Свободная страна

Ася Петрова, 2021

Женщина, преодолевшая ад и добившаяся в жизни всего. Современная Россия как страна возможностей во всех смыслах. Умопомрачительные пейзажи Горного Алтая и виды Петербурга. А еще политическая подоплека, семейные ценности и любовь. Все это есть в романе «Свободная страна». Подросток, ищущий свободы в преступлениях, женщина, добивающаяся свободы силой воли и упорным трудом, мужчина, просящий о свободе самого важного человека в стране. Герои книги страдают, думают, боятся, но в конце концов приходят к свету.

Оглавление

  • ***
Из серии: Голос поколения. Современный роман

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Свободная страна предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Руки честного трудяги. Сухие, шершавые, загрубевшие, обветренные, возможно. Руки, которые годами работали с химическими веществами, впитывали краску, воски, спирты, жировые добавки, эфиры. Руки неподвижные, как у хирурга, словно одеревенелые, но на самом деле затаившиеся перед следующим микродвижением — точным, отрепетированным, таким, от которого многое зависит, действительно многое, ведь долгая череда этих микродвижений в результате определит судьбу человека, по крайней мере недели на две. Настроение, планы, самоощущение личности на две недели минимум будут зависеть от сноровки этих рук, от мгновенной реакции мышц на сигнал, посылаемый мозгом, от ловкости, от легкости, от устойчивости и неприхотливости. Ничего не требовать, ни в чем не нуждаться, стремиться к стопроцентному результату — таков удел этих рук.

За свою сорокалетнюю жизнь рукам довелось рыть землю; держать инструменты, из которых пинцет был самым маленьким, а топор самым большим; водить машины, из которых классические «жигули» были самым маленьким транспортным средством, а трактор — самым большим; сверлить лед на замерзшем озере перед рыбалкой; держать большой фонарь горизонтально, так, чтобы хижина шамана не затерялась в лесной чаще; подписывать важные юридические документы — самые простое, что доводилось делать этим рукам.

Наверное, руки следовало бы назвать всеведущими или просто очень опытными в силу невероятного объема знаний о жизни, быте, самоощущении, настроении, планах, прошлом отдельных личностей, коих насчитывались сотни, а может, и больше. За время карьеры руки научились принимать и отдавать, держать и контролировать, а главное — руки научились не упускать того, что идет прямо в руки.

Руки быстро приноравливались к условиям среды: сквозняк ли, мороз ли, жара и пот, стресс, перенапряжение, голод, неудобные материалы и оборудование. Руки приспосабливались.

Ночью, нащупывая пружины старого матраса или воздушную итальянскую простыню, утром, касаясь дешевой пластмассовой ручки электрического чайника или кнопки кофемашины последней модели, поворачивая засаленный кран в ванной комнате старенькой квартиры или сияющий кран апартаментов, руки знали, что их ожидает — холодный ключ, который надо будет повернуть в замочной скважине дважды; колючие шерстяные перчатки или мягкие, от кутюр; затертые до шелковистости денежные купюры возле кассы или выпуклые цифры на поверхности платиновых банковских карт; вибрация электрички или бесшумный ход дорогого автомобиля; чье-нибудь неловкое прикосновение или удар; ветер, дождь или снег, иногда солнце, но чаще всего ветер; гладкие кнопки домофона, ребристая заплеванная решетка ворот, скользкие бахилы, теплая рука кого-нибудь из коллег, резиновые перчатки и — личности с их самоощущением, планами и настроением. Часто руки обходились без перчаток. Потому что они ничего не боялись, не беспокоились понапрасну, вели себя сдержанно и мудро, немного легкомысленно, но в этом нет ничего удивительного, ведь руки воспринимали мир поверхностно.

У рук были свои планы. Погладить кота. Нажать кнопку на пульте от телевизора. Почистить банан. Взять пакет кефира из холодильника или бокал шампанского с барной стойки ресторана. Подписать завещание. Обнять ребенка. Рано или поздно руки намеревались осуществить все намеченные планы и относились к ним со всей серьезностью, как и подобает ответственным рукам честного трудяги, ежедневно зарабатывающего на хлеб с маслом.

Сухие руки, у которых когда-то не водилось денег на хороший увлажняющий крем. Руки, которые за собой не ухаживали, потому что ухаживали за другими или потому что со временем одичали, решили, что и так нормально и не стоит никого впечатлять, радовать своей гладкостью, мягкостью, красотой — всем тем, чего жаждали клиенты со своим самоощущением, планами и настроением.

Руки, которые держали меня за руки на протяжении нескольких лет. Это были руки самого странного человека, которого я знала в те годы. Руки моей маникюрши Юли.

Юля всегда говорила странные вещи, совершала странные поступки, поэтому мне с ней было легко. Я чувствовала, что тоже могу вести себя странно, задавать странные вопросы — в общем, не притворяться.

— А ты могла бы человеку ногу отрезать или руку, ну, если бы пришлось? Вот с помощью твоих маникюрных инструментов, я имею в виду. Никакой тебе пилы.

Юля медленно откусывала от моего безымянного пальца по кусочку, удаляла размягченную кутикулу, и мне чудилось, будто сейчас что-то произойдет, что-то опасное. У Юли в салоне меня охватывало чувство необъяснимого беспокойства. Я часто думала, что больше к ней не приду. Но все равно возвращалась. Хорошую маникюршу не хочется менять, как хорошего гинеколога.

— Если бы пришлось, думаю, могла бы. Но культя осталась бы плохая. Протез человек вряд ли смог бы носить.

Юля приготовила алмазную каплевидную фрезу для аппаратной чистки пазухи между ногтевой пластиной и боковым валиком.

Мини-дрель зажужжала, и фреза стала вращаться со скоростью 25 000 оборотов в минуту.

* * *

Юля выросла в селе М. в Алтайском крае. Из детства она ярче всего запомнила бабушкино лицо на фоне слепящего ледяного солнца. Они тогда шли из школы по лесной тропинке. Лес чередовался с прогалинами, и на одной из них, как в снежном облаке, все мерцало, сияло, белело. Легкая приятная пустота и чистый холодный воздух, а на фоне светозарного неба бабушкино лицо: молодое, худое, почти без морщин, с большими синими глазами, с веснушками и длинными ресницами, не очень красивое, зато спокойное, не такое, как у мамы. Мама Юлю бросила, сбежала с новым мужем в Краснодар. Один только раз пригласила Юлю погостить. Девочке тогда уже исполнилось четырнадцать. И второе, последнее воспоминание из детства: ссора из-за лифчика, большая чувствительная грудь, на которую не налезала нормальная одежда и которая сковывала, не давала бегать. Мама орала, что нужны деньги, что лифчик подождет. Мама все время пила, и муж новый пил. Вернувшись к бабушке, Юля отказалась впредь навещать маму.

Затем внезапно детство кончилось — с каким-то парнем, на скамейке в школьном спортзале. Парень вскоре исчез, а Юля родила сына и больше не узнавала свое тело. Грудь и живот обвисли, щеки стали толстыми, ягодицы — тяжелыми. Порой она смотрела по телевизору передачи о пластических операциях в Голливуде, мечтала тоже когда-нибудь сделать себе грудь.

Артемка рос с мамой и прабабушкой. Он был из числа детей, которых называют сложными, подра — зумевая легкое слабоумие, аутизм, неполноценность, граничащую с болезнью, но все-таки не болезнь. Мальчик не любил разговаривать, иногда молчал, даже если ему задавали вопросы, редко смотрел людям в лицо, но, когда поднимал глаза, было видно: он понимает, просто не хочет говорить. Юле приходилось кричать, чтобы добиться ответа, пока однажды она не нащупала заветную формулу: «Не хочешь, не говори». Стоило произнести эти четыре слова, и Артемка вдруг начинал говорить, говорил мало, коротко и неохотно, но по существу.

Однажды они с прабабушкой Раей, которую Артемка называл просто «баба» и с Юлей обедали на веранде. Весна выдалась неудачная, то дождь и +10, то снег и +4, под ногами грязь, еще не растаявшие сугробы, над головой сумрачное небо, но на веранде уже не колотун, как зимой, и можно обедать.

Двенадцатилетний Артемка, только что вернувшийся из школы, молча окунал блины с мясом в сметану и задумчиво жевал. Он поставил локти на клеенчатую скатерть и растопырил пальцы прямо перед лицом, словно держал невидимый шарик. Время от времени указательным и средним пальцами он утрамбовывал во рту мясо с рисом или выковыривал кусочки из зубов. Потом снова растопыривал жирные пальцы у себя перед носом.

— А нельзя есть по-человечески? Возьми хоть ложку! Куда ты столько заглатываешь? Боишься, что ли, что отберут? — воспитывала внука баба Рая.

Артемка не отвечал. Смотрел узко посаженными голубыми глазами в тарелку и тихо, сосредоточенно водил челюстями.

— Пускай ребенок ест, как ему удобно, — резко сказала Юля и погладила сына по густой рыжей шерстке, сплошь покрывшей голову короткими маленькими колечками.

— А ты была ребенок? — вдруг спросил Артемка, не поднимая глаз.

— Что? — не поняла Юля.

— Ты была ребенок, когда я родился?

Юля изменилась в лице и замолчала. Глубоко вдохнула, сжала губы, сделала языком движение вперед-назад не открывая рта, сглотнула, чтобы не заплакать, выдавила:

— Мне было шестнадцать.

— И ты, чтобы меня кормить, торговала телом?

— Что?

— У вас в салоне красоты. Ты торговала своим телом?

Юля слегка качнула головой, как бы уходя от самой себя, силясь себе соврать. Снова проделала губами и языком те же движения, что в первый раз. Не глядя ни на бабушку, ни на сына, тяжело выдохнула:

— Вроде того.

Артемка отодвинул пустую тарелку с размазанной по краям сметаной, вытер рот рукавом, потому что оцепеневшая баба Рая не успела подсунуть салфетку, аккуратно выдвинулся из-за стола, встал и ушел на улицу. Дверь закрыл за собой осторожно.

— Надо было соврать! — Баба Рая стала складывать грязную посуду в жестяное корыто, а Юля, растерянно зарыдав, побежала в дом.

С детства баба Рая приучала Юлю к тому, что бедный дом может стать красивым и уютным, а в жизни есть ценности посерьезнее денег, внешности, мужа и даже матери. Про деньги, внешность и мужа Юля хоть и не хотела понимать, но понимала, а вот про маму никак не могла взять в толк. «Я за всю жизнь только одно поняла, Юленька: надо работать с тем, что есть. Вот есть у тебя я — цени меня. Есть у тебя наш дом, твой сын — цени. А матери с отцом нет — и не надо. Ты подумай, у тебя ведь нет другой жизни, жизнь одна. Тебе уже двадцать семь лет. У тебя есть только та жизнь, которую ты имеешь. Представь, что ты не знаешь о том, что у тебя была мать. Если бы ты не знала, ты бы и не думала. Телевизор-то — он чем плох? Тем, что показывают то, чего у нас нет, заставляют об этом думать. А думать об этом не надо. Думать об этом вредно. Ты лучше стихи почитай — да такие, чтоб мудреные. Чтоб непонятные. Как музыка. Или просто музыку послушай. Без слов. Она непонятная. Что непонятно, то хорошо. Красиво, до дрожи пробирает, но непонятно. Стихи и музыка душу возвысят. Ты послушай, почитай. А остальное не надо бы. Журналы не надо. Газеты не надо. Это плохо. Интернет самое большое зло, потому что там всё. А жизнь одна, и надо учиться проживать её, её, понимаешь? А не то, что тебе показывают, не то, чего у тебя нет, не то, что могло бы быть. Не живи жизнью других. Не мечтай. Выдохни. Взгляни на то, что у тебя есть. Этим и живи».

Юля смотрела на то, что у нее есть. Баба Рая была на выдумки хитра. Однажды ей подруга, медсестра из больницы, подарила красивое пластмассовое голубое судно. Сказала — пригодится в хозяйстве. Странный подарок, но баба Рая тут же сделала из судна вазу для фруктов. Юля тогда смеялась до слез. Ведь и правда голубое судно в тон к кухонным занавескам стильно смотрелось на столе. Еще баба Рая всегда украшала стол цветами или делала композиции из сухих веток, вереска и шишек. Колесо от сломанного детского велосипеда помыла, прикрепила к стене в спальне и вешала на спицы бусы, полотенца, кулоны на цепочках — прилаживала побрякушки так, что не падали. Сама связала разно — цветные коврики и постелила в двух комнатах и в кухне. Сама сшила бледно-розовые занавески с птичками для веранды. Вообще бабушка прекрасно вязала и шила. Юля сроду не покупала себе одежды. Кроме верхней и белья. На двадцать пятый день рождения баба Рая сшила Юле темно-синее платье до колена с небольшим V-образным вырезом. Юля и спустя пятнадцать лет обожала это платье, говорила, что когда она в нем, голубые глаза ярче и рыжие волосы блестят круче.

