному лабиринту.

Мундир Ильи загорелся. Полыхающее пламя доходило ему до груди. Краем глаза Илья увидел, что Элиза перестала двигаться.

Этого не должно было произойти!

Илья еще раз вызвал в мыслях образ могучего дуба из Вестермарка.

Треснувшие края кости разрывали мышечные волокна. Раскаленная решетка обжигала ладони. Илья заревел от ярости и отчаяния.

Металлические стержни поддались.

Элиза освободилась, и дочери вытащили ее слабеющее тело на поверхность.

— Живи! — закричал Илья приказным тоном комтура, управляющего сражением. — Живи!

Элиза приподнялась, закашлялась, выплевывая воду, и, изнеможенная, свалилась вперед. Девочки удерживали мать и следили, чтобы ее лицо не опустилось снова под воду.

Пламя пожирало Илью заживо, но он старался не показывать своей боли.

— Ты горишь, — сказала Виола со слезами в глазах. — Как может рыцарь гореть?

— Это всего лишь голубой огонь. — Илья все еще удерживал решетку, хотя уже давно осознал, что ему отсюда не уйти. — Он не причиняет мне боли. Уведите мать отсюда. Я скоро выйду.

— Обещаешь?

На мгновение Илья забыл о страданиях. Если бы они не съели рыбную похлебку, Виола могла бы стать его дочерью. Она наверняка приняла бы его как отца…

Он кивнул и прикусил губу, чтобы не закричать. То, что он раньше знал понаслышке, теперь стало реальностью: голубое пламя пожирало плоть до самой кости.

Последнее, что он увидел, была Элиза, которая снова встала на ноги, после того как девочки вытащили ее наружу.

Илья прокусил себе губу. Его рот был полон крови, но он не кричал.

АРБОРА, ПЕРЕД ГОРОДСКОЙ СТЕНОЙ, ЧЕТВЕРТЫЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Виола не понимала, почему голубой огонь стал злым. Он был таким красивым. Она никогда еще не видела такого чудесного пламени. Девочка всегда представляла себе подобный волшебный свет, когда слушала сказки о Белой королеве.

Виола тесно прижалась к матери, которая уже не нуждалась в ее поддержке. Ветер, дувший в канале, превратился в бушующий шторм. Он завывал, как волки, которые приходили из леса зимними ночами, и грозился сбить их с ног.

Девочка оглянулась назад. Илья все еще не вышел. Канал сделал широкий поворот, поэтому она больше не видела решетку. Илья наверняка уже поднял решетку и пробрался под ней. Он был героем из сказок, рыцарем, который не отступил бы ни перед конторсионистками[3] хана, ни перед драконами с края света. Но голубое пламя испугало воина, Виола заметила это по выражению его лица. Он выглядел так же, как Арианна, когда та видела большого черного пса Беппо. Ее сестра всегда и всем рассказывала, что не боялась Беппо, но это была ложь. Каждый раз, когда пес перебегал Арианне дорогу в конюшне, девочка просто притворялась храброй, но на деле у нее сердце уходило в пятки от страха.

Виола снова посмотрела вглубь канала. Когда же выйдет Илья?

— Поторопись!

Мать потянула ее за руку. Она все еще шла согнувшись, так как ее спина болела в тех местах, где решетка придавила ее, будто сомкнувшаяся пасть дракона…

— Давай же, быстрее!

После очередного поворота канала перед ними открылось освещенное красным светом поле. Элиза ускорила шаг и закрыла телом своих дочерей. Казалось, что шипящий шторм пытался затянуть ее внутрь канала, обратно к Илье.

Виола не могла припомнить такого дикого ветра.

С трудом они добрались до конца канала, где кирпичная кладка переходила в каменистое русло посреди луга. Элиза поползла вверх по склону. Здесь ветер был всего лишь легким бризом.

Виола изумленно смотрела на круглое отверстие канала — кирпичный рот посреди земли, который с жадностью переводил дух. Возможно, весь город был построен на спине огромного чудовища, от которого они только что убежали. В таком случае им нужно было забраться в горы, прежде чем чудовище поднимется и потянется за ними своими когтями.

За ними возвышалась высокая стена, над которой простиралось раскаленное ночное небо. Яркие искры танцевали, будто светляки в летнем лесу, когда Белая королева собирает вокруг себя свою свиту.

На стене послышался чей-то голос.

— Бегите! — закричала Элиза.

Виола устала.

— Мы должны дождаться Илью, — упрямо ответила она и не двигалась с места, в то время как Арианна уже бежала вперед по сухой траве. Ее сестра всегда была храброй и делала то, о чем просила мать.

Элиза была в паре шагов от Виолы. Когда Элиза обернулась, девочка увидела у нее в глазах слезы. Ее мать бросила Илью, но Виола не собиралась сдаваться. С негодованием девочка съехала вниз по склону. Она должна была заставить мать вернуться в канал.

— Нет!

Как Виола и ожидала, мать побежала за ней. Наверху холма Элиза замешкалась, пытаясь найти хороший спуск, а затем внезапно пошатнулась. Посреди лба у нее открылся красный глаз, из которого полился поток кровавых слез. Затем Элиза упала лицом в ручей.

— Мама… — Этого Виола не хотела!

Девочка не понимала, что произошло. Ей не следовало злить свою мать. Виола торопливо перепрыгнула через скользкие камни и осторожно подняла голову матери. Кровавое облако распространилось по воде и направилось вглубь канала, где в голубом пламени ждал Илья.

Дрожащими руками Виола держала голову матери над водой.

— Прости, я не хотела. Пожалуйста, скажи что-нибудь! — умоляла она.

Но из нового глаза на лбу продолжал литься неиссякаемый поток кровавых слез, и Элиза не отвечала.

АРБОРА, ПЕРЕД ГОРОДСКОЙ СТЕНОЙ, ЧЕТВЕРТЫЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

— Хороший выстрел! — пробормотал Люцио. Слова оставили у него на губах горький привкус, но это нужно было сделать!

— Плохой выстрел. — Даже в красном зареве горящего города лицо воина казалось бледным. В уголках рта были видны глубокие складки. Щеки на худом лице обрамляла густая щетина. Руки, державшие тяжелый арбалет, дрожали. — Я целился в ноги.

— Отец наш небесный направил твою руку. Теперь старшую девочку! — распорядился верховный священник.

— Нет! — Стрелок положил свой арбалет на парапет. — Рыцари не убивают детей!

— Как насчет города? — Люцио указал на преисподнюю под стенами. — Как думаешь, сколько детей умирает там прямо сейчас? Разве ты не стрелял жидким огнем между домами?

— Но… — Дружинник отчаянно покачал головой. — Целиться в ребенка не то же самое, что вслепую стрелять в город.

По лицам остальных мужчин на стене Люцио видел, что они думали то же самое. К счастью, девочка остановилась на лугу перед городской стеной и нерешительно смотрела на свою младшую сестру. Верховный священник поднял арбалет с парапета и натянул тетиву. В Красном монастыре он научился обращаться с различными видами оружия, хотя в первую очередь он получил моральную и физическую закалку, которая позволяла ему сохранять хладнокровие. Главным из всех уроков было думать о последствиях. Прежде чем принять решение, верховный священник обязан был тщательно обдумать его, но после этого нужно было решительно идти до конца.

Люцио вытащил стрелу из кожаной сумки на поясе у дружинника и положил снаряд на направляющую арбалета.

Девочка внизу была примерно того же возраста, что и его сын Нандус, подумал священник. Может, они даже были знакомы… У Люцио сжалось горло. Об этом сейчас нельзя было думать!

Он положил рукоятку оружия на плечо и рассчитал высоту, с которой стрелял. Затем Люцио спустил курок и почувствовал легкую отдачу. Девочка издала пронзительный крик. Он плохо попал! Она оступилась, прижала руки к животу и попыталась подползти к своей младшей сестре.

Малышка совсем не поняла, что произошло с ее старшей сестрой. Она не отводила взгляда от матери.

Люцио отвернулся и перезарядил оружие. Ему нужно было помнить о том, что остров нуждался в защите! Все жертвы этой ночи оказались бы напрасными, если бы девочкам удалось убежать и распространить чуму по всей Цилии. Люцио смирился с тысячами смертей ради десятков тысяч спасенных душ, и теперь он должен был следовать выбранному пути до конца.

Он натянул тетиву и снова решил достать стрелу из сумки на поясе дружинника, но тот схватил его за руку.

— Бессердечная свинья! Довольно!

Люцио посмотрел мужчине в глаза. Его уже было не остановить.

Только сейчас он посмотрел на остальных. Настроение среди воинов изменилось, и все они смотрели на Люцио с холодным презрением. Убийца детей!

— Братья! — раздался чей-то голос за спиной у Люцио. Верховный священник обернулся.

Кароль, старый комтур, теперь тоже держал в руках арбалет.

— Давайте не будем заканчивать эту битву актом неповиновения. Вы все не просто мужчины, а воины ордена Черного Орла. Вы обладаете таким мужеством, которое другим даже не снилось. Вы сражаетесь, умираете, но никогда не отступаете. Сегодня ваш враг не свирепые воины ханства. Взглянуть в глаза этому врагу требует большего мужества, чем на поле битвы в Вестермарке.

Старый рыцарь поднял оружие и подошел к парапету. Он на мгновение прицелился, затем нажал на курок.

Люцио тоже приблизился к стене.

Маленькая девочка неподвижно лежала возле своей матери. Еще никогда в жизни он не чувствовал себя настолько ничтожным.

— Бросайте вниз жидкий огонь! — приказал Кароль. — Их трупы должны сгореть до костей, только тогда они больше не будут представлять опасности.

Его лицо было похоже на ужасную маску. От сутулого старика не осталось и следа. Люцио впервые увидел перед собой того человека, каким на самом деле являлся комтур, — Кароль уже давно оставил свою душу на алтаре войны.

Дружинники повиновались. Сразу несколько воинов метнули стеклянные флаконы на луг.

Люцио вновь повернулся к городу. Здесь огонь, полыхающий на улицах, уже начал терять свой голубоватый оттенок. Корабли в гавани горели ярким пламенем. Вокруг не было видно не только людей, но даже птиц. Арбора превратилась в место, где продолжал жить лишь огонь.

Тем временем жара прочно въелась в каменную кладку. Люцио подошвами чувствовал, как повышалась температура. Из обваливающихся крыш в ночное небо устремлялись каскады искр.

Он взглянул на Кароля. Комтур кивнул ему в ответ. Настало время последнего акта.

— Следуйте за мной в башню! — приказал Кароль своим дружинникам.

АРБОРА, КРЕПОСТНОЕ УКРЕПЛЕНИЕ У ЛУННЫХ ВОРОТ, ПЯТЫЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Люцио вошел в комнату последним. Он закрыл за собой тяжелую, обитую железом дубовую дверь, которая была способна противостоять ударам топоров противника. По крайней мере, какое-то время.

— Это было самое тяжелое сражение в моей жизни, — произнес Кароль в полный голос. — Я осознаю, чего потребовал от вас. Вы все истинные рыцари, независимо от вашего звания внутри ордена, и я хочу поблагодарить вас за непоколебимую преданность, которую вы проявили…

Люцио больше не слушал речь комтура. Он благодарил Господа за то, что тот спас его семью. Люцио хотелось бы увидеть, как его сын вырастет и станет мужчиной. Нандус был хорошим мальчиком. В нем таилась сила, благодаря которой он мог многого добиться.

Нандус вынужден будет стать сильным. В будущем фамилия Тормено станет настоящим бременем. Люцио был уверен, что его будут называть огненным судьей Арборы.

И тем не менее он сделал бы это снова. У него не было другого выхода. Он был верховным священником Цилии, поклялся защищать остров и оставался верен этой клятве.

Внезапная тишина заставила Люцио поднять взгляд. Комтур закончил свою речь и посмотрел на священника. Пришла пора сделать последний шаг на их пути. Кароль пообещал ему, что рыцари в других башнях добросовестно выполнят его приказы. Теперь Люцио оставалось лишь надеяться, что доверие, которое старый рыцарь возлагал на свой орден, было оправданным.

Верховный священник схватил открытый ящик, который стоял на низком оружейном шкафу возле двери. На соломенной подкладке оставалось шесть флаконов с жидким огнем.

Люцио опрокинул ящик на каменный пол. Стекло с треском разбилось. Никто не должен был покинуть Арбору. Даже они, палачи, могли быть носителями чумы.

Жара настигла его как удар кулака и вырвала воздух из легких.

Люцио пошатнулся и подумал о своем сыне Нандусе. Мальчик был предназначен для великих дел. Он должен был стать лучшим человеком, чем его отец.

Последнее, что Люцио увидел, прежде чем расплавились его глаза, была сплошная синева.

ПОМЕСТЬЕ СОЛАРИНО, 23 МИЛИ НА ЮГО-ВОСТОК ОТ АРБОРЫ, ПЯТЫЙ ЧАС НОЧИ, 7-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА ЖАРЫ, 53-Й ГОД ПЕРЕД ВТОРЫМ ВОСХОЖДЕНИЕМ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

— Нандус, просыпайся! Скорее!

Большой черный пес, который лежал у изножья кровати, зарычал и поднял голову.

Сибелла, мать Нандуса, стояла с масляной лампой в дверном проеме его спальни, не решаясь войти. Ей не нравился большой пастуший пес.

— Спокойно, Беппо. — Нандус приподнялся и почесал старого пса за ухом. — Спокойно.

— Идем, Нандус. Небо снаружи сияет странным голубым светом, ты такого еще не видел.

Теперь мальчик услышал голоса людей во дворе. Ему стало любопытно, и он вскочил с кровати. Беппо последовал за Нандусом как тень. Пес был такого же размера, как теленок.

Его мать была одета только в длинную ночную сорочку. Нандусу это показалось неуместным. Его отцу не понравилось бы, что она в таком виде выходит на улицу перед слугами и поденщиками.

Когда Нандус вышел из особняка во двор, окруженный загонами и домиками для прислуги, у него пропал дар речи. Небо над ними сияло. Были видны отблески синего света, которые постепенно сменялись красными и оранжевыми тонами.

— Ну наконец-то проказник решил к нам присоединиться… — Дядя Терцио поспешил к нему на своих тонких, как у аиста, ногах и взъерошил мальчику волосы. — Такой яркой зарницы я еще никогда не видел. Напоминает мне старые сказания…

— Какие сказания? — Эти истории были Нандусу незнакомы.

— Предвестник больших перемен. Говорят, прежде чем Хулан, кровавый хан, начал свой великий поход на восток, в течение трех ночей люди видели подобное сияние в небе на краю света.

— Наверняка из Арборы сейчас открывается великолепный вид, — заметила его мать.

На самом деле гряда холмов, поросших лесом, закрывала им вид на северо-восток, где небо сияло сильнее всего.

— При зарнице светится небо. Свет не исходит с поверхности, — ответил дядя Нандуса поучающим тоном. — Отсюда все видно так же хорошо, как и из вашего города. Одна из моих работниц отправилась с дочерьми в Арбору. Завтра она вернется и мы узнаем, хорошо ли было видно сияние внизу у моря.

— Одна из твоих работниц? — Сибелла пренебрежительно фыркнула. — Они всегда говорят только то, что ты хочешь услышать.

Терцио засмеялся:

— И то правда. Здесь женщины знают, где их место, и не забивают себе голову ненужными знаниями.

— Разве ты не тот самый патрон, который еще в обед просил меня замолвить за него словечко перед моим мужем, так как его урожай…

— Нет! — Терцио поднял руки. — Не говори об этом там, где нас может услышать прислуга.

Нандус не любил, когда эти двое ссорились. Но его матери почему-то нравилось раздражать своего старшего брата, да и Терцио нельзя было назвать сдержанным человеком.

Когда его дядя попросил принести вина и начал громко объяснять, что входит в женские обязанности, Нандус решил воспользоваться возможностью и улизнуть вместе с Беппо. Истории о зарнице он мог услышать от Терцио и позже. Его словоохотливый дядя вечно рассказывал сказки, и Нандусу нравилось слушать их за едой, когда у Терцио появлялось желание поболтать.

Нандус прошелся между слугами и работницами. Все они взволнованно говорили о пылающем небе. Он услышал слово «кровавый».

Разве небо могло кровоточить? Существовала ли сказка об этом? Если да, то он с ней не был знаком. Он не знал еще так много историй. Исполненный тоски, Нандус посмотрел на юг, где в красноватом свете была видна опушка Швертвальда. Три дня назад он ходил туда с Беппо. Дорога была длинной и простиралась на много миль. Вечером он вернулся слишком поздно. Все уже искали его и осматривали с факелами каждый пруд и каждую выгребную яму…

Его задница все еще горела от розог, которыми отхлестал его дядя Терцио. При этом никто так и не узнал, где был Нандус, иначе ему пришлось бы провести остаток своих дней взаперти в своей комнате.

