Приключения Шерлока Холмса

Артур Конан Дойл

Перу английского писателя, публициста и журналиста Артура Конан Дойла принадлежат исторические, приключенческие, фантастические романы и труды по спиритизму, но в мировую литературу он вошел как создатель самого Великого Сыщика всех времен и народов – Шерлока Холмса. Благородный и бесстрашный борец со Злом, обладатель острого ума и необыкновенной наблюдательности, с помощью своего дедуктивного метода сыщик решает самые запутанные головоломки, зачастую спасая этим человеческие жизни. Он гениально перевоплощается, обладает актерским даром и умеет поставить эффектную точку в конце каждого блестяще проведенного им расследования. Неутомимый Шерлок Холмс и его легко увлекающийся друг доктор Ватсон дороги сердцу читателей всего мира. В это издание вошли романы «Этюд в багровых тонах» и «Знак четырех», а также цикл рассказов «Приключения Шерлока Холмса».

Оглавление

  • Этюд в багровых тонах
Из серии: Большие буквы

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Приключения Шерлока Холмса предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Sir Arthur Ignatius Conan Doyle

A STUDY IN SCARLET. THE ADVENTURES

© OSTILL is Franck Camhi / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© lelevien / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Доронина И., перевод на русский язык, 2022

© Литвинова М., перевод на русский язык, 2022

© Войтинская Н., перевод на русский язык, 2022

© Чуковские М. и Н., перевод на русский язык. Наследники, 2022

© Бессараб М., перевод на русский язык, 2022

© Гурова И., перевод на русский язык. Наследники, 2022

© Емельянникова Н., перевод на русский язык. Наследники, 2022

© Лившиц Д., перевод на русский язык. Наследники, 2022

© Штенгель В., перевод на русский язык. Наследники, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Этюд в багровых тонах

Часть первая

Перепечатка воспоминаний Джона Эйч Ватсона, доктора медицины, отставного военного врача

1. М‐р Шерлок Холмс

В 1878 году я получил степень доктора медицины в Лондонском университете и отправился в Нетли[1], чтобы пройти курс военной хирургии. По окончании занятий, в положенный срок, я был приписан в качестве ассистента хирурга к Пятой нортумберлендской стрелковой бригаде. Мой полк в то время стоял в Индии, и, прежде чем я успел прибыть на место службы, разразилась Вторая афганская война[2]. Высадившись в Бомбее, я узнал, что моя часть, преодолев несколько стратегических укреплений, уже продвинулась далеко в глубь территории противника. Вместе со многими другими офицерами, оказавшимися в такой же ситуации, я отправился вдогонку и, благополучно добравшись до Кандагара, нашел свой полк и сразу же приступил к исполнению новых обязанностей.

Многим эта кампания принесла славу и продвижение по службе, но для меня обернулась сплошными несчастьями и бедствиями. Переведенный из своей бригады в Беркширскую, я участвовал в роковой битве при Мейванде[3]. Там я был ранен в плечо джезайлской пулей[4], которая раздробила кость и задела подключичную артерию. Я бы непременно попал в руки кровожадных гази[5], если бы не преданность и храбрость моего ординарца Мюррея, который взвалил меня поперек вьючной лошади и умудрился благополучно доставить до британских позиций.

Измученного болью и ослабленного долгими лишениями, которые выпали на мою долю, меня с полным обозом других раненых страдальцев отвезли в главный госпиталь, располагавшийся в Пешаваре. Там я оправился от ранения и окреп настолько, что мог уже ходить по палатам и даже понемногу загорать на веранде, когда меня внезапно сразил брюшной тиф — это вечное проклятье наших индийских владений. Несколько месяцев жизнь моя висела на волоске, а когда я наконец пришел в себя и начал выздоравливать, то оказался настолько слаб и истощен, что консилиум врачей решил, не медля ни дня, отправить меня обратно в Англию. Меня доставили на транспортное судно «Оронтес» и месяц спустя высадили на пирс в Портсмуте с непоправимо разрушенным здоровьем, но с разрешением отечески заботливого правительства использовать следующие девять месяцев на то, чтобы попытаться поправить его.

В Англии я не имел ни друзей, ни родственников, поэтому был свободен как ветер — по крайней мере настолько, насколько может быть свободен человек, получающий одиннадцать шиллингов и шесть пенсов в день. В подобных обстоятельствах я, естественно, тяготел к Лондону, этому отстойнику, в который непреодолимо втягиваются все праздношатающиеся бездельники Империи. Там я жил некоторое время в частной гостинице на Стрэнде, ведя лишенное покоя бессмысленное существование и тратя те деньги, которые у меня имелись, с беспечностью куда большей, чем дозволительно, в результате чего мое финансовое положение оказалось настолько угрожающим, что вскоре стало ясно: я должен либо покинуть столицу и удалиться в деревню, либо полностью изменить образ жизни. Сделав выбор в пользу последнего, я начал раздумывать над тем, чтобы съехать из гостиницы и поселиться в каком-нибудь менее претенциозном и дорогом жилище.

В тот самый день, когда я пришел к этому заключению, в «Крайтирион-баре» кто-то похлопал меня по плечу, и, обернувшись, я узнал молодого Стэмфорда, некогда бывшего моим ассистентом в госпитале «Бартс»[6]. Одинокому человеку всегда приятно увидеть знакомое дружелюбное лицо в большой пустыне Лондона. В старые времена мы со Стэмфордом не были закадычными друзьями, но теперь я приветствовал его с бурным восторгом, и он, в свою очередь, казалось, был искренне рад встрече. В порыве восторга я пригласил его пообедать со мной в ресторане «Холборн», куда мы и отправились в извозчичьей пролетке.

— Что, черт возьми, вы с собой делали все это время, Ватсон? — спросил он с нескрываемым изумлением, пока мы тряслись по запруженным людьми лондонским улицам. — Вы тощий, как жердь, и коричневый, как орех.

Я коротко поведал ему о своих приключениях и едва успел закончить рассказ, как мы прибыли к месту назначения.

— Бедолага! — сочувственно сказал Стэмфорд, выслушав сагу о моих несчастьях. — И что вы собираетесь делать теперь?

— Искать жилье, — ответил я. — Пытаюсь решить проблему: можно ли найти удобную квартиру за разумную цену.

— Как странно, — заметил мой спутник, — за сегодняшний день вы второй человек, от которого я слышу это выражение.

— А кто был первым? — поинтересовался я.

— Один приятель, который работает в химической лаборатории госпиталя. Сегодня утром он жаловался, что не может найти партнера, чтобы снять на двоих славную квартиру, — ему одному она не по карману.

— Вот те на! — воскликнул я. — Если ему действительно нужен кто-то, чтобы разделить жилье и плату за него, то я для него именно такой человек. Я определенно предпочел бы иметь сотоварища, чем жить одному.

Молодой Стэмфорд посмотрел на меня поверх бокала странноватым взглядом.

— Вы ведь пока не знакомы с Шерлоком Холмсом, — сказал он. — Возможно, он и не подойдет вам в качестве постоянного компаньона.

— Почему? Что с ним не так?

— О, я вовсе не говорю, что с ним что-то не так. Просто он человек с немного странными идеями — энтузиаст определенного рода научных изысканий. Но, насколько мне известно, человек он вполне порядочный.

— Он, наверное, изучает медицину? — предположил я.

— Нет. Я понятия не имею, что именно он изучает. Кажется, он хорошо разбирается в анатомии, и еще он первоклассный химик, но, насколько мне известно, систематически медициной никогда не занимался. Его занятия вообще отрывочны и эксцентричны, но в ходе их он накопил такое количество побочных знаний, что поразил бы любых профессоров.

— И вы никогда не спрашивали у него, чем конкретно он занимается? — удивился я.

— Нет. Он не из тех, кого легко разговорить, хотя может быть весьма болтлив, когда им овладевает некая фантазия.

— Я бы хотел с ним познакомиться, — сказал я. — Если уж делить с кем-нибудь жилье, то я бы предпочел человека со спокойными привычками и преданного науке. Для шума и волнений я еще недостаточно окреп. Этого я столько нахлебался в Афганистане, что хватит до конца моего земного существования. Так как же мне познакомиться с вашим приятелем?

— Он наверняка торчит у себя в лаборатории, — ответил мой спутник. — Он либо неделями глаз туда не кажет, либо работает там с утра до ночи. Если хотите, можно поехать к нему прямо после обеда.

— Разумеется, — обрадовался я, и разговор переключился на другие темы.

После того как мы вышли из «Холборна» и направились в госпиталь, Стэмфорд по дороге рассказал мне еще о некоторых особенностях джентльмена, с которым я вознамерился делить квартиру.

— Только, если вы с ним не поладите, меня не вините, — сказал он. — Я знаю о нем лишь то немногое, что смог понять во время случайных встреч в лаборатории. Поскольку вы сами решили с ним съехаться, вся ответственность ложится на вас.

— Если мы не поладим, можно ведь просто расстаться, — ответил я и добавил: — Но мне кажется, Стэмфорд, что вы умываете руки не без причины. Может быть, у этого человека чудовищный характер или что-то еще? Не бойтесь, скажите откровенно.

— Не так-то просто выразить невыразимое, — ответил он со смехом. — На мой вкус, Холмс чуточку излишне одержим наукой, а это граничит с бездушием. Я, например, вполне могу себе представить, как он дает другу щепотку новейшего растительного алкалоида — не по злобе, как вы понимаете, а просто из любви к научному эксперименту: чтобы точно зафиксировать проявления его воздействия. Но, надо отдать ему должное, полагаю, что скорее и с той же готовностью он примет препарат сам. Судя по всему, у него страсть к точному и проверенному знанию.

— В этом нет ничего дурного.

— Конечно, но иногда он преступает границу. Когда дело доходит до избиения тростью трупов в прозекторской, это выглядит весьма эксцентрично.

— Избиения трупов?!

— Да, чтобы проверить, в течение какого времени после смерти на теле могут образовываться синяки. Я собственными глазами видел, как он это проделывает.

— И вы еще говорите, что он не изучает медицину?

— Нет. Одному Богу известно, каков предмет его научных поисков. Но вот мы и приехали, так что сейчас вы будете иметь возможность составить о нем собственное представление. — На этих его словах мы свернули в узкий проулок и вошли в маленькую боковую дверь, ведущую в одно из крыльев большого госпиталя. Здесь все было мне знакомо, и я не нуждался в проводнике, чтобы подняться по тускло освещенной каменной лестнице и пройти по длинному коридору с открывающейся перспективой беленых стен и выкрашенных серовато-коричневой краской дверей. Ближе к его концу низкая арка открывала проход в боковое ответвление, упирающееся в химическую лабораторию.

Это была комната с высоким потолком, заставленная где выстроившимися в ряд, где беспорядочно громоздившимися склянками. Широкие низкие столы были расставлены безо всякой системы, и на них теснились реторты, пробирки и маленькие бунзеновские горелки, над которыми колыхались мерцающие язычки синего пламени. В комнате находился только один исследователь. Поглощенный работой, он сидел, склонившись над дальним столом. Услышав наши шаги, он оглянулся и вскочил с радостным криком:

— Я его нашел! Нашел! — сообщил он моему сопровождающему, одновременно бросаясь к нам с пробиркой в руке. — Я нашел реагент, который осаждает только гемоглобин и больше ничего.

Найди он золотую жилу, большего восторга на его лице все равно быть не могло.

— Доктор Ватсон, мистер Шерлок Холмс, — представил нас друг другу Стэмфорд.

— Рад познакомиться, — сердечно произнес Холмс, сжав мою руку с силой, какой я в нем не ожидал. — Вижу, вы прибыли из Афганистана.

— Господи, как вы это узнали? — Я был потрясен.

— Неважно, — ответил он, усмехнувшись чему-то своему. — Сейчас главный вопрос в гемоглобине. Вы, конечно, понимаете значение этого моего открытия?

— С точки зрения химии это, безусловно, интересно, — ответил я. — Но что касается практической пользы…

— Помилуйте! Это самое полезное для судебной медицины открытие за все последние годы. Неужели вы не догадываетесь, что оно дает возможность проводить непогрешимо точный анализ следов крови? Идите же сюда! — Он нетерпеливо схватил меня за рукав и потянул к столу, за которым работал до нашего прихода. — Давайте-ка добудем немного свежей крови, — сказал он, вонзая себе в палец длинную иглу и всасывая показавшуюся каплю крови химической пипеткой. — Теперь я развожу это небольшое количество крови в литре воды. Вы видите, что раствор по-прежнему выглядит как совершенно чистая вода. Содержание крови в нем не превышает одной миллионной доли. И тем не менее я не сомневаюсь, что мы получим характерную реакцию.

Продолжая говорить, он всыпал в сосуд несколько белых кристаллов и добавил две-три капли прозрачной жидкости. В следующий же миг содержимое сосуда приобрело тусклый красновато-коричневый цвет, и на дно выпал коричневый осадок.

— Ха-ха! — победно воскликнул Холмс, хлопая в ладоши и глядя восторженно, как ребенок, получивший новую игрушку. — Ну, что вы об этом думаете?

— Похоже, это очень тонкий анализ, — заметил я.

— Превосходно! Превосходно! Старый гваяколовый[7] анализ был чересчур сложным и неточным, как и исследование частиц крови под микроскопом. Последнее незаменимо, если кровяные пятна имеют давность не более нескольких часов. А мой новый анализ, похоже, вообще не зависит от того, свежие они или застарелые. Если бы эта методика существовала раньше, сотни людей, поныне топчущих землю, были бы давным-давно осуждены за свои преступления.

— В самом деле! — пробормотал я.

— Очень часто расследование упирается в эту одну-единственную загвоздку. Представьте себе: человека заподозрили в преступлении, совершенном, быть может, за несколько месяцев до того. Осмотрели его белье и одежду и нашли на них коричневатые пятна. Что они собой представляют: следы крови, или грязи, или ржавчины, а может быть, это следы фруктового сока или что-нибудь еще? Этот вопрос ставил в тупик многих экспертов. А почему? Потому что не существовало надежной методики анализа. Теперь есть анализ по Шерлоку Холмсу, и больше никаких трудностей не будет.

Его глаза сияли и, прижав руку к сердцу, он поклонился воображаемой рукоплещущей толпе.