Маминых вещей в доме не было. Даже маминой фотографии не было ни одной. Бабушка от всего избавилась. Отца Юля никогда не знала. Баба Рая приучила ее к мысли, что знать его не надо. Поэтому Юля не хотела знать. Иногда она удивлялась тому, как легко ей жить. Казалось бы: отца не знала, мать бросила, мужа нет — жизнь должна быть тяжелой. Положено страдать. Но тяжести Юля не ощущала, и если бы у нее спросили про счастье, она искренне ответила бы, что счастлива. Потому что в доме тепло — они с бабушкой дров накололи и печь растопили, вон старые газеты в уголке ровной стопочкой лежат, ждут огонька; потому что летом, когда тепло, можно вынести на улицу, на травку, пластмассовый столик на качающихся железных ножках и поставить на него миску с салатом из овощей, которые в огороде растут; потому что на продавленной кровати у стенки крепко спится, а если ноги вытянуть, то дотронешься до другой стенки, теплой, нагретой от печки; потому что Артемка здоровый и спокойный, добрый, и кто бы там что ни говорил, он — ее лучшее творение; потому что с девчонками в салоне можно поболтать, выпить и повеселиться; потому что до Горного Алтая рукой подать, а там такая жизнь, что лучше и правда отрубить телефон, не смотреть телевизор, все равно ничего прекраснее в мире нет — белоснежного снега, разноцветных лесов, голубого неба, облаков, изумрудных озер, прозрачного льда и этой божественной геометрии — горных треугольников, трапеций, водных овалов, кругов рая. Юля была в Горном только один раз, очень давно, еще в детстве.

Она не стыдилась того, что в течение нескольких лет после рождения Артемки брала в салоне дополнительную работу. Девчонки-парикмахерши до сих пор этим занимались. И ничего. У некоторых даже мужья знали. Деньги-то нужны. На красоте ногтей далеко не уедешь. Проблемы начинались за стенами салона. Село маленькое, жены узнавали об измене, приходили, устраивали скандалы. Одна девица, Инна, мамаша Артемкиной одноклассницы Лизы, как-то с ножом для мяса явилась, хотела всем клиенткам и мастерам пальцы отрезать. Пришлось полицию вызвать. Приехал Мишка, Юлин друг детства, он и сам иногда в салон захаживал, а с мужем Инны каждые выходные надирался до чертиков. Он сначала хохотал, потом взял себя в руки, скрутил Инну, вышвырнул из салона и уехал. Это случилось лет пять назад, но с тех пор Юлю мамаши из родительского комитета терпеть не могли. А заодно и учителя. И Артемку поэтому не любили. Юля однажды на родительском собрании услышала, как за ее спиной одна мамаша сказала другой: «Мелкий даун этой шлюхи». Она тогда вскочила, схватила за горло разговорчивую мымру и пообещала удавить, если еще раз услышит, как оскорбляют сына. «Я тебе, дрянь, язык отрежу, у меня инструмент специальный есть. Чик-чик!» Юля давно поняла, что в этой волчьей стае нельзя никому ничего спускать. Нет никого, кто заступится, кто встанет на твою сторону. Первый год на школьных собраниях она пропускала оскорбления мимо ушей. Но потом стало ясно: с каждым пропущенным оскорблением, с каждой скрывшейся из виду проблемой, с каждым якобы не замеченным презрительным взглядом или наглой ухмылкой власть мамаш из родительского комитета растет. И бесполезно ждать помощи от учителей или от директрисы — они все заодно. Все из одного теста. Жизнь потрепала их будь здоров, но они не стали от этого милосерднее, добрее к другим или мудрее. Они безвкусно одевались, слишком ярко красились, не умели ухаживать за кожей и волосами, чаще всего слишком увлекались спиртными напитками и были в два раза старше Юли. Наверное, они завидовали ее молодости, ее свежести, тому, что их гулящие мужья предпочитали ее, «даун» Артемка получал сплошные пятерки и четверки, а на беленький домик, сад и огород летом было не налюбоваться.

Борьба мамаш перерастала в борьбу детей. Одноклассники с Артемкой не дружили, на уроках вечно его подкалывали, смеялись, на переменах толкали, на физкультуре норовили сбить с ног, ударить, пнуть — в общем, избить. В отличие от мамы, Артемка не умел защищаться, он надеялся, что все уладится само собой, если не обращать внимания. На мамины и бабушкины вопросы «Почему ты весь в синяках?», «Почему у тебя кровь?», «Кто тебя так?» — он не отвечал. Юля ждала. Не вмешивалась.

Однажды Артемка попросил у бабушки денег на подарок.

— На подарок? Кому подарок? — Баба Рая ни разу не слышала, чтобы Артемка кому-то дарил подарки.

Его и на дни рождения ребята не звали. И учителям он наотрез отказывался дарить цветы и конфеты.

Оказалось, подарок Артемка решил купить Лизе, девочке из класса.

— Вы дружите? — неуверенно спросила баба Рая.

— Общаемся, — неохотно ответил Артемка.

И баба Рая так обрадовалась, что дала правнуку целых триста рублей, на которые он в сельской галантерее купил флакон духов.

После уроков Артемка с Лизой иногда вместе возвращались домой и заходили за магазин. Там начиналось поле, и можно было посидеть на лавочке, посмотреть вдаль, помолчать или поговорить. Местные алкаши обычно собирались либо рано утром, либо поздно вечером, а часа в два, в три никто детям не мешал.

Светло-бежевое поле с примесью зелени и белизны, с частыми черными пятнами — застыло. Жимолость, маральник, заросли можжевельника, таволги, лапчатки, кустарники облепихи, ясменник душистый, брунера, цирцея, эдельвейс хранили молчание и притворялись мертвыми до наступления лета. Даже когда ветер дул, травы не оживали, по крайней мере не подавали виду. Словно чучело зимы еще не сожгли, и радоваться было рано. Далеко впереди начиналась черневая тайга — малина, калина, черемуха, рябина, смородина, а еще кедрово-пихтовые леса и ленточные сосновые боры.

Артемка с Лизой смотрели, как летят облака над полем, и ничего не говорили. Лизины светло-каштановые волосы точно дополняли пейзаж — неподвижные, тонкие, холодные. Серые глаза позволяли облакам, движущимся все время в одном ритме, гипнотизировать себя, отвлекать от мыслей. Из кармана светло-бежевого легкого пальто у Лизы торчал голубой берет. Иногда девочка водила каблуком сапога по мелким бесцветным камням, и раздавался шорох, как будто прилив уносил гальку в море. Артемка взял камень и поднес к уху, словно раковину: ничего. Из-за камня выполз червяк, направился куда-то по своим делам. Артемка взял палочку, аккуратно потыкал его.

Потом расстегнул на груди красно-зеленую куртку и развязал красный шерстяной шарф.

— Жарко.

Артемка достал сигарету, чиркнул спичкой, закурил.

— Зачем? — Лиза повернула голову.

— Что зачем?

— Ты же не куришь. Зачем закурил?

— Не знаю.

— Хочешь быть крутым?

— Типа того. — Артемка засмеялся и бросил сигарету прямо в червяка, но тот неутомимо полз вперед. — У мамы вечно сигарет завались.

Лиза тоже засмеялась.

— Так хорошо, когда тихо и лесом пахнет, — сказала она.

— Да, хорошо.

— Тебе никогда не хотелось уйти в лес?

— В смысле в поход?

— Ну да, спрятаться от всех.

— Не знаю. Наверное, хотелось. — Артемка раздавил сигарету ногой.

— Не убивай! — вскрикнула Лиза и тут же с облегчением выдохнула. — Я думала, ты его сейчас тоже… Ногой.

Она смотрела прямо Артемке в глаза. От этого взгляда его пронзало током. Одно короткое движение головой вперед — его лицо возле ее лица. Он дотронулся правой рукой до ее левой руки, а потом с чувством ужаса, так что сердце забилось в ушах, мягкими губами захватил ее нижнюю губу. И сразу кончил в штаны, проглотив стон до последнего звука.

— Я тебя… люблю… — прошептал он почти неслышно.

Ночью Артемка спал как убитый, а наутро проснулся счастливым.

В школе на уроках все было, как всегда, только Лизины подружки, Маша, пухленькая чукча, и Даша, высокая, со светлой косой, перехихикивались, украдкой поглядывая на Артемку. После шести уроков Артемка хотел во дворе подойти к Лизе, но Виталик и его дружки — всего человек шесть — встали поперек дороги.

— Как жиза? — засмеялся Виталик, показав свои слишком белые зубы.

У Виталика была довольно смуглая кожа, очень темные волосы и черные глаза, поэтому сияющие белые зубы сразу привлекали внимание и выглядели неестественно. «Акула, — пронеслось в голове у Артемки, — акула, акула».

— Нормально, — тихо ответил мальчик.

Виталик и другие пацаны заржали.

— Нормально… — задумчиво повторил Виталик. — Да ты долбаный извращенец!

Виталик изо всех сил врезал Артемке по лицу, и Артемка упал. Парни его окружили. Спустя секунду он поднялся. Из носа шла кровь. Пацаны сомкнулись в плотное кольцо.

— Лиза! — крикнул Артемка.

— Лиза-Лиза, хочешь я тебе кое-что вылижу? — Виталик гримасничал, вихляя задом.

Следующий удар снова повалил парнишку на землю. Артемка не защищался. Он знал, что это бесполезно. Когда он попытался подняться во второй раз, друзья Виталика стали пинать его — то в живот, то в ребро, то в пах. Это продолжалось несколько минут. Лиза с подружками стояла в стороне, наблюдая за происходящим изумленно и растерянно.

Сквозь белесую муть Артемка видел, как парни уходили, он видел, как вслед за ними уходила Лиза с подружками, видел ее глаза — удивленные и равнодушные.

Домой еле добрел, по дороге отыскал сугроб, упал в него лицом. Лежал несколько минут, не думал, плакал. Сильно плакал — до смерти плакал.

Слухи о том, что Артемку избили за приставания к Лизе, то есть за дело, разлетелись по поселку уже к вечеру. Высокая статная блондинка Инна пришла, чтобы поскандалить.

— Тебе мало моего мужа? Взялась за ребенка? О чем он думал? У кого он этому научился? У вас что — семейная сексуальная невоздержанность?

Баба Рая вышла на веранду и сухо сказала:

— Мальчик ничего не сделал. А вот вы, — она указала на Лизину маму, — объясните своей малолетке, что в ее возрасте еще рано быть лицемерной сукой.

Выступление бабы Раи закончилось ором. Побагровевшая от злости Инна полезла драться. Баба Рая попыталась оттащить ее от Юли и получила в глаз, вызвала полицию. Приехал Мишка, поржал, скрутил Инну, выволок из дома.

Артемка, сидя на кухне, слышал все, что происходило на веранде, и плакал.

— Ну что ты ревешь? Я так ничего и не поняла. Если ты ни в чем не виноват, так и скажи! Тебя ведь затравят теперь! — Юля приложила к щеке крупную курицу из морозилки и стояла напротив сына, тараща глаза то на него, то куда-то в пустоту.

Артемка молча плакал.

— Ну что ты ей сделал? За грудь хватал? За задницу? Штаны снимал? Что ты сделал? — Юля вдруг тоже расплакалась.

— Не снимал я штаны. Я в штанах… — прогундосил Артемка сквозь слезы.

— Что в штанах?

— Промочил штаны, когда… ее поцеловал.

— Да ничего он не сделал, она сама хотела, он ей духи купил! Они дружили, — опять вмешалась баба Рая.

— Ты сегодня уже достаточно выступила, бабуль, — крикнула Юля. — Вы дружили? — обратилась она к сыну.

— Немного.

Больше Артемка ничего не сказал. Ночью, когда все уснули, он оделся и распахнул дверь на улицу. Под бесконечным вечным небом, как в поле, Артемка ощутил себя вне всего, словно небо было его соизмерением. Звезды на темно-синем фоне сияли одна ярче другой, и Артемка зашагал вперед по звездной карте, ежась от холода, но полной грудью вдыхая таежный смолистый воздух и наслаждаясь своим отсутствием.