В стороне от прислуги он увидел Джакобо, работника, который приходил в поместье только на время уборки урожая. Он тоже знал много историй. А еще он замечательно играл на свирели. Но Джакобо недолюбливали многие работники, так как подозревали, что он ухлестывает за их женами.

— Привет, юный господин.

Джакобо помахал ему рукой. Он был одним из немногих, кто не боялся Беппо.

Нандус подошел к нему.

— Как думаешь, небо светится из-за твоей вылазки?

Мальчик открыл рот и уставился на Джакобо. Тот улыбнулся:

— Не переживай, я сохраню твой секрет в тайне. Я видел, как ты возвращался из леса. Мне нравятся храбрые мальчишки. Небось, так и не сказал никому, куда ходил? Иначе они точно не выпустили бы тебя из твоей комнаты.

Нандус с опаской посмотрел на пылающее небо:

— Какое отношение это имеет к лесу?

— Ты ведь знаешь, что глубоко в лесу спит Белая королева, которая вернется во времена великой нужды.

— Но я не заходил слишком далеко в лес! — облегченно вздохнув, ответил Нандус. — Не больше чем на милю.

— Это старое предание. Когда оно возникло, лес доходил почти до стен Арборы. В то время на острове господствовали герцоги Швертвальда, а не советы.

— Герцоги Швертвальда — обычные разбойники…

— Так говорят члены советов. Ты хоть раз разговаривал с жителями Швертвальда? Они никакие не разбойники. Я думал, у тебя хватает ума не повторять бездумно то, что тебе рассказывают. — Он постучал пальцем Нандусу по лбу. — Используй свой ум, только тогда ты выдержишь пребывание в Красном монастыре. В любом случае ты еще слишком юн. Силы твоих рук и ног будет недостаточно, чтобы оказаться среди избранных. Тебе придется убедить монахов другим способом.

Теперь и на мальчика Джакобо произвел зловещее впечатление. Странствующий работник был худым мужчиной с вытянутым лицом и рыжими волосами. Людей с таким цветом волос лишь изредка можно было встретить в городах. Шрам, рассекающий правую бровь, придавал Джакобо отважный вид. Хотя на улице уже стемнело, на голове у него все еще была широкополая шляпа, украшенная талисманами, ракушками и перьями.

— Откуда ты знаешь об этом?

Джакобо пожал плечами:

— Элиза, одна из работниц, слышала, как твои мать и дядя обсуждали, что отец хочет отправить тебя в монастырь в конце лета. Он высокого мнения о тебе. Обычно молодым людям приходится умолять о том, чтобы их приняли в Красный монастырь.

У Нандуса отвисла челюсть. Он прекрасно знал, что был еще слишком маленьким, и боялся разочаровать своего отца.

— Если ты хочешь стать верховным священником, твое сердце должно быть твердым, как гранит, а разум — ясным, как горный хрусталь. И ты должен знать сказания. Важнейшая обязанность монахов в Красном монастыре — хранить предания старины.

— Но как можно хранить истории, Джакобо?

— Нужно следить за тем, меняется ли что-либо, когда люди рассказывают их друг другу. — Работник указал на пылающий горизонт. — И наблюдать за небом, страшась того дня, когда тьма поглотит звезды.

— Откуда ты знаешь все это?

— Я путешествую, у меня нет дома, зато я знаю много сказаний. Возможно, когда-то о тебе тоже будут рассказывать истории.

Нандус удрученно покачал головой:

— Но я обычный мальчик, а не герой. Какую историю обо мне можно рассказать?

Джакобо сердито щелкнул языком:

— Не зарывай свой талант в землю. Ты дружишь с псом, которого все боятся. Ты ходишь в жуткий лес, куда люди не решаются ступить, и я вижу, что ты раздумываешь над тем, чтобы вновь туда вернуться. Кроме того, ты сын верховного священника. Твоя история началась уже давно. Я вижу то же, что видит в тебе твой отец. Доверься ему, и неважно, что тебе будут говорить остальные.

53 года спустя

ДАЛИЯ, ОКТАГОН, РАННИЙ ВЕЧЕР, 17-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА УРОЖАЯ В ГОД ВТОРОГО ВОСХОЖДЕНИЯ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Он собирался убить своего отца еще до конца мессы! Милан выглянул из галереи в купольный зал октагона. Нандус Тормено стоял с широко расставленными руками и читал проповедь за алтарем, единственным украшением которого был серебряный лунный диск. Верховный священник был худым мужчиной аскетического телосложения. Волосы у него на голове поседели, но все еще были густыми.

— Искреннее покаяние — это пламя, которое способно сжечь любые изъяны в наших душах…

Примерно восемьдесят человек пришли, чтобы послушать священника. Милан решил, что этого будет достаточно, чтобы реализовать его смертоносный план. Он не желал, чтобы отец расстался с жизнью, — Милану хотелось убить то, что верховный священник ценил больше жизни: свое имя!

Его отец стоял посреди величественного храма. На тридцать шагов вверх поднимался октагон, башня в виде восьмиугольника, выложенная из массивного камня и не имеющая ни окон, ни световых люков. В храмах Бога всегда стояла сплошная тьма, и лишь на самой вершине купола, простирающегося над октагоном, было встроено большое круглое окно.

Благодаря этому священник, который проводил полуденное богослужение, стоял в потоке золотого света. А в те немногие ночи, когда Господь уделял своим детям полное внимание, в небе светилась большая круглая луна, его серебряное око, и октагон превращался в волшебное место, погруженное в призрачный свет.

Такие служения нравились Милану больше всего. И не имело значения, что именно проповедовал его отец, — Милана пленила магия ночи. Подобную ночь он никогда не осквернил бы своим поступком! Час сумерек, короткий промежуток между днем и ночью, был подходящим временем для того, чтобы совершить преступление, которое даже при благосклонном отношении в лучшем случае можно было назвать темным.

Вечерняя заря пронизывала тьму октагона. Словно призрачные змеи, вокруг алтаря поднимались столбы серовато-голубого дыма из кадильниц. Тяжелый запах ладана наполнил купольное помещение, ошеломляя присутствующих и придавая еще больше веса и без того мощному голосу его отца.

— Добрая слава украшает человека лучше, чем золото, — произнес Нандус одно из своих любимых утверждений. — Так как слава продолжает жить и после смерти. Это единственная постоянная ценность в нашем бренном мире.

Нандус повернулся, чтобы верующие, стоявшие небольшими группами в купольном зале, могли видеть его лицо. В храме не было твердо установленного порядка. Посетители богослужения могли сами решать, где им стоять, поэтому во время проповеди священники постоянно ходили вокруг алтаря, который возвышался посреди октагона.

Нандус поднял руки и призвал верующих спеть вместе с ним. Черное облачение священника без каких-либо украшений делало его руки похожими на крылья. Завершенности официальному одеянию придавала лунно-белая сорочка длиной почти до пола. На мгновение Милан посмотрел на меч с широким лезвием, который его отец носил на поясе в качестве символа своего звания. Верховные священники были единственными слугами Бога, которым разрешалось носить оружие.

— Совершенство! Каждый день мы должны стремиться достигнуть его! — Звучный голос Нандуса отражался от мощных стен.

Это стремление к совершенству было проклятием, которое преследовало Милана всю его жизнь. Сколько он себя помнил, его отец распоряжался каждым часом каждого дня. Милану постоянно приходилось учиться, и, хотя он трудился не покладая рук, Нандус всегда находил причины для критики.

Сам же отец, аскетический Нандус Тормено, знаменитый верховный священник Цилии, всегда доводил все свои начинания до совершенства и никогда не терпел поражений. На этом основывалась гордость отца, вся его жизнь — и именно это Милан хотел у него отнять! Если бы собравшиеся верующие увидели Нандуса испуганным и беспомощным, пускай лишь на несколько мгновений, этого бы хватило, чтобы разрушить то, что он строил всю свою жизнь, — репутацию.

Милан проверил зачерненный сажей трос, продетый сквозь железное кольцо на вершине купола. Чтобы замедлить свое падение, ему нужно было держаться за трос правой рукой.

Сын священника нервно нащупал второй трос, который проходил сзади через его пояс. Узел казался прочным. Этот трос должен был спасти ему жизнь.

Милан решительно натянул на лицо маску ворона. Он тайком работал над этой маскировкой два года, с той ночи, когда Нандус так нещадно выпорол его розгой, что оба старших брата Милана, Джулиано и Фабрицио, в конце концов были вынуждены вмешаться, чтобы усмирить отца.

И это всего лишь потому, что Милан неправильно назвал регионы Цилии, в которых рассказывали два варианта сказки о Человеке-вороне. Теперь тот самый Человек-ворон явился к Нандусу Тормено, чтобы уничтожить его.

Руки Милана выглядели почти в два раза длиннее благодаря закрепленным при помощи кожаных ремней деревянным жердям, с которых, подобно огромным крыльям, свисало полотно цвета ночи. Несмотря на несколько сотен нашитых на полотно вороньих перьев, оперение было неполным. Но это не имело значения! Сумеречное освещение внутри октагона дополняло картину, и крылья должны были выглядеть как настоящие.

Милан решительно стал на каменный парапет галереи и приготовился совершить прыжок в новую жизнь.

ДАЛИЯ, ОКТАГОН, РАННИЙ ВЕЧЕР, 17-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА УРОЖАЯ В ГОД ВТОРОГО ВОСХОЖДЕНИЯ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Несмотря на кожаные перчатки, трос глубоко врезался в руку Милана, пока тот скользил вниз с развевающимися крыльями. Он приземлился тяжелее, чем ожидал, и упал на колени. Металлические когти на концах крыльев заскрежетали по полу.

Милан поднял голову и закаркал, как ворона. Верующие попятились. В широком купольном зале воцарилась гробовая тишина. Милан решительно направился к алтарю, где стоял серебряный диск, символ изменчивого ночного ока Бога. Полукруглое крепление охватывало нижнюю половину серебряного диска, возвышающегося над тяжелой серебряной стойкой, которая, в свою очередь, покоилась на трех полусферах.

Милан немного неуклюже вытянул руки, так как длинные жерди мешали ему свободно двигаться. На мгновение отец посмотрел на него широко раскрытыми глазами, когда Милан схватил лунный диск с алтаря и засунул его себе за пояс.

Вор нарушил запрет! Нандус вытянул меч, символизирующий его статус, и одним прыжком приблизился к алтарю.

Милан дернул за второй трос, который был прикреплен к мешку с песком вверху галереи. Тяжелый мешок стремительно полетел вниз, а Милан взмыл вверх, при этом лезвие его отца ударилось о серебряный диск и соскользнуло с него.

Яростно размахивая крыльями, Милан взлетел к потолку.

— Сталь не может причинить мне вреда, священник, — ликующе прокаркал он.

— Схватите его! — приказал Нандус. — Это всего лишь мошенник, обычный вор!

Но с места сдвинулся лишь один человек — Лоренцо Долендо, капитан городской стражи. Он побежал к порталу октагона. Все остальные, разинув рты, продолжали с удивлением смотреть на фигуру, которая била крыльями под куполом.

С мечом в руке Нандус бросился к широкой винтовой лестнице, которая вела наверх к галерее.

Милан раскачивался перед мраморным парапетом. Ему пришлось что есть силы вытянуть левое крыло, чтобы зацепиться когтем за поручень.

— Я проклинаю тебя, Нандус Тормено! — закряхтел он во все горло. — Что бы ты ни оберегал, будет потеряно, и погибель ждет любого, кто находится рядом с тобой. Ты никакой не спаситель, верховный священник, ты источник зла!

Железные когти царапали мрамор. Милан дотянулся до парапета, залез на него и с облегчением почувствовал твердую поверхность под ногами.

Он суетливо отцепил трос от пояса. Под широким куполом были слышны лишь шаги его отца. Вскоре Нандус должен был подняться на галерею.

Чтобы легче двигаться, Милан сдвинул наверх деревянные жерди на руках. С удивлением он заметил темные капли, падающие на мраморный пол вокруг него. Должно быть, лезвие отца поранило его, но Милан не чувствовал боли.

Вышло совсем неплохо! Но сейчас нельзя было терять время. Он спланировал каждый шаг своего побега. Все у него должно было получиться!

Милан побежал по парапету галереи. Только не оборачиваться. Тяжелые шаги его отца звучали как удары молота, а внизу в зале верующие, на долгое время утратившие дар речи, наконец начали тихо перешептываться друг с другом.

Милан добрался до небольшой двери, которая вела на крышу палаццо, находившегося рядом с октагоном. Она открывалась с трудом. Крылья мешали Милану больше, чем он рассчитывал. Согнувшись, он вышел на крышу, с которой открывался чудесный вид на город и порт. Но Милану некогда было рассматривать великолепные белые здания Далии, стены и крыши которых освещали лучи заходящего солнца.

Он торопливо пересек плоскую крышу и на мгновение замешкался перед низкой стеной. Милану было восемь лет, когда он впервые отважился прыгнуть на соседнюю крышу. Ничего смертельного… но у него все еще каждый раз дрожали колени. Кроме того, Милану мешал тяжелый серебряный диск, который он прижимал к груди.

С улицы послышался пронзительный свист. Капитан Лоренцо Долендо стоял перед порталом октагона с глиняной флейтой в губах. Он был полным, низкого роста, и когда Лоренцо передали управление городской стражей, то все насмехались над ним. Серебро семейства Долендо купило ему эту должность, но с тех пор Лоренцо удивил насмешников: его невозможно было подкупить и он действительно заботился о благосостоянии города. Заступив на новую должность, Лоренцо перво-наперво раздал всем стражам овальные глиняные флейты, которые те обязаны были носить на кожаном ремне на шее. Примитивные инструменты издавали один-единственный пронзительный звук, который было слышно издалека. Вскоре этот звук начал наводить ужас на городских воров.

Теперь же пронзительный свист навел ужас на Милана. Все городские стражи в квартале подняли тревогу. Он тихо выругался. Почему капитан решил наведаться в октагон именно сегодня? Он никогда не был частым гостем храма.

Небольшая дверца, ведущая из октагона на крышу, распахнулась, и из нее вышел Нандус.

Милан собрался с духом и перепрыгнул через узкий переулок. Он тяжело приземлился на соседней крыше. Голуби в деревянном вольере слева от него взволнованно заворковали.

Теперь Милан впервые почувствовал колющую боль. Он пощупал свой бок. Грубая шерстяная рубашка была пропитана кровью, и, когда Милан посмотрел на свои пальцы, они оказались красными. На побеленной крыше были видны крупные капли крови.

Его охватила паника. Насколько тяжело он ранен? Как можно остановить кровотечение?

«Не останавливайся, ты должен продолжать бежать», — напомнил себе Милан и все равно посмотрел с крыши вниз на улицу.

Капитан Лоренцо указал на него рукой. Теперь первые верующие устремились на Пьяцца Синтия через высокий портал перед октагоном. Все запрокидывали головы, чтобы рассмотреть его. Милан должен был продолжить начатую игру. Он снова расправил деревянную жердь на правой руке в полную длину и помахал верующим крылом, по-прежнему прижимая свою добычу к груди левой рукой.

— Положи серебряный диск! — гневно приказал отец.

Теперь между ними оставалось всего лишь несколько шагов, но Милан был в безопасности. Много раз он приходил на крышу с отцом, и Нандус ни разу не залазил на окружающую стену, так как боялся высоты.

Милан злорадно закаркал, затем развернулся и побежал по крыше.

Следующий прыжок был более широким и требовал определенного разбега. Не останавливаясь, он побежал навстречу пропасти, оттолкнулся от края стены, немного пролетел и твердо приземлился. Плоская крыша лежала немного ниже и была укрыта сухим козьим пометом. Два пятнистых козленка наблюдали за ним своими большими глазами, невозмутимо продолжая пережевывать жвачку.

Милан держался правой стороны и перепрыгнул еще через несколько побеленных плоских крыш. Затем в конце ряда домов ему пришлось забраться на кирпично-красную черепичную крышу. Внизу в переулках его сопровождал пронзительный свист. Время от времени Милан также слышал крики, но еще никто из стражей не преследовал его по крышам.

Шум побудил его посмотреть через плечо. Нандус прыгнул! Очевидно, гнев заставил его отца позабыть о страхе.

Козы заблеяли, как будто приветствуя верховного священника, который преследовал вора с мечом в руке.

Милан рассчитывал на преследователей, но его отец не должен был прыгнуть! Милан специально выбрал этот участок пути — старую черепичную крышу, покрытую лишайником и запачканную голубиным пометом. Местами крыша обветшала и черепица сидела неплотно.