— Вас следует поздравить, — заметил я, весьма удивленный его безудержным энтузиазмом.

— В прошлом году во Франкфурте расследовали дело фон Бишхоффа. Если бы мой анализ был уже принят на вооружение, преступника непременно повесили бы. А еще было дело о доме Брэдфорда, делá пресловутого Мюллера, Лефевра из Монпелье, Сэмсона из Нового Орлеана. Я могу назвать десятки дел, в расследовании которых мой анализ сыграл бы решающую роль.

— Вы просто ходячая энциклопедия преступлений, — рассмеялся Стэмфорд. — Вам впору основать соответствующую газету. Назовите ее «Полицейские новости из прошлого».

— И уверяю вас, это было бы весьма увлекательное чтение, — заметил Шерлок Холмс, заклеивая прокол на пальце пластырем. — Нужно быть осторожным, — объяснил он, обернувшись ко мне с улыбкой, — я много вожусь с ядами. — Он вытянул руку, и я заметил, что она вся была покрыта кусочками пластыря и во многих местах обесцвечена сильными кислотами.

— А мы пришли по делу, — сказал Стэмфорд, усаживаясь на высокий трехногий стул и ступней подталкивая мне другой такой же. — Вот этот мой друг хочет снять берлогу, а поскольку вы жаловались, что не можете найти напарника, чтобы оплачивать квартиру пополам, я подумал, что неплохо бы свести вас вместе.

Шерлока Холмса, похоже, идея разделить со мной жилье восхитила.

— Я приглядел квартиру на Бейкер-стрит, — сказал он, — которая могла бы нам идеально подойти. Надеюсь, вы ничего не имеете против запаха крепкого табака?

— Я сам всегда курил матросскую махорку, — ответил я.

— Прекрасно. Еще у меня повсюду стоят химикаты, и я время от времени провожу опыты. Это не будет вам мешать?

— Ни в коей мере.

— Так, дайте подумать — какие еще у меня есть недостатки. Порой на меня нападает хандра, и я могу неделями не открывать рта. Когда такое случается, вы не должны думать, что я дуюсь. Просто оставьте меня в покое, и я скоро приду в норму. А вам есть в чем признаться? Если двое мужчин собираются жить вместе, худшее друг о друге им лучше знать заранее.

Меня позабавил этот перекрестный допрос, я рассмеялся.

— У меня есть щенок бульдога, — признался я, — и я не выношу шума, поскольку у меня расшатаны нервы, еще я безбожно поздно встаю и чрезвычайно ленив. Когда я здоров, набор грехов у меня иной, но в настоящее время основные — эти.

— Включаете ли вы в категорию «шума» игру на скрипке? — с тревогой поинтересовался Холмс.

— Это зависит от того, кто играет, — ответил я. — Хорошая игра на скрипке — божественное наслаждение, плохая же…

— О, можете не беспокоиться, — с радостным смехом перебил он. — Думаю, мы договорились — то есть в том случае, если вас устроит квартира.

— Когда можно ее осмотреть?

— Заезжайте за мной сюда завтра в полдень, мы вместе поедем и все уладим, — сказал он.

— Отлично — ровно в полдень, — подтвердил я, пожимая ему руку.

Оставив Холмса среди его химикатов, мы со Стэмфордом пешком отправились к моей гостинице.

— Кстати, — вдруг спросил я, останавливаясь, — откуда, черт побери, он узнал, что я приехал из Афганистана?

Мой спутник загадочно улыбнулся.

— Это еще одна его маленькая особенность. Очень многие хотели бы понять, откуда он все узнаёт.

— О! Тайна, не так ли? — воскликнул я, радостно потирая руки. — Это очень пикантно. Я весьма признателен вам за то, что вы свели нас вместе. Помните: «Чтоб человечество познать, персону дóлжно изучать»?[8]

— Ну, тогда постарайтесь изучить Холмса, — сказал Стэмфорд, помахав мне на прощание рукой. — Желаю удачи, однако увидите, что это очень непростая задача. Держу пари: он о вас узнáет куда больше, чем вы о нем. Прощайте.

— Прощайте, — ответил я и зашагал к гостинице, весьма заинтригованный моим новым знакомцем.

2. Метод научной дедукции

На следующий день мы встретились, как было условлено, и осмотрели квартиру по Бейкер-стрит, 221‐б, о которой он рассказывал накануне. Квартира состояла из двух удобных спален и общей просторной гостиной, нескучно обставленной и светлой — в ней имелись два широких окна. Жилище оказалось таким идеально подходящим, а плата, если делить ее пополам, столь умеренной, что сделка была совершена немедленно, и мы вступили в права владения. Я перевез вещи из гостиницы в тот же вечер, а на следующее утро и Шерлок Холмс последовал моему примеру. Его багаж состоял из нескольких коробок и чехлов с одеждой. Целый день мы трудолюбиво распаковывали и раскладывали свои пожитки, чтобы обустроиться наилучшим образом. А когда с этим было покончено, начали постепенно приспосабливаться к своему новому жилищу и обживать его.

Неудобным компаньоном Холмс, совершенно очевидно, не был: его привычки были постоянными и мирными. Он редко бодрствовал после десяти часов вечера, а по утрам неизменно завтракал и уходил прежде, чем я просыпался. Иногда он дни напролет проводил в химической лаборатории, иногда — в прозекторской, а время от времени — в долгих прогулках, которые, похоже, заводили его в самые глухие и неблагополучные уголки города. Энергия его казалась неистощимой, когда он впадал в рабочий раж; но время от времени наступала обратная реакция, и он мог дни напролет лежать в гостиной на диване, с каменным лицом, не произнося почти ни единого слова. В такие периоды я замечал в его глазах такую мечтательную отрешенность, что, не будь его образ жизни столь трезвым и воздержанным, на ум могло прийти подозрение: уж не употребляет ли он какой-нибудь наркотик.

Неделя шла за неделей, и мой интерес к нему, мое любопытство относительно его жизненных целей постепенно становились все глубже и настоятельней. Сама его личность и его внешний облик были таковы, что привлекали внимание даже самого поверхностного наблюдателя. Ростом немногим более шести футов, он был так избыточно худ, что казался значительно выше. Взгляд у него был острый и проницательный, если не считать тех периодов, когда он впадал в апатию, о них я уже упоминал; а тонкий орлиный нос придавал его лицу вид настороженный и решительный. Квадратный, несколько выдающийся вперед подбородок тоже свидетельствовал о том, что он — человек волевой. Его руки всегда были перепачканы чернилами и изобиловали следами воздействия химических препаратов, притом что действовал он ими исключительно деликатно, в чем я неоднократно имел возможность убедиться, наблюдая, как он манипулирует своими хрупкими научными инструментами.

Читатель может счесть меня неисправимым пронырой, поскольку я сам признаюсь, какое любопытство вызывал во мне этот человек и как часто я позволял себе испытывать его сдержанность, касающуюся всего, что было связано с ним самим. Однако прежде чем вынести подобный приговор, вспомните, сколь бесцельной была тогда моя жизнь и сколь мало было в ней такого, что могло бы завладеть моим вниманием. Здоровье не позволяло мне рисковать и выходить из дома, если погода не была исключительно теплой и солнечной, а друзей, которые могли бы навещать меня и скрашивать монотонность повседневного существования, я не имел. В подобных обстоятельствах меня, естественно, неодолимо влекла тайна, окружавшая моего сотоварища, и я тратил немало времени в попытках проникнуть в нее.

Медицину он действительно не изучал. В ответ на мой вопрос он сам подтвердил мнение Стэмфорда на этот счет. Судя по всему, не занимался он и систематическим курсом самообразования, который мог бы позволить ему претендовать на научную степень или иную форму признания, открывающую дверь в ученый мир. Тем не менее его страсть к определенного рода исследованиям была настолько исключительной, а его знания в определенных эксцентричных рамках настолько обширны и доскональны, что иные его наблюдения меня просто ошарашивали. Разумеется, никто не стал бы работать так усердно или собирать сведения так тщательно, если бы не имел в виду достижение некоего определенного результата. Читатели, предающиеся бессистемному чтению, редко отличаются точностью своих познаний. Ни один человек не будет сжигать свой мозг, разбираясь в незначительных на первый взгляд проблемах, если у него нет достаточно основательной причины это делать.

Его невежество было столь же удивительным, сколь и его познания. О современной литературе, философии и политике он не знал практически ничего. Когда я процитировал Томаса Карлейля[9], он с наивнейшим видом поинтересовался, кто это такой и чем знаменит. Однако кульминации мое изумление достигло тогда, когда я случайно обнаружил, что он — полный невежда в области теории Коперника и строения Солнечной системы. То, что в девятнадцатом веке существует человек, понятия не имеющий о том, что Земля вертится вокруг Солнца, показалось мне настолько неправдоподобным, что я почти не мог в это поверить.

— Вижу, вы удивлены, — сказал он, с улыбкой наблюдая за изумленным выражением моего лица. — Но теперь, когда вы меня просветили, я постараюсь как можно скорее забыть эту информацию.

— Забыть?!

— Видите ли, — пояснил он, — по моему убеждению, человеческий мозг изначально представляет собой маленькую пустую мансарду, которую вам предстоит заставить мебелью по собственному усмотрению. Дурак тащит туда всякую деревяшку, какая встретится на пути, поэтому знание, которое ему действительно может понадобиться, вытесняется оттуда или, во всяком случае, оказывается захламленным стольким количеством ненужных вещей, что достать его в случае необходимости просто не представляется возможным. Человек же разумный очень избирателен в смысле того, что он размещает в своей интеллектуальной мансарде. Он не станет заполнять ее ничем, кроме инструментов, необходимых для выполнения его работы, но уж их-то ассортимент будет у него очень богат, и содержать его он будет в идеальном порядке. Ошибочно думать, что у этого маленького помещения эластичные стены и оно может расширяться до любых размеров. Поэтому неизбежно наступает момент, когда для того, чтобы добавить любое новое знание, приходится забывать что-то из ранее приобретенного. И чрезвычайно важно не допустить, чтобы бесполезные факты вытесняли полезную информацию.

— Но Солнечная система! — запротестовал я.

— А какой мне в ней прок? — нетерпеливо перебил он. — Вы говорите, что мы вращаемся вокруг Солнца. Если бы мы вращались вокруг Луны, для моей работы разница не стоила бы ни гроша.

Это был весьма подходящий момент, чтобы спросить его, в чем именно состоит его работа, но что-то в его манере подсказало мне, что он может счесть вопрос неуместным. Тем не менее, поразмыслив над нашим разговором, я рискнул сделать свой вывод. Он сказал, что не станет запоминать ничего, что не пригодится для решения его задач. Стало быть, все знания, которыми он обладал, должны быть полезны именно ему. Я мысленно перечислил разнообразные сферы, в коих он обнаружил высочайшую осведомленность. Я даже взял карандаш и записал их. Изучая получившийся документ, я не смог удержаться от улыбки. Вот как он выглядел:

Шерлок Холмс — границы знаний

1. Знание литературы — ноль.

2. Знание философии — ноль.

3. Знание астрономии — ноль.

4. Знание политики — слабое.

5. Знание ботаники — разное: хорошо осведомлен о свойствах белладонны, опиума и ядов в целом; о практическом садоводстве не знает почти ничего.

6. Знание геологии — практическое, но ограниченное: может по внешнему виду отличить разные виды почв; после прогулок показывал мне пятна на своих брюках и по их цвету и консистенции определял, какое в каком районе Лондона получено.

7. Знание химии — глубокое.

8. Знание анатомии — точное, но не систематизированное.

9. Знание криминальной литературы — безграничное. Похоже, он досконально знает все подробности всех преступлений, имевших место в нынешнем столетии.

10. Хорошо играет на скрипке.

11. Мастер в фехтовании на деревянных рапирах[10], великолепный боксер, блестяще владеет холодным оружием.

12. Обладает обширными практическими знаниями в области британского законодательства.

Дойдя до этого пункта, я в отчаянии швырнул свой список в огонь. «Если я до сих пор не смог понять, какую цель преследует человек, сочетая все эти знания и умения, и сообразить, какого рода призвание требует их всех, — сказал я себе, — то лучше сдаться сразу».

Выше я упомянул искусную игру Холмса на скрипке. Мастерство его было действительно выдающимся, хотя и экстравагантным, как, впрочем, и все прочие его умения. То, что он умеет — и хорошо умеет — исполнять сложные сочинения, мне было отлично известно, потому что по моей просьбе он играл «Песни без слов» Мендельсона и другие мои любимые произведения. Однако наедине с собой он редко извлекал из своей скрипки то, что можно было бы назвать собственно музыкой или хотя бы знакомой мелодией. По вечерам, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза, он небрежно водил смычком по струнам лежавшего на колене инструмента. Иногда его звучание было торжественным и мелодичным. Иногда — фантастическим и бравурным. Несомненно, оно каким-то образом сообразовывалось с мыслями, владевшими исполнителем, но понять, помогала ли ему эта его музыка думать или являлась лишь выражением прихоти или фантазии, было выше моего разумения. Я мог бы выразить протест против подобных раздражающих музыкальных экспериментов, если бы в качестве компенсации за испытание моего терпения он не заканчивал их обычно последовательным исполнением целой серии моих любимых мелодий.

В течение первой недели или около того у нас не было никаких посетителей, и я уже начал было думать, что у моего компаньона так же, как у меня самого, нет друзей. Однако вскоре я обнаружил, что у него немало знакомых, причем принадлежащих к самым разным кругам общества. Был среди них, например, болезненного вида парень с темными глазами и крысиной мордочкой, который представился мне как мистер Лестрейд; в течение одной недели он приходил раза три или четыре. Как-то утром явилась шикарно разодетая девушка, которая провела у Холмса с полчаса, а то и больше. Тот же день принес еще одного посетителя: изможденного мужчину с проседью в волосах, похожего на торговца-еврея, который показался мне весьма взволнованным. Сразу вслед за ним пришла пожилая женщина в стоптанных башмаках. Однажды с моим компаньоном беседовал старый джентльмен с головой, белой как лунь; а в другой день пришел вокзальный носильщик в вельветиновой форме. Всякий раз, когда появлялась подобная непонятная личность, Шерлок Холмс просил разрешения воспользоваться нашей общей гостиной, и я удалялся в свою спальню. Он всегда приносил мне извинения за вынужденное неудобство. «Мне приходится использовать гостиную как рабочий кабинет, — говорил он. — Эти люди — мои клиенты». В таких случаях опять предоставлялся удобный момент задать ему прямой вопрос, но деликатность снова и снова не позволяла мне насильно выведывать чужие секреты. В то время мне казалось, что у Холмса есть какая-то важная причина не раскрывать своих тайн, однако вскоре он сам развеял мои сомнения.