* * *

Утром, перед тем как будить Артемку в школу, баба Рая вышла на крыльцо — проверить погоду, и тут же ей из-за забора стал махать какой-то парень с рюкзаком. Она сняла тапочки, быстро надела галоши на голую ногу, накинула плащ и засеменила к калитке. Мальчик аккуратно прислонил велосипед к воротам.

— Бабушка, возьмите газетку!

— Газетку мне не надо.

— Да она бесплатная.

— Всё равно не надо.

— Там информация про Ц., бывшего кандидата в президенты, политика. Он хочет сделать новую партию. Вы о нем слышали?

— Что-то вроде слышала, — сказала баба Рая.

— А что вы слышали? — улыбнулся кудрявый мальчик в белой футболке, потертой черной куртке из кожзама и джинсах.

— Да не помню уж.

— Ну так возьмите газетку, почитайте его программу.

— Не нужна мне его программа и он сам.

— Почему? Вы разве довольны жизнью?

— Да, — не задумываясь, ответила баба Рая.

— Но у вас же пенсия маленькая, вон домик какой, интернета, наверное, даже нет. Страна разваливается. Никто нормально работать не хочет. Полиция бездействует. В тюрьму невинных сажают. — Мальчик говорил нескладно и неуверенно.

— А мне и так хорошо, сынок. Раньше было намного хуже. А интернет вообще зло. Я нашего президента ценю за терпение. Ладно, мне внука надо будить.

Парнишка интеллигентно попрощался и уехал на велосипеде, а баба Рая пошла готовить завтрак.

За ночь сильно потеплело, с крыши капало, и птицы щебетали до головокруженья.

Баба Рая поджарила гренки со сметаной и с сахаром, сделала яичницу и слабенький сладкий кофе с молоком. Солнце било в окна веранды и впервые с прошлого лета по-настоящему пригревало.

Юля еще не проснулась, и баба Рая сначала пошла будить Артемку, чтобы он в школу не опоздал. Но в маленькой комнатке его не было. Баба Рая на секунду решила, что Артемка, как в детстве, пробудившись, побежал к маме — она всегда спала в большой комнате, а сама баба Рая в кухоньке, напротив печки у окна. Баба Рая улыбнулась и решительно толкнула дверь в Юлину комнату. Юля спала, закутавшись в одеяло, как младенец — только кончик носа торчал.

Баба Рая выскользнула на крыльцо, спустилась по ступенькам, пробежала несколько метров до забора, открыла калитку, высочила на улицу.

— Ар-тем-ка-а-а-а! — крикнула она, сложив ладони рупором, и сердце у нее забилось в приступе паники.

— Может, он уже в школе. — Юля продрала глаза и не могла понять, что случилось.

— Он никогда не уходит так рано, без завтрака и не заправив постель. Да и после вчерашнего… думаешь, он прямо спешил в школу?

Юля наспех оделась, натянула джинсы, рубашку, шерстяную кофту, кроссовки, намотала на шею шарф. Вдохнув аромат гренок, сделала один глоток кофе и отправилась в школу. Ворвалась в класс посреди первого урока.

— Где Артем?

Артемка в школе не появлялся.

— Лиза, ты не знаешь?

Лиза отвела глаза.

— Отвечай! — крикнула Юля.

— Вы не смеете срывать мне урок, — сердито сказала очкастая математичка, одернув коричневую юбку на толстом заду.

— У меня сын пропал! Ребята, вы не знаете, где он может быть? — Юля спросила спокойно, жалобно.

Все опустили глаза, как будто Артемка страшный преступник и говорить о нем — позор. Лиза сидела и вспоминала, как спросила Артемку про лес.

— Да что вы за люди!

Юля всплеснула руками, хлопнула дверью. Побежала обратно домой. Баба Рая обошла всех соседей: Артемки не было. Юля позвонила Мишке, мол, выручай. Мишка приехал и сел за стол на веранде, откусил от гренки.

— Вкусно. Можно? — Он потянулся к банке с малиновым вареньем.

— Съешь хоть все, только помоги Христа ради. — Юля нервно заправляла за уши пряди волос.

— Слушай, мальчики в таком возрасте с такими проблемами сплошь и рядом убегают, а потом возвращаются, — сказал Мишка.

— С какими — такими проблемами? — Юля задергалась.

— Вчерашнюю историю все слышали. Да и раньше он был нелюдимый, такой… ну, ты знаешь… непропеченный.

Баба Рая хлопнула кулаком по столу, протянула руку и отодвинула от Миши тарелку с гренками.

Миша засмеялся. Посмотрел на женщин по-доброму. Погладил модно подстриженную бороду. Поднял карие глаза к потолку. Тряхнул пушистой шевелюрой.

— Ладно. Он раньше когда-нибудь убегал?

— Нет, я же говорю. — Юля собиралась заплакать.

— Ты еще не говорила. Спокойно. Найдется. Надо потолковать с его друзьями. С кем он дружил?

— Да вот с той девахой и дружил. С Лизой. Я сегодня пыталась с ней поговорить, она даже в лицо не смотрит.

Баба Рая тихонечко придвинула гренки обратно к Мише, и он взял еще одну.

— А не было у него какого-то убежища, любимого места? Дети часто облюбовывают какой-нибудь, не знаю, сарай, заброшенный дом, устраивают шалаш, палатку ставят…

— Он всегда был либо дома, либо в школе. Клянусь. То есть я уверена, у него нет никаких тайных мест. Какая еще палатка? Ты видел у меня деньги на палатку?

— А где они встречались с Лизой?

— За магазином. Но это не тайное место. Они просто сидели на лавочке за магазином.

Миша доел все гренки, промокнул маленький жирный рот салфеткой.

— Короче, с Лизой надо поговорить.

Лизу нашли за магазином. Она сидела на скамейке одна и смотрела на поле и на лес.

Юля курила сигарету за сигаретой. Она выслушала от Миши речь на тему «у полиции нет времени искать сбежавшего мальчишку», потом от директрисы школы — монолог на тему «школа не станет заниматься тем, что произошло вне ее стен», и наконец — упреки от соседей на тему «никто не побежит по поселку расклеивать листовки или что вы там хотели». Она оставила дома рыдающую бабу Раю и сама уже не плакала, но с каждым часом отчетливее ощущала, как накатывает мутный тошнотворный ужас, и все, что в жизни казалось хорошим, нормальным, в порядке вещей, вдруг переворачивается с ног на голову и предстает отвратительным, чудовищным, бессмысленным. Юля вдруг почувствовала себя без толку использованной, как будто сама жизнь ее изнасиловала, опустошила, прожевала, проглотила и высрала обратно.

Лиза онемела. Сколько Миша ни пытался ее разговорить — все впустую.

— Да ты пойми, ты же друга своего должна спасти, ты должна сделать доброе дело, а может, и подвиг совершить! Забудь ты о том, кто что подумает, забудь о других, нет никаких других. Будь смелой. Будь смелее, чем все твои одноклассники. Скажи, где он может быть? — Миша умел убеждать.

Не глядя ни на Юлю, ни на Мишу, Лиза подняла руку и молча указала на лес вдали, за полем.

День прошел в интернете и на телефоне. Интернет работал только в магазине бытовой техники на главной улице, туда Юля первым делом и направилась. Миша, девчонки из салона, все товарищи и знакомые бабы Раи писали объявления, расклеивали их по поселку, собирали поисковую группу. В полиции возбуждать уголовное дело отказывались, хотя Юля прочла, что если пропадает несовершеннолетний ребенок, то дело возбудить обязаны. Еще она прочла, что человека, пропавшего в лесу, искать надо сразу, и в первый день шансов найти живым гораздо больше. Полицейские, друзья Мишки, общались с Юлей нормально, не грубо, но никто не хотел искать ее сына, все говорили: «Мало ли, убежал, проголодается — вернется».

Спустя неделю, когда Юля вместе с поисковой группой давным-давно прочесывала лес, уголовное дело наконец возбудили. У Юли спрашивали приметы, во что был одет, какие вещи при себе имел. А она никак не могла понять, в какой он куртке ушел — красно-зеленая куда-то делась, и синяя тоже. «Да вы не волнуйтесь, сядьте, водички попейте», — говорил следователь, теребя гитлеровские усы. Юля опускалась на стул, пила воду и взахлеб начинала рассказывать об Артемке: «Он небольшого роста, но очень худой, поэтому кажется длинным, волосы короткие, густые, рыжие, колечками по всей голове завиваются, глаза голубые, бледно-голубые, сосредоточенный он, весь в себе, шарф и шапка красные, ботинки коричневые, тяжелые, из дома он ничего не взял — ни рюкзак не взял, ничего не взял, а куртка… куртка… я не знаю, в какой он… — Юля заикалась и всхлипывала, — либо в красно-зеленой, либо в синей… Господи, я не помню, какая… Я не знаю, в какой… куртке…» Баба Рая просила передать дело в Следственный комитет, но ей отказывали: «Думаете, все сразу побегут искать вашего внука? Там таких пропавших миллион! Вы на нас орете, что мы тут чай пьем целыми днями, а там, думаете, чай пить не будут, будут прыгать, волноваться, дергаться, мобилизуют всё и вся?» Баба Рая каждую ночь плакала в подушку, резко постарела. О ходе поисков полицейские не рассказывали. Мишка тоже уклонялся от ответов. Как-то Юля устроила истерику, бросилась на него с кулаками. «Ну нечего мне тебе сказать! Нечего! Неужели ты думаешь, что я молчал бы, если бы мне было что сказать?» В тот вечер Мишка ушел, хлопнув дверью, а Юля наутро снова отправилась в лес.

Волонтеры, вызвавшиеся искать Артемку, были в основном молодые. Некоторые специально приехали из Барнаула. Юлин пост разошелся по всему интернету, и люди помогли. Оказалось, в Барнауле существует волонтерская организация помощи в поисках без вести пропавших. «А многих вы вот так… в лесу находили?» — спросила однажды Юля полную студентку в ватнике и в вязаной шапке (перед поисками все утеплялись). Студентка ничего не сказала, только рукой в варежке махнула и носом шмыгнула.

Искали очень просто: ходили по лесу и кричали.

Под ногами хрустели шишки, мшистая почва проседала, ломались сухие ветки. Поблизости от сфагновых болот на остепненных участках с ковылем и ксерофитным разнотравьем было тише всего, даже птицы не пели, ни звука, ни шороха, словно мертвые зоны. Юле становилось страшно. В самих болотах не искали, потому что искали живого, а не мертвого. Глава поисковой группы, мужик средних лет, спокойный, с опытом, сразу предупредил, что водоемы не проверяются: «Это уже не наша вотчина. Это пускай полиция с водолазами».

По укромным, отдаленным от поселений местам, под вековыми соснами из земли кое-где торчали чудесным образом не погибшие за зиму северные орхидеи: ладьян, гнездоцветки. В холоде они поблекли, утратили желтоватый, лиловый, зеленый оттенки, но не сровнялись с землей, как будто лес в тайне собрал себе гербарий и сохранил на память.

В черте массивов старовозрастных сосняков, по опушкам бора, рядом со степными участками на деревьях попадались огромные гнезда. За пищей для птенцов птицы летали на озера и болота. Один раз Юля видела, как на берегу озера отряхивалась косуля. Юле тогда захотелось подойти к ней, спросить, не видела ли она Артемку. Часть озера покрывала тоненькая корочка льда, казалось, вода разделилась на живую и мертвую. А смешанные леса ярусами уходили все дальше и дальше, земля то обрывалась вниз, то взмывала вверх, снег почти везде стаял, встречались огромные, вросшие в твердь валуны, волонтеры на них вставали и оглядывались, кое-кто умудрялся забираться на деревья и оттуда осматривать местность. Ложбины с речками и ручейками вклинивались на каждом шагу. Юля набрала полные кроссовки песка и грязи, промочила ноги.

С горы открывался вид на другие холмы, горы и прогалины. Солнце почти не выглядывало. Из-под белого неба сеялась дымка. Зелень, чернота, лед, бежевые проплешины в лесу застыли, как на фотографии. Юле казалось: здесь сколько ни кричи, никто не ответит.

— Ар-тем-ка-а-а-а!

Так продолжалось дни напролет. Юля спала, ела и шла вперед. Ей стало нравиться прикасаться к деревьям. Она клала ладонь на толстую сосновую кору и представляла, что под ней в стволе бурлит жизнь: клетки в форме неправильных многогранников, напитанные смолой и крахмалом, запасают полезные вещества и заботятся о старых клетках, в полостях которых дышит воздух; молодые клетки проводят воду, поры у них расширены, они кормят старые клетки, растят детишек; по высоте дерева длина и ширина клеток постепенно увеличиваются от основания ствола до кроны; мертвые клетки не падают на землю, а тоже составляют часть ствола, как живые, только уже смола и вода через них не проходят; ствол собирает целые поколения клеток, ствол не забывает мертвых.