Милан знал путь побега как свои пять пальцев. Он осторожно переставлял ноги и вытягивал правую руку, чтобы лучше сохранять равновесие. Юноша наступал только на ту черепицу, которую заранее отметил небольшими царапинами. Чтобы увидеть эти незаметные отметки, нужно было знать, что искать.

Даже помеченная черепица трещала и скрипела под его весом, а в одном месте надломилась. Крупный кусок заскользил вниз и упал с края крыши, с глухим звуком разбившись о плитку.

Милан добрался до края крыши. Теперь прыжок был еще шире, чем прежде. Трижды он перескакивал между домами в этом месте, когда разведывал дорогу. Но тогда Милану не мешали крылья и тяжелый серебряный диск, кроме того, он не был ранен. Теперь же все шло не так, как теми ночами, когда он представлял себе свою месть.

— Ты упадешь! — сказал отец совершенно спокойным голосом, как будто это было неоспоримым фактом. — Даже не пытайся! Лучше провести год на галере, чем умереть.

Милан с облегчением подумал, что отец не узнал его. В то же время внутри него поднялась холодная ярость. Даже сейчас Нандус пытался держать чужую судьбу в своих руках.

Тот, кто медлит, проигрывает. Это было одно из любимых изречений отца.

Милан собрался с мужеством и прыгнул. Пару мгновений он парил в воздухе, затем приземлился на краю плоской крыши. Здесь не было ограждения, и его подошвы повисли в воздухе.

Он отчаянно размахивал свободной рукой, пока ему не удалось совершить рывок вперед. Получилось!

В то время как Милан поднимался на ноги, Нандус добрался до края крыши на другом конце пропасти. К удивлению юноши, его отец чудом оказался невредимым, несмотря на обманчивую дорогу. Не колеблясь, Нандус разбежался и прыгнул. Но прыжок вышел слишком коротким…

Верховный священник закинул меч вперед и ударился о стену дома. Его руки пытались ухватиться за побеленный камень, но Нандусу не удалось удержаться, и он свалился за край…

— Нет! — закричал Милан. Этого он не хотел. В ужасе он подошел к краю крыши.

Его отец лежал на балконе верхнего этажа, затем он встал на ноги, схватился за ребра и, скорчившись от боли, с трудом произнес:

— Тебе не уйти…

Внизу на улице показался капитан Лоренцо. Милан отвернулся с облегчением. Городская стража позаботится о его отце.

На западе солнце уже наполовину погрузилось в море. Вскоре должно было стемнеть. Ему нужно было следовать своему плану.

Придерживаясь левой стороны, Милан побежал по крышам ряда домов. Кто-то разложил сушиться сотни абрикос. Чудесный сладкий запах оранжевых фруктов завораживал его. Так вот чем пахнул триумф, подумал он с улыбкой. Абрикосами!

Конец деревянной стремянки возвышался за следующей крышей. Чтобы побелить заднюю стену дома, возле нее установили строительные леса, но в столь позднее время Милан уже мог не опасаться встречи с работниками.

Милан спустился по узкой лестнице, приставленной к крыше. Теперь настала очередь для его шедевра! Он взял толстую доску, перекинул ее через улицу и опустил конец на подоконник пустующей квартиры. Милан принес доску прошлой ночью и положил ее на одну из перекладин, из которых были изготовлены узкие платформы для работников. Видимо, никто не заметил, что здесь внезапно появилась лишняя доска.

Стараясь удерживать равновесие, он осторожно направился к окну на противоположной стороне. Доска гнулась под его весом. Бездомный пес, задрав голову, с любопытством смотрел на Милана. Еще два шага…

Облегченно вздохнув, Милан стал на подоконник, нагнулся и спрыгнул в пустую квартиру. После этого юноша сразу же убрал доску, чтобы никто не мог догадаться, куда он исчез. Внезапно он услышал совсем рядом звук флейты городских стражей.

Милан отошел от окна и, согнувшись, пролез в соседнее помещение, где никто не мог заметить его с улицы.

Здесь было темно. В воздухе стоял запах плесени и кошачьей мочи. Но Милан ощутил еще что-то… легкий аромат мяты.

Его рот прикрыла чья-то рука. Одновременно он почувствовал ледяное прикосновение к своему горлу.

ДАЛИЯ, НЕПОДАЛЕКУ ОТ ОКТАГОНА, РАННИЙ ВЕЧЕР, 17-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА УРОЖАЯ В ГОД ВТОРОГО ВОСХОЖДЕНИЯ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

— Надеюсь, тебе хватит ума не сопротивляться, если я сейчас заберу у тебя то, что ты так крепко прижимаешь к телу, — произнес женский голос. — Раинульф с удовольствием сразу же перерезал бы тебе глотку, но у меня есть слабость — я люблю поболтать с людьми.

Милан смутно распознал стройную фигуру в широкой белой накидке. Он неохотно отпустил серебряный диск, когда она взялась за него.

— Тяжелый… — пробормотал женский голос. Расплывчатая фигура отошла назад.

Милан хотел что-то сказать, но ему по-прежнему закрывала рот огромная рука, от которой воняло луком.

Раздался тихий скрежет, и желтый свет пронзил темное помещение. Женщина подняла заслонку фонаря. Теперь Милан смог более отчетливо рассмотреть воровку, которая оставила его в дураках. Она была почти полностью укрыта белой накидкой, под которой Милан разглядел коричневую кожаную куртку, подчеркивающую ее тонкую талию, и узкие, заправленные в сапоги штаны. Сапоги доходили ей до колен и были украшены серебряными пряжками. На руках у нее были плотно облегающие перчатки с отворотами из глянцевой коричневой кожи. На полу возле женщины наготове лежал меч с широким лезвием.

Воровка одобрительно присвистнула.

— Он действительно украл серебряный диск из октагона верховного священника.

— Я вижу, — мрачно произнес мужской голос сзади Милана. — Как мило с его стороны, что он лишил нас этих хлопот. — Стальной клинок еще плотнее прижался к горлу Милана. — Я могу наконец-то перерезать ему глотку?

— Подожди. — Женщина подняла фонарь и посветила Милану в лицо. Она сдвинула его маску ворона наверх. — А он симпатичный, правда, немного бледный.

— Думаю, это связано с тем, что кто-то еще до нас пытался его прирезать, — проворчал темный голос. — Он мне уже всю левую штанину промочил кровью.

— Положи его, Раинульф. — Воровка разговаривала негромко, но привычным для нее приказным тоном.

Наконец вонючая рука отпустила губы Милана, клинок отодвинулся от его горла и юношу прижали к полу. Тип, который его удерживал, был настоящим великаном, чья поясница была такой же широкой, как спина у быка. Грубые руки ощупали тело Милана. Он услышал звук рвущейся ткани.

— Это нужно зашить, — решила воровка.

У Милана закружилась голова. Зашить? Он не был обычным старым плащом, на котором можно было поставить заплату!

— Я не хочу…

— Что ты хочешь, меня не интересует! — прикрыла ему рот незнакомка. — Сейчас ты ответишь мне на три вопроса, и я дам тебе совет: не ври мне! От того, что ты скажешь, зависит, поможем мы тебе или же оставим здесь подыхать.

— Я…

Милан замолкнул и кивнул. В свете фонаря он отчетливо видел узкое лицо незнакомки, обрамленное волнистыми рыжими волосами. Светло-зеленые глаза холодно смотрели на него. Именно эти глаза подавили в нем желание сопротивляться. В их взгляде чувствовались сила и решительность, какие Милан еще ни разу не встречал у женщины. Незнакомке не нужны были приспешники. Она собственноручно перерезала бы ему горло, если бы он сейчас совершил ошибку.

— К чему этот дурацкий костюм вороны? — был первый ее вопрос.

— Вóрона, — уточнил он. — Я не ворóна. Я — Человек-ворон из сказаний. Больше всего на свете он любит серебро и крадет его, а также похищает детей.

Она нахмурила лоб:

— Это всего лишь сказка, которой пугают маленьких сопляков…

— Для верховного священника она имеет гораздо большее значение! — возразил Милан.

— Значит, ты хорошо знаком с Нандусом Тормено?

Милан замешкался и увидел, как сузились ее глаза.

— Да, — уклончиво ответил он, — я знаю его. Я часто бываю в октагоне…

— Ты находишься на очень тонком льду, Милан Тормено.

У него к горлу подступил комок. Откуда она знала его имя?

— Твой ответ не был ложью, — сурово произнесла воровка. — Но под правдой я подразумеваю нечто другое. Прекращай увиливать. Если ты хочешь уйти отсюда живым, лучше не заигрывай со мной, сын священника. Если бы ты любезно не принес нам серебряный диск, мы бы сами его забрали. Мы уже несколько недель наблюдали за октагоном верховного священника. Теперь скажи мне, Милан, зачем ты ограбил собственного отца?

— Чтобы разрушить его доброе имя.

Она удивленно подняла брови:

— И зачем тебе это?

— Только так я могу освободиться от него, — ответил он, исполненный страсти. — Мой отец — тиран, который предопределил мою судьбу вплоть до моих похорон. Я не могу дышать в его доме…

Она перебила его резким жестом:

— Хватит. Почему ты украл серебряный диск?

— Потому что он значит для него больше, чем собственные сыновья. Он бережет этот диск как зеницу ока, полирует его каждые несколько дней… Иногда он даже разговаривает с ним.

Едва сдерживаясь от переполнявшей его ярости, Милан подумал о всех вечерах, которые его отец провел в одиночестве в октагоне. О том, как Нандус стоял на коленях перед алтарем и ласково разговаривал с серебряным диском. С Миланом он так никогда не разговаривал. Ему он всегда лишь выдвигал требования, ставил цели, которые нужно было достигнуть, а как только Милан справлялся с поставленной задачей, отец давал ему новую. Он никогда не останавливался, никогда не удостаивал Милана взглядом, который бы свидетельствовал о том, что Нандус гордится своим сыном. Но как можно было передать все это незнакомке?

— Значит, твой отец разговаривает с диском.

Милан посмотрел в пронзительные зеленые глаза. Это был не вопрос, а, скорее, прозаичное утверждение. И воровка совсем не казалась удивленной…

— А диск ему отвечал?

— Я не понимаю…

— Но это очень простой вопрос, — сердито произнес Раинульф. У него было обветренное лицо с мощным подбородком. Черная щетина покрывала его щеки. Вокруг серых глаз, цвет которых напоминал зимнее небо, собрались мелкие складки, как у моряка, которому годами приходилось наблюдать за горизонтом. — Говори! — Великан сжал губы, и его рот стал похож на шрам.

— Я не думаю, что диск отвечал ему, — сказал Милан.

— Пожалуй, это…

Воровка подняла руку:

— Тихо!

Через открытое окно в соседней комнате послышался свист стражей. Они добрались до переулка со строительными лесами.

Воровка закрыла заслонку фонаря.

— Нам нужно остановить кровотечение, — прошептала она в темноте.

— Он только задерживает нас.

— Заткни ему рот!

— Не…

Пальцы, от которых воняло луком, снова прижались к губам Милана. Что-то ткнуло его в бок, после чего он почувствовал боль, какой еще никогда не ощущал. Милану показалось, что через рану ему в кишки засунули горящее полено. У него на глазах выступили слезы. Он приподнялся, но не смог ничего сделать из-за безжалостной хватки Раинульфа.

Боль распространилась еще выше, и внезапно Милана осенило: эти двое больше не нуждались в нем. Они получили серебряный диск, и он, Милан, был лишь помехой.

Он попытался укусить Раинульфа за руку.

— Скотина!

Удар, похожий на удар молотка, пришелся на голову Милана. Боль прекратилась. Прекратилось все…

ДАЛИЯ, УБЕЖИЩЕ ВОРОВ, ВЕЧЕР, 17-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА УРОЖАЯ В ГОД ВТОРОГО ВОСХОЖДЕНИЯ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Когда Милан открыл глаза, все вокруг было белым — стены, потолок, платье туманной фигуры, освещенной пламенем свечи, которая виднелась сбоку от него…

Внезапно боль вернулась. Укол в бок. Еще один.

Он приподнял голову с мягкой подушки, прищурился и смог отчетливее рассмотреть фигуру в белой накидке. Рядом с ним на коленях стояла воровка с огненно-рыжими волосами.

— Ты к нам вернулся, — заметила она и обворожительно улыбнулась, после чего Милан вновь почувствовал укол в бок.

Он прикусил губу и осмотрелся вокруг. Это явно была не квартира, которую он присмотрел в качестве своего убежища.

Еще один укол.

Он посмотрел на себя вниз. Воровка держала в руке кривую иглу и зашивала рану у него на боку. Она зашивала ее! Невероятно!

Милан читал об этом. Говорили, что в ханстве умеют зашивать раны, но он всегда считал подобные истории пустой болтовней.

Еще один укол. Даже во время этой тонкой работы она не снимала свои плотно прилегающие кожаные перчатки. Они поцарапались и покрылись кровью. Это странное сочетание с белой накидкой совсем не соответствовало ее внешнему виду. Большим и указательным пальцем левой руки она с трудом сжимала края раны, а правой вела иглу. Затем она туго натянула нитку и снова погрузила иглу в его плоть. Аккуратный шов длиной почти с его ладонь простирался у него на боку.

— Тебе повезло, Милан. Если бы меч вонзился на пару дюймов глубже, городские стражи принесли бы тебя домой мертвым. Правда, в этом случае ты точно добился бы своего. Сын верховного священника осквернил октагон — это позорное пятно Нандусу Тормено уже никогда не удалось бы смыть.

— Это как раз мой отец почти убил меня, — уточнил он. — Но он, разумеется, не знал, кто перед ним стоит.

Воровка повернула голову и пристально посмотрела на него.

— Странная вы семья, — сказала она после довольно продолжительной паузы. Затем она наклонилась вперед и перекусила нитку, которой зашила рану. Теплое дыхание женщины прикоснулось к его животу.

Лишь сейчас Милан осознал, что был полностью обнаженным, и стеснительно прикрыл свою наготу обеими руками.

Воровка тихо засмеялась, вытащила окровавленную тряпку из миски с водой, что стояла на полу, и промокнула ею шов.

— Стесняешься?

Он сглотнул. Лишь бы не сказать что-то не то! Возможно, ему вообще не стоило ничего говорить. Он почувствовал, как кровь прилила к его щекам. И не только к ним…

— Ага, значит, ты не настолько ослаб, как предполагал Раинульф.

— Я… хорошо себя чувствую, — пролепетал он, и от стыда ему захотелось прикусить язык.

Всю жизнь Нандус учил его красноречию. Однажды Милан должен был стать верховным священником и последовать по стопам отца. В зависимости от повода его слова должны были быть сладкими как мед или жгучими, как удары плети. Милан должен был уметь изменять мир при помощи слов. Но сейчас он заикался, как бестолковый поденщик, который даже не умел читать.

— Мне кажется, такое положение для тебя незнакомо.

Она насмешливо улыбнулась и натянула покрывало на нижнюю часть его тела.

— Мне еще не приходилось часто общаться с дамами.

— Какие изысканные манеры! Я тебя обворовала, отняла у тебя то, ради чего ты почти лишился жизни, а ты все же называешь меня дамой. Сколько тебе лет? Пятнадцать?

— Уже почти семнадцать, — соврал Милан. На самом деле до дня рождения ему оставалось еще больше полугода. Он всегда выглядел моложе своих лет, возможно, из-за невысокого роста.

— Ты хорошо сложен.

Милан был благодарен ей за то, что она не упомянула о его росте. Однако его смущал взгляд женщины, когда она наблюдала за частью его тела, скрытой под покрывалом.

— Как так получилось, что ты еще никогда не был с женщиной?

Что она себе позволяла!

— Лунный диск… — Любая тема для разговора была лучше, чем эта. — Где он?

Рыжая красавица казалась разочарованной.

— Разумеется, не здесь. Ни один вор в своем уме не хранит добычу там же, где скрывается сам. — Она поднялась с пола. — Тебе пора возвращаться домой, пока тебя не начали искать и не догадались, кто скрывался за маской Человека-ворона.

У Милана возникло ощущение, что он что-то испортил.

— Который час?

— Скоро полночь, думаю. Ты был без сознания не слишком долго. — Она подошла к белой двери, которую с трудом можно было различить на фоне стены. — Придумай историю, которая бы объясняла происхождение твоих синяков. Удар кулака Раинульфа оставил заметный след. И не поднимай тяжестей, иначе шов на боку разойдется. — Она открыла дверь и исчезла.

Милан, разочарованный, посмотрел ей вслед. Он прогнал ее. Если бы только он не упомянул проклятый диск! Милан печально осмотрелся вокруг. Помещение, в котором он находился, было не очень большим. Он лежал на постели из овечьих шкур, поверх которых была разложена льняная простыня. Рядом на полу стояла белая миска, в которой плавала пара кровавых лоскутков. Кровь Милана была единственным ярким пятном в этом странном укрытии.