Это случилось четвертого марта (и явилось событием достаточно важным, чтобы я точно запомнил дату). Проснувшись раньше обычного, я обнаружил, что Шерлок Холмс еще не кончил завтракать. Наша хозяйка так привыкла к моим поздним вставаниям, что ни моего прибора, ни моего кофе на столе еще не было. С необоснованной раздражительностью, свойственной многим людям, я позвонил в звонок, чтобы дать знать, что я готов. Потом взял со стола журнал и стал просматривать его, коротая ожидание. Мой компаньон тем временем продолжал молча жевать свой тост. Заголовок одной из статей был отчеркнут карандашом, и я невольно принялся просматривать именно ее.

Название было немного претенциозным — «Книга жизни». Автор статьи пытался показать, как много может узнать наблюдательный человек, если тщательно и методично изучает все, что встречается ему на пути. Статья поразила меня удивительной смесью проницательности и невразумительности. Ход мысли был логичным и убедительным, но выводы казались натянутыми и нарочито преувеличенными. Автор утверждал, что по мимолетному выражению лица, непроизвольному сокращению мускулов или вскользь брошенному взгляду можно постичь самые потаенные мысли человека. По его словам, человека, умеющего наблюдать и анализировать, невозможно обмануть. Его умозаключения были безапелляционны и претендовали на безошибочность доказательств евклидовых теорем. Непосвященному выводы автора казались настолько ошеломляющими, что без возможности проследить за развитием мыслей, приведших к подобному результату, он мог бы счесть его колдуном.

«По одной капле воды, — утверждал автор, — логически мыслящий человек способен догадаться о существовании Атлантического океана или Ниагарского водопада, пусть он никогда не видел ни того ни другого и даже не слышал о них. Жизнь любого человека представляет собой длинную цепь взаимосвязанных событий, поэтому ее природу можно постичь по одному-единственному звену. Как любым иным видом искусства, искусством дедукции и анализа можно овладеть лишь посредством долгого и кропотливого труда, но жизнь слишком коротка, чтобы кто бы то ни было из смертных хоть отдаленно приблизился в нем к совершенству. Прежде чем обратиться к моральным и интеллектуальным аспектам проблемы, в которых заключаются самые большие трудности, исследователю надлежит приобрести более простые навыки. Например, при встрече с другим смертным научиться с первого взгляда распознавать происхождение человека и его профессию. Каким бы ребяческим ни казалось подобное занятие, оно обостряет наблюдательность и учит тому, на что следует смотреть и что искать. По ногтям человека, по рукавам его пальто, по обуви, по потертости брюк на коленках, по мозолям на указательном и большом пальцах, по выражению лица и обшлагам рубашки — по всем этим деталям можно точно угадать его ремесло. Почти немыслимо себе представить, чтобы вместе взятые они не рассказали всё умелому наблюдателю».

— Какая несусветная чушь! — воскликнул я, швыряя журнал на стол и приступая к завтраку. — Никогда в жизни не читал подобного бреда.

— Вы о чем? — поинтересовался Шерлок Холмс.

— Да вот об этой статье, — ответил я, указывая на открытую страницу яичной ложечкой. — Вижу, вы читали ее, поскольку отметили карандашом. Не спорю, написано лихо, но она меня раздражает. Не сомневаюсь, что это теория какого-нибудь бездельника, который придумывает свои скла́дные маленькие парадоксы, не выходя из кабинета и даже не вставая с кресла. В них нет никакой практической пользы. Хотел бы я видеть, как он в метро садится в вагон третьего класса и на спор определяет профессии всех своих спутников. Я бы поставил тысячу фунтов против одного не в его пользу.

— И потеряли бы свои деньги, — спокойно возразил Холмс. — А что касается статьи, то ее написал я.

— Вы?!

— Да. У меня есть склонность как к наблюдениям, так и к дедукции. А теории, которые я в ней изложил и которые показались вам столь сумасбродными, на самом деле имеют большую практическую пользу — настолько большую, что ими я зарабатываю себе на хлеб с маслом.

— Но как именно? — невольно вырвалось у меня.

— Видите ли, у меня особая профессия. Полагаю, я единственный в мире человек, который ею занимается. Я — сыщик-консультант, если вам понятно, что это значит. Здесь, в Лондоне, куча государственных и множество частных детективов. Когда эти ребята заходят в тупик, они обращаются ко мне, и мне удается направить их на верный след. Они предоставляют мне все улики, и обычно я могу с помощью своих знаний в области истории преступлений помочь им разобраться. Между преступлениями существует прочное родовое сходство, и когда вы досконально осведомлены во всех подробностях тысячи однотипных преступлений, будет странно, если вы не разгадаете тысячу первое. Лестрейд — известный сыщик. Недавно он запутался в деле о подлоге, оно-то и привело его ко мне.

— А те, другие люди?

— Их в основном присылают ко мне частные сыскные агентства. Все эти люди попали в какую-нибудь беду и ищут помощи. Я выслушиваю их истории, они — мои разъяснения, после чего я кладу в карман гонорар.

— Не хотите ли вы сказать, что можете, не выходя из комнаты, распутать клубок, с которым не справились другие, хотя они видели все воочию?

— Именно это я и хочу сказать. У меня есть интуиция на подобные вещи. Правда, время от времени попадаются случаи несколько более сложные. Тогда приходится посуетиться и взглянуть кое на что собственными глазами. Я, видите ли, обладаю множеством специальных знаний, коими пользуюсь для разрешения проблем; они удивительно облегчают дело. Те приемы дедукции, которые изложены в статье и которые вызвали у вас столь пренебрежительное отношение, в практической работе незаменимы. Наблюдательность — моя вторая натура. Вот вы, кажется, удивились, когда я при первой встрече угадал, что вы прибыли из Афганистана.

— Бьюсь об заклад, вам кто-то об этом сообщил.

— Ничего подобного. Я сам узнал, что вы приехали из Афганистана. Благодаря долгой практике последовательность умозаключений проносится у меня в голове так быстро, что я делаю вывод, бессознательно опуская промежуточные звенья. Тем не менее такие звенья существуют. В данном случае мысль моя развивалась так: «Вот джентльмен, явно имеющий отношение к медицине, но есть в нем и нечто от военного. Значит, он — военный врач. Он только что приехал из тропиков, поскольку лицо у него смуглое, причем это не естественный цвет его кожи: запястья у него светлые. Недавно он перенес невзгоды и тяжелую болезнь, о чем явно свидетельствует его изможденное лицо. Левая рука была у него ранена: он держит ее неестественно и старается оберегать. В какой тропической стране в настоящее время английский военный врач может получить ранение и подвергнуться испытаниям? Разумеется, в Афганистане». Весь этот ход мыслей занял меньше секунды, после чего я высказал предположение, которое вас так потрясло: что вы прибыли из Афганистана.

— Теперь, когда вы объяснили, все кажется действительно простым, — улыбнулся я. — Вы мне напоминаете Дюпена из рассказов Алана Эдгара По. Я и представить себе не мог, что подобные люди существуют в реальной жизни.

Шерлок Холмс встал и, раскурив трубку, заметил:

— Вы, безусловно, думаете, что сделали мне комплимент, сравнив меня с Дюпеном. — Но, по моему мнению, Дюпен был весьма ничтожной личностью. Этот его трюк, когда после четверти часа молчания он каким-нибудь вскользь брошенным замечанием дает понять, что прочел мысль собеседника, поверхностен и рассчитан на эффект. Не спорю, он не лишен кое-каких аналитических способностей, но, вне всякого сомнения, отнюдь не является исключительным феноменом, каким его, видимо, представлял себе По.

— А произведения Габорио[11] вы читали? — спросил я. — Отвечает ли вашим представлениям об истинном сыщике его Лекок?

Шерлок Холмс сардонически ухмыльнулся.

— Лекок был презренным «сапожником», — сердито ответил он. — В заслугу ему можно поставить разве что кипучую энергию. Эта книга меня просто бесит. Ему ведь нужно было всего-навсего установить личность заключенного. Я бы сделал это за сутки. У Лекока на это ушло не менее полугода. Эта книга может служить сыщику учебником того, как работать не следует.

Меня изрядно рассердил такой кавалерийский наскок на двух персонажей, коими я восхищался. Подойдя к окну, я стал смотреть на запруженную людьми улицу. «Этот парень, возможно, и очень умен, — сказал я себе, — но слишком уж самонадеян».

— В последнее время нет ни настоящих преступлений, ни истинных преступников, — ворчливо заметил Холмс. — Какой прок иметь мозги человеку нашей профессии? Я точно знаю, что у меня их достаточно, чтобы прославить мое имя. Сейчас нет, да и раньше не было человека, который обладал бы таким количеством знаний и был наделен таким талантом к расследованию преступлений, как я. А что толку? Расследовать-то нечего. В лучшем случае попадается какое-нибудь неуклюже сработанное злодейство, мотив которого настолько очевиден, что даже полицейский из Скотланд-Ярда видит его насквозь.

Меня по-прежнему раздражал его высокомерный тон, и я решил, что лучше сменить тему.

— Интересно, что ищет вон тот парень? — сказал я, указывая на дюжего мужчину в простой одежде, который медленно шел по другой стороне улицы, напряженно всматриваясь в номера домов. Судя по тому, что в руке он держал большой голубой конверт, мужчина был посыльным.

— Вы имеете в виду того отставного сержанта морской пехоты? — уточнил Шерлок Холмс.

«Хвастун и позер! — подумал я. — Знает же, что я не могу проверить его догадку».

Не успела эта мысль промелькнуть у меня в голове, как человек, за которым мы наблюдали, заметил номер на нашей двери и быстро пересек улицу. Мы услышали громкий стук внизу, рокочущий бас, затем тяжелые шаги на лестнице.

— Для мистера Шерлока Холмса, — сказал мужчина, входя в комнату и протягивая конверт моему товарищу.

Вот он, удобный случай для разоблачения. Ведь, выстрелив наугад, Холмс не мог предвидеть такого оборота событий.

— Могу я задать вам вопрос, приятель? — спросил я невиннейшим голосом. — Какова ваша профессия?

— Посыльный, сэр, — сипло ответил он. — Просто моя форма сейчас в ремонте.

— А кем вы были раньше? — поинтересовался я, с чуть коварной усмешкой поглядывая на своего компаньона.

— Сержантом, сэр, королевской легкой морской пехоты, сэр. Ответа не будет? Слушаюсь, сэр.

Он щелкнул каблуками, по-военному отсалютовал и удалился.

3. Тайна Лористон-гарденз

Должен признаться, меня изрядно взволновало это новое подтверждение практической пользы теорий моего компаньона. Мое уважение к его способностям неизмеримо возросло. Однако в глубине души все еще копошилось тайное подозрение, что весь этот эпизод был подстроен заранее, чтобы ошеломить меня, хотя, зачем моему товарищу это могло понадобиться, оставалось за гранью моего разумения. Когда я снова посмотрел на него, он уже закончил читать письмо, и взгляд его стал отсутствующим и тусклым, что свидетельствовало о глубокой погруженности в собственные мысли.

— Как, скажите вы мне ради бога, вам удалось это выяснить? — взмолился я.

— Выяснить — что? — раздраженно переспросил он.

— Как — что? То, что он отставной сержант морской пехоты.

— Мне некогда сейчас отвлекаться на пустяки, — резко ответил он, но, спохватившись, улыбнулся и добавил: — Простите за грубость. Вы нарушили ход моей мысли, впрочем, быть может, это и к лучшему. Значит, сами вы не смогли сообразить, что этот человек — сержант, бывший морской пехотинец?

— Конечно, нет!

— Мне было легче догадаться, чем объяснить, как я это сделал. Если бы вас попросили доказать, что дважды два — четыре, вас бы это тоже затруднило, хотя вы ничуть не сомневались бы в самом факте. Хоть человек находился на другой стороне улицы, я заметил большой синий якорь, вытатуированный на тыльной стороне его ладони. Это навело меня на мысль о море. В то же время у него была военная выправка и предписанные уставом бакенбарды. Стало быть — морской флот. Вид этого человека средних лет не был лишен важности и некой командирской осанки. Вы должны были заметить, как он держал голову и помахивал тростью. Выражение его лица тоже свидетельствовало о том, что это степенный, респектабельный мужчина. Все это и подсказало мне, что некогда он был сержантом.

— Потрясающе! — вырвалось у меня.

— Элементарно, — сказал Холмс, хотя по его лицу можно было догадаться, что ему польстили мое очевидное удивление и мое восхищение. — Только что я сказал вам, что в наши дни вывелись настоящие преступники. Похоже, я ошибался — взгляните на это! — Он бросил мне через стол письмо, доставленное посыльным.

— Господи! — воскликнул я, пробежав его глазами. — Это же ужасно!

— Это действительно, судя по всему, несколько выходит за обычные рамки, — спокойно заметил он. — Не откажите в любезности прочесть мне письмо вслух.

Вот текст, который я ему прочел:

— «Мой дорогой мистер Шерлок Холмс!

Нынешней ночью в Лористон-гарденз, 3, на Брикстон-роуд, произошло весьма неприятное событие. Около двух часов утра наш патрульный заметил свет в окне и, поскольку знал, что дом этот необитаем, заподозрил неладное. Дверь оказалась открытой, и в передней комнате, где нет никакой мебели, он обнаружил труп хорошо одетого джентльмена, в кармане которого были найдены визитные карточки на имя Еноха Дж. Дреббера из Кливленда, Огайо, Соединенные Штаты Америки. Никаких признаков ограбления и никаких улик, могущих подсказать, как именно нашел свою смерть этот человек. По всей комнате видны следы крови, но на трупе — ни единой раны. Мы теряемся в догадках: как он попал в пустой дом; вообще все это дело — сплошной ребус. Если Вы сможете приехать сюда в любое время до полудня, то найдете меня здесь. Я сохранил все в statu quo до получения Вашего ответа. Если же Вы прибыть не сможете, я сообщу Вам дополнительные подробности и буду чрезвычайно признателен, коли Вы любезно соблаговолите высказать свое мнение.