— Ар-тем-ка-а-а!

Лисята, похожие на кошек с пушистыми хвостами, покидали свои норы и выходили просить еду. Мама-лисица сидела в стороне и наблюдала. Волонтеры давали печенье и вафли. Лисята ели.

Иногда Юле казалось, что поиски перестали быть поисками и превратились в странную прогулку с незнакомыми людьми. С каждым днем теплело. Волонтеры уже сняли ватники и куртки, ходили в легких свитерах, кое-кто в футболках.

Недалеко от Юлиного дома несколько молодых людей разбили палатку и сказали, что это агитационный штаб политика Ц. Они стали раздавать листовки с портретом Ц., чье лицо совершенно не запоминалось. Мальчики говорили, что Россия вместе с Ц. обретет свободу.

— А что за проблема? Мы и так свободные. Свободные же? Сонь? — Пенсионерки переговаривались, непонимающе глядя на молодых людей.

— Как же свободные? — вопрошали молодые люди. — Государство сейчас все контролирует. Каждый ваш шаг контролируют. А у вас есть шанс стать свободными! За вас все президент решает, а вы можете решать сами! — Молодые люди краснели от удовольствия и волнения.

— Мы не хотим решать! На то он и президент. Россия страна большая, ей нужен сильный президент. Чтоб контролировал!

Пенсионерки уходили, а на их место приходили здоровенные мужики, резали палатку ножами, кромсали листовки, избивали пацанов и убегали. Полиция не вмешивалась.

На пятый день баба Рая нашла в ненавистном интернете телефон экстрасенса и позвонила. Ее попросили сначала перечислить экстрасенсу на карту пять тысяч рублей. Она отказалась. Позвонила по другому телефону. В другом месте ее попросили перечислить на карту три тысячи рублей. Она опять отказалась. Тогда экстрасенс позвонил самолично и заорал в трубку: «Вам три тыщи дороже внука?» Баба Рая бросила телефон в помойное ведро и зарыдала.

— Вы будете что-то еще предпринимать? — спрашивала Юля у Мишки, когда тот вечерами приезжал пропустить стопку.

— А что бы ты хотела? Вертолеты?

— Да! — Юля пила водку, не закусывая.

— Вертолетов не будет. Порядки такие. У государства нет денег, чтобы искать каждого, кто ушел в лес. Ты отдел уголовного розыска у нас видела? Сидят четыре человека: двое по трупам, двое по живым. У них одна машина. Одна! И сорок литров бензина на месяц! На месяц всего сорок! А ты хочешь, чтоб они на вертолетах летали… Да и не нужны тут вертолеты. С вертолетов хорошо видны открытые места, а у нас тайга сплошняком. С вертолета можно костер заметить, дым, огонь, понимаешь?

— У него могла быть зажигалка — моя. — Юля вдруг посмотрела на Мишку с надеждой.

— В лесу очень сыро для костра.

— Миш, ну что это за ёкарный бабай? Что это за долбаная хрень? Ребенок пропал! Почему полиция не ищет? Все же на одних волонтерах держится. Почему власти-то ничего не делают, почему администрация, полиция ничего не делает? Стране разве не каждый ее ребенок важен? Страна ведь должна быть, как семья. А семье важны все ее дети. Что это за сука… херня долбаная… Ты же понимаешь, что если бы он просто ушел погулять, он бы уже вернулся! Господи! — Юля беззвучно хлопнула рукой по столу, чтобы не разбудить бабу Раю.

Миша взял Юлю за руку и крепко сжал ее.

— Юлька, ты в бога веришь?

— Да, и желаю ему смерти.

Ночью по телевизору Юля смотрела сюжет о мартовском пожаре в торговом центре в городе С. Красивая блондинка-телеведущая вспоминала факты трагедии, возмущалась, что траур объявили не сразу. Власти тогда сочли, что погибло слишком мало детей. Из шестидесяти четырех человек всего сорок один ребенок. Маловато для общенационального траура. В конце концов траур объявили, но как-то безучастно, равнодушно, без слез. Так говорила красивая блондинка. По телевизору показали списки погибших. Они наверняка были неполными, неправильными, но Юле хватило. Она подумала, что и сама ведь не слишком горевала о погибших, хотя несколько раз в юности даже ездила в С., знала город. Отупев и присмирев от долгих рыданий, Юля медленно переползла с дивана на кровать, легла, уставилась в потолок и впервые за всю жизнь вдруг испугалась, что сошла с ума. Резко села на кровати. Не поняла, почему она — это она, почему она здесь, вот в этой комнате, в этом поселке, в этом регионе этой страны, почему люди вокруг умирают, а другим дела нет, почему снег, почему весна, почему коврик у кровати, почему баба Рая с утра до ночи рыдает, помирает от горя, а сама всегда говорила — надо радоваться тому, что есть, и забывать то, чего нет.

Белый потолок казался Юле белой простыней, которой укроется земля, когда людей истребят с помощью тяжелой межконтинентальной баллистической ракеты «Сармат» и глубоководных быстроходных аппаратов большой дальности, оснащенных ядерными боеголовками. Тогда миру станет легче дышать — без людей. Погибавшие в пожаре дети, о чем они думали? О том, как жалко расставаться с мамой, с друзьями, с кошкой, о том, как душно, как темно, как пахнет гарью. Вот и все, вот и все — трагедию дети оставили тем, кто выжил. Живым взрослым осталась трагедия, это их трагедия.

* * *

Шестой день выдался ярким. Солнце залило все окрестности, оно просвечивало даже в самом густом лесу, а редкий лес сиял и оживал. Выползли откуда-то пауки и жуки: лубоеды, навозные, майские, маврские клопы. Зажужжали пчелы, затрепетали на теплом ветру стрекозы, пилильщики, листовертки, гессенские мухи. Застрекотали кузнечики. Заторопились по своим делам озимые черви. За один день расцвел розово-лиловый маральник, и листья на деревьях распустились — салатового оттенка, лаймового, оливкового, цвета папоротника, зеленого лука. Последний лед и снег провалились сквозь землю, реки закрутились в новых летних заботах, озера выдохнули, разбавив напоенный ароматами сосновый воздух глубоким запахом водорослей, камней и песка. Весна наступила.

— Ар-тем-ка-а-а!

Через друзей Миша договорился с барнаульской школой МЧС, чтобы прислали водолазов. Никто не знал, где искать, поэтому решили искать в Малиновом озере, где Артемка летом часто плавал. От М. до озера пешком можно было дойти часа за два с половиной. Еще при Екатерине II приезжие иностранцы удивлялись, когда на столе видели соль странного малинового оттенка. Вряд ли они могли предположить, что такую соль привозят из Кулундинской степи, простирающейся у подножья Алтайских гор. Люди, особенно женщины, жили легендами о целебном розовом озере, искупавшись в котором бесплодные рожали, а некрасивые хорошели. Малиновое озеро славилось лечебными солеными водами. Оно действительно омолаживало и очищало кожу, снимало усталость и боль в мышцах, лечило воспаления. Ученые выяснили, что в озере обитает множество водорослей, но разглядеть их можно только под микроскопом. Именно эти водоросли вырабатывают розовый пигмент.

Дно озера было покрыто соляной коркой, и местные жители советовали водолазам идти аккуратно, чтобы не поцарапаться. Миша обрывал мужиков и бабок: «Да не поцарапаются они! Они же в снаряжении!»

Юля ждала на берегу. Людей собралось отовсюду видимо-невидимо. Совершенно некстати, навязчиво и даже нагло в голове звучала песенка:

Не надо, не плачь, пусть он ушел, это не важно,

Все хорошо, все хорошо будет однажды…

Глупая пошлая песенка с такой избитой мелодией, что хуже не придумаешь, дурацкая песенка, услышанная по радио, так въелась в организм, что заменила Юле биение сердца и разметала по углам тяжелые мысли. Не надо, не плачь, пусть он ушел, это не важно… Все хорошо, все хорошо будет однажды…

Юля вцепилась взглядом в солнечный лес на другом берегу. Что за ним, ей не хотелось узнавать — буреломная чащоба ли, дикие звери, нечисть. Озеро было таким плоским, таким спокойным, а сосны вокруг — такими тихими, такими преданными. Как ночью, Юля вдруг испугалась, что сошла с ума и ничего не понимает. Она не могла понять — как это: почему она на озере, почему водолазы ищут ее мертвого сына.

— Господи, я ничего не понимаю, ничего не понимаю, я не понимаю… — бормотала Юля, раздвигая руками толпу и спускаясь к воде.

— Куда она? — раздавались крики. — Куда она собралась?

Юля в одежде вошла в воду по пояс, два раза с усилием оттолкнулась от воды ладонями, проплыла пару метров и нырнула. Пропала из виду.

— Да что за хрень? — Мишка отвлекся от водолазов. — Где она?

— Нырнула! — сказал кто-то в толпе.

— Черт, спасайте ее! Что вы встали! — заорал полицейский на водолазов. — Да чтоб вас! Спасайте ее, она же топится!

Когда Юлю вытащили из воды, она была без сознания. Но потемки обморока пронзала мелодия, пошлая песенка пробралась в самые недра сознания, в сердце страха: «Не надо, не плачь, пусть он ушел, это не важно… Все хорошо, все хорошо будет однажды…»

* * *

После исчезновения Артемки прошло два месяца. У бабы Раи одно плечо опустилось до уровня бедра, она исхудала и почти перестала ходить. Руки тряслись так, что даже кормила Юля ее с ложечки. Врач в поликлинике сказал, что сильный стресс спровоцировал быстрое развитие болезни Паркинсона.

Оплатив дополнительные поисковые операции, дополнительную работу водолазов и круглосуточные вертолеты, которые парили над округой днем и ночью, Юля влезла в такие долги, что пришлось продать дом, огород, кур, уток, кроликов, всё. Она сама не заметила, как перевезла бабу Раю в страшненький трехэтажный многоквартирный дом на окраине. В разгар лета в двухкомнатной квартире было душно и зябко. Из окон открывался вид на пустырь, и Юля, у которой времени на раздумья почти не оставалось, все-таки задумывалась о том, как в таких условиях можно жить, любить, растить детей: в духоте и холоде, под низким полотком убогой халупы, где разве что с полотка не течет, потому что не последний этаж, где нет ни намека на красоту — ни сада, ни деревьев, ни гор, только тусклое небо и позолоченное солнце под наркозом.

Юлино внимание переключилось на бабу Раю, за которой теперь требовался уход. Утром Юля растирала ее тремя разными мазями, клала в ноги двухлитровую пластиковую бутылку с горячей водой, приносила из кухоньки поднос, кормила. Баба Рая как будто напрочь забыла про внука, сделалась капризной и требовательной, каждую секунду дергала Юлю по мелочам.

— Я тебе давно сказала, что хочу пирожков! — сердито заявила баба Рая, когда Юля подала ей на завтрак творог со сметаной.

— Бабуль, каких еще пирожков? Ты знаешь, что я не пеку, — сдержанно ответила Юля, заправляя кровать.

— А когда я пекла, ты ела!

— Ты не мне пекла… Я ела за компанию. Да о чем ты вообще говоришь? Тебе жалко, что ли, было?

— Что ты на меня орешь! Не я сына угробила.

— А кто, я?

Юля схватила поднос с творогом и швырнула об стену. Сметана и варенье потекли по грязным бежевым обоям, наверху отклеившимся от стены и шелестевшим при открытой форточке.

Кроме Мишки и девчонок из салона, никто больше Юле не сочувствовал. Все словно выдохнули с облегчением, когда красивый белый домик с ухоженным садом достался чужим людям, когда Артемка исчез из школы, со двора, с глаз. В автобусе по дороге на работу, глядя, как смеются школьники, как мамы провожают детей на занятия и сами потом с улыбкой идут по своим делам, Юля не могла не думать о том, что все это мираж, на самом деле жизнь не продолжается.

Баба Рая стала бояться оставаться дома одна. Ей мерещилось, что соседи, которые заходят проведать, справиться о ее самочувствии, крадут из квартиры вещи.