В комнате не было ни единого предмета мебели. «Как во сне», — подумал он и привстал. Колющая боль пронзила бок. Нет уж, он точно не спал, в этом Милан был уверен.

Дверь распахнулась, и внутрь вошел Раинульф. У него на предплечье висела черная одежда, а в правой руке он держал пару сапог.

— Приятель, вставай и одевайся. Твое время здесь истекло. — Он бросил Милану одежду. Она была влажной.

— Я отстирал кровь и заштопал твою рубашку. От костюма вороны я избавился.

— Костюма вóрона, — с кислым выражением лица исправил его Милан.

— Скорее детского костюма. — Раинульф посмотрел на него и улыбнулся, слегка растянув губы. — Твои крылья и маску я сжег. — Он покачал головой. — Как можно бегать по крыше в таком неудобном наряде! Тебе повезло, что ты выжил.

— Сжег? — Испуганный возглас Милана вызвал острую боль у него в боку. — Я два года над ними работал.

Раинульф равнодушно пожал плечами:

— Одевайся!

Милан сердито засопел, но послушался. Когда он оделся, великан подошел к нему вплотную и отвязал кусок черной ткани от своего пояса.

— Малой, я завяжу тебе глаза, а затем засуну тебя в мешок.

— Но…

— Лучше помолчи! Госпожа приказала так сделать. Будь на то моя воля, ты бы покинул наше убежище так же, как и прибыл сюда — без сознания!

Милан проглотил свой гнев. Раинульф выглядел так, как будто только и ждал возможности надавать ему тумаков. Поэтому Милан поддался и не оказал сопротивления, когда вор надел ему на глаза повязку и туго затянул ее.

Милан услышал, как открылась дверь. Ему на голову надели мешок и завязали его. Через мгновение Раинульф поднял его на плечо.

Он даже не спросил воровку, как ее звать, подумал Милан с сожалением и чувством, что этим все не могло закончиться.

Открылась еще одна дверь, затем они поднялись по лестнице. Может, Раинульф нес его в порт, чтобы и от Милана избавиться так же, как и от костюма Человека-ворона? Милан задергался. Из этого мешка ему было уже не выбраться. Он был сшит из прочного льна, поэтому его невозможно было разорвать.

— Куда ты меня несешь?

— Пускай это будет для тебя неожиданностью, — грубо ответил великан. — А пока что закрой рот, иначе я тебя еще раз ударю.

Милан попытался потянуться и заработал за это толчок в ребра, рядом с зашитой раной. От боли у него перед глазами заплясали яркие пятна, и он беспомощно замер в мешке. Возможно, ему удалось бы обмануть Раинульфа. Пускай только развяжет мешок…

Они прошли лестницу. Под тяжелыми шагами великана раздавался гул брусчатки. Где-то тихо разговаривали люди. Совсем рядом послышались чьи-то торопливые шаги.

Может, ему стоило позвать на помощь? Может, тогда Раинульф просто оставит его в мешке на мостовой? С каждым шагом великана отчаяние Милана увеличивалось.

Вскоре он услышал тихий плеск волн, разбивающихся о причал. Раинульф действительно притащил его в порт! Этот мерзавец хотел утопить его, как ненужного котенка!

Милан начал сопротивляться.

— Помогите! — закричал он изо всех сил.

Милан почувствовал удар кулака в бок, и от боли у него отняло речь. Он скорчился и не смог выдавить из себя ничего, кроме тихого хрипа.

Шаги Раинульфа гулко раздавались по деревянным доскам. Они были на причале, который вел к воде.

Великан снял свою ношу с плеча, и Милан провалился в бездну.

ДАЛИЯ, ПОРТ, ВЕЧЕР, 17-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА УРОЖАЯ В ГОД ВТОРОГО ВОСХОЖДЕНИЯ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Удар о землю был тяжелым. Казалось, что поверхность закачалась под весом мешка.

Затем рядом с Миланом раздался треск и кто-то развязал мешок.

Когда грубую льняную ткань откинули с головы Милана, а с глаз сняли повязку, он все еще не мог произнести хотя бы слово.

Лицо Раинульфа выделялось расплывчатым пятном на фоне ночного неба.

— Извиняюсь, малой. Нас увидели несколько городских стражей, и мне пришлось притвориться, что я направляюсь к лодкам.

В голосе великана было что-то такое, что заставило Милана засомневаться в правдивости его слов. Возможно, грубияну просто доставляло удовольствие заигрывать с его страхами.

Милан ошеломленно огляделся. Он лежал на куче рыбацких сетей внутри небольшой лодки. В небе, будто фонарь, ярко светила луна.

Милан осторожно пощупал зашитую рану. Она болела от малейшего прикосновения, но, по крайней мере, шов не разошелся. Он взглянул вверх на причал. Раинульф бросил его в лодку почти с метровой высоты.

— Я мог сломать себе шею, — прошипел он великану.

Раинульф невозмутимо пожал плечами.

— Тогда тебе не повезло бы. — Он схватился за поросшую водорослями лестницу, у которой находилась лодка. Она вела на причал. — Всего хорошего, малой.

— Подожди!

Раинульф снова повернулся к нему:

— Что?

— Откуда вы знали, что я приду в заброшенную квартиру?

Великан фыркнул:

— С твоей стороны было глупостью красться в черной одежде по белым крышам. Тебя было видно издалека. Крыши — это наше царство. Мы… — Он замолчал, словно поймал себя на том, что сказал слишком много. — Мы заметили тебя, а затем решили понаблюдать. Твой план с доской на помосте был в целом неплохим. У тебя есть задатки вора. Больше, чем можно было бы предположить у сына священника. — Говоря это, Раинульф поднимался по перекладинам. Когда он оказался наверху, то даже не обернулся и ушел, не попрощавшись.

Милан вздохнул. Он чувствовал себя настолько изможденным, как будто уже давно лежал в горячке. Дрожащими руками Милан схватился за лестницу и медленно начал взбираться вверх. Когда он наконец ступил на причал, Раинульфа уже и след простыл.

Он посмотрел вверх на величественный город, возвышавшийся на крутых холмах, которые окружали порт подобно широкому полукругу. Лишь в некоторых окнах все еще горел свет. Почти четыре десятка башен вздымались к небу. В одной из них должно было находиться убежище воровки. Милан поклялся себе, что снова найдет ее, и направился к октагону.

На дорогу ему понадобилось больше часа. Раз за разом юноше приходилось останавливаться и отдыхать. Милан до смерти устал, ибо каждый шаг причинял ему боль.

Когда он наконец-то добрался до небольшой площади, на которой располагался храм его отца, то обнаружил, что на ней было полно городских стражей. Пришли даже несколько рыцарей. Их комтур, Франческо Фораци, стоял вместе с капитаном Лоренцо рядом с его отцом. Трое мужчин, судя по их лицам, вели серьезный разговор.

Нандус заметил Милана, но лишь сердито посмотрел в его сторону, а затем продолжил беседу с обоими командирами.

— Что с тобой случилось? — Фабрицио, средний из братьев, положил Милану руку на плечо. — Твои вещи мокрые. Пошли домой. Ты слышал, что произошло?

Фабрицио мягко подтолкнул его сквозь ряды воинов с факелами, которые собрались на Пьяцца Синтия. Он повел его вокруг октагона к запасному входу в их палаццо, а дальше в мозаичную комнату, которую так любила их мать. Здесь даже в самые жаркие летние дни стояла приятная прохлада. Из-за мокрых вещей комната показалась Милану ледяной.

— Да ты дрожишь. Что произошло? У тебя такое лицо, как будто ты поцеловал копыто осла.

— Подрался, — коротко ответил Милан.

Фабрицио отвел его в небольшую кухню и усадил на один из грубо сколоченных стульев возле стола, за которым обычно ели слуги — Луиза, кухарка и домработница, и старик Пьетро, который, сколько Милан себя помнил, безуспешно пытался ухаживать за Луизой. Слуги уже давно ушли отдыхать, но в облицованном камине под слоем белого пепла все еще тлели последние угольки. Рядом с погаснувшим огнем стоял овальный глиняный горшок. Когда Милан не являлся на ужин, Луиза оставляла ему немного еды в горшке. Еще никогда он так не радовался тому, что его ждет теплая еда.

Фабрицио положил ему в тарелку мяса в темном соусе.

— Кролик получился просто превосходный.

Затем он положил на стол пол-лепешки и засунул кочергу в жар.

Милан с жадностью оторвал кусок лепешки и макнул ее в соус. Согнувшись над горшком, он начал с волчьим аппетитом заглатывать еду. Мясо было на удивление нежным. Соус пах чабрецом и персиком.

Фабрицио взял с буфета прикрытый кувшин и налил полный бокал вина.

— Что ты делал в порту?

— Слушал истории моряков. Разве тебе отец ни разу не давал такое поручение? Ему никогда не надоедает собирать новые сказания, истории о морской ведьме, черном кракене[4], русалках и огромных змеях из Золотого моря. Я же помогаю ему в этом деле…

— И получаешь вместо него тумаки? — Фабрицио улыбнулся, но его слова все равно прозвучали обидно. — Ты, небось, назвал им свое имя?

Ложь давалась Милану с легкостью, возможно, из-за того, что многие вечера он действительно проводил в порту. Все сыновья Нандуса в свое время получали побои за их имя. На побережье Цилии все еще проживало множество семей, в которых оплакивали родственников, погибших в Арборе. На столах по-прежнему расставляли тарелки для мужчин и женщин, которые уже никогда не придут на ужин, так как их дед, Люцио Тормено, решил пожертвовать целым городом ради спасения острова.

Фабрицио вытащил кочергу из камина, опустил раскаленный конец в вино, а затем подал кубок брату.

Милан был признателен за теплое вино. Оно прогнало холод, который глубоко засел в его костях.

— Вино не поможет с синяками на твоем безобразном лице, братишка, но успокоит душевные раны.

Милан улыбнулся Фабрицио в знак благодарности и продолжил есть. Они оба знали, что Милану приходилось страдать из-за того, что его брат не исполнил мечты их отца. Фабрицио любил жизнь, красивых женщин и хорошее вино. Он был великолепным проповедником. Настоятели храмов не скупились на золото, чтобы пригласить его прочитать проповедь с их алтарей. Куда бы ни приходил Фабрицио, храм всегда был полон верующих, а его превосходные шутки и афоризмы еще днями обсуждали горожане. Его ценили все, кроме отца, который считал Фабрицио льстецом и не мог простить сыну того, что он не стал верховным священником.

Никто в семье не был уверен, действительно ли Фабрицио провалил последнее тайное испытание в Красном монастыре или же сделал это намеренно. Именно это испытание должно было возвысить его и дать возможность войти в узкий круг верховных священников.

На кухне воцарилось молчание. Милан вытер лепешкой остатки соуса в горшке.

В мозаичной комнате послышались шаги.

Фабрицио вздохнул.

Милан посмотрел на дверь, хотя еще по походке узнал того, кто пришел: Джулиано, самый старший из братьев.

— Жрет и пьет! Можно было догадаться.

Худой и слегка сутулый, Джулиано стоял в дверном проеме и с брюзгливым выражением лица смотрел на Милана. Он был выше своих братьев, и, даже когда сидел, а они стояли, Милана и Фабрицио не покидало чувство, что Джулиано смотрит на них свысока.

— В самый темный для нашей семьи час вы сидите тут и объедаетесь! — бушевал он. — Отец ожидает вас на крыше. — Он громко хлопнул в ладоши. — Давайте, вставайте! Он хочет с нами поговорить. Особенно с тобой, Милан. — Джулиано посмотрел на брата пронизывающим взглядом.

Холод, который вино, казалось, прогнало из его суставов, снова вернулся. Могло ли так быть, что отец узнал его в октагоне по голосу?

ДАЛИЯ, ПАЛАЦЦО ТОРМЕНО, ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР, 17-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА УРОЖАЯ В ГОД ВТОРОГО ВОСХОЖДЕНИЯ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Запрокинув голову, Нандус стоял ровно, как свеча, на плоской крыше палаццо, откуда несколько часов назад началась погоня. Их отец смотрел на небо и не обращал на них внимания.

Раньше они часто все вместе сидели на крыше и Нандус рассказывал им истории о звездах и об Отце Небесном, создателе мира, который был бесконечно разочарован своими детьми, но тем не менее не мог оставить их на произвол судьбы. День за днем его золотое око неустанно следило за ними, а ночью он не спускал с них своего серебряного глаза. Но так как большинство злодеяний происходило под покровом тьмы, Создателя охватывала глубокая печаль, и каждую ночь он прикрывал свой глаз чуть сильнее, пока не погружался в сон окончательно. Затем он с грустью просыпался и медленно открывал свое ночное око.

Милану часто казалось, что их отец чувствовал себя ближе всего по духу именно к Богу. Он тоже был разочарован в мире, в особенности в своих сыновьях. Никто из них не последовал по его стопам и не стал верховным священником. Милан не мог припомнить, когда в последний раз слышал от Нандуса ласковое слово. Если он исполнял приказы отца, то это было нечто само собою разумеющееся и не заслуживающее упоминания. Если же у Милана что-то не получалось, то его нещадно наказывали. Нандус сломал не один десяток розог на спине и заднице сына, и Милану постоянно казалось, что он обязан был превзойти своих старших братьев во всем: бое дубинками, фехтовании, верховой езде, плавании, беге. Кроме того, отец постоянно устраивал ему испытания в библиотеке палаццо, во время которых Милан должен был пересказывать предания Цилии и мира, а также историю империи и ханства.

Из отчаяния, что он никак не мог угодить своему отцу, выросла ярость Милана. Он хотел видеть, как страдает верховный священник Цилии, гордый и непреклонный человек, который уже вошел в историю. Он хотел видеть Нандуса униженным в его собственном доме, в октагоне. И ему это удалось! Хотя отец изо всех сил пытался сохранить видимость спокойствия, Милан слишком хорошо его знал. Этой ночью что-то сломалось в Нандусе.

Левый уголок рта священника слегка вздрагивал. Ему явно было больно. Милан невольно подумал о тяжелом падении. Наверное, отец сломал ребра. А может, повреждение было еще серьезнее? В любом случае Нандус ничего не сказал бы им. Боль была всего лишь вызовом, который нужно было встречать с мужеством. Он воспитал своих сыновей в таком духе, да и сам твердо придерживался этого правила.

Если бы все было иначе, их мать все еще могла быть жива, с горечью подумал Милан.

— В часы скорби семья должна держаться вместе, — холодно обратился к нему Нандус. — Ты в очередной раз разочаровал меня, Милан. Сегодня тебе следовало быть здесь, в октагоне!

У Милана отлегло от сердца. Отец все же не узнал в нем вора.

— Я был в порту.

Он снова рассказал выдуманную историю, которую до этого опробовал на Фабрицио.

— И в порту никто не говорил об ограблении октагона?

Теперь Нандус повернулся к сыновьям. Его темно-карие глаза были подобны бездне. Лицо Нандуса было обезображено ушибом, щека и висок посинели, а левый глаз почти не открывался.

Сейчас они наверняка походили друг на друга, удрученно подумал Милан. Но быть похожим на отца ему хотелось меньше всего на свете!

— Фабрицио прервал мессу, чтобы прийти сюда. Джулиано мне вообще не пришлось разыскивать — он прекрасно знает свои обязанности.

Ни один из старших братьев Милана не заступился за него.

— Меня избили, я лежал без сознания. Любой отец на твоем месте переживал бы о сыне и спросил бы у него, как дела.

Уголок рта священника вновь вздрогнул.

— Ты ведешь себя дерзко и эгоистично, как и всегда, значит, с тобой все в порядке. Впрочем, я, как отец, не собираюсь льстить своему изнеженному отпрыску.

— Как для верховного священника, у которого из-под носа только что увели святейшую ценность, ты ведешь себя слишком самодовольно, отец. Неужели я действительно твоя наибольшая проблема? Тебе следовало бы…

— Да как ты смеешь! — набросился на него Джулиано. — Тебе должно быть стыдно. Сейчас же извинись! Такая…

Коротким жестом Нандус приказал ему замолчать.

— Правду в этом доме разрешается говорить всегда, даже когда она причиняет боль. Сегодня я действительно оказался недостойным своего звания.

— Но это же был Человек-ворон… — начал Фабрицио.

— Чепуха! — вспылил их отец. — Это был обычный шут в маске, пускай и весьма находчивый. Все, кто присутствовал в храме, теперь распространяют историю о Человеке-вороне, который дерзко восторжествовал над верховным священником.

— Откуда ты знаешь, что к тебе не явился настоящий Человек-ворон? — поинтересовался Фабрицио.

— Да потому, что чертову Человеку-ворону не нужны тросы и противовес, чтобы парить в воздухе. Он по-настоящему умеет летать. А в октагон явился наемный вор.