Искренне Ваш Тобиас Грегсон».

— Грегсон в Скотланд-Ярде — самый толковый, — заметил мой друг. — Они с Лестрейдом — лучшие в этой в общем-то очень слабой команде. Оба быстрые и энергичные, но слишком уж консервативные. К тому же друг с другом на ножах: ревнивы, как две профессиональные красотки. Раз в этом расследовании участвуют оба, есть шанс здорово повеселиться.

Меня удивило спокойствие, с каким журчал его голос.

— Не сомневаюсь, что нельзя терять ни минуты! — воскликнул я. — Может быть, мне пойти привести вам кэб?

— Я не уверен, поеду ли. Я ведь самый неисправимый на свете ленивец и не люблю зря сбивать ноги — это, конечно, когда я не в форме, в другое время могу быть весьма проворен.

— Ну как же так! Ведь это именно тот случай, о котором вы мечтали.

— Мой дорогой друг, а какой мне в этом прок? Предположим, я распутаю дело. Можете не сомневаться, что Грегсон, Лестрейд и компания прикарманят мои лавры. Вот что значит быть лицом неофициальным.

— Но он просит вас помочь.

— Да. Он понимает, что я превосхожу его по всем статьям, и признает это передо мной; но, доведись ему говорить об этом с третьим лицом, — язык проглотит. Тем не менее можно поехать посмотреть. Буду работать самостоятельно. Если ничего другого не остается, хоть посмеюсь над ними. Поехали!

Он быстро надел пальто и засуетился так, что стало ясно: летаргическая апатия уступила место мощному выбросу энергии.

— Берите шляпу, — велел он.

— Вы хотите, чтобы я ехал с вами?

— Да, если у вас нет более интересного занятия.

Минуту спустя мы уже сидели в пролетке, которая стремительно неслась по направлению к Брикстон-роуд.

Утро было туманное, небо затянуто облаками, коричневато-серая дымка висела над крышами, будто отражение грязных улиц, простиравшихся внизу. Мой спутник пребывал в прекрасном настроении и беспрерывно что-то болтал о кремонских скрипках и различиях между инструментами Страдивари и Амати[12]. Что касается меня, то я молчал, меня угнетали пасмурная погода и прискорбность события, в которое мы оказались вовлечены.

— Вы, кажется, не слишком озабочены предстоящим расследованием, — заметил я наконец, прервав музыкальные рассуждения Холмса.

— У меня пока нет данных, — ответил он. — А начинать теоретизировать до того, как имеешь на руках все улики, — большая ошибка. Это может впоследствии привести к ложным суждениям.

— Скоро у вас будут данные, — заметил я, указывая пальцем: — Вот Брикстон-роуд, а вон и тот самый дом, если не ошибаюсь.

— Не ошибаетесь. Извозчик, стой! — Мы находились ярдах в ста от нужного места, но Холмс настоял, чтобы последнюю часть пути мы прошли пешком.

Дом номер три в Лористон-гарденз имел вид зловещий и словно бы таил в себе угрозу. Он стоял в ряду четырех зданий, выстроившихся вдоль узкого переулка, отходящего вглубь от Брикстон-роуд, два из них были населены, два пустовали. Эти последние смотрели на мир тремя шеренгами печальных пустых окон, которые казались бы еще более мрачными, если бы не наклеенные на них там и сям объявления «Сдается», напоминавшие бельма катаракты на помутневших слепых роговицах. Крохотные палисаднички, негусто окропленные чахлыми растениями, отделяли каждый дом от тротуара; их пересекали узкие желтоватые дорожки, покрытые, скорее всего, смесью глины и гравия. После дождя, который шел всю ночь, их развезло, грязь повсюду стояла неимоверная. С внешней стороны палисад был обнесен трехфутовой кирпичной стенкой с деревянными перилами поверху. Прислонившись к ней, у дома номер три стоял констебль в окружении небольшой группы зевак, которые вытягивали шеи и напрягали зрение в тщетной надежде увидеть хоть что-нибудь из происходившего внутри.

Я представлял себе, что Шерлок Холмс тут же ринется в дом и окунется в разгадывание тайны. Но он оказался несказанно далек от подобного намерения. С беспечным видом, который, учитывая обстоятельства, почти граничил с притворством, он слонялся туда-сюда по тротуару, отсутствующим взглядом обозревая землю, небо, дома на противоположной стороне и деревянные перила. Завершив свое обследование, он медленно двинулся по дорожке, точнее, по травяной кромке, обрамлявшей ее, не отрывая при этом глаз от земли. Дважды он останавливался, один раз я заметил на его лице улыбку и услышал, как он издал довольный возглас. На мокрой глинистой почве виднелось множество следов; но поскольку полицейские в последние часы беспрестанно ходили по ней взад-вперед, я не понимал, как мой компаньон надеется хоть что-нибудь узнать по этим затоптанным следам. Тем не менее я уже располагал выдающимися свидетельствами быстроты его реакции и незаурядной проницательности, поэтому вполне допускал, что он может увидеть многое из того, что скрыто от моего взора.

У входа в дом нас встретил высокий бледнолицый человек с соломенными волосами и блокнотом в руке, он бросился навстречу моему товарищу и с излияниями благодарности пожал ему руку.

— Как любезно, что вы приехали, — сказал он. — Я оставил здесь все, как было.

— Кроме этого! — ответил мой друг, указывая на дорожку. — Даже если бы тут прошло стадо буйволов, едва ли оно оставило бы после себя такое месиво. Впрочем, не сомневаюсь, Грегсон, что, прежде чем допустить это безобразие, вы осмотрели следы и сделали выводы из своих наблюдений.

— У меня было столько дел в доме, — уклончиво ответил детектив. — Здесь мой коллега, мистер Лестрейд. Я понадеялся, что он проследит за этим.

Холмс взглянул на меня и саркастически поднял бровь.

— При наличии двух таких профессионалов, как вы и Лестрейд, третьему лицу здесь будет почти нечего делать, — сказал он.

Грегсон самодовольно потер руки.

— Полагаю, мы сделали все, что следовало, — ответил он. — Тем не менее дело это необычное, а я знаю, что вы такие любите.

— Вы приехали сюда не в кэбе? — спросил Шерлок Холмс.

— Нет, сэр.

— А Лестрейд?

— Тоже нет, сэр.

— Тогда пойдемте осмотрим комнату, — нелогично заключил Холмс и шагнул в дом, сопровождаемый Грегсоном, чье лицо выражало полное недоумение.

Короткий пыльный коридор с голыми стенами упирался в кухню и прочие подсобные помещения. Справа и слева имелись две двери. Одну из них, совершенно очевидно, не открывали уже много недель. Другая вела в столовую, это и была та комната, в которой случилось таинственное происшествие. Холмс вошел в нее, я последовал за ним с тем подавленным чувством в душé, которое всегда вызывало во мне присутствие смерти.

Большая квадратная комната из-за отсутствия мебели выглядела еще более просторной. Стены были обклеены вульгарными обоями с кричащим рисунком, местами они покрылись пятнами плесени, а кое-где оторвались и свисали длинными лохмами, обнажая желтую штукатурку. Напротив двери имелся такой же безвкусно-шикарный камин с полкой из поддельного белого мрамора. На одном ее краю стоял огарок красной восковой свечи. Единственное окно оказалось таким грязным, что пропускало в комнату лишь тусклый неверный свет, придававший всему, что в ней находилось, уныло-серый оттенок, усугублявшийся толстым слоем пыли, покрывавшей всю квартиру.

Но все это я разглядел потом. А в первый момент мое внимание полностью сосредоточилось на одинокой зловеще-неподвижной фигуре, которая лежала на полу, уставившись в бесцветный потолок пустыми незрячими глазами. Это был человек лет сорока трех-четырех, среднего роста, широкоплечий, с жесткими вьющимися черными волосами и короткой щетинистой бородой. Одет он был в сюртук из плотного сукна, жилет, светлые брюки и безукоризненно белую рубашку. Шляпа с высокой тульей, идеально чистая, ничуть не поврежденная, лежала на полу рядом. Руки сомкнуты в кулаки и широко раскинуты, ноги сведены в мучительной предсмертной судороге. Застывшие черты выражали ужас и, как мне показалось, такую ненависть, какой я никогда еще не видел на человеческом лице. Эта злобная, чудовищная гримаса в сочетании с низким лбом, тупо обрубленным носом и выпирающими скулами придавали мертвецу обезьяний вид, усугублявшийся неестественно скрюченной позой. Мне доводилось видеть смерть во многих обличьях, но никогда еще она не представала более ужасающей, чем теперь, в этой плохо освещенной мрачной комнате, окно которой выходило на одну из главных артерий лондонского предместья.

Лестрейд, тощий и, как всегда, похожий на хорька, приветствовал нас с Холмсом в дверях.

— Это дело вызовет много шума, сэр, — заметил он. — Оно затмевает все, что я видел до сих пор, а я не желторотый юнец.

— Нашли какие-нибудь зацепки? — спросил Грегсон.

— Никаких, — отрапортовал Лестрейд.

Шерлок Холмс приблизился к телу и, опустившись на колени, внимательно его осмотрел.

— Вы уверены, что на нем нет ран? — спросил он, указывая на многочисленные брызги и разводы крови, видневшиеся повсюду.

— Абсолютно! — воскликнули хором оба детектива.

— Тогда кровь, разумеется, принадлежит второму лицу — предположительно убийце, если здесь действительно произошло убийство. Это напоминает мне обстоятельства, сопутствовавшие смерти ван Янсена, имевшей место в Утрехте в 1934 году. Вы помните это дело, Грегсон?

— Нет, сэр.

— Почитайте о нем — вам будет полезно. Ничто не ново под луною. Все когда-нибудь уже было.

Пока он говорил, его проворные пальцы порхали туда-сюда, ощупывая, надавливая, расстегивая пуговицы, изучая, между тем как взгляд хранил отсутствующее выражение, которое я отметил ранее. Осмотр был произведен так быстро, что едва ли кто-нибудь смог бы догадаться, сколь тщательным он был. В заключение Холмс обнюхал губы покойного и взглянул на подошвы его лакированных ботинок.

— Его совсем не сдвигали с места? — спросил он.

— Не более чем было необходимо, чтобы осмотреть.

— Можете увозить в морг, — распорядился Холмс. — Больше мы от него ничего не узнаем.

У Грегсона наготове было четверо мужчин с носилками. По его приказу они вошли в комнату, подняли мертвого незнакомца и унесли. В тот момент, когда они перекладывали его на носилки, на пол, тихо звякнув, упало и покатилось кольцо. Лестрейд схватил его и стал озадаченно разглядывать.

— Здесь была женщина! — воскликнул он, протягивая колечко на вытянутой ладони. — Это женское обручальное кольцо.

Мы сгрудились вокруг него, уставившись на находку. Не было никаких сомнений, что некогда этот гладкий золотой ободок украшал палец новобрачной.

— Это осложняет дело, — сказал Грегсон. — Хотя, видит бог, оно и без того было достаточно запутанным.

— А вы не думаете, что это его упрощает? — заметил Холмс. — Впрочем, хватит без толку глазеть на кольцо. Что вы нашли у него в карманах?

— Вот, все здесь, — ответил Грегсон, выводя нас на крыльцо и указывая на кучку предметов, выложенных на нижней ступеньке. — Золотой брегет лондонской часовой фирмы «Барро» за номером 97163 на золотой альбертианской[13] цепи, очень тяжелой и массивной. Золотое кольцо с масонской эмблемой. Золотая булавка для галстука в виде головы бульдога с рубиновыми глазами. Визитница из русской кожи с карточками на имя Еноха Дж. Дреббера из Кливленда, что соответствует меткам «ЕДД» на белье. Кошелька не было, но в карманах имелись деньги в сумме семи фунтов тринадцати шиллингов. Карманное издание «Декамерона» Боккаччо, на форзаце — имя некоего Джозефа Стэнджерсона. Два письма: одно адресовано Е. Дж. Дребберу, другое — Джозефу Стэнджерсону.

— Какой адрес на конвертах?

— Американский почтовый пункт, Стрэнд, до востребования. Оба письма отправлены из пароходной компании «Гион» и касаются расписания судов этой компании, отплывающих из Ливерпуля. Ясно, что этот несчастный собирался вернуться в Нью-Йорк.

— Вы что-нибудь попытались узнать об этом Стэнджерсоне?

— Разумеется, сэр, первым делом, — сказал Грегсон. — Я разослал объявления во все газеты и отправил своего человека в Американский почтовый пункт, но он еще не вернулся.

— А запрос в Кливленд послали?

— Мы телеграфировали туда еще утром.

— Что вы написали в телеграмме?

— Просто обрисовали ситуацию и попросили сообщить нам любые сведения, которые могут помочь следствию.

— Вы не задали никаких конкретных вопросов, которые кажутся вам существенными?

— Я спросил о Стэнджерсоне.

— Больше ничего? По-вашему, нет здесь особого обстоятельства, на котором зиждется все это дело? Не хотите телеграфировать дополнительных вопросов?

— Я спросил все, что должен был спросить, — обиженно ответил Грегсон.

Шерлок Холмс усмехнулся и собирался было отпустить какое-то замечание, когда Лестрейд, который оставался в комнате, пока мы беседовали на крыльце, снова появился на сцене, торжественно и самодовольно потирая руки.

— Мистер Грегсон, — сказал он, — я только что сделал открытие чрезвычайной важности: нашел улику, которая была бы упущена, не осмотри я стены с должной скрупулезностью.

Глаза коротышки сверкали, он с трудом сдерживал ликование оттого, что утер нос коллеге.

— Идите сюда, — позвал он, бросаясь обратно в комнату, атмосфера которой словно бы стала чище после того, как ужасный обитатель этой комнаты был унесен. — Встаньте-ка здесь! — Он зажег спичку, чиркнув ею о подошву, и, приблизив огонек к стене, победно произнес: — Взгляните на это!