— И посуду всю перетаскали, у меня чашечки были такие красивые кофейные, они и то умыкнули, и домашнюю мою одежду, трико, халатик унесли, накидали мне каких-то мужских пиджаков и галстуков. А вот этот вот шкаф, верхняя полка, она была вся заставлена дорогими хрустальными фужерами, рюмками, нет, она фужерами была, верхняя фужерами, а средняя была рюмками. Все было заставлено. Вот ты в гости к тете Любе сходишь, глянешь, вот почти так было заставлено. И сервант у нас пустой. Где хрусталь-то? А вон та была… Вон тот шкаф пустой, где фотография Артема, там вазы всякие стояли хрустальные, ну всякое, ну, вазы назовем, все было заставлено… Ничего нет почти. Ну так, единицы остались. То, что не нравилось, то не брали. У меня был немецкий сервиз. На шесть персон. Чайник — чайник вот остался на столе — а вот кувшин к ему был и к ему было шесть чашечек, я оберегала его, я только когда гости его — не хватало посуды — я ставила его, к нему относилась, как к ребенку. Ни одной чашки теперь, ни кувшина, ничего, ваза с сахаром вот стоит, и то я не уверена, от него она или нет. Так и осталась только ваза вот эта. Теперь… я покупала подруге двенадцать чашек синих. Тогда было с посудой тяжело, и у них не было, и себе двенадцать, ну я где-то перебила, где-то по дороге в посылках, у меня было девять, у меня было девять, и когда я хватилась все проверять, у меня их осталось две, вон чашки, они на кухне — две. У меня ни одного бокала нет, у меня ни одной чашки нет нормальной, ну чай попить, все это ушло. Даже бокал, с которым я ездила всегда в поезде, в больницу брала и знаю, что он был дома, — его тоже нет. Я хватилась идти в больницу — его нет. Они все, что… Это мы коснулись посуды. Я полезла смотреть… Я… У меня состояние такое было, что… И простыни были. Два комплекта новых… белья. Их нет. Они в коридоре в тумбочке лежали. Ну никогда… Всю жизнь у меня в коридоре тумбочка эта стояла, полная, набитая бельем. Она пустая, полупустая, эта тумбочка. Это уже потом вон туда поналожили. Вот здесь, вон там, где стоит трельяж, в углу, лежало у меня, было покрывало дорогое, тогда еще ни у кого не было, а вот мои приятельницы работали продавщицами. Я купила тогда всем друзьям и себе. У меня две кровати вместе стояли, оно было застелено. Оно шелковое, не как газ, а потолще, и внизу оборки, верх простёженный, ну середина, и на нем были — я подбирала под шторы — салатовые цветы. Очень красивое покрывало. Ну, оно уже хоть и много лет прошло, ему ничего не делалось. Его только видели, что оно было после последней кражи. Но его видели соседки, Светка и Наташка. Я, когда принесли мне на дом пенсию… Я положила в белую сумку всю свою пенсию, закрутила в это покрывало и положила в угол, вот за — дверка та не открывается — вот где стоит трельяж — туда в угол затолкала, чтоб можно было только достать, и еще там люстра, не знаю, целая она или нет, и я туда — за люстру. Тут примчалась Светка за деньгами — насчитала, что я аж 16 тысяч должна ей отдать. Где у тебя деньги? Я говорю — вон там покрывало лежит, знаешь, покрывало мое шелковое. И покрывало шелковое цветное присылали из Германии — Артему кровать заправлять — и его нет! И это покрывало, которое двуспальное, красивое и дорогое очень покрывало — она полезла, как она там рылась, не знаю… Его нет! Его нет! Его нет!

Баба Рая говорила без пауз, путала прошлое и настоящее, мешала реальность с выдумкой и срывалась на слезы. Плакала безутешно, стонала, кричала, всю душу из Юли вынимала.

Первая сиделка, которую Юля наняла, отказалась спустя два дня. Сказала, мол, многих старушек повидала, но с этой невозможно. Юля покрыла ее матом и через знакомую бабушкину медсестру нашла другую сиделку — Лиду, высоченную, здоровенную, грузную и рукастую. Лида кляла неудавшуюся жизнь и заботилась о бабушке пристойно. Юля успевала работать, успевала спать. Больше ей было ничего не нужно.

Как-то вечером Юля вернулась с работы, когда Лида растирала бабу Раю перед сном. Юля уловила обрывок разговора, Лида рассказывала бабушке о местном богаче, фермере:

— Вот плавно мясокомбинат разорился, и теперь он крутой у нас фермер. Очень богатый. Вот. И ну, можно сделать выводы, откуда первоначальный капитал. Я вот такого мнения, но точно не могу сказать, я же в этих документах не лажу, не знаю. А сейчас они очень крутые, о-о-о… Ну вот как… Деревня Назаровка, Щигуль, Повоямка и наша ездят к нему на работу. Платит он как бы ниче. Двадцать, двадцать пять, тридцатник он платит даже некоторым. Да, зарплата хорошая. С одной стороны, он эти четыре деревни поддерживает, что хоть какая-то работа есть, ну а с другой стороны, ну пусть бы у нас мясокомбинат был… Никто б не отказался, правильно? — Лида как-то нехорошо, как будто завистливо засмеялась.

— Мы хоронили одного знакомого, — вяло заметила баба Рая, — он сказал, что вся беда в том, что совхозы разоряются, все, скота нет, забоя нет, мы план никакой не делаем, у нас ничего нет, вот и все, и поэтому он идет ко дну, вот так он мне сказал.

— Хотите, я вам чашечку чаю сделаю? — спросила Юля, войдя в комнату и устроившись в кресле у изножия бабушкиной кровати.

— Не-е-ет, я дома поела, — сказала Лида, — я поела, а потом думаю: че так плохо? Ну вроде ниче было. Давление померила. Выпила таблетку. Когда у меня высокое давление, я не могу разговаривать, лучше буду молчать. Потом, как давление спадает, я оживаю.

— Время сколько? — спросила баба Рая.

— Уже полвосьмого. — Лида посмотрела на настенные часы.

— И вот так вот, короче. Другие директора заводов такие же. Все разорилось. Один не очень нажился, только квартиру в Барнауле купил и уехал, а эти-то… вон как! Потом пошли у них поля, с полей продукция, семечки, семечки бьют на масло, все это денюжки.

— Если бы поддержали совхозы, то и мясокомбинат бы не разорился, скот бы был, забой бы был, — гнула свою линию бабуля.

— Частники много держат коров. По пять, по семь коров. Но кто ж корову отдаст, если она хорошо молоко дает? Не знаю. Алтайский край самый бедный по России. Потому что никаких ни дотаций, ничего не дают. Ну я не знаю, я же в этой сфере не работаю, я пенсионер давным-давно. Но я слышу, как люди говорят, что Алтайский край самый бедный. Ну действительно, зарплаты очень низкие, цены очень высокие, пенсии низкие, люди живут так — перебиваются, не то что живут, а перебиваются, чтоб как-то… как-то. Вот у меня сейчас два первоклассника пойдут — одному, правда, еще шести нет, а другому семь — собери их в школу! Ой-ой-ой, сколько денег надо! Не знаем даже, как вытянуть. Даже не знаю… На двоих детей в месяц дают триста с чем-то! Это ж смешно! Триста с чем-то!

— Кошма-а-ар, — машинально произнесла Юля.

— Давайте давление мне померяем, да я в туалет пойду, — сказала баба Рая.

— Давайте. — Лида стала мерить давление. — Вот так, Юленька, когда-то мы в Заринске жили, строили завод, я работала в строительном управлении бухгалтером. И к нам в основном были приезжие командировочные — с Питера, потом с Ярославля, с Башкирии, в общем, много народу было, короче, мне тридцатник, может, был, и мы с мужем подружились с начальником управления. И он нам сделал командировочку в Питер. Это было в восьмидесятых годах. Ах, какой город! По-другому бы жизнь сложилась, может, жили бы там! Давление маленько повышено. Пульс ниче. Знаешь, Юленька, меня сейчас отношение богатых к бедным убивает. Раньше же было равенство. А сейчас так. Вот мой, допустим, домик. Небольшой в центре домик, живет старший сын. Я сегодня захожу, смотрю — полный двор воды. Я говорю: а шо случилось? А вон, мне говорит сын, Миша Полянский перекрыл трубу, вот где вода идет, уходит с полей она куда-то, не знаем, но все подкапывают, около двора ложат трубы, по этим трубам вода куда-то идет. Он взял, около своего дома забил трубу чем-то, и вся вода идет к нам во двор. А он это потому, что держит магазин «Берлога»! Пивнушка, ну знаешь. Вот! А мы-то никто. Он, значит, крутой. И некому пожаловаться. Потому что они все руки моют друг другу, все, кто маленько выше нас. Они — а кто вы такие? У нас все на виду. Все дома. Или отделанный сайдингом — или мой стоит плюгавенький домишечко. Хотя мы сюда переехали в шестом году, мы уже себе ничего позволить не могли, это мой муж умер, мне достался этот дом. А дети купили за материнский капитал. Вот так. Невозможно ничего купить. Вот и живем. Не живем, а выживаем. Я в Горном последний раз была сорок лет назад. Потому что нету средств. Последний раз красоту видела сорок лет назад.

— Я сейчас собиралась мыть ноги и спать, — строго напомнила баба Рая. — Всем пора спать.

* * *

Бабу Раю словно подменили. Каждый день она устраивала Юле новые испытания. То оденется и давай расхаживать по дому, громко ударяя об пол новой клюкой — без клюки она теперь не передвигалась. Так она выражала недовольство — например, тем, что Юля супы не варит. Или вдруг ни с того ни с сего нарочно обкакает в туалете пол. Или вдруг снимет с себя трусы с носками и смоет в унитаз — устроит засор, а Юле сантехника вызывать. А сантехник пьяный валяется, трубку не берет. А соседи помогать не хотят, хотя у них есть инструменты, потому что баба Рая из них врагов сделала — всех в воровстве обвинила. Юля орала на бабку. Вспоминала, какими счастливыми они с Артемкой и с бабой Раей были до того, как все случилось. Корила себя за то, что создала мало воспоминаний, и все какие-то неказистые: не было у них с Артемкой ни путешествий, ни веселых дней рождений. Зато были тихие прогулки по лесу, летние купания, первый велосипед — как сияли Артемкины глаза, когда он получил велосипед! — да, кое-что все-таки было. Юля утирала слезы.

Однажды баба Рая додумалась позвонить дочери, Юлиной маме Алене. Та с новым мужчиной пару месяцев как жила в Красноярске. И вдруг явилась в М., прилетела, низенькая, жирненькая, вся опухшая от пьянства, об Артемке ни слова, говорит Юле, мол, я мать забираю, ты за ней ухаживаешь плохо, квартиру я вашу продаю, потому что нужны деньги на уход, квартира стоит четыреста тысяч, это мало, но хоть капля в море, и то хлеб.

Юля так и застыла.

— Бабуль, ты что — с ней поедешь? Ты что — позволишь ей продать квартиру? Да что же это…

Баба Рая молча кивала и отворачивалась к стенке.

Юля прислушивалась к шелесту отклеившихся обоев, и ей хотелось выброситься из окна.

— Ты жизнь свою просрала, ребенка просрала, вот и выметайся из квартиры. Все! Свободна! — пропитым тоненьким голоском скомандовала Алена.

Брошенные на ветер жуткие мрачные слова, на которые баба Рая не отреагировала — продолжала лежать лицом к стенке — сначала ослепили Юлю, подобно ярости, а затем у нее внутри как будто что-то оборвалось. И она тихо собрала вещи, взяла только самое необходимое, с чемоданом постучалась к Катьке, девчонке из салона.

Катька была моложе Юли на пять лет, без мужа, без детей, вся в блестках — с наращёнными ресницами, ногтями, модными широкими бровями и увеличенными губами, худенькая, с попкой в форме сердечка — в общем, конфетка. Катька жила в собственной халупе с маленьким участком. Халупа досталась ей после смерти отца. Почти всю мебель она продала, зарабатывала всеми возможными способами в салоне. Ни на что особо не претендовала. Когда Юля появилась на пороге с чемоданом, Катька только вздохнула, усмехнулась и без вопросов предложила раскладушку или матрас на полу.

— Видишь, выбор-то невелик. Или спишь на матрасе на полу, или на раскладушке.

— Я на матрасе. Кать, ты извини, что я привалила.

Катька махнула рукой.

— Я постараюсь ненадолго. Мне правда… мне правда… — Огромные слезы покатились по щекам. — Мне правда больше некуда пойти. Дело в том, что…

— Слушай, сестрица, не надо мне ничего объяснять. Пришла и хорошо. Уйдешь, тоже будет хорошо. Все окей. Уйдешь, когда сможешь. Коньячку налить?

— Лей.

— Побольше? — Катька подмигнула. — Сейчас лимончика тебе отрежу закусить, выпьешь, отдохнешь, а потом я тебе кое-что расскажу. Будем твою жизнь исправлять. У меня план.

На слово «план» Юля не отозвалась никак. Только качнула головой, плюхнулась на матрас, сказала:

— Давай наливай.