— Тогда давайте расскажем всем правду. Выставим тросы на рыбном рынке у позорного столба, — предложил Джулиано. — Покажем людям, что на самом деле произошло.

Нандус презрительно фыркнул:

— Люди всегда верят в более интересную историю. Они обвинят нас в том, что мы сами выдумали объяснение. Глубоко в душе они хотят верить в Человека-ворона и прочие сказки. Поэтому подобные истории невозможно искоренить, несмотря на то что настоящий вор — обычный смертный. Я не смог его остановить, но хотя бы ранил. Капитан Лоренцо доложил мне, что вор оставил заметный кровавый след на крышах. Тем не менее… — он вздохнул, — на подмостках недалеко отсюда след обрывается, как будто он улетел оттуда, и эту историю уже распространяют между собой стражи.

Милану едва удалось скрыть удивление. Все действительно вращалось вокруг Человека-ворона. Его выходка должна была сойти ему с рук.

— Что же мы можем сделать? — покорно спросил Джулиано.

Нандус вздохнул:

— К сожалению, мало что. Стражи Лоренцо обыскивают каждого, кто покидает город. Утром они пройдутся по крышам и попытаются снова взять след. Комтур Фораци со своими рыцарями и дружинниками осматривают корабли в порту. Мы делаем все возможное, чтобы затруднить вору с его добычей побег из города. Остается только рассчитывать на удачу.

Милан задался вопросом, будет ли достаточно этих действий, чтобы найти рыжеволосую красавицу и Раинульфа. Разумеется, он надеялся, что стражам не повезет, так как в противном случае его отец превратил бы свое унижение в победу. Но еще больше он хотел снова отыскать загадочную воровку! То, как она смотрела на него и прикасалась к нему…

— О чем это ты задумался? — Отец подошел к нему вплотную и посмотрел на ушибы на лице Милана. — Удар кулака, не так ли? Наверное, это был настоящий великан. Я надеюсь, ты ударил его в ответ? Или просто убежал?

— Я дрался! — возмутился Милан, но затем подумал, что если он продолжит корчить из себя силача, то отец раскусит его. Нандус тонко чувствовал ложь. — Но он был выше меня… У него сильный удар.

Отец кивнул:

— А о чем ты только что думал? Явно не о драке.

Милан почувствовал, как вспотели ладони. Ему не следовало пространно отвечать на расспросы. У его отца был талант выпытывать правду у людей.

— Я тут подумал, а что, если вор вообще не собирается покидать город? В этом случае он будет в безопасности ото всех, кто его разыскивает.

— Он сбежит! Я знаю, кто послал вора. Это, скорее всего, князья Швертвальда. Они потеряли лунный диск в сражении у Кровавого моста 273 года тому назад. С тех пор они семнадцать раз пытались вернуть себе диск… — Нандус опустил голову. — Пятно позора от того, что именно мы потеряли диск, будет вечно преследовать нашу семью.

— Что делает этот лунный диск таким особенным? — спросил Фабрицио. — И почему ты хранил его в октагоне, двери которого всегда открыты для верующих? Воры по глупости подняли шум, хотя могли прийти в послеобеденное время, когда в купольном зале никого нет, и просто забрать диск с алтаря.

— Неужели ты не понимаешь? — В голосе Нандуса вновь появился оттенок горького разочарования, который преследовал Милана всю его жизнь. — Они хотели не просто украсть диск, а устроить зрелище, о котором говорил бы весь город. И проклятому подонку это таки удалось.

— Что же нам теперь делать? — спросил Джулиано. Слегка согнувшись и сцепив руки за спиной, он стоял рядом с отцом. Милан подумал, что со своими длинными черными волосами и большим носом Джулиано больше походил на ворона, чем он в своей маскировке.

На лице Нандуса на мгновение показалась улыбка.

— Разумеется, я был готов к подобному, так как никогда не прекращал следить за небесами. Когда вы в последний раз были на крыше? — Он посмотрел на всех сыновей по очереди.

— Три дня назад, — с готовностью ответил Джулиано.

Фабрицио лишь пожал плечами:

— Уже давно.

— А ты? — Нандус посмотрел на Милана пронизывающим взглядом.

— Не знаю… — Милан постарался ответить задумчивым голосом, который отец терпеть не мог.

— От тебя я другого и не ожидал! — В голосе Нандуса снова прозвучало горькое разочарование. Он широко взмахнул рукой и указал на звездное небо. — Я так понимаю, никто из вас не обратил внимания на предостережение небес.

Милан и его братья запрокинули головы. Раньше они часто стояли здесь и с восхищением смотрели на звездное небо. Даже их мать иногда поднималась на крышу. Она умела придавать таким ночам непринужденность, по которой Милан постоянно скучал. Они перекусывали, летом пили воду с лимоном, а зимой — какой-нибудь дорогостоящий чай из ханства. Без матери, которая в такие минуты находилась рядом, звездное небо утратило для Милана свою красоту.

Тем не менее это была чудесная ночь. В городе стояла тишина. Факельщики покинули площадь перед октагоном. Почти все огни погасли. Милан мог отчетливо видеть бесчисленные звезды, рассыпанные по небу, словно жемчужины на черном бархате. Посреди звезд виднелся узкий серп растущего месяца.

— Видите его? — с нетерпением спросил Нандус.

Милан смотрел на одно созвездие за другим и пытался вспомнить, что он о них выучил.

— Рыба, — не выдержав, наконец произнес отец.

Они повернули головы влево.

— Над звездой, образующей глаз рыбы, есть точка, за которой вы должны теперь наблюдать каждую ночь, — объяснил Нандус.

Милан удивился, что в голосе отца не было слышно торжества, хотя он в очередной раз продемонстрировал, что они чего-то не знали. Напротив, тон Нандуса свидетельствовал о тревоге, которая почти переходила в страх.

— Но там ничего нет, — раздраженно заметил Фабрицио.

— Вот именно! — резко ответил Нандус. — Там, где должна быть звезда, осталась лишь пустота.

Милан не мог припомнить, чтобы он хоть когда-то видел там звезду. Правда, в момент, когда небо было ясным, как в эту ночь, на нем были видны тысячи звезд, и заметить, что одной из них не хватало, было настоящим достижением. Знал ли их отец, за какой частью ночного неба нужно было следить? Или же он просто вообразил себе исчезновение звезды?

Когда тьма поглотит звезды, восстанут древние ужасы

Слова отца звучали как пророчество. Хотя в голове у Милана хранились тысячи историй, этого предсказания он раньше не слышал.

— Придет зло, превосходящее все, что мы можем себе представить. Зло, которое изменит мир сильнее, чем пагубная вражда между ханством и империей. В это время мы, верховные священники, станем мечом и щитом империи. — Он взглянул на сыновей с упреком. — Поэтому так важно, чтобы нас было как можно больше, когда ужас поднимет свою голову. — Его взгляд остановился на Милане. — В конце лета я отвезу тебя в Красный монастырь. Давай используем оставшиеся дни, чтобы закалить тебя перед испытаниями.

— А если я их не пройду? — вызывающе спросил Милан.

— Тогда твоя нога больше никогда не ступит в этот дом. И я клянусь тебе: неважно, в каком из городов-государств Цилии ты попытаешься найти убежище, — тебя везде будут встречать закрытые двери. Каждому Тормено удалось быть принятым в монастырь. — Он вздохнул. — Хотя бы в этом твои братья меня не разочаровали. Но ты превзойдешь их. Ты станешь моим преемником. Если же тебя не примут в монастырь, то я буду знать, что это произошло не из-за твоей неспособности, а из-за нежелания подчиняться мне.

Такое отношение Милану приходилось терпеть всю его жизнь. Нандус хотел заранее определить каждый его шаг.

— А если я сбегу в Швертвальд?

Отец рассмеялся:

— Семи мечей тебе следует бояться больше, чем меня. Наша семья участвовала в каждой битве против них. Если тебе хватит глупости пойти в лес, то они вздернут тебя на первом же дубе, как только узнают твое имя.

Разумеется, промолчать было бы более мудрым решением, но Милан попросту не мог не противоречить своему отцу.

— Возможно, сегодня ночью там что-то изменилось. Наше имя пострадало, а они вернули себе лунный диск. Чего доброго, они сейчас смеются над Тормено, вместо того чтобы бояться нас.

— Никто не смеется над Тормено! — гневно ответил отец. — Ни со времен Арборы, ни до нее тоже. Кроме того, лунный диск не утрачен. Мы уже все обсудили с капитаном Лоренцо. Завтра в полдень на рыбном рынке колесуют обоих воров.

— Что? Но… — Джулиано выглядел ошарашенным.

Фабрицио тоже смотрел на отца большими глазами.

— Ты ведь сам сказал, что рыцари и городские стражи все еще ищут серебряный диск, — удивленно произнес Милан. — Как ты можешь быть уверен, что именно эти двое ограбили храм, и казнить их уже завтра?

— Я уверен, потому что эту историю услышат не только в Далии, но и по всему острову. Должность верховного священника и наша семья, несомненно, укрепятся в результате этого кощунственного поступка.

— Никто не поверит в твою историю, если ты не вернешь на алтарь серебряный диск, — возразил Милан.

— Я так и сделаю первым делом после восхода солнца. — Нандус указал на небо. — Я наконец-то получил предупреждение о наступлении эпохи тьмы. Еще три недели назад я заменил серебряный диск из Швертвальда на обычный, который можно найти в сотнях храмов. Завтра я снова поставлю драгоценный оригинал на алтарь.

— А откуда, в таком случае, возьмутся воры, которых должны казнить на рыбном рынке? — спросил Фабрицио.

— Перед рассветом городские стражи и рыцари возьмут приступом убежище контрабандистов, за которым Лоренцо следит уже довольно долго. Таким образом, стражи и рыцари смогут поделить славу, а я буду присутствовать при обыске, чтобы гарантировать, что мы найдем серебряный диск, а затем торжественно отнесем его обратно в октагон.

Милан растерянно посмотрел на отца:

— Но контрабандисты расскажут, как все было на самом деле…

— Нет. Лишь двое из них выживут, да и тем вырвут языки, прежде чем доставить их на рыбный рынок. — Лицо Нандуса не выражало никаких эмоций. На нем не было ни отвращения, связанного с коварным планом, ни триумфа относительно того, как эта проблема развернется в его пользу. — Вы все научились владеть мечом. Я ожидаю, что вы будете рядом со мной во время атаки.

— Конечно! — воскликнул Джулиано.

Фабрицио просто кивнул.

— Я в этом не буду участвовать. Мы исказим правду и убьем невинных людей, — возмутился Милан. — Отец, разве в твои обязанности верховного священника не входит защищать правду?

— Верховный священник создает правду. Другому я вас никогда не учил.

— Но правду невозможно создать! Она…

— Спроси любого из верующих, кто присутствовал в храме во время ограбления. — Его отец продолжал говорить вызывающим тоном. — Они расскажут тебе, что с потолка спустился Человек-ворон, чтобы сделать то, что он обычно делает в сказке, когда не похищает детей: он украл серебро. Возможно, это правда?

— Они не знают лучшего объяснения. Но мы… мы вполне преднамеренно искажаем то, что произошло. Это аморально…

— Не говори мне о морали! Мораль подобна ветреной девушке. Ты действительно считаешь, что представления о морали, в которые верит вся Далия, сотворены не мной?

Так происходило всегда, когда он спорил с отцом. Нандус обрушивался на него с доводами, опровергнуть которые было невозможно.

— Я не пойду с тобой. Я не хочу участвовать в убийстве невиновных.

— О невиновности и речи быть не может. Руки этих контрабандистов тоже запятнаны кровью. Если мы истребим эту шайку, то принесем городу двойную пользу. На свете станет парой преступников меньше, при этом завтра все смогут спокойно уснуть и больше не бояться Человека-ворона.

— А ты станешь героем. — Милан плюнул отцу под ноги.

— Трус! — зашипел на него Джулиано. — Тебе просто не хватает смелости поступить правильно.

— Правильно? Я здесь единственный, у кого хватает смелости не поступать неправильно!

— Лицемер! — продолжил атаковать его Джулиано. — Ты не имеешь представления о том, что такое хорошо или плохо. Тебе лишь бы поступить наперекор пожеланию отца!

— Спокойно! — потребовал Нандус. — Главное, что я научил вас нести ответственность за свои поступки. Мы оставим Милана дома. Возможно, позже он осознает свою ошибку.

— Какую еще ошибку? Убийство невиновных не может быть оправданным!

Отец долго смотрел на него.

— Вспомни своего деда Люцио. Он пожертвовал целым городом, полным невинных людей, и таким образом спас остальных жителей Цилии.

Сколько Милан себя помнил, ему часто приходилось слышать этот пример сомнительного мужества.

— Но в любой из портов острова мог зайти еще один корабль с больными чумой. Тогда все его старания оказались бы напрасными.

— Но других кораблей не оказалось, — спокойно ответил ему отец. — О правильности или неправильности действий судят потомки, так как только им известны последствия наших поступков.

— А что, если им приходится принимать решение на основании лжи, так как правда затерялась по пути в будущее?

— Как я тебе уже сказал, верховный священник создает правду. — Отец постепенно начал терять терпение. Махнув рукой, он позвал Джулиано и Фабрицио к лестнице, которая вела вниз в палаццо.

— Люди поймут, что это неправда, — продолжал протестовать Милан. — Обычного троса недостаточно, чтобы опровергнуть историю о Человеке-вороне. Они почувствуют твою ложь, отец!

— Я позаботился и об этом. — Нандус наконец-то ликующе улыбнулся. — Наша старательная Луиза весь вечер обшивала черную накидку окрашенными в черный цвет гусиными перьями. А капитан Лоренцо завтра тайком принесет маску ворона. Затем мы найдем оба предмета в убежище контрабандистов, чтобы выставить их на всеобщее обозрение во время казни воров. История о Человеке-вороне — это, конечно, хорошо, но представление, на котором присутствуют сотни кровожадных свидетелей, лучше, чем любая история.

Они оставили Милана одного на крыше.

Как только отец и братья скрылись из виду, Милан сразу же сел на корточки. Шов у него на боку болел, как будто его прижигали раскаленной кочергой. Милан чувствовал себя изможденным. Два года он работал над тем, чтобы разрушить имя своего отца, но Нандусу понадобилась всего одна ночь, чтобы превратить свое поражение в победу.

Как поступят теперь Раинульф и его госпожа? Прекратит ли городская стража поиски воров? И будет ли этого достаточно, чтобы рыжеволосая красавица, имени которой он все еще не знал, оказалась в безопасности?

Милан представил ее правильные черты лица и суровый взгляд зеленых глаз. Он еще ни разу не встречал женщин вроде нее. Она чем-то напоминала кошку. Милан задумчиво улыбнулся. Если продолжать это сравнение, то получалось, что он был мышкой. И не просто мышкой, а чертовски глупой мышкой, так как он никогда не перестал бы искать ее.

ДАЛИЯ, РЫБНЫЙ РЫНОК, ПОЛДЕНЬ, 18-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА УРОЖАЯ В ГОД ВТОРОГО ВОСХОЖДЕНИЯ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

С ужасным треском сломалось бедро бородатого вора, который лежал в трех шагах от Милана на спицах колеса. Смертная казнь проходила на деревянном помосте посреди рыбного рынка, где также находился позорный столб.

У Милана внутри все сжалось от ужаса, вызванного работой его отца. Нандус стоял сверху деревянной платформы, рядом с ним находились Фабрицио и Джулиано, а также комтур Франческо Фораци в полном снаряжении, над которым развевалось знамя рыцарей с изображением орла. Слева от него стоял капитан городской стражи Лоренцо Долендо, весь в поту, тоже в полном снаряжении и в развевающейся красной накидке.

На столе сверху платформы в лучах солнца сиял серебряный диск. Рядом лежали обшитая черными перьями черная накидка и зачерненные сажей тросы, которые использовал Милан.

Дубинка палача снова со свистом опустилась на тело обнаженного вора, который уже давно потерял сознание. В этот раз она раздробила большую и малую берцовые кости. Толпа воодушевленно заорала. Сотни людей собрались на рыбном рынке. Зеваки теснились даже в боковых переулках. Из каждого окна вокруг площади выглядывали лица. На плоских крышах под солнечными тентами сидели торговцы со своими семьями. Они заплатили большие деньги за лучшие места и теперь наслаждались зрелищем и едой.

Милан не собирался приходить, но Нандус прислал двух стражей, которые притащили его на площадь и позаботились о том, чтобы он занял хорошее место непосредственно перед помостом для казни.

Палач отложил железную дубинку в сторону, схватил раздробленную ногу и натянул ее между спицами колеса, на котором лежал несчастный вор.

Когда все было готово, он подсунул под нос осужденному флакончик, как уже делал дважды до этого.