Я уже говорил, что в некоторых местах обои оторвались. В том углу, куда указывал Лестрейд, со стены свисал большой лоскут, обнажая желтый квадрат грубой штукатурки. Поперек него кроваво‐красными буквами было накорябано одно слово:

RACHE

— Ну, что вы об этом думаете? — воскликнул детектив с видом балаганного зазывалы, желающего привлечь внимание публики к выступлению. — Этой надписи никто не заметил потому, что она находится в самом темном углу, никому не пришло в голову сюда заглянуть. Убийца написал — или написала — это собственной кровью. Взгляните на подтек, здесь кровь стекала по стене! Это, во всяком случае, исключает версию самоубийства. Хотите знать, почему был выбран именно этот угол? Я вам скажу. Видите свечу на каминной полке? В тот момент она горела, и этот угол был не самым темным, а самым освещенным участком стены.

— Ну, и что означает эта ваша находка? — презрительно спросил Грегсон.

— Что означает? Ну как же, она означает, что человек хотел написать женское имя Рейчел, но ему что-то помешало закончить. Помяните мое слово, когда это дело будет раскрыто, окажется, что к нему так или иначе причастна некая женщина по имени Рейчел. Можете сколько угодно смеяться, мистер Шерлок Холмс. Вы, конечно, очень умны и догадливы, но, когда все уже сказано и сделано, нет ничего лучше старой ищейки.

— Простите великодушно! — извинился мой компаньон, который так рассердил коротышку, не сумев сдержать смеха. — Разумеется, вам следует отдать должное как первому среди нас, кто нашел эту надпись, и она, как вы справедливо заметили, наверняка была сделана вторым участником таинственных событий, случившихся здесь прошлой ночью. Я не успел еще осмотреть комнату, но, с вашего позволения, сделаю это теперь.

Продолжая говорить, он достал из кармана рулетку и большую круглую лупу и с этими двумя инструментами начал бесшумно обходить комнату, иногда останавливаясь, иногда опускаясь на колени, а однажды даже распластался ничком на полу. Он был так поглощен своим занятием, что, казалось, забыл о нашем присутствии: все время бормотал что-то себе под нос, то ворча, то присвистывая, то радостно издавая тихие одобрительные возгласы. Пока я наблюдал за ним, мне невольно пришло на ум сравнение с чистопородной, хорошо выдрессированной английской паратой[14] гончей, стремительно мечущейся по лесной чаще в поисках утерянного следа. Он продолжал свои изыскания минут двадцать, а то и больше, тщательно вымеряя расстояния между некими неведомыми мне отпечатками и время от времени прикладывая рулетку к стене с равным образом непостижимыми для меня целями. В одном месте он очень аккуратно собрал с пола небольшую кучку серой пыли и ссы́пал ее в конверт. Наконец он исследовал с помощью лупы надпись на стене, задерживаясь на каждой букве с дотошнейшим вниманием. Покончив и с этим, он, видимо, остался доволен, потому что спрятал в карман и рулетку, и лупу.

— Говорят, что гений — это прежде всего способность неустанно прилагать усилия, — заметил он с улыбкой. — Совершенно неправильное определение, но по отношению к работе сыщика оно справедливо.

Грегсон и Лестрейд наблюдали за маневрами своего коллеги-любителя с изрядным любопытством и некоторым презрением. Судя по всему, они не сумели понять то, что начинало доходить до меня: все мельчайшие действия Шерлока Холмса направлены к одной определенной практической цели.

— Ну, и что вы об этом думаете, сэр? — спросили они хором.

— Не хочу лишать вас заслуги раскрытия этого дела, претендуя на роль помощника, — скромно заметил мой друг. — Вы так успешно продвигаетесь вперед, что любое вмешательство неуместно. — Его голос был преисполнен сарказма. — Однако, если вы сочтете возможным держать меня в курсе вашего расследования, — продолжал он, — в дальнейшем я буду счастлив помочь чем смогу. А пока я хотел бы поговорить с констеблем, обнаружившим труп. Не могли бы вы сообщить мне его имя и адрес?

Лестрейд заглянул в свой блокнот и сказал:

— Его зовут Джон Рэнс. Сегодня он выходной, но вы сможете найти его по адресу Одли-корт, сорок шесть, Кеннингтон-Парк-Гейт.

Холмс записал адрес.

— Пошли, доктор, — сказал он. — Навестим его. Могу все же сообщить кое-что, что может вам помочь, — обратился он к детективам. — Здесь произошло убийство, убийца — мужчина. Это человек ростом более шести футов, в расцвете сил, у него маленькие для его роста ступни, он был обут в грубые ботинки с квадратными мысами и курил трихинопольскую сигару. Сюда он прибыл вместе со своей жертвой в четырехколесном кэбе, запряженном одной лошадью с тремя старыми подковами и одной новой — на правой передней ноге. Скорее всего, у убийцы красное лицо, а на правой руке необычно длинные ногти. Вот несколько незначительных примет, но, вероятно, они могут оказаться вам полезными.

Лестрейд и Грегсон переглянулись, недоверчиво улыбаясь.

— Если этого человека действительно убили, то как это было сделано? — спросил первый.

— Яд, — коротко сообщил Холмс и решительно направился к выходу, но в дверях обернулся и добавил: — А «Rache» по-немецки означает «месть», так что не теряйте времени на поиски мисс Рейчел.

Выпустив эту парфянскую стрелу, он удалился, оставив двух соперников стоять с открытыми ртами.

4. Что рассказал Джон Рэнс

Был час дня, когда мы покинули дом номер три в Лористон-гарденз. Шерлок Холмс повел меня в ближайшее отделение связи, откуда отправил длинную телеграмму. Потом он кликнул кэб и велел извозчику отвезти нас по адресу, который сообщил Лестрейд.

— Нет ничего лучше, чем свидетельство очевидца, — заметил он. — В сущности, дело мне уже совершенно ясно, однако никакой информацией не следует пренебрегать.

— Вы меня удивляете, Холмс, — сказал я. — Бьюсь об заклад, вы не так уверены во всех тех приметах, которые сообщили, как пытаетесь показать.

— Уверенней и быть невозможно, — ответил он. — Первое, что я заметил по прибытии, это две колесные колеи у края тротуара, проложенные кэбом. Вплоть до прошлого вечера целую неделю дождя не было, значит, экипаж, от колес которого остался столь глубокий след, был здесь прошлой ночью. На земле имеются также отпечатки лошадиных подков, очертания одной из них гораздо более четкие, чем трех остальных, следовательно, эта подкова — новая. Поскольку кэб приехал сюда после того, как начался дождь, а сегодня утром никаких экипажей здесь не было — Грегсон меня в этом заверил, — следы оставлены ночью тем экипажем, который привез сюда обоих участников драмы.

— Хорошо, это действительно просто, — согласился я, — но как вы определили рост человека?

— Ну, рост в девяти случаях из десяти можно определить по длине шага. Рассчитать это совсем несложно, но я не хочу обременять вас цифрами. Следы этого человека отпечатались как на глине снаружи, так и в пыли внутри дома. Потом у меня была возможность проверить свои подсчеты. Когда человек пишет на стене, он инстинктивно держит руку на уровне глаз. Надпись сделана на высоте чуть выше шести футов. Детская задачка.

— А возраст? — настаивал я.

— Видите ли, если человек без малейших усилий перемахивает препятствие длиной в четыре с половиной дюйма, его путь не может быть усеян желтой листвой. А именно такова длина лужи на садовой дорожке, которую он совершенно очевидно перешагнул. Лаковые туфли ее обошли, а тупоносые ботинки перепрыгнули. Во всем этом нет никакой тайны. Просто я применяю в повседневной жизни кое-какие из тех приемов наблюдения и дедукции, которые отстаивал в своей статье. Вас еще что-нибудь смущает?

— Ногти и трихинопольская сигара, — вспомнил я.

— Надпись на стене сделана мужским указательным пальцем, смоченным кровью. С помощью лупы я увидел, что штукатурка была при этом слегка процарапана, чего не случилось бы, будь ногти острижены. Дальше. С пола я собрал немного рассыпанного пепла. Он оказался темным и чешуйчатым — такой пепел остается только от трихинопольских сигар. Я специально изучал разновидности сигарного пепла — даже написал об этом монографию. Без ложной скромности скажу, что могу по внешнему виду определить пепел любой из существующих марок сигар, а также трубочного табака. Именно знанием подобных вещей искусный сыщик и отличается от сыщиков типа Грегсона и Лестрейда.

— А красное лицо? — спросил я.

— А‐а! Вот это был самый рискованный вывод, хотя, не сомневаюсь, правильный. Пока не просите меня его объяснить.

Я потер лоб и заметил:

— У меня голова идет кругом. Чем больше думаешь об этом деле, тем загадочней оно кажется. Как эти два человека — если их действительно было двое — попали в пустой дом? Куда подевался извозчик, который их привез? Как мог один человек уговорить другого принять яд? Откуда взялась кровь? С какой целью совершено убийство, если ограбление исключается? Как попало туда женское обручальное кольцо? И главное — зачем второй мужчина, прежде чем скрыться, написал немецкое слово «rache»? Признаюсь, я не вижу никакой возможности совместить все эти факты.

Мой компаньон одобрительно улыбнулся.

— Вы очень сжато и точно подытожили все сложности, — сказал он. — Многое в этом деле пока и впрямь остается смутным, хотя основные факты мне совершенно ясны. Что же касается открытия бедолаги Лестрейда, то это была всего лишь намеренная попытка направить полицию по ложному следу, заставив ее искать связь с поборниками социализма и их тайными обществами. Надпись сделана не немцем. Если вы заметили, буква «а» стилизована под готический шрифт, между тем как настоящий немец, несомненно, написал бы просто латинскую букву. Отсюда вывод: мы имеем дело не с немцем, а с неумелым, переигрывающим имитатором. Все это просто уловка, призванная увести следствие в сторону. Больше я вам ничего не расскажу, доктор. Вы же знаете, фокусник тут же утрачивает доверие публики, как только разоблачает свои трюки, и если я слишком уж раскрою перед вами секреты своего метода, вы сочтете меня в конце концов самой заурядной личностью.

— Вот этого не будет никогда! — горячо заверил я. — Вы превратили расследование преступлений в почти точную науку, и отныне это открытие вечно будет служить людям.

Мой компаньон самодовольно зарделся от моих слов и той серьезности, с какой я их произнес. Я уже имел случай заметить, что он был неравнодушен к лести, касающейся его искусства, как девушка — к лести, касающейся ее красоты.

— Я еще кое-что вам скажу, — добавил Холмс. — Лакированные туфли и тупоносые ботинки прибыли в одном кэбе и по дорожке проследовали вместе вполне дружелюбно — рука об руку, можно сказать. Оказавшись внутри, они расхаживали по комнате — точнее, лакированные туфли стояли на месте, а расхаживали тупоносые ботинки. Все это я прочел по следам на пыльном полу; увидел я также и то, что мало-помалу тот, кто был в ботинках, все более распалялся. Об этом свидетельствует увеличивающаяся длина шагов. Он все время что-то говорил, несомненно, взвинчивая себя до состояния бешенства. Потом случилась трагедия. Ну вот, я рассказал вам все, что знаю сам, потому что остальное — пока лишь догадки и спекуляции. Тем не менее для работы у нас есть прочная основа, с которой можно начинать. А теперь нужно поторопиться, потому что я хочу успеть на концерт оркестра Халлэ[15], сегодня с ним играет Норман-Неруда[16].

Этот разговор происходил, пока наш кэб тащился по длинной веренице сомнительных грязных улиц и мрачных переулков. Заехав в самый сомнительный и мрачный из них, наш извозчик внезапно остановил лошадь.

— Одли-корт — там, — сказал он, указывая на узкую щель между мертвенно-серыми кирпичными стенами. — Я буду ждать вас здесь.

Назвать Одли-корт привлекательным районом ни у кого бы не повернулся язык. Узкий проход вывел нас в четырехугольный двор, вымощенный плитняком и окруженный жалкими хибарами. Пройдя между стайками грязных ребятишек, поднырнув под веревки, на которых сушилось вылинявшее белье, мы добрались наконец до номера сорок шестого, на двери которого красовалась маленькая медная табличка с выгравированной на ней фамилией: «Рэнс». Как выяснилось, констебль спал, нас проводили в крохотную гостиную и попросили подождать.

Констебль появился довольно скоро, но был явно раздосадован тем, что потревожили его покой.

— Я уже все доложил в участке, — сказал он.

Холмс достал из кармана полсоверена и многозначительно повертел его в пальцах.

— Нам хотелось бы услышать это непосредственно из ваших уст, — сказал он.

— Буду рад сообщить вам все, что смогу, — ответил констебль, не сводя взгляда с блестящего золотого кружка.

— Пожалуйста, расскажите все по порядку.

Рэнс сел на диван, набитый конским волосом, сосредоточенно сдвинул брови, словно собирался с мыслями, чтобы ничего не пропустить, и сказал:

— Начну с самого начала. Моя смена — с десяти вечера до шести утра. В одиннадцать часов в «Белом олене» произошла потасовка, но в остальном на моей территории все было как обычно. В час ночи полил дождь, и я встретил Харри Мерчера — ну, того, чей участок на Холланд-гроув, — мы с ним постояли, потрепались немного на углу Генриетта-стрит. Вскоре после этого — часа в два, может, чуть позже — я подумал, что нужно проверить, все ли тихо на Брикстон-роуд. Там была непролазная грязь и жутко пусто. Я не встретил ни души, только один или два кэба проехали мимо. Ну вот, тащусь это я по улице и думаю про себя: хорошо бы сейчас пропустить четырехпенсовый стаканчик горячего джина; глядь, а в окне того самого дома — свет. Ну, я же знаю, что в тех двух домах в Лористон-гарденз никто не живет, потому что тип, которому они принадлежат, не соизволил прочистить там канализацию, хотя последний жилец, который еще оставался в одном из них, умер как раз от брюшного тифа. Я был уставший как собака, однако, увидев свет в окне, заподозрил, что что-то там не так. Когда я подошел к двери…

— Вы остановились и вернулись к калитке, — перебил его мой компаньон. — Почему вы это сделали?

Рэнс аж подпрыгнул при этих словах и уставился на Шерлока Холмса с выражением крайнего изумления на лице.