План Катька сочинила о-го-го. В селе Колвань, в Курьинском районе Алтайского края, на реке Белая на склоне Колыванского хребта, где красоты почти такие же умопомрачительные, как в Горном Алтае, летом бывало довольно много туристов. И вот на одном из живописнейших озер построили уже не первый в Колывани шикарный отель для клиентов с тугим кошельком. Отель стоял прямо на берегу озера, выглядел, как замок с башенками, и предоставлял всевозможные услуги спа, в которые входили маникюр-педикюр. На сайте отеля вывесили объявление. Искали новую маникюршу.

— Ну короче, я за тебя заявление заполнила еще месяц назад, тебе было не до того… Ну понятно. Решила, если пригласят на собеседование, скажу, а нет, ты и не узнаешь. Сегодня написали, что зовут.

— Да ты че, Кать, ты совсем охренела, а жить-то я где буду? Мне тут жилье не потянуть, а там вообще!

— Давай ты пройдешь собеседование, а там посмотришь? Может, они тебе предложат что-то. Тебе терять нечего. Да и здесь, честно говоря, тебе делать уже нечего. Ну сама подумай… — Катька на секунду умолкла. — Я же знаю, как ты делаешь маникюр. У нас так никто не делает, никто так не парится по три часа с каждой шваброй. А тебе не все равно, ты в голову берешь, ищешь цвета, лаки, на свои деньги покупаешь блестки, времени не жалеешь, чтобы переделывать, если кому-то что-то взбредет. Ты создана для этой работы! Ты мастер класса люкс. Зачем тебе сидеть в этой дыре?

Еще два месяца назад Юля даже не подозревала, что согласится на такую авантюру. Но теперь ей действительно было нечего терять, и она попросила Мишку довезти ее до Колывани на машине. От М. дорога туда неблизкая, около трехсот километров.

В Колывани издавна добывали серебро и золото. Это место считалось сказочным, некогда процветавшим и очень богатым. Серебряная страна, золотая жила, разноцветный остров сокровищ.

По дороге в Колывань Юля почти не разговаривала, а только смотрела в окно и дивилась разнотравью, цветам, ваньке-ветренику, бескрайним полям, засеянным пшеницей, гречей, овсом, подсолнечниками, лесу, березовому туману — стволы мелькали на фоне рек, и казалось, будто березы утопают в воде. Юля любовалась стадами коров и пастухами на лошадях, чушками-хрюшками, отдыхавшими в больших лужах, и серебристым ковылем.

— Вот я всегда говорил, что сельское хозяйство не может быть убыточным. Фотосинтез бесплатный, дождик бесплатный. В одном колосе двадцать зернышек! Это ж подумать! — рассуждал Мишка, обращаясь к самому себе, потому что Юля его не слушала.

Постепенно равнина уступала место горам — красным, желтым, коричневым, малахитовым. Издалека рельефа была не видать, и оттого краски казались еще эффектнее, насыщеннее. Птицы срывались с места целыми стаями и летели стремительно — как стрелы. У Юли перехватывало дыхание. Она ловила себя на том, что, созерцая божественную красоту, забывает — пусть и на короткие мгновения — о том, что потеряла сына и бабушку, дом, прошлую жизнь.

— Ты, Юлька, всегда была особенной. Понимаешь, — Мишка продолжал говорить сам с собой, — нет в тебе этой суетливой бабской глупости. Ты не баба. Ты женщина, все в порядке, красивая женщина, но у тебя с самого начала жизнь складывалась незаурядно. Сложно, страшно, но ты очень сильный человек, и тебя ждет совсем не такое будущее, как наших теток. Сейчас погано, я понимаю. Может, еще долго будет погано. Но ты достойна другой жизни. Не могла ты до старости просидеть в этом М. Ты далеко пойдешь. Я верю, понимаешь, в тебя. Верю.

— Мишка, не трынди, а? Я отдохнуть хочу.

— Ладно. Говорят, если с вертолета смотреть, то здесь сосновые леса звездой растут.

— Звездой… — мечтательно протянула Юля.

Солнце светило что было мочи, и белые складки гор становились оранжевыми, розовыми. Даже коровы и те вдали от М. выглядели более откормленными, шерсть у них блестела.

— Вон видишь заросли высокой-высокой травы? Она, наверное, выше тебя. Медвежья дудка называется, — засмеялся Мишка. — Переезжаешь жить в другое село — учи названия. — А вон плантации бересклета. Из него добывают каучук, между прочим.

Юля смотрела на необъятные просторы своей родной русской земли и не верила, что такая красота — соседка разрухи и душной сырой нищеты. Юле казалось, что в машине едет не она — и не она собирается начинать новую жизнь.

* * *

В Колывани отель нашли не сразу, пришлось останавливать местного и спрашивать дорогу. Местный долго не отставал, хотел сначала показать «гостям» свои сто двадцать пчелиных ульев. Рожа у него была красная, морщинистая, небритая и неадекватная, он часто чесал под носом и чихал, щеголял в домашних огородных штанах, испачканных в земле, и в старой джинсовой куртке, голову прикрывала засаленная кепка.

— Тут недавно по Колывани медведь ходил. Здоровый. Правду говорю! — не унимался мужик. — Житель я… Родился-вырос в Киргизии, — продолжал пчеловод, — очень интересно… значит… Путешествовал по стране, оканчивал после школы железнодорожное училище в Семипалатинске, потому что в Киргизии было поступить не это… Электрифицировал Курган, Челябинск, Новосибирск, Тайга, Ачинск, Красноярск, в Красноярске меня взяли в армию, попал в Забайкалье, это проклятые места, кто там не был, тот не это самое… После окончания школы авиационных механиков я попал на Украину, на самолетах «Ту-95» я механиком был, поэтому был на воздушном параде в 62-м году в Москве, с Гагариным встречался, мы как раз в Чкаловске базировались, и он там это самое… Фотография у меня есть, я сейчас оставил детям-внукам в Москве, говорю, размножьте, потому что очень было много, стащили, ничего нету. Когда Карибский кризис был, мы на грани ядерной войны были. С нами специалисты в казармах, летчики сидели, ракеты были с ядерными зарядами, но в воздух не подымались, экипажи менялись, в субботу на два часа возили домой, ну, все было это… Самолеты, которые были с ядерными зарядами, в воздух не подымались, охрана сильнейшая была… не это самое… Карибский кризис… Потом я в 62-м году был на воздушном параде, готовили мы самолет… правительственное задание… ну часто… потом узнали результат… Испытание водородной бомбы в районе Новой Земли было. Водородная бомба была… сорок одну тонну весила. Сахаров сопровождал… Бросали в районе Новой Земли с большой высоты. От места сброса не успели уйти, осталось семьдесят кило́метров… «Ту-95» самолеты… Ну… самолет был весь как молочком выкрашенный… все это дело… Их тряхануло здорово, они двенадцать раз с жизнью прощались… экипаж… Командир корабля получил Героя Советского Союза, через год умер, облучился, штурман через два года умер. Когда начался вот этот… кто-то умный додумался… ну и это самое… взрывная волна прошла вокруг Земли несколько раз. В то время… тогда здорово скандинавы орали, что на них пошло облако… Ученые сказали, если таких несколько взрывов, то Земля с орбиты уходит. Так что все вот этот ажиотаж, который ведется, это как эта самая финансовая война с американцами. Конечно, когда вот это… у меня дети все в Москве, я в Москве проводил много времени… Там у меня одна дочь живет в центре Москвы, метро Таганская, вторая дочь в Домодедово живет с внуками все это дело… А пчелами я занимаюсь с 72-го года. Лучшего лекарства против той болезни, которая у меня была, нет. Я ногами не должен ходить. У меня ревматизм с детского возраста, потом сказали полиартрит, приступы, на стенку лазишь. Вылечился я благодаря пчелиному яду. Меня товарищ… как это… завлек… Сегодня врачей готовят в Самаре и в Перми, по-моему. Но у нас государство этим не занималось, мы на предпоследнем месте в мире. Ну когда ко мне люди приходят, я, конечно, медицинскую, как это… я не медик… но оказываю, потому что я на себя испытал. Только так у меня все… Одна семья приезжает издалека, я выделяю им прополис. Все, что для здоровья, у меня идет бесплатно, иначе эффекта не будет. Люди говорят: ой, вы нас вылечили. Я говорю: ну ладно. Значит, пчелы… эта скотинка живет очень ограниченное время… значит, пчелиный год, пчеловодческий год начинается с 14 августа, а в данной местности с 20 августа. В это время пчела, которая работала на мед, она живет четыре недели, у них пенсионеров нет, дармоедов нету, вот пчела вывелась, вывелась… она девятнадцать дней отрабатывает затраты внутри. Здесь они вентиляторщиками, за младенцами ухаживают, чистят это… всю работу… Через девятнадцать дней она переходит в рабочую пчелу, облет делает, изучает местность, утром разведчицы пошли, через пятнадцать — двадцать минут возвращаются и весь шалман с собой ведут… Значит, могут стоять два улика, в одном улике один мед будет, в другом улике другой мед. Разведчики разные, разные поля потому что… Ну и потом она пошла… Она покаместь ходит, утром подходит — пустая пришла — выгнали, не пустят, погибай. Значит, если она не нашла меда, под листиком переночует. Чужая пчела пришла… если с медом — заходи. Если без меда — убьют, выбросят. Значит, июль — август они работают, потом в зиму… в этот период надо наращивать ту пчелу, которая пойдет в зиму. Вот та пчела, которая выводится с 20 августа по 20 сентября, она пойдет в зиму. Она мед не носит, она живет октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, март. Весной только… тридцать дней… она выводит новое потомство. До двух с половиной тысяч яиц в сутки. Если у нее условия. Если нет, семья погибает. Выводит новое потомство и сама уходит. Это новое потомство начинает расти. Если в это время паршивая погода, то надо кормить, иначе труба дело. Разводишь сахар или мед. Вот подходит период… здесь ты развил их, а еще цветения особого нету. Они начинают с ума сходить, бездельничать не любят. Неделю до роя перестают работать, неделю после. Это нехороший период. Вот здесь… если семьи сильные, надо делить сразу, чтобы сохранить это самое… дальше. Если ты все это сделал, нарастил, и в период с июля начинается взяток, пошли работать. Не зевай Фома, больше добавляй корпуса, и пошло… и откачка, и все. Значит, здесь очень много было… в данной местности гречки сеяли. Гречишный мед считается по химсоставу наисильнейший. Но люди здесь заелись, и поэтому они его не уважают. Москва, Ленинград — только дай. Но там в магазин приезжаешь — гречишный мед — хрен, я говорю, это не гречишный мед, это подсолнечниковый мед, я говорю, не обманывайте людей.

Юля вышла из машины и слушала местного с удовольствием, а он никак не мог остановиться. Наконец Мишка, который тоже уже вышел из машины и прохаживался по холму, его прервал, заставил показывать дорогу. Пчеловод и дорогу до отеля показал, и дорогу к себе домой, куда отчаянно звал на чай с медом.

Отель назывался «Кристалл» и стоял прямо на берегу Колыванского озера. Посреди озера крошечный круглый островок, а вокруг озера леса, рядами поднимающиеся вверх, в горы. Вдоль берега стояли под белыми зонтиками столики и плетеные кресла, туристы пили шампанское, вино, лимонад и пиво. Все были одеты как иностранцы, очень красиво, но не броско, со вкусом. Юля словно очутилась в новом мире и несмело пошла ему навстречу по асфальтированной дорожке, ведущей ко входу в отель. Мишка сел за столик и взял пиво.

— Я тебя здесь подожду, и не думай возвращаться без контракта! Вперед!

Юля очутилась в прохладном холле со сверкающими, выложенными мозаикой полами, тяжелой мраморной стойкой администратора и гигантской люстрой, которая сияла тысячей лампочек.

— Я на собеседование с главным менеджером, — сказала Юля девушке на ресепшен, — Юля Глазунова.

Девушка модельного вида в шелковой кремовой блузке и черной юбке до колена смерила Юлю презрительным взглядом, тряхнула длинными светлыми волосами, уложенными мастерски, волнами, кивнула:

— Минутку. Ждите здесь. Можете присесть.

Юля оглянулась и увидела у стены белый кожаный диван, два кожаных кресла и перед диваном стеклянный столик, на котором стояла прозрачная ваза с большим букетом белых ирисов. Юля опустилась на диван, хотя боялась ненароком его запачкать. Ее потертые голубые джинсы и голубая футболка совсем не вписывались в изысканный антураж. Юля слегка коснулась столика, и тут же включилась подсветка, озарив стопку модных журналов на дополнительной подставке снизу.