С криками вор очнулся, выйдя из милостивого обморока. В его серых глазах был виден ужас, граничащий с безумием. Его сломанные конечности странным образом дергались, и лишь правая нога оставалась пока невредимой.

— Сдохни, осквернитель храма! — заорал краснощекий мужчина в простой льняной рубашке рабочего, который протиснулся в передний ряд и стал сбоку от Милана.

— Сдохни! — завизжали еще с десяток людей.

Чайки кричали у них над головами. Плотной стайкой они кружили над площадью, где им обычно скармливали рыбные отходы. В воздухе парили около шестидесяти птиц, и к ним постоянно присоединялись новые, как будто догадываясь, что скоро их ждет особое угощение.

Лежать там должен был он, с отчаянием подумал Милан. Независимо от того, что эти двое сделали, они не заслуживали подобной смерти. Никто не заслуживал.

— Это был я! — громко произнес Милан и попытался вырваться из хватки стражей, чтобы забраться на помост. — Это был я!

Его крик утонул в ликовании толпы, когда палач снова поднял свою железную дубинку.

— Ты туда не пойдешь! — закричал ему на ухо один из стражей. — Ты не заслужил почетное место рядом с отцом, трус. Даже не был с нами, когда мы штурмовали убежище убийц и осквернителей храмов.

— Это был я…

Милан снова попытался прорваться вперед и получил удар локтем в бок.

— Закрой рот, мальчишка!

Удар пришелся по еще не зажившей ране. Милан закашлялся и больше не смог произнести ни слова.

— Изнеженный сынок священника, — зашипел на него страж, который не понимал, как Милан мог свалиться с ног от одного удара по ребрам, как будто в него вонзилось лезвие меча.

На помосте сквозь спицы колеса протянули уже и вторую ногу вора. Оба колеса, на которых лежали осужденные, были установлены на колышках, возвышавшихся над окровавленными досками помоста на высоту ладони.

Палач топнул ногой. Это был сигнал для помощников, стоявших под платформой. Колышки, на которых были установлены колеса, доходили до мостовой. Теперь их начали толкать вверх, и искалеченные воры поднялись к небу.

Небу, кишащему белыми крыльями.

Чтобы закрепить колышки, в отверстия на их нижнем конце протолкнули железные прутья.

Чайки с пронзительными криками набросились на принесенных им в жертву мужчин, которым вырвали языки, так что они больше не могли прокричать толпе, какая несправедливость их постигла.

Милан увидел, как одна из чаек улетела с глазом в клюве.

— Но они ни при чем…

Из-за жгучей боли в боку он мог говорить только шепотом. Милан заставил себя взглянуть вверх. Это была единственная честь, которую он мог оказать мужчинам, умирающим вместо него.

Лишь когда крики воров окончательно затихли, толпа начала расходиться с рынка. Многие скрылись от полуденной жары. Часть последовала за Нандусом в праздничной процессии, устроенной в честь возвращения серебряного диска в октагон.

Стражи, которые удерживали Милана, тоже решили уйти и оставили его на площади. Юноша стоял на коленях и безмолвно молил Господа о прощении.

Милан понимал, что никто не поверил бы, даже если бы он признался, что именно он украл лунный диск. Его попросту посчитали бы сумасшедшим и держали бы взаперти до тех пор, пока отец не отдаст его в Красный монастырь. Однако он мог отказать отцу в этом последнем триумфе. Милан должен был сбежать из города, а еще лучше — покинуть Цилию. На острове ему удалось бы ускользнуть от всесильного отца лишь при условии, что он отважился бы отправиться в Швертвальд. Но в этом случае он склонялся к тому, чтобы поверить словам Нандуса. Если бы в лесу узнали, кто он такой, его бы вздернули на первом же дубе.

Стиснув зубы, Милан встал на ноги. Его бок снова пронзила жгучая боль. Он почувствовал, как натянулся шов, будто готов был порваться. Слезы выступили у него на глазах.

— Они это заслужили, — сказала старушка, которая взяла его за руку и нежно ее погладила. — Не будь таким мягкосердечным. Женщины любят, когда парни вроде тебя ведут себя мужественно. Забудь об этих несчастных и лучше подумай о своей возлюбленной. — Она улыбнулась и показала свою розовую беззубую челюсть.

— Моей возлюбленной… — пробормотал он. Должно быть, она ошибалась.

Старуха прищурилась:

— Ты ведь Милан, друг воронов, или нет?

Друг воронов? Что за…

— Кто послал тебя?

— Рыжая красавица. — Она показала на переулок, который вел вниз к местам стоянки рыбацких лодок, но там уже никого не было. — Гм, она ушла. — Старуха скорчила гримасу. — Но она та еще штучка, я тебе скажу. Не понимаю, что она может хотеть от такого плаксивого парня, как ты. — Она ухмыльнулась и протянула ему записку. — Надеюсь, ты умеешь читать, в противном случае ты ее больше не увидишь.

Милан вырвал из ее руки мятый лист бумаги, на котором неразборчивым почерком было написано одно-единственное предложение:

После захода солнца у башни Коношенти.

ДАЛИЯ, БАШНЯ КОНОШЕНТИ, СУМЕРКИ, 18-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА УРОЖАЯ В ГОД ВТОРОГО ВОСХОЖДЕНИЯ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

С заходом солнца с моря подул легкий ветерок. В это же время отлив достиг самой низкой точки. В воздухе стоял запах водорослей, свежей древесины и смолы, которую варили на верфи.

Милан с трудом смог сбежать из палаццо Тормено. Нандус, Фабрицио и Джулиано были на заседании совета, собравшегося в их честь, но слуге Пьетро они приказали не спускать с Милана глаз. Лишь спустя какое-то время ему удалось улизнуть от старика.

Теперь он прятался в тени одного из домов.

Башня Коношенти находилась неподалеку, на перекрестке двух небольших улочек. Как и другие крепостные башни внутри городских стен, она принадлежала семье торговцев, которые воздвигли этот бастион, чтобы охранять свои драгоценные товары от нападений конкурирующих торговых домов. Башня возвышалась всего на двадцать шагов и поэтому считалась небольшой по сравнению с другими подобными сооружениями. Под самыми зубцами на массивной деревянной балке лениво покачивался на ветру подъемник. Во многих местах белая штукатурка осыпалась с тяжелой серой кладки, поэтому башня выглядела так, будто заболела оспой. Узкие амбразуры подозрительно смотрели во все стороны. Над массивной дверью, обитой широкими железными полосами, возвышался выступ для обливания врагов горячим варом.

Чуть выше по улице, возле фонтана, чья струя лилась из широко раскрытого рта статуи в виде бородатого мужчины, стояла группа женщин в темной одежде. Они болтали, шутя и рассказывая друг другу веселые истории. Их смех разбивался о разваливающиеся дома, выстроившиеся вдоль узкого переулка. Толпа кричащих детей преследовала трехногого пса, который на удивление быстро убегал от них по грязной брусчатке.

Как только дети пробежали мимо, из удлиняющейся тени к перекрестку вышла странная фигура. Женщина в конической шляпе и газовой вуали до пола, которые носили в некоторых провинциях ханства, осмотрелась по сторонам.

Это явно не рыжеволосая воровка, подумал Милан. Незнакомка была слишком низкого роста.

Деревянные башмаки застучали по мостовой, и покрытая вуалью женщина подошла к Милану. Оказалось, он не так хорошо был скрыт от посторонних взглядов, как ему казалось.

— Милан Тормено. — Это был не вопрос. Ее голос звучал так, словно они давно были знакомы. Она произнесла его имя с едва заметным акцентом.

— Разве мы уже когда-то встречались?

— Мне представили тебя как молодого человека с волнистыми волосами цвета ночи, у которого на лице отражаются отвага и невинность одновременно, что встречается очень редко. Мы с тобой еще никогда не виделись, сын священника, тем не менее я уверена, что ты именно тот, кого я ищу. — Певучая дикция женщины указывала на происхождение из южных провинций ханства. При этом она отлично владела его родным языком. — Пошли со мной, здесь не место для того, чтобы поближе друг с другом познакомиться.

— Я… — Милан не знал, как дипломатично выразиться. — Извини, — смущенно пробормотал он, — но я жду другую даму.

Из-под вуали послышался тихий смех.

— Даму, цвет волос которой напоминает утреннюю зарю?

Он почувствовал себя полным болваном.

— Почему она не пришла?

— Мы привлекаем к себе внимание, юный Тормено. — Она наклонила коническую шляпу в сторону фонтана, где женщины прекратили разговаривать и с любопытством поглядывали на них. — Люди вроде тебя, чье лицо всем знакомо, должны избегать этого. Поэтому следуй за мной и узнай, зачем меня послали, или упусти такую возможность.

Милан сразу же последовал за девушкой, хоть и был разочарован, что за ним пришла не сама воровка.

Таинственная незнакомка повела его обходными путями через квартал красильщиков и наконец остановилась перед красной дверью, украшенной блестящей латунированной фурнитурой. Узкая рука высунулась из-под вуали. Женщина постучала три раза, и через мгновение дверь распахнулась, словно их уже кто-то поджидал.

Жестом она предложила Милану войти внутрь первым. Он очутился в комнате, которая была в два раза меньше обеденного зала в палаццо Тормено, но при этом в ней было в два раза больше столов, на которых громоздились рулоны шелковой ткани всех цветов радуги.

Худой мужчина неопределенного возраста поклонился Милану и показал рукой на товар.

— Светлейший сын небес, здесь вы найдете любые товары из шелка, какие только создали человеческие руки.

— Можешь не стараться, Канг, это мой гость, и я боюсь, что объем его кошелька соответствует объему его живота.

Торговец шелком пробормотал что-то на своем языке и еще раз поклонился, при этом на его плечо упала длинная тонкая косичка. В свете нескольких свечей его волосы блестели, как будто были смазаны маслом.

— Иди за мной.

Незнакомка в вуали сняла свою шляпу. Перед Миланом стояла стройная женщина в белоснежной накидке из прозрачного шелка, а на платье у нее были нашиты серо-черные цветы лотоса. Кайма абрикосового цвета была пришита к краям накидки. Черные волосы незнакомки были собраны кверху при помощи нефритовых гребней. Небольшой кристалл сиял у нее на лбу над переносицей.

Не дожидаясь ответа, она взяла его за руку и повела между столами к двери, которая открывалась в небольшой дворик. Белая галька скрипела у них под ногами. Внутри альпинария возвышался один-единственный куст с пурпурными цветками. Музыкальная подвеска тихо исполняла свою таинственную мелодию под широко выступающей крышей.

Милан последовал за женщиной вверх по лестнице с красным лаковым покрытием и подошел к диковинной двери, которая отодвигалась в сторону, вместо того чтобы распахиваться вперед или назад.

— Это мои покои, Милан. Пожалуйста, окажи мне честь и стань моим гостем.

Посреди комнаты находилась бамбуковая циновка, покрытая тонкими белыми простынями. Всю стену напротив двери занимал низкий сундук. На покрытой черным лаком древесине лежали кристаллы всевозможных цветов. Небольшие скульптуры сказочных персонажей, известных в ханстве, стояли между масляными лампами и наполненными песком медными сосудами, из которых торчали почти догоревшие ароматические палочки. В воздухе витал тяжелый запах сандалового дерева, смешанный со свежим запахом лимона.

Милан с любопытством вошел внутрь.

Незнакомка последовала за ним, сняла свои деревянные башмаки и взглянула на него своими миндалевидными глазами с черной подводкой.

— Не мог бы ты снять свои сапоги?

Он замешкался, так как знал, что под сапогами скрывались дырявые носки, которые он не менял уже несколько дней, но затем все же снял обувь.

Незнакомка жестом указала на место перед дверью, и Милану это не понравилось. Сапоги были изготовлены под заказ специально для него. У Милана никогда не было лучшей обуви. Почти до колена, из черной кожи со светло-коричневыми отворотами, на передней стороне которых сапожник выдавил изображение меча. И теперь ему приходилось оставлять их снаружи…

— Не переживай, добрый господин Канг никого не пустит во внутренний дворик. Твои сапоги в безопасности, — сказала прекрасная хозяйка, словно прочитав его мысли, и, прежде чем он успел выставить сапоги за дверь, взяла их у него из рук, вышла из комнаты и что-то прокричала.

Вернувшись, она задвинула за собой дверь.

— Пожалуйста, присаживайся.

Он уселся, скрестив ноги, перед циновкой, от которой исходил странный запах. Милан не мог распознать этот тяжелый, чувственный аромат.

— Тебя удивило мое приглашение, Милан. Наша общая знакомая попросила меня позаботиться о тебе. — Она обворожительно улыбнулась. — Боюсь, несмотря на все ее преимущества, она не обладает романтической натурой, поэтому попросила меня кое-чему научить тебя.

Милан даже отдаленно не понял, что имела в виду незнакомка.

На мгновение между ними воцарилось напряженное молчание.

— Представиться по имени — это хорошая возможность начать разговор с дамой.

— Но вы же знаете меня.

Она улыбнулась:

— Начнем сначала.

Ему это показалось абсурдным, но он решил не спорить.

— Меня зовут Милан. Милан Тормено.

Она медленно наклонила голову:

— Меня зовут Нок. Я рада нашей встрече.

— Я тоже рад… — Он смущенно прокашлялся. Это снова произошло. В обществе красивых женщин у него временами отнимало дар речи.

— Я помогу тебе избавиться от стеснительности. — Нок продолжала улыбаться, словно улыбка была высечена у нее на лице. Она поднялась, стала сзади Милана и положила руки ему на плечи. — Начнем с того, что ты снимешь свою одежду.

— Что? — Он хотел вскочить и с удивлением почувствовал, насколько сильной была эта грациозная женщина. Мягко, но настойчиво она прижала его к полу.

— Дама, которую мы оба ценим, попросила меня в течение нескольких ночей научить тебя тому, как можно доставлять удовольствие женщинам.

Милан не был уверен до конца, правильно ли он понял ее слова.

— Доставлять удовольствие? — Осознав, что он просто повторил то, что она сказала, Милан прикусил губу.

— У этого умения столько же граней, как у прекрасного отшлифованного бриллианта. Чем более завершенная шлифовка, тем сильнее сияет камень, когда в нем преломляется свет.

Ее ладони по-прежнему лежали у него на плечах. Он ощущал ее тепло. Затем Нок наклонилась вперед, и Милан почувствовал ее дыхание у себя на затылке. Запах ее духов пьянил его. Незнакомое тепло начало пульсировать в нем, и он закрыл глаза.

— А… Чему именно ты научишь меня?

— Мы начнем с простейших форм вежливости. Красноречивой, богатой намеками речи, которой можно порадовать свою собеседницу и создать подходящее настроение для того, что может произойти дальше. Но сначала кое-что другое. — Ее пальцы переместились с его плеч на грудь и развязали его рубашку. — Еще до красивой речи впечатление производит твой внешний вид. Первое впечатление зависит от того, как ты одеваешься, зачесываешь волосы… — Ее ладони проникли под раскрытую рубашку и погладили его грудь. — А также от того, как ты пахнешь. Чувственный животный запах может быть опьяняющим, но между опьянением и отвращением есть тонкая грань.

Он сглотнул:

— Ты хочешь сказать, что от меня воняет?

— Настолько прямо я обычно не выражаюсь. Скажем так, после моего опыта общения с жителями империи я могу утверждать, что у моего народа более строгие представления о чистоте, чем принято у вас. Поэтому когда мы говорим о вас, то не только вспоминаем о ваших длинных носах, но и называем вас вонючками.

— Вонючками?

— Если бы ты сейчас понюхал свои ноги, то согласился бы с тем, что это прозвище вполне заслуженное.

От стыда Милану захотелось провалиться сквозь землю.

Пальцы Нок стали ласкать его соски.

— Не печалься. Чтобы преодолеть свои недостатки, сначала нужно узнать о них.

Теперь она говорила почти как его отец, подумал Милан. Но, вместо того чтобы что-то сказать, он лишь вздохнул. От того, как она к нему дотрагивалась, у него учащенно забилось сердце. Приятная дрожь пробежала по телу.

Дверь отодвинулась, и две юные девушки занесли внутрь деревянный ушат, поставили его на пол и без единого слова покинули комнату.

Нок бросила на пол его рубашку и схватилась за застежку на ремне.

Он положил свои руки поверх ее.

— Я уже не маленький мальчик. Последней женщиной, которая меня раздевала, была моя мать, да и то много лет назад.

Женщина присела на корточки сзади него.

— Я обещаю тебе, что сейчас все будет совершенно по-другому.

Дверь снова отодвинулась. Одна из девушек с коромыслом на плечах занесла два ведра.

Нок расстегнула его ремень, как будто в комнате больше никого не было.

— Как тебе не стыдно? — возмущенно спросил Милан.