— Да, сэр, это так, — признался он. — Но, видит бог, представить себе не могу, откуда вы это узнали. Понимаете, когда я подошел к двери, кругом было так тихо и безлюдно, что я подумал: неплохо бы прихватить с собой кого-нибудь. Вообще-то по эту сторону могилы я не боюсь ничего, но мне ведь что стукнуло в голову: уж не тот ли это парень, который умер от тифа, явился взглянуть на трубы, которые его доконали? Вот это-то и заставило меня вернуться к калитке — посмотреть, не видно ли где Мерчерова фонаря, но ни Мерчера, ни кого другого поблизости не было.

— На всей улице?

— Ни одной живой души, сэр, даже собаки. Тогда я собрался с духом, пошел обратно и толкнул дверь. Внутри все было тихо, и я заглянул в комнату, где горел свет. Там на каминной полке трепыхалась свеча — красная, восковая, — и в ее свете я увидел…

— Да, я знаю, что вы увидели. Вы несколько раз обошли комнату по кругу, потом опустились на колено возле трупа, после чего двинулись к кухонной двери, подергали ее и…

Джон Рэнс вскочил на ноги с испуганным видом и подозрительно посмотрел на Холмса.

— А где же это вы прятались, раз все это видели? — вскричал он. — Больно много вам известно.

Холмс рассмеялся и бросил констеблю через стол свою визитку.

— Не надо арестовывать меня за убийство, — сказал он. — Я — гончая, а не волк; мистер Грегсон и мистер Лестрейд могут это подтвердить. Продолжайте, пожалуйста. Что вы сделали после этого?

Рэнс снова сел, хотя взгляд его продолжал оставаться озадаченным.

— Ну, я опять пошел к калитке и засвистел в свисток. На мой свист сразу же явились Мерчер и еще двое.

— Улица и на этот раз была пуста?

— Можно и так сказать, во всяком случае, там не было никого, кто способен передвигаться на двух ногах.

— Что вы имеете в виду?

Лицо констебля расплылось в широкой ухмылке.

— Знаете, я на своем веку повидал немало пьянчуг, — сказал он, — но такого мертвецки пьяного забулдыги еще никогда в жизни не встречал. Когда я вышел, он буквально лежал на перилах и во всю глотку орал песню «Вперед, Колумбия» и что-то про новый полосатый флаг. Какая от такого помощь — он и на ногах-то стоять не мог.

— Какой это был человек? — спросил Шерлок Холмс.

Джона Рэнса, похоже, начинало раздражать, что ему задают не относящиеся к делу вопросы.

— Какой-какой… Вусмерть пьяный, вот какой, — ответил он. — И ночевать бы ему в участке, если бы мы не были так заняты.

— А лицо, одежда, вы не обратили на них внимания? — нетерпеливо перебил его Холмс.

— Как не обратить, нам же с Мерчером пришлось его поднимать. Он был длинный, с красным лицом, подбородок и рот закутаны шарфом…

— Этого достаточно! — воскликнул Холмс. — Что с ним сталось?

— Некогда нам было с ним валандаться — и без того дел оказалось по горло, — обиженно сказал полицейский. — А вы за него не волнуйтесь — авось сам дополз как-нибудь до дома, что такому сделается?

— Как он был одет?

— В коричневый плащ.

— А хлыста у него не было?

— Хлыста? Нет.

— Должно быть, он его потерял, — пробормотал мой компаньон.

— Вы не видели или, быть может, слышали, чтобы после этого поблизости проезжал кэб?

— Нет.

— Вот ваши полсоверена, — сказал Холмс, вставая и беря шляпу. — Боюсь, Рэнс, вам никогда не подняться по службе. Голова должна служить не только для украшения, ею иногда надо думать. Прошлой ночью вы упустили свои сержантские лычки. Человек, которого вы ставили на ноги, — тот самый, кого мы ищем; и у него — ключ к разгадке этой тайны. Сейчас бесполезно что-либо объяснять, но говорю вам: это именно так. Поехали, доктор.

Мы направились к ожидавшему нас кэбу, оставив своего информатора обескураженным: он, конечно же, не поверил Холмсу, однако был явно растревожен.

— Непроходимый дурак! — с горечью сказал Холмс, когда мы возвращались домой. — Подумать только: ему так повезло, а он проворонил свою удачу.

— Мне, пожалуй, все же неясно. Да, описание этого человека совпадает с воспроизведенным вами портретом второго участника таинственных событий. Но зачем ему было возвращаться туда, откуда удалось сбежать? Преступники так не поступают.

— Кольцо, друг мой, кольцо: вот за чем он вернулся. И если у нас нет иной возможности его поймать, мы наверняка сможем приманить его этим кольцом. Я его поймаю, доктор. Ставлю два против одного, что я его поймаю. И за все это я должен благодарить вас. Если бы не вы, я бы никуда не поехал и самый интересный шахматный этюд, какой мне когда-либо доводилось решать, прошел бы мимо меня. А если воспользоваться жаргоном живописцев, то можно назвать его этюдом в багровых тонах. Как вам? Багровая нить убийства вплетена в бесцветную ткань жизни, и наш долг найти ее, отделить и выставить напоказ, всю, до последнего дюйма. А теперь обедать — и слушать Норман-Неруду. Ее фразировка и техника владения смычком восхитительны. Как там в этой вещице Шопена, которую она так чудесно исполняет: тра-ля-ля-лира-лира-лей[17].

Откинувшись на спинку сиденья, этот бладхаунд-любитель залился веселой трелью, словно жаворонок, предоставив меня размышлениям над многогранностью человеческого интеллекта.

5. Посетитель, явившийся по нашему объявлению

Утренние усилия оказались чрезмерным испытанием для моего слабого здоровья, к середине дня я чувствовал себя вконец измученным. После того как Холмс отправился в концерт, я лег на диван и попробовал соснуть пару часов. Тщетная попытка. Мозг мой был перевозбужден увиденным, в нем роились самые странные догадки и фантазии. Всякий раз, закрывая глаза, я видел перед собой гориллоподобную физиономию убитого мужчины. Впечатление, которое она произвела на меня, было столь зловещим, что я помимо собственной воли не мог испытывать ничего, кроме благодарности, к тому, кто избавил мир от этого чудовища. Если когда-либо человеческое лицо так откровенно воплощало в себе зло в его крайнем проявлении, то это, конечно же, было лицо Еноха Дж. Дреббера из Кливленда. Тем не менее я понимал, что справедливость должна свершиться и что в глазах закона порочность жертвы не является оправданием для убийцы.

Чем больше я размышлял, тем более выдающейся казалась мне гипотеза моего компаньона о том, что мужчину отравили. Я вспомнил, как Холмс обнюхал его губы, и понял, что именно в тот момент он обнаружил нечто, натолкнувшее его на эту мысль. Опять же: если не яд, то что могло послужить причиной смерти, раз на трупе нет ни ран, ни следов удушения? Но с другой стороны, чья кровь оставила столь обильные следы на полу? В комнате не видно никаких признаков борьбы, и у жертвы не найдено оружия, которым он мог бы ранить своего противника. Я чувствовал, что, пока все эти вопросы остаются без ответа, уснуть будет нелегко, как Холмсу, так и мне. Его спокойствие и уверенность в себе убеждали меня в том, что он уже составил теорию, объясняющую все эти факты, хотя, в чем она заключается, я не мог даже предположить.

Вернулся Холмс очень поздно — настолько поздно, что я понял: побывал он не только в концерте. Ужин был подан еще до его возвращения.

— Это было восхитительно, — сказал он, усаживаясь за стол. — Помните, что говорит Дарвин о музыке? Он утверждает, что способность воспроизводить и воспринимать ее была присуща человечеству задолго до того, как оно обрело дар речи. Вероятно, именно поэтому музыка так неизъяснимо волнует нас. В наших душах хранится смутная память о тех туманных веках, когда мир пребывал еще в младенческом состоянии.

— Весьма смелая мысль, — заметил я.

— А человеческая мысль и должна быть такой же смелой, как сама природа, если она претендует на то, чтобы постигать и объяснять природу, — ответил он. — Что с вами? Вы неважно выглядите. Наверное, это события на Брикстон-роуд выбили вас из колеи.

— По правде сказать, так оно и есть, — признался я. — Хотя мне, с моим афганским опытом, следовало бы быть более стойким. Я ведь не терял присутствия духа даже тогда, когда у меня на глазах моих товарищей разрубали саблями на куски в битве при Мейванде.

— Это нетрудно понять. Тайна стимулирует воображение. Где нет воображения, там нет и страха. Вы видели вечернюю газету?

— Нет.

— В ней напечатан весьма детальный отчет о деле. Не упоминается лишь о женском обручальном кольце, которое выпало на пол, когда поднимали убитого. Но это как раз хорошо.

— Почему?

— Взгляните на это объявление, — вместо ответа предложил он. — Сегодня утром, прямо после осмотра места преступления, я разослал его во все вечерние выпуски.

Он пододвинул мне газету, и я взглянул туда, куда он указал. Объявление стояло первым в колонке «Находки»: «Сегодня утром на Брикстон-роуд, — говорилось в нем, — на участке между таверной «Белый олень» и Холланд-гроув, найдено гладкое золотое обручальное кольцо. Обращаться к доктору Ватсону, 221‐б, Бейкер-стрит, сегодня вечером с восьми до девяти часов».

— Простите, что без разрешения воспользовался вашим именем, — извинился Холмс. — Если бы я указал свое, кто-нибудь из этих олухов мог бы догадаться, в чем дело, и помешать.

— Не стоит извинений, — успокоил его я. — Но предположим, что кто-то действительно явится по объявлению. У меня ведь нет никакого кольца.

— Есть, вот оно, — возразил он, протягивая мне кольцо. — Почти неотличимо от оригинала — вполне сойдет.

— И кто, как вы ожидаете, откликнется на объявление?

— Ну как же, человек в коричневом плаще, разумеется, — наш краснолицый друг в тупоносых ботинках. Если он не придет сам, то пришлет сообщника.

— А он не сочтет, что это слишком опасно?

— Отнюдь. Если я правильно представляю себе дело, а у меня есть все основания так полагать, этот человек скорее рискнет чем угодно, чем откажется от кольца. По моим соображениям, он обронил его, когда наклонился над телом Дреббера, и не сразу обнаружил пропажу. Он заметил ее лишь после того, как покинул дом, и тут же бросился назад, но увидел, что туда уже прибыли полицейские, — из-за его собственной оплошности: он забыл погасить свечу. Ему пришлось притвориться пьяным, чтобы отвести от себя подозрения, на которые могло бы натолкнуть его появление у калитки. А теперь поставьте себя на место этого человека. Хорошенько все обдумав, он, вероятно, решил, что мог потерять кольцо на дороге, когда убегал. Что он станет делать дальше? Внимательно просмотрит вечерние газеты в надежде найти нужное сообщение в разделе найденных вещей. И его взгляд, конечно же, упадет на мое объявление. Он страшно обрадуется. Почему, собственно, он должен бояться ловушки? С его точки зрения, нет никаких причин связывать находку кольца с убийством. Он должен прийти. Он придет. В течение ближайшего часа вы его увидите.

— А потом?

— А потом вы оставите меня с ним наедине. У вас есть оружие?

— Старый табельный револьвер и несколько патронов к нему.

— Почистите-ка вы его и зарядите. Человек это отчаянный, и, хоть я надеюсь застать его врасплох, лучше быть готовыми ко всему.

Я отправился к себе в спальню и последовал его совету. Когда я вернулся в столовую с револьвером, посуда со стола была уже убрана, а Холмс предавался любимому занятию — царапал свою скрипку смычком.

— Сюжет сгущается, — сказал он, заметив меня. — Я только что получил ответ на свою телеграмму, посланную в Америку. Он подтверждает, что суть дела я представил себе правильно.

— И в чем же она? — нетерпеливо спросил я.

— Надо бы мне поменять струны на скрипке, — заметил он. — Положите револьвер в карман. Когда явится этот парень, говорите с ним самым обычным тоном. Остальное предоставьте мне. И не буравьте его взглядом — спугнете.

— Уже восемь, — сказал я, посмотрев на часы.

— Да. Он должен быть с минуты на минуту. Приоткройте, пожалуйста, дверь. Достаточно. А теперь вставьте ключ с внутренней стороны. Благодарю вас. Занятную книжку купил я сегодня в букинистической лавке — «De Jure inter Gentes»[18], издана на латыни в 1962 году в Льеже, в равнинной Шотландии. Когда этот маленький томик в коричневом переплете увидел свет, голова Карла еще прочно покоилась на его плечах[19].

— И кто ее издал?

— Некий Филип де Круа. На форзаце почти совсем выцветшими чернилами написано: «Экс либрис Гульельми Уайта». Интересно, кем был этот Уильям Уайт? Должно быть, каким-нибудь юристом-догматиком семнадцатого века. В его почерке есть что-то «крючкотворское». А вот, полагаю, и тот, кого мы ждем.

У входной двери послышался отрывистый звонок. Шерлок Холмс по-кошачьи проворно встал и передвинул свое кресло поближе к двери. Мы услышали шаги служанки по коридору, потом лязг отодвигаемой щеколды.

— Доктор Ватсон здесь живет? — спросил отчетливый, хотя и довольно сиплый голос. Мы не слышали, что ответила служанка, но дверь захлопнулась, и кто-то стал подниматься по лестнице. Шаги оказались неуверенными и шаркающими, и у моего компаньона, прислушивавшегося к ним, на лице отразилось удивление. Посетитель медленно проследовал через коридор второго этажа и робко постучал в дверь.

— Войдите! — крикнул я.

В ответ на мое приглашение в комнату вошел отнюдь не громила, какого мы ожидали, а очень старая сморщенная женщина, припадающая на одну ногу. Оказавшись на ярком свету, она беспомощно сощурилась и, неуклюже изобразив подобие книксена, уставилась на нас близорукими, беспрерывно моргающими глазами, нервно шаря при этом в кармане дрожащими пальцами. Я бросил взгляд на своего приятеля. У него был такой несчастный вид, что я с трудом сдержал улыбку.

Жалкая старуха достала из кармана смятую газету и ткнула пальцем в наше объявление.