— Господи, — прошептала Юля.

— Придется еще минутку подождать, — из комнаты для персонала выплыла блондинка-модель и, кисло улыбнувшись, спросила: — Кофе хотите?

Юля смутилась. Кивнула.

— Эспрессо, капучино, американо, латте? — Блондинка словно издевалась.

— Простой кофе. С сахаром, — уточнила Юля, покраснев.

Спустя двадцать минут и кофе Юлю позвали в кабинет к менеджеру. Юрий Петрович, в пиджаке и галстуке, плотный, небольшого роста, с приятным лицом, лет шестидесяти, с голубыми глазами и кудрявой аккуратной светлой бородкой, попросил Юлю сесть, и она опустилась на черный кожаный стул. Менеджер открыл ее заявление в компьютере.

— Ваш опыт работы нас устраивает, хотя, конечно, будет много новых материалов, таких, каких не было в М. Вы с гель-лаками ведь работаете?

— Да.

— А с обычными?

— Конечно.

— Ну, остальное придет с опытом. Как у вас с педикюром?

— Хорошо. — Юля непроизвольно повернула голову и посмотрела на золотых рыбок в аквариуме на полке буфета. — Я хорошо работаю с вросшими ногтями.

— О-о, это преимущество. Значит, делаете медицинский педикюр. А дипломы какие-нибудь есть о повышении квалификации?

— К сожалению, нет. В М. ничего такого нет…

— Ну, мы, может, вас направим, если все пойдет хорошо.

Юля от волнения дернулась на стуле. За окном светило вечернее солнце, лучи бегали по озеру, ласкали стволы деревьев и склоны гор. Небо казалось теплым и благосклонным.

— У вас очень хороший стаж. Первое время за вами присмотрит одна из наших сотрудниц зоны спа-процедур. Значит, так.

Юля выпрямила спину.

— Зарплата у нас вообще-то тридцать тысяч, но вы вчера написали, что вам негде жить. У нас есть маленькая комнатка на первом этаже — с тумбочкой и кроватью. Там будете спать. Еда — в общей кухне и в комнате для персонала. Шкаф тоже в комнате для персонала. В комнатке совсем крошечный. Надеюсь, у вас мало одежды?

— Мало.

— Ну и хорошо, все равно вам некуда в ней ходить. У нас форма. Таисия с ресепшен вам ее выдаст. Я вижу, вы любите голубой цвет.

— Люблю.

— Прекрасно. Только вот похудеть придется. Хозяину не нравятся полные, уж извините. И десять тысяч мы будем вычитать из вашей зарплаты за крышу над головой. — Менеджер кашлянул. — Рабочий день восемь часов, суббота и воскресенье выходные. Зарплата десятого числа каждого месяца. В отеле не пить, не курить. Приступаете завтра. Устраивает?

Юля еще раз взглянула на волшебный пейзаж за окном.

— Да, меня устраивает.

Юля никогда не видела роскоши. Такую жизнь, как в отеле, она знала только из кино. Юрий Петрович провел для нее экскурсию, показал номера-люкс с видом на озеро. Эти номера были совсем как маленькие квартирки, с отдельной гостиной, спальней, кухонным уголком, где хороших сковородок водилось больше, чем Юля купила за всю жизнь. С террас и балконов открывался такой вид на озеро, остров и горы — закачаешься. В каждом номере стояли свежие цветы, и каждому гостю при въезде в номер приносили бутылку шампанского в ведерке со льдом и клубнику на ледяном блюде. Широченные кровати с мягкими матрасами застилали белоснежными простынями.

Менеджер объяснил Юле, что среди постояльцев часто бывают не просто богатые туристы, в отеле останавливаются политики, звезды — в общем, медийные личности, поэтому все должно быть безупречно.

— Они же сейчас каждую мелочь выкладывают в «Инстаграм»… Отзывы пишут… — Юрий Петрович покрутил головой во все стороны — вроде как раз — мялся.

— Куда выкладывают? — не поняла Юля.

— Ну вы же интернетом пользуетесь?

— Ну да.

— «Фейсбук» знаете?

— Ну.

— Считайте, это как «Фейсбук», только в «Инстаграм» сплошные картинки. Ну социальная сеть тоже. Модная.

— Ясно, — ответила Юля без малейшего интереса.

— Это я к тому, что работать надо предельно аккуратно. Порежете палец какой-нибудь певичке, отель потом своей репутацией расплачиваться будет.

— Я не порежу.

Юрий Петрович улыбнулся. Ему нравилась Юлина сухость. Они вернулись в кабинет.

— Очень хорошо, что вы не болтливы, некоторые клиенты не выносят разговорчивый персонал. А некоторые, наоборот, очень хотят, чтобы их выслушали. Если что, вы слушайте, задавайте какие-нибудь ненавязчивые вопросы, только очень аккуратные, тактичные, поддакивайте, делайте вид, что вам интересно. Но сами никогда первая не заводите разговор. Все вопросы и уточнения только про ногти. В вашем общении с клиентом не должно быть никакой фамильярности. Понимаете?

Юля кивала, наслаждаясь мягкостью кожаного стула.

— Вы должны, обязаны быть милой и услужливой, — продолжал Юрий Петрович. — Вы обязаны улыбаться. Вы обязаны спросить, не хочет ли клиент чашечку кофе или бокал шампанского, чтобы расслабиться. Но между услужливостью и халдейством огромная разница. Первое очень хорошо, второе недопустимо. Быть услужливым надо с достоинством, вы показываете клиенту, что с радостью выполняете работу, но ни в коем случае не подлизываетесь, не угодничаете, вы должны держать дистанцию. И никогда, слышите, никогда не смейте показывать, что ждете чаевых, подарков, каких-либо знаков внимания. Вы невидимка. Вы есть, но вас как бы и нет. Повторю: для того чтобы работать в сфере услуг, надо обладать чувством собственного достоинства. Это очень важно. Мы обслуживаем людей, у нас меньше денег, чем у них, у нас другой статус, но мы не их рабы. Понятно?

— У меня не будет с этим проблем.

— Очень надеюсь. Но я пока ни разу не видел, чтобы вы улыбнулись. — Юрий Петрович улыбнулся во весь рот.

— У меня в жизни сейчас такой период, что я не улыбаюсь. Но с клиентами буду. Обещаю.

— Хорошо. Я и сам только что развелся, поэтому у меня тоже период. Впрочем, я заболтался. Идите к Таисии, она проводит вас в комнату.

— Юрий Петрович, я хотела спросить насчет зарплаты. Не могли бы вы заплатить мне часть денег сейчас? Мне очень нужен аванс.

— Я спрошу у хозяина.

— Спасибо.

Комнатка, куда Юлю проводила Таисия, действительно состояла из одной кровати. Кровать еле-еле влезла между тумбочкой и почти плоским шкафом. Комнатка находилась на первом этаже, и окошко там было совсем маленькое, квадратное. Юля забрала у Мишки вещи, они договорились созваниваться и крепко обнялись на прощание.

Перед сном Юля прогулялась вокруг отеля, вдохнула чистейший лесной воздух, не удержалась от мыслей об Артемке, который ни разу в жизни не видел таких красот. Каково это? Никогда не видеть красоты, от которой перехватывает дыхание. И тут вдруг Юле пришло в голову, что и эта красота еще не все, есть другая, еще более сильная, выдающаяся, поразительная.

Юля прошла по каменистой дорожке и увидела небольшую современную церковь, кирпичную, с деревянным крестом. Перекрестилась на всякий случай. Вечер клонился к ночи. Юля стала спускаться вниз с холма. Она ступала медленно, наблюдая за тем, как постепенно солнце исчезает за горой, его оранжево-розовые сияющие фрагменты, как леденцы на языке, растворяются в воздухе, тают. Цветущий маральник, черемуха, жасмин, сосны и лиственницы — все пахло, все кружило голову.

Погладив чужую или бездомную собаку, встретившуюся на пути, Юля вернулась к отелю. Под зонтиками в кафе уже никто не сидел. На пустынном берегу Юля скинула одежду, осталась в лифчике и в трусах — так и сиганула в озеро, нырнула, со зверским восторгом проплыла половину расстояния до острова. Вода была темная и тяжелая, но не холодная и на ощупь шелковистая. Так много Юля не плавала уже давно, даже запыхалась. Спросила у Таисии на ресепшен, где можно помыться. Таисия проводила в душевую для персонала. А когда сонная Юля добралась до своей комнатушки, увидела, что на кровати лежит голубой хлопковый халатик с бейджем, на котором указано ее имя. Уже засыпая, не думая ни о чем, даже о предстоящем дне, Юля вспомнила, что забыла поесть. «Ну и хорошо, — пронеслось у нее в голове, — хозяин любит худых».

* * *

В шесть утра Юлю разбудил звонок. Звонила баба Рая.

— Юленька, вернись.

— Бабуль, ты чего?

— Вернись, меня Аленка замучает. Она у меня деньги тащит, она квартиру продаст и все пропьет.

— Бабуль, — Юля никак не могла продрать глаза, — ты же сама так решила, я этого не хотела.

— Я знаю, знаю, я не знаю, что на меня нашло. Аленка на меня орет, ведьмой обзывает, вчера весь день датая ходила, я к им жить не поеду, я не хочу, ее мужа не знаю, ничего не знаю, своих денег у меня только пенсия. Вернись, а? Пожа-а-алуйста. — Баба Рая говорила жалобным детским голосом.

— Я на работу устроилась, бабуль. — Юля села на кровати и посмотрела в окно. — Я не могу отсюда уехать. И перевезти мне тебя некуда. Не хочешь — не продавай квартиру, не уезжай, живи одна, я буду тебя навещать.

— Я одна не могу…

— Ну бабуль, ну что ты придумала? Вы же уже все решили! Ты сама меня выгнала. Мама выставила меня из дома, а ты ей слова не сказала.

— Да я вообще ничего не соображала, в таком состоянии была…

— В каком состоянии? Ну в каком состоянии? Ты болеешь, но с головой у тебя все в порядке, и мы обе знаем, что твое состояние связано с Артемом. Ты просто не можешь смириться с тем, что его нет, и винишь во всем меня. Потому что кого еще винить? Только мать, которая не доглядела, не поняла, не вычислила, не поддержала, не помогла, когда надо было. Ёкарный бабай!

Баба Рая заплакала и сквозь слезы раздражающе мямлила, что не винит Юлю.

— Я тебя вот… вот нисколечко не виню. Ты его любила, ты бы если бы знала, если бы я бы знала… Как ты думаешь, его медведь порвал?

Баба Рая заревела раскатисто и удушающе.

— Зачем ты такое говоришь? — сердито спросила Юля, у которой голос тоже задрожал.

— Но ведь тело-то не нашли!

— Все, бабуль, я вешаю трубку. Мне надо приводить себя в порядок перед работой. Пока.

— Но Юленька… Юленька, не бросай меня!

— Поезжай с мамой, как ты и хотела. Пока.

Баба Рая продолжала умолять, но Юля повесила трубку.

* * *

С десяти утра пошли клиентки. Сначала Юля не поняла, зачем ее берут на целый рабочий день, но вскоре стало ясно, что гостьи этого отеля перекрашивают ногти почти каждый день в зависимости от того, какой наряд надевают. Кроме того, все они делали уход для рук и для ног, массаж рук и ног — процедура затягивалась. Вместе с Юлей в салоне работали еще две девушки, одна Лена — худенькая блондинка со вздернутым маленьким носиком, высоким лбом, тонкими губами и таким выражением лица, как будто она спасает людей от рака; другая Тоня — маленького роста, хрупкая, смуглая, с густыми черными волосами и добрыми карими глазами. Юле в таком цветнике было как-то не очень. Она чувствовала себя некрасивой.

За обедом, который состоял из томатного супа с маскарпоне, кабачковых оладушек и куриной грудки — персонал кормили изысканно — Юля узнала, что ни у одной из девушек нет семьи, что обе приехали из близлежащих деревень и что Лена планировала охмурить кого-нибудь из клиентов, другими словами, выйти замуж за богача.

— Все миллионеры любят покладистых блондинок, — говорила Лена, — а я еще и не храплю.

— А ты покладистая? — спросила Юля, подумав о том, что она сама иногда храпит будь здоров.

— Могу притвориться и покладистой, и строптивой. В зависимости от запросов. — Лена лукаво улыбнулась.

— Хорошо тебе, — сказала Юля. — Но похоже, мужчины здесь редко заходят на маникюр?

— Иногда заходят, — сказала Тоня, — но пока не поддаются Ленкиным чарам.