Служанка с миндалевидными глазами бегло взглянула на него и улыбнулась, затем налила воды в ушат. Нок ответила ему:

— А кого стыдиться? Насколько я вижу, ты уже вырос. Приятное зрелище для служанки. Зачем же стыдиться? — Она нежно погладила голую спину Милана, тихонько поднялась и стала перед ним. — Ты подаришь мне ночь удовольствий. — Она сбросила верхнее платье из прозрачного шелка, затем развязала широкую шелковую ленту на талии. — Знал ли ты, Милан, что мы даем нашим платьям имена? Например, это называется «платье любящих глаз».

Когда она сбросила платье, служанка занесла еще два ведра с водой.

Внезапно у Милана пересохло во рту. Еще ни одна женщина не стояла перед ним обнаженной. Он осознавал, что уставился на Нок, но тем не менее был не в состоянии оторвать взгляд от небольшой округлой груди и бритого лобка.

— Встань.

Он повиновался ей, словно в трансе, и она сняла с него брюки и носки.

— У тебя красивый член.

Милан осознавал, что служанка тоже смотрела на него.

— В моей стране дар чувственного наслаждения считается одним из семи великих искусств, наравне с поэзией или живописью.

Он был рад отвлечься от собственной наготы.

— Искусством? Но ведь каждый крестьянин этим занимается. Каждый…

Она тихо засмеялась:

— Когда утренняя заря известит нас о наступлении нового дня, ты изменишь свое мнение. Каждый может попытаться нарисовать птицу, но только мастера способны создавать шедевры. То же самое и с чувственным наслаждением. Я научу тебя сорока девяти способам радости, которые затрагивают все наши чувства.

— Но ведь для этого нужно быть влюбленным, — перебил ее Милан. Он внезапно почувствовал себя нехорошо. Это противоречило всем его представлениям о том, как должна была проходить встреча между мужчиной и женщиной.

— Любовь, несомненно, облагораживает этот дар, однако не является обязательным условием. — Женщина взяла Милана за подбородок и мягко подняла его голову. — Если мы не можем непринужденно наслаждаться неизвестным, то во многом себе отказываем.

Снова явилась служанка. На этот раз у нее на коромысле было два дымящихся медных котелка.

Милан взглянул в почти черные глаза Нок. Это была правда, которую нельзя было поставить под сомнение. Он кивнул.

Горячая вода с шумом полилась в кадку.

Нок взяла его за руку:

— Милан, я помою тебя и сделаю массаж с теплым маслом, а затем ты окажешь мне первую услугу.

Милан стал в кадку и закашлял. На мгновение вода показалась ему невыносимо горячей, но тем не менее она благотворно воздействовала на него. Он медленно присел на корточки, закрыл глаза и позволил Нок вымыть губкой каждый сантиметр его тела. Женщина напевала незнакомую мелодию, звучание которой вызвало у него в голове образ цветущего вишневого сада, укрытого туманом.

— На моей родине люди верят, что каждый акт наслаждения увеличивает красоту мира.

Он откинулся назад, готовый пойти с ней по этому новому пути.

— Сделаем же мир прекраснее, — прошептал он в предвкушении неизвестного и отрешился от всего, чтобы получить наслаждение.

ДАЛИЯ, ПЕРЕУЛОК КРАСИЛЬЩИКОВ, РАССВЕТ, 19-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА УРОЖАЯ В ГОД ВТОРОГО ВОСХОЖДЕНИЯ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Так вот каково было чувствовать себя упоенным счастьем! Милан оперся о стену дома, забрызганную грязью. Он почувствовал притупленную ноющую боль в зашитой ране и вспомнил, как Нок предупредила его, что горячая вода и свежие швы — не самое лучшее сочетание, а потому разрешила ему лишь короткую ванну.

Милан закрыл глаза и воскресил в голове картины прошедшей ночи. Ничто из того, что он прочитал за свою жизнь, даже приблизительно не подготовило его к тому, что он испытал. И это было лишь самое начало, если верить ее словам. Нок была настоящим мастером чувственности. Милан мечтательно улыбнулся. Нок сказала, что примет его и в следующие шесть ночей, чтобы научить его необъятным мистериям телесного удовольствия. Вся его жизнь была сплошной учебой, однако еще никогда Милан не ждал с таким нетерпением следующего урока.

Но как он мог уходить из дома семь ночей подряд, чтобы его отец ничего не заметил?

Милан оттолкнулся от стены. Ему казалось, что кости в его ногах исчезли. Он чувствовал себя окрыленным и полным счастья, и это ощущение было для него совершенно новым.

Продолжая размышлять, Милан направился на рыбный рынок и отыскал место, где рыжеволосая София готовила свои супы. Каждый в городе знал ее, будь то член городского совета или нищий. Яйца черепахи, кальмары, раки, пряности из ханства и трáвы из Швертвальда — это были лишь некоторые ингредиенты, которые она использовала. Поговаривали, что иногда в супах Софии можно было обнаружить мясо собаки или змеи, но каким бы ни был один из ее бесчисленных рецептов, все, что она готовила, было объедением.

Милан протиснулся между рыбаками, которые несли в корзинах свой ночной улов. Слуги старались раздобыть лучшую рыбу для своих серебряных князей. Они контролировали весь процесс обработки рыбы, от покупки и засолки до укладывания в большие бочки, которые затем отправляли морем по всей империи. В бочках сельдь и тунец могли храниться больше двух лет. Прежде чем Далия переняла торговлю шелком у сгоревшей дотла Арборы, источником богатства для города служили рыба и мрамор из лежащих неподалеку каменоломен. За сокровища моря, которые торговцы привозили на своих коггах в самые важные порты империи, им платили серебром, и теперь во всей империи их называли исключительно серебряными князьями.

Милан взглянул на деревянный помост, над которым все еще возвышались колеса с телами обоих контрабандистов. Чайки разодрали трупы в клочья, и даже сейчас несколько больших белых птиц стояли на помосте и отрывали куски плоти от останков преступников.

— Ну и что привело тебя сюда в такую рань? — радостно приветствовала его София. Поверх тонкого льняного платья она надела засаленный кожаный фартук. На плечах у нее лежал обтрепанный шерстяной платок, защищающий ее от прохладного бриза, который на рассвете дул с моря.

— Хочу чего-то посытнее, — лаконично ответил Милан. Он не был уверен, знала ли София, кто он такой. Он пару раз ел здесь с братьями в обеденное время. Его отец предпочитал не есть пищу, приготовленную на улицах и площадях.

— Чего-то посытнее, — с улыбкой повторила она, стараясь сымитировать его голос.

Кожа Софии загорела от бесконечного пребывания на рынке, морщинки вокруг глаз почернели, словно в них запутался дым костра и оставил после себя следы сажи. При этом ее темно-синие глаза жизнерадостно светились, несмотря на то, что в рыжих волосах уже были видны широкие седые пряди.

— Судя по твоему виду, я бы порекомендовала уху. Она солененькая… Отлично помогает после ночной пьянки или же когда расцветает юная любовь.

Милан почувствовал, как к его щекам прилила кровь. Он вытащил медную монетку и взял в руки деревянную плошку, наполненную до краев супом. София ухмыльнулась, как будто точно знала, чем он занимался ночью.

Он вручил ей мелкую стертую монету и отошел чуть назад, чтобы усесться на перевернутой корзине и насладиться ухой. Как обычно, суп был просто великолепный. В нем плавали белые кусочки рыбы, а заморские пряности еще сильнее разжигали аппетит. Он закрыл глаза и снова подумал о прошедшей ночи.

— А ты вчера его тоже видела?

Милан попытался игнорировать хриплый женский голос, который совсем не подходил к его грезам.

— Да. Для своего возраста он очень хорошо выглядит. Такой смелый. Не то что все эти толстопузые священники, которые только и умеют, что читать проповеди. Он решительный! Наглые воры на это явно не рассчитывали.

Милан повернул голову. Слева от него примостились две женщины с удрученными лицами, на которых было написано, что их мечты не сбылись. Они, как и Милан, сидели на корзинах для рыбы и сплетничали. Женщины не тратили время на ложки; они хлебали суп и пальцами заталкивали себе в рот крупные куски рыбы.

— Только вчера украли, а сегодня уже их пожирают чайки… — захихикала более худая подруга. — Вот это называется быстро!

Милан раздраженно подумал о том, что его отец сказал о правде. Нандусу явно удалось вбить в головы людей свою правду.

Он молча ел уху и подслушивал разговор двух женщин. Чем больше они расхваливали его безупречного, неприступного отца, тем меньше Милану хотелось есть.

Создавать правду… Он тоже это мог!

— Извините, что вмешиваюсь в разговор…

Женщины посмотрели на него. Более полная из них, та, что с хриплым голосом, вытащила из плошки щупальце каракатицы и запихнула его пальцами себе в рот.

— Что? — спросила она с полным ртом.

— Все, что вчера произошло, — это большой обман.

— С чего ты взял? — язвительно спросила худая женщина. — Тебе подсказал твой большой жизненный опыт? Да у тебя еще молоко на губах не обсохло.

— Степень сухости моих губ никак не связана с моими словами, — дерзко ответил он и обаятельно улыбнулся. — Вам не кажется, что воров нашли слишком быстро?

Толстушка улыбнулась ему в ответ, но ее подруга посмотрела на него так, будто обнаружила у себя в супе кусок тухлой рыбы.

— Пустая болтовня… Отец Небесный вел верховного священника, поэтому ему удалось быстро отыскать нечестивцев.

— Если сам Бог охраняет верховного священника, то как вообще могли украсть из октагона серебряный диск?

— Ну, это… — Худая женщина бросила на Милана ядовитый взгляд.

— Он вовсе не герой, каким вы его считаете. Я своими глазами видел, кто украл серебряный диск. Это был Человек-ворон… Он действительно существует!

— Да, конечно! — Худая женщина отставила плошку в сторону и подняла указательный палец, словно меч, на который она хотела насадить Милана. — И морская ведьма тоже существует, и туманный волк Белой королевы, и ее маленькие помощники… Иди отсюда! И пускай нянька расскажет тебе еще несколько сказок. Мы слишком старые для этого, паренек.

— Спросите сами у тех, кто был в октагоне, видели ли они вора на тросе или же настоящего Человека-ворона, — произнес он уверенно и энергично, как учили его на бесчисленных занятиях по риторике.

Довольный, Милан увидел первые признаки сомнения на лице оппонентки. Толстушка, похоже, уже поверила ему.

— Ты был там? — взволнованно спросила она.

Милан кивнул:

— Я все видел. Человек-ворон спустился из-под темного купола, забрал серебряный диск и проклял верховного священника. Нандус Тормено атаковал его, возможно, даже ранил, так как на мраморном полу октагона была кровь, но не смог остановить его.

— Не знаю, — упорствовала худая женщина. — Наш верховный священник — настоящий герой!

То, что его отец был кумиром вдов и страждущих, не было открытием для Милана. Каждый день толпы таких людей приходили на его мессы. Однако Милан редко пытался разговаривать с этими трепетными душами. Одна лишь мысль о том, что кто-то мог считать Нандуса святым, казалась ему нелепой.

— А кто же эти двое? — Указательный палец упрямой женщины показал на останки колесованных контрабандистов.

— Я видел, как вечером после кражи верховный священник что-то долго обсуждал с комтуром рыцарского ордена и капитаном городской стражи на Пьяцца Синтия. Что бы вы сделали на его месте? — Теперь Милан тоже поднял свой указательный палец и постучал им по небольшой груди худой женщины. — В его обязанности входит защищать Цилию от подобных созданий тьмы. Но тут одно из них появляется прямо в его храме и похищает священный лунный диск у него под носом. Он потерял лицо и мог стать посмешищем для всего острова. Только подумайте об этом… Что они нам показали? Накидку с перьями. Пару зачерненных тросов…

— И украденный серебряный диск! — вмешалась толстушка.

— Серебряный диск стоит на алтаре каждого храма, — спокойно ответил Милан. — Нандус Тормено мог просто временно одолжить один из дисков. По званию он находится выше всех остальных священников Цилии. Кто смог бы отказать ему в этой просьбе?

— И для чего это все? — спросила худая женщина.

— Чтобы сохранить лицо и вернуть горожанам чувство безопасности. — Широким жестом Милан указал на узкий переулок, в котором все еще таилась ночная тьма. — Вы ведь знаете историю о Человеке-вороне. Тьма служит для него воротами. Он может находиться в любом месте, куда не попадает свет. Там он ворует серебро и подкарауливает детей.

Обе женщины испуганно посмотрели на переулок, который выходил к рыбному рынку, что был в десяти шагах от них.

— Человек-ворон может и сейчас за нами наблюдать. Надеюсь, у вас нет серебра и детей, которые без присмотра остались в темном доме. Вы же знаете, что Человек-ворон пришел из Арборы и поклялся вечно мстить всем Тормено за то, что Люцио Тормено сжег его город. Теперь он вернулся и будет мстить не только верховному священнику, но и городу, унаследовавшему богатство Арборы. Он будет красть наше серебро и похищать наших детей. Верховный священник был всего лишь его первой жертвой. Следующими пострадают торговцы шелком или те, кто имеет с ними дело. Слуги, кладовщики, капитаны кораблей…

— Это всего лишь сказки, — тихо возразила худая женщина, но по ее голосу Милан понял, что ему удалось посеять в ней семена сомнения.

— Мне пора возвращаться! — сказала ее подруга и торопливо встала. — Меня ждет муж. — Плошка с супом, которую она отставила, была опустошена только наполовину.

Милан улыбнулся. Да, он тоже умел создавать правду.

ДАЛИЯ, РЫБНЫЙ РЫНОК, РАССВЕТ, 19-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА УРОЖАЯ В ГОД ВТОРОГО ВОСХОЖДЕНИЯ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

— Что он с ними обсуждал? — поинтересовалась Фелиция.

— Нам пора отсюда убираться, — заметил Раинульф, вместо того чтобы ответить на ее вопрос. — На рыбном рынке уже слишком много посетителей. Мы привлечем к себе внимание.

Фелиция презрительно фыркнула:

— И кто из них смотрит наверх? Они все слишком погружены в свою мелочную жизнь.

Герцогиня Швертвальда привстала и надвинула капюшон своей белой накидки пониже на лицо. Побеленная крыша, на которой они затаились, находилась больше чем в десяти шагах от мостовой. Даже если бы кто-то взглянул вверх, то увидел бы лишь смутные очертания за высоким парапетом.

— Зачем мы вообще следуем за мальчишкой?

— Потому что он — Тормено и когда-то станет могущественным. Сейчас же я могу оказать на него влияние. Это изменит будущее.

«Кроме того, он выглядит очень даже неплохо», — подумала Фелиция про себя. В нем было что-то лихое, что совсем не подходило для будущего священника. Но, по всей вероятности, он был сделан из того же теста, что и верховный священник. Украсть серебряный диск из октагона на глазах у отца смог бы не каждый.

— А к Нок ты его отправила по той же причине?

Фелиция повернулась к Раинульфу. Он что, ревновал? Неужели он на что-то надеялся после того, как она пару раз с ним переспала? Ему не хватало хороших манер. Время от времени это могло даже казаться привлекательным… Но в конечном счете он был обычным лесоводом.

— Я хочу, чтобы Нок открыла Милану глаза на мир, который от него скрыл отец. Это сделает его еще более мятежным, и мы с легкостью сможем переманить его на свою сторону. — Она подумала о том, как юноша прикрыл свою наготу, когда осознал, что лежит перед ней обнаженным. После того как Нок закончит с ним, он больше не сделает этого. — Да и его невинность просто очаровательна…

— И поэтому ты так хочешь, чтобы он ее лишился?

Фелиция недовольно посмотрела на стрелка. Но прежде чем он опустил взгляд, прошло несколько мгновений. Неужели этот мужлан тоже решил взбунтоваться?

— Существует вид невинности, которая кажется не очаровательной, а обременительной. Что мне делать в постели с мальчишкой, который еще ни разу не был с женщиной? Льстить, пока он неумело будет пытаться доставить мне удовольствие?

— Значит, Нок должна сделать из него раба похоти?

Она слегка наклонила голову и одарила Раинульфа той чувственной улыбкой, которая подтверждала, что он правильно понял ее намерения.

— Думаю, до конца недели он узнает способы доставить мне удовольствие, которые ты себе даже представить не можешь.

— До сих пор меня тебе было достаточно, — пробурчал Раинульф себе под нос.

— Последний раз мы были вместе три недели назад, если я не ошибаюсь. — Она отвернулась от него. — Но рано или поздно животная страсть теряет свою прелесть. Существуют более изящные виды наслаждения, чем мять простыни с любвеобильным медведем. — Едва только эти слова сорвались с ее губ, как она осознала, что зашла слишком далеко.