— Я вот чего пришла-то, добрые господа, — сказала она, снова смешно приседая. — Золотое обручальное кольцо с Брикстон-роуд. Это кольцо моей дочки, Салли. Она замуж вышла — года еще не сравнялось. А муж у ней буфетчик, за границу плавает на пароходе, на этом, как его… на «Юнион», вот. Ужас что будет, если он вернется, а у ней кольца нет. Он и обычно-то скор на расправу, а уж коли напьется… Вам же, наверно, надо знать, как она его потеряла, так я расскажу: пошла это она вчера в цирк с…

— Это оно? — перебил я, протягивая старухе кольцо.

— Слава тебе господи! — запричитала старуха. — Уж как Салли обрадуется-то сегодня. Ее это кольцо, оно самое.

— Где вы живете? — строго спросил я, берясь за карандаш.

— На Данкан-стрит, в Хаундсдиче, в тринадцатом доме. Ох и далеко же это отсюда!

— Но путь из Хаундсдича к какому бы то ни было цирку не проходит по Брикстон-роуд, — резко вставил Холмс.

Старуха повернула к нему голову, пронзительно на него взглянула своими покрасневшими маленькими глазками и ответила:

— Этот господин ведь спросил меня, где я живу. А Салли проживает в другом месте: в меблированных комнатах, дом три по Мейфилд-плейс, в Пекхеме.

— Ваша фамилия…

— Сойер моя фамилия, Сойер, а ее теперь — Деннис, как у мужа, Тома Денниса. Он вообще-то человек смирный и трезвый, пока плавает. На работе его считают самым лучшим буфетчиком. Но уж как сойдет на берег — тут уж его ни от пивной, ни от шлюх не оттащишь…

— Вот вам ваше кольцо, миссис Сойер, — прервал я ее излияния, повинуясь едва заметному знаку своего компаньона. — У меня больше нет сомнений, что оно действительно принадлежит вашей дочери, и я с радостью возвращаю его законной владелице.

Не переставая бормотать благодарности и моля бога ниспослать мне всяческие милости за мою доброту, старуха аккуратно положила кольцо в карман и, все так же шаркая и прихрамывая, вышла. Когда мы услышали, что она начала спускаться по лестнице, Шерлок Холмс вскочил и бросился в свою комнату. Через несколько секунд он появился снова, одетый в ольстер[20], с обмотанной платком шеей.

— Я прослежу за ней, — поспешно сказал он. — У нее должен быть сообщник, и она меня к нему приведет. Дождитесь меня.

Не успела входная дверь закрыться за нашей посетительницей, как Холмс уже сбегáл вниз по лестнице. Выглянув в окно, я увидел, что старуха ковыляет по другой стороне улицы, а за ней, на небольшом расстоянии, неотступно следует Холмс. «Либо его теория неверна, — подумал я, — либо он в настоящий момент приближается к самой сердцевине этой тайны». Излишне было просить меня дождаться его, я бы и сам не смог заснуть, не услышав, чем кончилась его вылазка.

Холмс ушел около девяти. Я понятия не имел, как долго он будет отсутствовать, но сидел, флегматично попыхивая трубкой и рассеянно скользя глазами по страницам «Жизни богемы» Анри Мюрже. Когда минуло десять, я услышал торопливые шаги служанки, идущей спать. В одиннадцать мимо моей двери куда более величавой поступью прошествовала, тоже отправляясь на покой, наша хозяйка. И только почти в полночь я услышал скрежет ключа. Стоило Холмсу войти, как я тут же понял, что его постигла неудача, понял по выражению его лица: восхищение и досада боролись в нем, пока первое не взяло верх и он не разразился добродушным смехом.

— Только бы мои приятели из Скотланд-Ярда не узнали об этом, — хохоча, сказал он и плюхнулся в кресло. — Я столько раз оставлял их в дураках, что уж они не упустят возможности поиздеваться надо мной. А сам я могу над собой посмеяться, потому что знаю, что в конце концов все равно их обставлю.

— Да что случилось-то? — спросил я.

— О, эта история достойна рассказа, хоть она меня и несколько компрометирует. Виденное вами существо, отойдя на небольшое расстояние, вдруг сильно захромало, всячески демонстрируя, что стерло себе ногу. Потом старуха остановилась и окликнула проезжавший мимо четырехколесный кэб. Я постарался подобраться как можно ближе, чтобы услышать, какой адрес она назовет, но, как выяснилось, в этом не было никакой необходимости, потому что она проорала так, чтобы было слышно на другом конце улицы: «Данкан-стрит, тринадцать, Хаундсдич!» Я уж подумал было, что все так и есть, как она рассказала, но решил проверить и пристроился на запятках. Умением ездить на запятках каждый сыщик должен владеть в совершенстве. Так мы тряслись по брусчатке, нигде не останавливаясь, пока не прибыли на искомую улицу. Спрыгнув чуть раньше, чем экипаж подкатил ко входу, я небрежно двинулся по тротуару, словно праздный прохожий, и увидел, как кэб остановился, извозчик спрыгнул с козел, открыл дверцу и застыл в ожидании. Но из кэба никто не появился. Когда я поравнялся с извозчиком, тот лихорадочно обшаривал пустую кабину, после чего разразился каскадом таких витиеватых ругательств, каких я в жизни не слыхивал. Его пассажирки и след простыл, так что денежки свои он вряд ли когда-нибудь получит. Наведя справки в номере тринадцать, мы узнали, что дом принадлежит уважаемому обойщику по фамилии Кесуик и что в нем никогда слыхом не слыхивали ни о каких Сойерах или Деннисах.

— Не хотите ли вы сказать, — не поверил я своим ушам, — что эта немощная старуха сумела на ходу выпрыгнуть из кэба, да еще так, что ни вы, ни извозчик ничего не заметили?!

— Какая там, к черту, старуха! — сердито ответил Шерлок Холмс. — Это мы с вами безмозглые старухи, раз дали себя так провести. Наверняка мы имеем дело с молодым мужчиной, притом очень энергичным, да к тому же и превосходным актером. Его представление было бесподобным. Он, несомненно, заметил, что за ним следят, и проделал этот трюк, чтобы улизнуть от меня. Это доказывает, что человек, за которым мы охотимся, действует не в одиночку, как я и полагал, у него есть друзья, готовые пойти ради него на риск. Ну ладно, доктор, хватит, вижу, у вас сил совсем не осталось. Послушайтесь моего совета и отправляйтесь-ка вы в постель.

Я и впрямь чувствовал себя очень усталым, поэтому без возражений повиновался его предписанию. Холмс же остался сидеть в кресле перед догорающим камином, и в ночи я еще долго слышал меланхоличные причитания его скрипки, понимая, что он продолжает размышлять над странной загадкой, которую постановил себе непременно разгадать.

6. Тобиас Грегсон демонстрирует свои способности

На следующее утро газеты изобиловали материалами о «Брикстонской тайне», как они ее именовали. Каждая дала подробный отчет о происшествии, а некоторые сверх того посвятили ей еще и передовицы. В них я нашел кое-какую новую для себя информацию. В моей записной книжке до сих пор хранятся многочисленные вырезки и выписки, касающиеся этого дела. Вот краткий обзор некоторых из них.

«Дейли телеграф» отмечала, что в истории криминалистики редко встретишь трагическое происшествие, коему сопутствовали бы столь странные обстоятельства. Немецкая фамилия жертвы, отсутствие какого бы то ни было мотива, зловещая надпись на стене — все указывает на то, что это преступление — дело рук политических иммигрантов и революционеров. В Америке существует множество организаций социалистов, наверняка покойный нарушил какие-то из их неписаных законов, за что и был ими преследуем. Коснувшись вскользь Фемгерихта[21], аква-тофаны[22], карбонариев, маркизы де Бринвилье[23], теории Дарвина, мальтузианства и убийств на Рэтклиффской дороге, автор статьи в заключение обращал внимание правительства на необходимость осуществлять более строгий надзор за иностранцами, пребывающими на территории Англии.

«Стэндард» делилась наблюдением, что подобное поругание законов страны обычно происходит именно при либеральных правительствах и является следствием брожения умов, которое ведет к ослаблению власти. Убитый американский гражданин несколько недель проживал в столице. Он квартировал в пансионе мадам Шарпентье, на Торки-террас, в Кэмберуэлле. В поездке его сопровождал личный секретарь мистер Джозеф Стэнджерсон. Они распрощались со своей квартирной хозяйкой во вторник 4‐го текущего месяца и отправились на Юстонский вокзал с намерением сесть в ливерпульский экспресс. Чуть позже их видели на перроне вместе. После этого, вплоть до момента, когда тело мистера Дреббера было найдено, как сообщается, в пустом доме на Брикстон-роуд, за несколько миль от Юстона, о них ничего не известно. Как попал туда мистер Дреббер и как нашел он свою смерть — вот вопросы, которые все еще окутаны мраком тайны. Ничего не известно и о местонахождении мистера Стэнджерсона. Обнадеживает лишь то, что в расследовании участвуют известные сыщики Скотланд-Ярда мистер Лестрейд и мистер Грегсон, это дает весомое основание надеяться, что свет в конце тоннеля появится скоро.

Газета «Дейли ньюс» высказывала уверенность, что преступление это политическое. Деспотизм континентальных правительств и их ненависть к либерализму привели к тому, что к нашим берегам прибивается большое количество людей, которые могли бы стать добропорядочными гражданами, не будь они отравлены воспоминаниями о том, что им пришлось пережить на родине. В среде этих людей действует свой строгий кодекс чести, любое нарушение коего карается смертью. Необходимо приложить все усилия, чтобы найти мистера Стэнджерсона, секретаря покойного, и уточнить некоторые особенности привычек его шефа. Большой удачей можно считать то, что удалось узнать адрес пансиона, в котором они квартировали, этим мы полностью обязаны проницательности и энергии мистера Грегсона из Скотланд-Ярда.

Мы с Шерлоком Холмсом вместе просматривали эти статьи за завтраком, и они его, судя по всему, немало позабавили.

— Я же говорил вам: что бы ни случилось, Лестрейд и Грегсон в накладе не останутся.

— Ну, это смотря как обернется дело.

— Да господь с вами, Ватсон, это не будет иметь ровным счетом никакого значения. Если парня поймают, это случится «благодаря их стараниям»; если он улизнет, то — «несмотря на их старания». Как говорится, кому вершки, а кому корешки. Что бы они ни наворотили, у них всегда найдутся защитники. «Un sot trouve toujours un plus sot qui l’admire»[24].

— Боже праведный, это еще что такое? — воскликнул я, услышав в прихожей и на лестнице топот множества ног, сопровождаемый громкими возмущенными возгласами нашей хозяйки.

— Это летучий отряд уличной сыскной полиции Бейкер-стрит, — совершенно серьезно объяснил Холмс.

Не успел он закончить фразу, как в комнату ворвалось с полдюжины самых замурзанных и оборванных беспризорников, каких мне когда-либо доводилось видеть.

— Смирно! — строго скомандовал им Холмс, и шестеро грязных сорванцов замерли в строю, словно маленькие диковинные изваяния. — Впредь являться сюда с докладом только Уиггинсу, остальным — ждать на улице. Ну, что, Уиггинс, нашли?

— Никак нет, сэр, не нашли, — отрапортовал один из юнцов.

— Я особо и не надеялся. Но вы должны продолжать поиски — пока не найдете. Вот ваше жалованье. — Он вручил каждому по шиллингу. — А теперь марш отсюда и в следующий раз приносите новости получше.

Он махнул рукой, и мальчишки кубарем скатились по лестнице, как серая крысиная стайка; в следующую секунду их пронзительные голоса были слышны уже на улице.

— От этих маленьких попрошаек толку бывает больше, чем от дюжины полицейских, — заметил Холмс. — От одного вида человека в форме у людей отнимается язык. А эти малолетки шныряют повсюду и все слышат. Вы не представляете себе, как они сметливы, единственное, чего им недостает, так это организованности.

— Вы наняли их для работы над брикстонским делом? — поинтересовался я.

— Да, мне нужно кое-что уточнить. Но это всего лишь вопрос времени. Ага! Сейчас новостей у нас будет в избытке! Вон идет Грегсон с сияющей от самодовольства физиономией. Не сомневаюсь, что он направляется к нам. Ну, что я вам говорил? Остановился. А вот и он!

Бешено затрезвонил колокольчик, и через несколько секунд белобрысый сыщик взбежал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, и ворвался в нашу гостиную.

— Мой дорогой коллега, — закричал он, тряся вялую руку Холмса, — поздравьте меня! Я сорвал покров с этой тайны, теперь все ясно как белый день.

Тревожная тень пробежала, как мне почудилось, по лицу моего компаньона.

— Вы хотите сказать, что напали на верный след? — спросил он.

— На верный след! — саркастически повторил Грегсон. — Сэр, этот человек уже сидит у нас под замком!

— И его имя?..

— Артур Шарпентье, младший лейтенант Военно-морского флота ее величества, — торжественно доложил Грегсон, потирая свои пухлые руки и надуваясь от важности, как индюк.

Шерлок Холмс облегченно вздохнул, его поджатые было губы расплылись в довольной улыбке.

— Присядьте и попробуйте вот эти сигары, — предложил он. — Мы сгораем от нетерпения узнать, как вам это удалось. Хотите виски с содовой?

— Не откажусь, — ответил детектив. — Чудовищное напряжение, которое пришлось испытать за минувшие два дня, вконец меня измотало. Я имею в виду, разумеется, не физическое, а умственное напряжение — ну, вы понимаете. Вам ли не оценить его, мистер Шерлок Холмс, мы ведь с вами оба — работники умственного труда.

— Это слишком большая честь для меня, — серьезно ответил Холмс. — Ну, не томите, поведайте нам, как вы пришли к столь успешному результату.

Удобно устроившись в кресле, Грегсон все с тем же самодовольным видом выпустил облачко сигарного дыма. Потом вдруг хлопнул себя по бедру и в пароксизме бурного веселья воскликнул:

— Самое забавное, что этот придурок Лестрейд, который считает себя таким умным, сразу взял абсолютно ложный след. Он гоняется за секретарем Стэнджерсоном, который имеет не больше отношения к делу, чем еще не родившийся младенец. Не сомневаюсь, что к настоящему времени он его уже схватил.

Эта мысль показалась Грегсону такой забавной, что он зашелся смехом.