Юля ничего не рассказала о своей прошлой жизни, на вопросы отвечала уклончиво, ощутила со стороны девочек легкое недоверие. Ей не хотелось говорить о том, что она всю жизнь жила с бабушкой, о том, что мать ее бросила, о том, что она потеряла сына, и уж тем более о том, как выживала в голодные времена. В результате, чтобы хоть немного разрядить атмосферу недоверия, она все-таки призналась в том, что мать ее бросила, но не в детстве, а гораздо позже. Еще Юля наврала, что вместе с коллегами из салона снимала квартиру.

— А чего ты с места сорвалась? — Лена подняла бровь.

— Да так… Наверное, захотелось перемен. Как всем.

Вечерняя клиентка Юле попалась разговорчивая. Она явно хотела рассказать о личной жизни, о том, каким вниманием она в свои шестьдесят пользуется у молодых мужчин, и о прекрасных детях. Слушать было невозможно, потому что она не избавляла Юлю ни от одной интимной подробности. Даже рассказала о том, как отправила очередному ухажеру фотографию своей вагины. А потом рассказала, что секс с мужем стал скучным, а ей хочется чего-то изощренного. Посетовала на то, что муж помешан на сексе, пристает к молоденьким девушкам, чуть не изнасиловал одну их родственницу, а так все в порядке. Клиентка напоминала кукольную бабушку с наращёнными ресницами и натянутым-перетянутым лицом — страшно себе представить, сколько в него вкололи средств и вшили золотых нитей. Юля слушала с чувством долга и с отвращением. Клиентка хотела и похвастаться, и пожаловаться, но пожаловаться так, чтобы это тоже вызывало зависть. Ненавязчивые вопросы для поддержания вежливой беседы не требовались, поэтому Юля спросила, не желает ли гостья еще бокал шампанского. Второй бокал дамочка высадила в два присеста, отчего язык развязался еще больше, а Юле с ней после маникюра предстоял педикюр.

— Я эти реснички, понимаете, почему наклеила? У меня глаза слезились постоянно. Иногда так слезились, что я просто не знала, куда деваться. Не на морозе слезились, а повсюду. В самых неподходящих ситуациях. А потом девочка, которая мне брови делает, как-то предложила попробовать ресницы сделать. Ну, я думаю — почему нет? Положила меня на стол, это довольно долгая процедура. Стала клеить реснички — одну за другой. Там же все сложно, там между вашими же ресницами наклеивают, а не просто так, то есть как бы ваши ресницы делают гуще. Ну так вот, сначала непривычно вроде как было, а потом раз — смотрю, у меня глаза вообще не слезятся. И не слезятся. И не слезятся. И я поняла, что это мое лекарство!

— Надо же. — Юля поняла, что надо вставить реплику. — Удивительно.

— Ну вот… Вообще уход за собой отнимает столько времени. Можно только этим и заниматься. Вон на одни ногти столько времени надо. Мне кажется, я уже столько всего перепробовала. И фракционный RF-лифтинг с микроиглами, и векторный лифтинг с разными препаратами, и процедуры LPG-массажа, и филлеры на основе гиалуроновой кислоты, и нити. С нитями знаете как? Мезонити протянуты внутри специальных игл, которые вводятся под кожу в тех участках, где нужна подтяжка. Иглы стерильные и очень гибкие. Потом иглы удаляют, а нити остаются в зоне установки. Через шесть — девять месяцев мезонити полностью рассасываются, распадаются на воду и углекислый газ и полностью выводятся из организма. Здорово, да? После этого в месте установки нити создается легкое уплотнение соединительной ткани, которое и является каркасом для удержания кожи от провисания, ну, то есть это спасает от образования морщин и складок. Каркас держит лицо года полтора-два, потом надо заново все делать. На зоны воздействия, конечно, надо наносить увлажняющий крем. А в принципе процедура безболезненная и совершенно не травматичная. Места ввода игл быстро бесследно заживают. Сразу после процедуры можно жить нормальной привычной жизнью. Только две недели нельзя в солярий, в сауну, на солнце, на физиотерапию и на фитнес. У меня нити везде! Ну, вы меня понимаете… — Клиентка подмигнула.

— Не совсем… — Юля не отвлекалась от маникюра. — Руку еще раз в лампу. Да, еще раз. Посушите еще.

— У меня нити в интимном месте! — громко объявила клиентка.

Все онемели, а дамочка словно ждала бурной реакции.

— Ну, — сказала Юля, — поздравляю!

Женщина явно ждала другой реакции. Она вдруг выдернула руку из сушки, вся встрепенулась, захлопала ресницами, возмущенно воскликнула:

— Да как ты смеешь? Девчонка!

— Успокойтесь, вы не досушили лак. Я же ничего не сказала. — Юля вдруг испугалась последствий.

— Ты надо мной смеяться будешь, а мне, значит, спокойно сидеть?

После этого вопля все замерли, прилипли к стульям, потому что в двери вошел высокий молодой мужчина в легком льняном пиджаке синего цвета с закатанными рукавами, в белой льняной рубашке и в голубых джинсах. У него были густые волосы цвета соломы и карие глаза, прямой красивый нос, строгие губы. Мужчина поздоровался с девушками, при этом каждая покраснела и опустила глаза. Затем он повернулся к Юле.

— Вы Юля?

— Да, — растерянно ответила Юля, словно за ней явился конвой.

— Зайдите ко мне, когда будет минутка — насчет аванса. Я Андрей. Андрей Горбунов.

— Очень приятно, — все еще растерянно вымолвила Юля.

— Вы из администрации? — затараторила Юлина клиентка. — Ваши сотрудники имеют наглость меня оскорблять прямо во время дорогостоящей процедуры, я буду жаловаться!

— А что случилось? — спросил Андрей.

— Не важно! — Клиентка покраснела. — Важно, что меня подняла на смех какая-то вшивая девка-маникюрша.

От злости Юля была готова воткнуть ножницы прямо клиентке в кисть, но одновременно ее охватил трепет.

— Юля новенькая, не судите ее строго. Уверен, она ничего дурного не имела в виду. Она просит у вас прощения. Да, Юля?

Юля опустила голову, затем подняла, вся сжалась изнутри, изобразила любезную улыбку, выдавила:

— Да. Я прошу прощения.

— Хм! — Клиентка села обратно на стул, отвернулась, положила руку в сушку.

— Принесите нашей дорогой гостье клубники и шампанского! — весело сказал Андрей девушке на кассе. — А вас, Юля, я жду у себя, когда тут закончите.

Юля откинулась на стуле, посмотрела на Лену. Та, все еще красная и взволнованная, ткнула пальцем в пустую дверь и вполне разборчиво, хоть и беззвучно, проартикулировала слово «хозяин».

Растерянная Юля вдруг почувствовала себя круглой дурой, как будто ей лет тринадцать и она школьница. Это чувство сопровождалось легким покалыванием в пальцах рук и ног. Спина вдруг онемела, шею свело, захотелось то ли лечь, то ли, наоборот, попрыгать и размяться. Захотелось пробежаться по коридорам отеля, выскочить на улицу, нырнуть в озеро, доплыть до острова и там во все горло что-нибудь пропеть. Сердце заколотилось, и Юля внезапно улыбнулась клиентке безо всякой натуги, не специально, с радостью и готовностью часами слушать про вагинальные нити.

— Вы меня извините ради бога за то, что я как-то не так отреагировала. Я про ваши процедуры никогда в жизни не слышала, вы мне открыли, можно сказать, другую планету, так что я не знала, как правильно реагировать.

— Ладно. Давайте уже займемся ногами, вы так долго руки делаете — спятить можно!

Клиентка вздохнула, а Юля почему-то опять улыбнулась.

* * *

Кабинет хозяина находился на первом этаже, а спа-зона на минус первом. Юля поднялась на лифте, посмотрелась в зеркало, расстроилась, что выглядит не так, как ей бы хотелось.

Андрей, не назвавший своего отчества, сидел за длинным стеклянным столом и что-то писал. За его спиной окно во всю стену открывало вид на озеро с другой стороны от пляжа — так что ни людей, ни столиков, никакой суеты — только водная гладь.

— Заходите-заходите, садитесь, пожалуйста. Рад знакомству. Я слышал, вы просили аванс.

— Да, — сказала Юля, у которой вдруг задрожал голос.

— А чего голос дрожит? — Андрей улыбнулся.

— Сама не знаю.

— Ну хорошо, аванс я вам выдам. Половину, хорошо? Десять тысяч.

— Спасибо, Андрей… Простите, я не знаю вашего отчества.

— Отчества не надо, все эти формальности ни к чему. Я же не спрашиваю вашего отчества, правда?

— Правда. — Юля слегка усмехнулась и тут же снова сделалась серьезной.

— Я слышал, вы из М.?

— Верно.

— Та еще дыра. А я из Барнаула. Надеюсь, вам здесь понравится. Если что — я всегда к вашим услугам.

— Ой, то есть спасибо. — Юля краснела и запиналась. — Спасибо, Андрей… А, ну да, просто Андрей.

— А что у вас там сегодня с клиенткой произошло? Что вы ей такого сказали?

— Ой, — Юля смутилась, — да что же я все ой да ой… Я сказала ей «поздравляю».

Андрей теребил черную пишущую ручку и смотрел на Юлю так внимательно, как будто мысли читал.

— И с чем это вы ее поздравили?

Юля не знала, куда деться от стыда. Врать она тоже не собиралась. Поэтому она просто молчала.

— Неужели это так страшно? — засмеялся Андрей.

— Думаю, да. Дело в том, Андрей… Андрей, ой, просто Андрей… Без отчества неловко. Ой, вот я дура. В общем, дело в том, что она сказала мне… Она сказала, что у нее…

— Парик? — Андрей заржал.

— Нити в интимном месте! — выпалила Юля и зажмурилась.

Андрей хохотал. Постепенно Юля набралась смелости и открыла глаза. Тоже засмеялась — сначала тихо, а потом все смелее. Так искренне она не смеялась давным-давно. Она вдруг поймала себя на том, что впервые за долгое время ей хорошо, но тут же перестала смеяться.

— Я пойду. — Она встала. — Спасибо вам большое за все.

— Деньги не забудьте. — Андрей выдвинул ящик стола и достал конверт. — Не волнуйтесь, у вас будет белая зарплата. Это только по случаю аванса.

— Спасибо.

Из кабинета Юля мчалась почти бегом. Надо было успеть к последним клиенткам, а потом в магазин за продуктами. Девчонки сказали, что до ближайшего большого магазина надо ехать на автобусе, но в десяти минутах ходьбы есть маленький магазинчик — к завтраку там можно все купить. Юля с радостью прогулялась пешком и получила от прогулки удовольствие. Ей нравились не только пейзажи и красивые дома с ухоженными садиками, ей нравилось ощущение того, что ее никто не знает.

В магазине были куплены творог, клубника, молоко, чай, кефир и сигареты. Юля решила, что на ужин выпьет только кефир, а есть не будет. Вечером позвонила Мишке — узнать, что и как. Мишка сказал, что баба Рая пока никуда не уезжает и каждый день названивает ему, жалуется на дочь, на Юльку, на сиделку, на здоровье и плачет.

— А у тебя веселый голос, — сказал Мишка, — хороший голос.

За хороший голос Юле сразу стало стыдно, она быстро распрощалась и легла спать.

* * *

В шесть утра зазвонил телефон. Матерясь, Юля сняла трубку.

— Юленька? — осторожно спросила баба Рая.

— Да бабуль, ты че, совсем с ума сошла?! Я же сплю!

— Ой, ну извини, я только на секундочку.

— Ну что?

— Да ты представляешь, меня твоя мать вчера заставила холодильник мыть! Больной рукой! Я к ней не поеду, лучше бы я вообще ей не звонила! Теперь не знаю, как ее выгнать из квартиры. Она намерена продавать.

— Бабуль, мы это уже обсуждали. Ты ее сама пригласила.

— Но Юленька! Ласковый теленок двух маток сосет…

— Все! Хватит! — крикнула Юля.

Баба Рая секунду помолчала.

— Ты там, поди, хорошо устроилась… — У бабы Раи в голосе послышалась зависть, и Юля этому очень удивилась.

— Я не хорошо устроилась, а работаю. Тружусь.

— Ради кого?

Юля обомлела.

— Не для кого тебе теперь трудиться! Трудится она… Ты должна быть сломана! Ты должна быть сломана! Я сломана! Почему ты не сломана?! — заорала баба Рая.

— Я вешаю трубку. Хватит мне названивать в шесть утра!

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • ***
Из серии: Голос поколения. Современный роман

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Свободная страна предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я