И без того узкие губы Раинульфа превратились в бескровную черточку на лице, уголки его рта вздрагивали. Он был суровым мужчиной, могучим, как дерево. Ничто не могло сбить его с ног — ни копье наемного солдата, служившего в одном из городов-государств Цилии, ни несправедливый приговор сюзерена. Он пережил голодную зиму и выдержал бастонаду[5] за незаконную охоту в герцогских лесах. Сто пятьдесят ударов по пяткам. Другие после такого наказания не смогли бы ходить еще несколько дней, но он собственными усилиями поднялся со стапеля и отправился к друзьям, которые схватили его под руки. Его мужество было основой его гордости. Теперь же в серых глазах Раинульфа были видны боязнь и печаль. Неужели он действительно возомнил себе, что между ними могло быть что-то большее, чем пара коротких ночей?

— Разве ты не хотел перерезать Милану глотку?

— Это было бы безопаснее. Вот увидишь, в конце концов он выдаст нас своему отцу.

Она тихо засмеялась:

— Нет уж, этого он точно никогда не сделает. Только не отцу. Для этого он слишком сильно его ненавидит. Когда Милан узнает, кто мы такие, он с радостью перебежит на нашу сторону.

— Кровь гуще воды, — проворчал Раинульф.

Он любил избитые народные мудрости. Фелиция же знала, что чувствовал Милан. Она и ее сестра Луцилла были единственными детьми герцога, который больше всего на свете хотел себе сына. Они пытались заменить ему сына. Фелиция провела рукой поверх левой ладони. С воспоминаниями вернулась боль…

— Мы должны забрать настоящий серебряный диск и уйти из города.

Фелиция задалась вопросом о том, что, возможно, Раинульф верил, что в этом случае все вернулось бы на круги своя. Они приятно провели вместе пару часов, но затем он стал повторяться…

— У нас есть и другие задачи. Сегодня вечером мы проникнем в контору семьи Манатесса.

— А как же серебряный диск? Октагон не заперт.

— Нандус не дурак. Серебряный диск подобен горшочку с медом, а мы — мухам, которые должны на него попасться. У нас еще есть время. Когда мы переманим Милана на свою сторону, перед нами, без всяких сомнений, откроются совершенно новые возможности.

— Милан, Милан, Милан. Ты хоть о чем-то другом можешь думать?

— Как я уже сказала, контора семьи Манатесса. Мы…

В башне, которая возвышалась на западном конце рыбного рынка, приоткрылось верхнее окно.

— Опять началось. — Она подала незаметный знак рукой, и Раинульф тоже взглянул на башню.

У стрелка было зрение как у сокола.

— У окна стоят двое, — тихо сказал он. — На крыше высокого дома в переулке красильщиков тоже появились двое, правда, они тщательнее пытаются замаскироваться. Ты права.

Фелиция кивнула. Преступление Человека-ворона принесло с собой неприятные последствия: чертов капитан стражи Лоренцо вновь расставил своих людей на башнях и высоких домах, чтобы наблюдать за городом.

Фелиция без спешки направилась к лестнице на задней стороне дома. Главное — не привлекать внимания! Она сняла белую накидку с плеч и намотала ее на руку. В кожаной куртке и высоких сапогах она казалась менее заметной.

Еще вчера во время казни Раинульф заметил, что на крышах города появились незнакомые лица. Игра в кошки-мышки с городской стражей перешла на новый уровень.

Герцогиня Швертвальда улыбнулась. До сих пор все было слишком просто. Но постепенно ее задача усложнялась, все более соответствуя ее талантам.

ДАЛИЯ, ПЬЯЦЦА СИНТИЯ, РАССВЕТ, 19-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА УРОЖАЯ В ГОД ВТОРОГО ВОСХОЖДЕНИЯ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Последний прыжок. Милан приземлился на плоской крыше палаццо и пригнулся. Его не покидало чувство, что за ним кто-то следил. Он торопливо направился к двери, за которой находилась лестничная клетка. Его отец как раз должен был читать первую мессу. Тем не менее Милан снял сапоги, взял их в руки и начал красться вниз по мраморной лестнице в своих дырявых носках.

Каменная поверхность была благодатью. Ничего не скрипело. Теперь, когда Милан почти добрался до своей комнаты, на него навалилась тяжелая усталость. В лучшем случае ему удалось бы поспать еще часок. Он осторожно отворил дверь в свою комнату. Сквозь щели в оконных ставнях внутрь падали золотые лучи восходящего солнца.

— Необычное время для возвращения домой.

От испуга Милан выронил сапоги из рук, и они с шумом упали на пол. С кровати поднялась тень. Отец!

— Откуда идешь, Милан?

— С рыбного рынка, — вызывающе ответил он. — Можешь понюхать мое дыхание, я как раз позавтракал.

— И что же заставило тебя так рано выйти из дому? — Отец пристально посмотрел на него.

Милан знал, что Нандус ожидал услышать неправду. Юноша уже привык к бесконечным лекциям о том, что люди врали, и о том, как можно распознать ложь. Значит, надо было удивить отца!

— А ты как думаешь? Я всю ночь провел в публичном доме и… — От звонкой оплеухи его голова отлетела в сторону.

— Не ври мне! Мы оба знаем, что у тебя недостаточно денег, чтобы позволить себе такое удовольствие.

— Может, мне Фабрицио подкинул?

Нандус нахмурил лоб.

— А может, я сходил в октагон и обчистил горшок, в котором собирают деньги для нищих. Вчера вечером после твоей мессы о возвращении серебряного диска он был полон. Удивительно, как ложь превращается в деньги… — Он отпрянул. В этот раз отец промахнулся.

— Чтобы пришел вовремя на занятие по фехтованию, — накинулся на него Нандус. — И обещаю тебе, там уж я точно выбью из тебя правду.

Милан прикусил губу. Было бы глупо восстанавливать отца против себя еще сильнее. Каждое слово могло оказаться последней каплей.

— И от своей наглой ухмылки ты тоже избавишься!

Нандус в гневе вышел из комнаты.

Милан устало присел на кровать.

После падения с крыши отец двигался не с такой легкостью, как раньше. Если бы Милану удалось разозлить Нандуса во время занятия и раздуть его пламенный темперамент, то позднее ему наверняка удалось бы победить отца в бою с мечами или хотя бы избежать заявленных побоев.

Не раздеваясь, Милан упал на кровать, закрыл глаза и снова представил Нок. Он ощутил запах ее духов, услышал ее мелодичную речь и почувствовал тепло ее нежной кожи под своим языком… Застонав, он полностью отдался воспоминаниям о самой прекрасной ночи в его жизни.

ДАЛИЯ, ОКТАГОН, ВЕЧЕР, 19-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА УРОЖАЯ В ГОД ВТОРОГО ВОСХОЖДЕНИЯ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

— Отец наш небесный наблюдает за всеми нами и смотрит с благоволением на тех, кто живет согласно его заповедям. — Нандус закончил свою мессу предостережением и обещанием верующим, которое он цитировал раньше бесчисленное количество раз.

Сегодня в октагоне было еще больше посетителей, чем в предыдущий вечер. Если все так пойдет и дальше, то он сможет добиться такого же успеха, как и его сын Фабрицио, с горечью подумал Нандус. Он часто упрекал Фабрицио в том, что тот создавал иллюзию из красивых слов, но при этом его мессам не хватало духовной глубины. Но успех его сына был оправданным. Далия была прекрасным белым городом у моря, который унаследовал торговлю шелком у сгоревшей дотла Арборы, равно как и торговлю магическими шарами, которые утоляли страдания больных, но при этом лишали жизни здоровых людей, которые попадали под их влияние. Городом, чей мрамор пользовался спросом во всей империи. Местом, в котором насчитывалось больше деятелей искусства, чем где бы то ни было. Но при этом Далии не хватало глубины и постоянства — двух добродетелей, неотделимых от нравственного образа жизни.

Нандус, который стоял, опустив голову, перед алтарем, с раздражением заметил тихое бормотание, нарушавшее тишину октагона. Обычно шум быстро стихал после того, как верующие в спешке покидали купольный зал, чтобы забыть все, что он проповедовал, и отдаться жизненным соблазнам.

Он поднял взгляд. Почти треть посетителей осталась на месте. Это были преимущественно женщины среднего возраста, которые приблизились к алтарю и стояли небольшими группами. Нандусу это не понравилось. Вообще-то он собирался вернуться в палаццо, чтобы присматривать за Миланом. Такого, чтобы его сын всю ночь не был дома, раньше еще ни разу не случалось. Нандусу стоило внимательнее за ним следить, чтобы Милан не убежал из дома незадолго до приема в Красный монастырь. Младший сын должен был добиться большего, чем оба его старших брата, в этом Нандус был абсолютно уверен. Но в течение следующих недель ему надо было беречь его как зеницу ока. Мальчишка мог все испортить из-за своей бунтарской натуры. То, что сильнее всего выделяло Милана на фоне других, было одновременно самой большой опасностью для него.

— Мои добрые души, как я могу просветить вас? — обратился он к самой ближней группе. Он просто хотел как можно быстрее разделаться с ними.

Полная женщина с красными щеками, стоявшая в кругу своих подруг, возвысила голос.

— Человек-ворон не умер, — сказала она, — я его видела. Вы должны найти его и защитить наших детей!

— Я тоже его видела, — взволнованно произнесла высокая, стройная женщина. — В тени Лунных ворот. Он наблюдал за детьми, игравшими возле мраморного цеха.

В купольном зале воцарилась гробовая тишина. Все прислушивались к словам обеих женщин, а некоторые одобрительно кивали.

Как это могло произойти? После казни все истории о Человеке-вороне должны были стихнуть.

— То, что вы видели, это всего лишь тени, — произнес Нандус с силой убеждения, свойственной священникам. — Воры хотели посеять в ваших сердцах страх. Так не позволим же им добиться своего после смерти.

— Я знаю, что я видела! — не отступала от своего толстушка.

— Я тоже видела его на крыше. Вчера во время сумерек, — встряла маленькая девочка с мечтательным взглядом.

Нандус еле сдержался, чтобы не издать тяжелый вздох. Девочки вроде этой были хуже всего. Мечтательницы, которые вечно витали в облаках и постоянно спотыкались обо все, что встречалось на их пути. Он искренне надеялся, что ни один из его сыновей не приведет в дом такую невестку.

— Докладывайте мне о каждом подобном происшествии, а я буду выяснять подробности. Если окажется, что есть еще один вор, который маскируется под Человека-ворона, то я его найду и он тоже будет казнен на рыбном рынке.

ДАЛИЯ, ПЛОЩАДЬ ГЕРОЕВ, ПОСЛЕ ОБЕДА, 21-Й ДЕНЬ МЕСЯЦА УРОЖАЯ В ГОД ВТОРОГО ВОСХОЖДЕНИЯ САСМИРЫ НА ПРЕСТОЛ

Послеполуденная жара распространилась даже под аркадой, которая окаймляла Площадь Героев с ее великолепной конной статуей. Милан прищурился. Тупая боль пульсировала у него в голове. Больше всего ему хотелось просто закрыть глаза, хотя бы на пару мгновений, но он боялся, что заснет на ходу.

— Ну что, молодой господин, вы уже приняли решение? — Торговец пергаментом, старик с пятнистыми руками и лицом, которое напоминало смятый пергамент, с надеждой смотрел на него. — Это лучшие свитки, которые вы сможете найти во всем городе, молодой господин. Они изготовлены из шкуры ягнят, которым едва исполнилась неделя. Я собственноручно обработал кожу пемзой и мелом. Лучшего пергамента вы не найдете нигде, даже в архивах императрицы.

Десять штук свитков висели на веревке, натянутой поперек одной из арок прохода, и даже в тени они казались белоснежными.

Милан достал один из свитков с прищепок, которые его удерживали. С видом знатока он потер поверхность. Кожа действительно была невероятно гладкой. Он вышел из тени аркады в сияющий полуденный свет и внимательно осмотрел пергамент. Ни на одной из сторон не было видно едва заметных точек, остающихся от соскобленных волосков. Если бы животное жило дольше двух недель, то там, где росла шерсть, в коже остались бы тонкие отверстия. В ярких лучах солнца можно было увидеть легкий медовый оттенок. Это говорило о том, что пергамент был изготовлен из кожи ягненка.

Он снова потер пергамент между большим и указательным пальцем. Старик говорил правду, этот свиток действительно был первоклассным. Лишь из шкуры нерожденных ягнят можно было изготовить еще более качественный пергамент.

Старик подошел к Милану и правой рукой заслонил глаза от солнца.

— Кажется, молодой господин разбирается в пергаменте. Мне всегда в радость продавать свои свитки клиентам, которые действительно могут оценить их по достоинству.

— А сколько стоит такой пергамент?

— Один кайзерталер за свиток, молодой господин.

Это было намного больше, чем Милан имел с собой в небольшом кошельке.

Казалось, старик понял, какие мысли крутятся у него в голове, и проворчал:

— Вы ведь младший Тормено? Вас отец послал?

Милан кивнул, хоть это и не было правдой. Он хотел сочинить любовное стихотворение для Нок, изложить на пергаменте строки о ее красоте и подарить ей свиток. Уже три ночи она обучала его искусству любви. Милан был настолько переутомлен, что постоянно засыпал над книгами во время своих занятий в библиотеке, но все же не хотел пропустить ни одного мгновения, проведенного с ней. Дни под присмотром отца, ночи с Нок — все это привело к тому, что усталость выжала из него все соки. Но тем не менее он еще никогда не был так счастлив.

— Молодой господин?

Словно в тумане, Милан осознал, что, пока его преследовали мысли о Нок, торговец пергаментом продолжал разговаривать с ним. Милан замешкался.

— Не будьте так жестоки ко мне. Десять свитков за девять кайзерталеров. Больше снизить цену я не могу. Я не получу никакой прибыли, если уступлю вам пергамент по еще более низкой цене.

Милан сморщил лоб. Тупая ноющая боль в голове усилилась. С его стороны было неразумно стоять на солнце.

— Это весьма щедро, — пробормотал он и снова скрылся в тени аркады.

— У меня есть товары и по более доступной цене. — Старик взял книгу с потрепанным переплетом из темной кожи и пролистал страницы перед Миланом. — Я лично вымыл и соскоблил пергамент. На нем почти не осталось следов чернил. Сколько страниц вам нужно, господин? Я вырежу их перочинным ножом.

Милан поднял руки в знак возражения. Его отец называл убийцами книг торговцев пергаментом, которые стирали старые записи, чтобы кожу можно было использовать еще раз.

— Это не то, что я ищу. Свиток должен быть безупречным.

Таким же безупречным, как Нок.

Он не мог представить себе использование любого другого материала, кроме лучшего пергамента. У него в голове уже имелось несколько строк оды красоте. Милан хотел быть похожим на Франческо Ферранту, чьи стихотворения, посвященные Лауре, уже несколько лет пользовались популярностью в Цилии. Милан презрительно относился к плаксивому тону, свойственному многим произведениям Ферранты, однако ему нравились образы, используемые поэтом, когда тот сравнивал зубы своей возлюбленной с жемчугом, ее грудь — с мраморными полусферами, а ее волосы — с золотом. Именно так он хотел описать Нок. Разумеется, ее волосы были не золотыми, а черными как ночь.

— Юный Тормено торгуется, как комтур при покупке коня?

Милана как громом поразило. Этот голос здесь? Среди белого дня? Он обернулся и взглянул прямо в светло-зеленые глаза таинственной воровки. Ее рыжие волосы были закреплены по бокам при помощи светлых роговых гребней, а вместо белой накидки на ней было длинное зеленое платье с объемными рукавами, обильно обшитое жемчугом. Завершали образ плотно облегающие белые перчатки и узкие белые туфли. Ее платье было сшито не по последней моде, которую предпочитали жены богатых торговцев, и совсем не соответствовало вольным взглядам, которые она продемонстрировала во время их последней встречи. Она была похожа на молодую супругу богатого землевладельца из провинции.

— Вы меня забыли, Милан Тормено? Не можете вспомнить моего имени?

Но она не назвала ему своего имени!

— Я… Конечно же, я помню. Я…

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • ***
Из серии: Хроники Азура

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Хроники Азура. Огненная сага предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Первая строфа песни о Нибелунгах. Перевод Ю. Б. Корнеева. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Когг — средневековое одномачтовое палубное парусное судно с высокими бортами и мощным корпусом, оснащенное прямым парусом площадью 150–200 м2. Использовалось как основное торговое, а также военное судно союза ганзейских городов. (Примеч. ред.)

3

Цирковые артистки в жанре каучук, обладающие невероятной гибкостью. (Примеч. ред.)

4

Кракен — мифическое головоногое существо, живущее в океане. (Примеч. ред.)

5

Наказание в виде сечения палками по пяткам на Востоке.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я