— И как же вы нашли ключ к разгадке?

— С удовольствием расскажу вам. Конечно, это все строго между нами, доктор Ватсон, — предупредил он меня. — Первая трудность, которую нам пришлось преодолеть, состояла в том, чтобы выяснить прошлое этого американца. Другой бы стал ждать, пока кто-нибудь откликнется на его объявление или сам придет, чтобы поделиться сведениями. Но не таков Тобиас Грегсон! Вы помните шляпу, которая лежала рядом с убитым?

— Да, — ответил Холмс. — Она куплена в магазине «Джон Андервуд и сыновья», Чемберуэл-роуд, сто двадцать девять.

Грегсон был явно разочарован.

— Не знал, что вы тоже это заметили, — сказал он. — Вы туда ездили?

— Нет.

— Ха! — Грегсон воспрял духом и назидательно заметил: — Никогда не следует пренебрегать ни единой возможностью, какой бы незначительной она ни казалась.

— Для мощного ума мелочей не существует, — афористично заметил Холмс.

— Итак, я отправился к Андервуду и спросил его, не продавал ли он недавно шляпы такого-то фасона и такого-то размера. Справившись в своих учетных книгах, он выяснил, что одну такую шляпу действительно продал. Он послал ее мистеру Дребберу, остановившемуся в пансионе Шарпентье на Торки-террас. Так я узнал адрес.

— Умно, очень умно! — пробормотал Шерлок Холмс.

— Затем я навестил мадам Шарпентье, — продолжал сыщик, — и нашел ее очень бледной и расстроенной. В комнате находилась также ее дочь — на редкость, доложу я вам, миленькая девушка; глаза у нее были красные, а когда я с ней заговорил, губы ее задрожали, что не укрылось от моего внимания. Я почуял запах добычи. Вам, конечно, знакомо это чувство, мистер Шерлок Холмс: когда нападаешь на след, по всем нервам словно пробегает волна вибрации. «Слышали ли вы о загадочной смерти своего недавнего квартиранта мистера Еноха Дж. Дреббера из Кливленда?» — спросил я. Мать кивнула. Было видно, что она не в состоянии вымолвить ни слова. А дочь разрыдалась. Это еще больше утвердило меня в мысли, что этим женщинам что-то известно. «В котором часу мистер Дреббер покинул ваш дом и отправился на вокзал?» — поинтересовался я.

«В восемь, — ответила мать, судорожно сглатывая, чтобы унять волнение. — Его секретарь мистер Стрэнджерсон сказал, что есть два поезда: один в девять пятнадцать, другой в одиннадцать. Он собирался сесть на первый».

«И тогда вы видели его в последний раз?» — уточнил я.

Женщина изменилась в лице и смертельно побледнела. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы совладать с собой, после чего она с трудом выдавила одно-единственное слово: «Да», причем голос звучал хрипло и неестественно.

На несколько секунд наступило молчание, потом дочь спокойно и четко произнесла: «Мама, обман никогда до добра не доводит. Давай откровенно расскажем все этому джентльмену. Мы видели мистера Дреббера еще раз».

«Да простит тебя господь, — воздев руки к небу, воскликнула мадам Шарпентье и тяжело опустилась в кресло, — но ты только что погубила своего брата».

«Артур сам предпочел бы, чтобы мы были честны», — твердо возразила дочь.

«Расскажите-ка мне все прямо сейчас, — вмешался я. — Полуправда еще хуже, чем сокрытие истины. Кроме того, вы ведь не знаете, как много нам уже известно».

«Ну, что ж, Алиса, это будет на твоей совести! — сквозь всхлипывания сказала мать и, повернувшись ко мне, добавила: — Я расскажу вам все, сэр. Только прошу вас не думать, что моя тревога за сына вызвана страхом выдать его причастность к этому чудовищному делу. Мой сын не имеет к нему ни малейшего отношения. Тем не менее я, конечно же, боюсь, что в ваших глазах и в глазах других людей он может оказаться скомпрометированным. Впрочем, нет, это исключено: его безупречная честность, звание офицера и беспорочная репутация не позволят его заподозрить».

«Лучшее, что вы можете сейчас сделать, — это облегчить душу, чистосердечно открыв мне все факты, — посоветовал я. — Если ваш сын невиновен, это ему никак не повредит».

«Алиса, думаю, тебе лучше оставить нас наедине, — сказала мать, и дочь тут же удалилась. — Итак, сэр, — продолжила мадам Шарпентье, — не собиралась я всего этого вам рассказывать, но раз уж моя несчастная дочь открыла карты, выхода у меня нет. А решившись, я расскажу все, не утаивая ни малейшей подробности».

«Очень мудрое решение», — похвалил я.

«Мистер Дреббер прожил у нас около трех недель. Они с мистером Стэнджерсоном, его секретарем, судя по всему, путешествовали по Европе: я заметила бирки «Копенгаген» на их чемоданах, следовательно, это было место их последней остановки. Стэнджерсон был человеком тихим и сдержанным, чего, увы, никак нельзя сказать о его хозяине. Тот вел себя грубо и развязно. В первый же вечер по приезде он в стельку напился. Честно признаться, после полудня его вообще редко видели трезвым. С прислугой обращался фамильярно и допускал непростительные вольности. Но хуже всего то, что вскоре он стал позволять себе подобное и по отношению к моей дочери Алисе; слава богу, что она по невинности своей не могла понять, что означает манера, в какой он неоднократно пытался с ней говорить. А однажды он дошел до того, что грубо схватил мою дочь и против ее воли поцеловал. Выходка была настолько безобразной, что даже его собственный секретарь не сдержался и упрекнул его в поведении, недостойном настоящего мужчины».

«Но вы-то сами почему все это терпели? — спросил я. — Вы ведь в любой момент могли выставить его за дверь».

Мой вполне уместный вопрос вогнал мадам Шарпентье в краску. «Видит бог, мне хотелось это сделать с самого первого дня по его приезде, — призналась она. — Но слишком уж велико оказалось искушение. Они платили каждый по фунту в день — это четырнадцать фунтов в неделю, а ведь сезон сейчас мертвый. Я вдова, служба моего мальчика в военно-морском флоте недешево мне обходится. Признаюсь: я позарилась на деньги. Хотела сделать как лучше. Но эта его последняя выходка переполнила чашу моего терпения, и я уведомила его, что отказываю ему от комнаты. Поэтому-то он и решил уехать».

«Продолжайте», — подбодрил ее я.

«У меня камень с души свалился, когда я увидела, как он отъезжает от дома. Мой сын сейчас в отпуске, и я не стала посвящать его во все эти неприятности, потому что сестру он боготворит, а нрав у него весьма крутой. Закрыв дверь за своими постояльцами, я почувствовала невероятное облегчение. Увы! Не прошло и часа, как у входной двери раздался звонок, и мне доложили, что мистер Дреббер вернулся. Он был чрезвычайно возбужден и совершенно очевидно пьян. Безо всякого разрешения он вломился в комнату, где сидели мы с дочерью, и буркнул мне что-то невразумительное насчет опоздания на поезд. Потом подошел к Алисе и, ничуть не смущаясь моим присутствием, предложил ей уехать с ним. “Вы уже не ребенок, — сказал он, — и никакой закон не может вам запретить это сделать”. Денег, мол, у него более чем достаточно, так что “не обращайте внимания на свою старуху (это он обо мне) и поедемте прямо сейчас, будете жить, как принцесса”. Бедная Алиса так испугалась, что сжалась в комок и отпрянула от него, но он схватил ее за руку и потащил к двери. Я закричала, и в этот момент в комнату вошел мой сын Артур. Что происходило дальше, не знаю — слышала лишь злобную ругань и невнятный шум драки. Я была так напугана, что боялась поднять голову. Когда же все-таки решилась взглянуть, то увидела, что Артур, смеясь, стоит в дверях с палкой в руке. “Думаю, этот храбрец нас больше не потревожит, — сказал он. — Но присмотрю-ка я за ним на всякий случай”. С этими словами он взял шляпу и вышел на улицу. А на следующее утро мы услышали о загадочной смерти мистера Дреббера».

Все это мадам Шарпентье рассказывала, постоянно всхлипывая и вздыхая. Временами голос ее звучал так тихо, что я едва разбирал слова. Тем не менее я все застенографировал, чтобы исключить возможность каких бы то ни было недоразумений в будущем.

— Весьма волнующее повествование, — зевая, заметил Шерлок Холмс. — Что было потом?

— Когда мадам Шарпентье замолчала, — продолжил Грегсон, — я понял, что все дело свелось теперь к одному обстоятельству. Пронзив ее взглядом, который, как я имел возможность убедиться, безотказно действует на женщин, я спросил, в котором часу ее сын вернулся домой. Она ответила, что не знает.

«Не знаете?»

«Нет; у него свой ключ».

«Но это было после того, как вы легли спать?»

«Да».

«А когда вы легли?»

«Около одиннадцати».

«Значит, ваш сын отсутствовал по меньшей мере два часа?»

«Да».

«А может, четыре или пять?»

«Может».

«Что он делал все это время?»

«Не знаю», — ответила она, побледнев так, что даже губы сделались белыми.

Разумеется, остальное было делом техники. Я выяснил, где находится младший лейтенант Шарпентье, взял с собой двух полисменов и арестовал его. Когда я положил руку ему на плечо и предупредил, чтобы он безо всякого шума следовал за нами, он нагло заявил: «Держу пари, что вы арестовываете меня по подозрению в убийстве этого мерзавца Дреббера». Поскольку мы ничего ему об убийстве не сообщали, такая догадливость выглядела весьма подозрительно.

— Весьма, — подтвердил Холмс.

— Палка, которую, по словам его матери, он прихватил, отправляясь вслед за Дреббером, по-прежнему находилась при нем. Это была здоровенная дубина.

— Ну, и какова же ваша версия?

— Моя версия такова: он следовал за Дреббером до Брикстон-роуд. Там между ними произошла новая стычка, в ходе которой Дреббер получил удар дубиной, предположительно в подложечную ямку, от этого-то удара, не оставившего внешних следов на теле, и наступила смерть. В такую промозглую погоду на улице не было ни души, так что Шарпентье спокойно затащил тело жертвы в пустой дом. Что же касается свечи и крови, а также надписи на стене и кольца, то все это могло быть подстроено специально, чтобы ввести полицию в заблуждение.

— Отличная работа! — бодро похвалил Холмс. — Грегсон, вы делаете большие успехи. Не сомневаюсь, что мы о вас еще услышим.

— Льщу себя надеждой, что сработал недурно, — гордо согласился сыщик. — Молодой человек пожелал сделать заявление, согласно которому он шел за Дреббером некоторое время, пока тот его не заметил и не сел в кэб, чтобы избавиться от преследования. По дороге домой подозреваемый якобы встретил старого флотского приятеля, с которым они долго гуляли. На вопрос, где живет этот его приятель, он не смог дать удовлетворительного ответа. По моим соображениям, общая картина преступления складывается на удивление полно. Но что доставляет мне особое удовольствие, так это мысль о том, что Лестрейд до сих пор идет по ложному следу. Не думаю, чтобы на этом пути ему улыбнулась удача. Ба, да вот и он сам!

Это действительно был Лестрейд, за разговором мы не услышали его шагов на лестнице, поэтому его появление в комнате оказалось неожиданным. От самонадеянности и щегольства, обычно отличавших его манеру одеваться и вести себя, не осталось и следа. На лице его отражались растерянность и недоумение, а платье было измято и перепачкано грязью. Видимо, он пришел посоветоваться о чем-то с Шерлоком Холмсом, но, увидев своего коллегу, был явно раздосадован и смешался. Стоя посреди комнаты и нервно теребя в руках шляпу, он явно не знал, что делать.

— Совершенно необычное дело, — сказал он наконец, — просто непостижимое.

— Вы находите, мистер Лестрейд? — язвительно заметил Грегсон. — Впрочем, я подозревал, что именно к такому заключению вы и придете. Вам удалось разыскать секретаря, мистера Джозефа Стэнджерсона?

— Этот секретарь, мистер Джозеф Стэнджерсон, — угрюмо ответил Лестрейд, — был убит в частной гостинице «Холидей» сегодня утром, около шести часов.

7. Свет во тьме

Сообщение, которым огорошил нас Лестрейд, было настолько важным и неожиданным, что в первый момент мы все потеряли дар речи. Грегсон вскочил с кресла, расплескав остатки своего виски. Я молча уставился на Шерлока Холмса, который сидел, плотно сжав губы и нахмурив лоб.

— Значит, Стэнджерсон тоже! — пробормотал он. — Сюжет сгущается.

— Будто он и без того не был гуще некуда, — ворчливо заметил Лестрейд, пододвигая себе стул. — Кажется, я попал на заседание военного совета.

— Вы… вы уверены в том, что эта информация верна? — запинаясь, спросил Грегсон.

— Я только что сам обнаружил труп, — ответил Лестрейд.

— А мы здесь тем временем выслушали версию Грегсона, — заметил Холмс. — Не откажете ли теперь вы в любезности поведать нам обо всем, что видели и что успели предпринять.

— Почему бы нет, — ответил Лестрейд, усаживаясь. — Откровенно признаться, до сих пор я придерживался того мнения, что Стэнджерсон замешан в убийстве Дреббера, и, как показали последние события, был совершенно не прав. Одержимый своей идеей, я задался целью разузнать, что случилось с секретарем. Последний раз их видели вместе на Юстонском вокзале третьего числа около половины девятого вечера. В два часа утра следующего дня Дреббер был найден мертвым на Брикстон-роуд. Мне предстояло выяснить, чем занимался Стэнджерсон с двадцати тридцати до момента совершения преступления и куда делся потом. Я дал в Ливерпуль телеграмму с описанием его внешности и просьбой проследить за пассажирами всех судов, отплывающих в Америку, после чего принялся объезжать гостиницы и пансионы в районе Юстона. Я рассуждал так: если Стэнджерсон не встретился со своим компаньоном в назначенный срок, то самым разумным для него будет устроиться на ночь где-нибудь поблизости, а на следующее утро снова поджидать партнера на вокзале.

— Они могли заранее условиться о месте встречи, — предположил Холмс.

— Так оно и оказалось. Все мои вчерашние поиски окончились неудачей. Сегодня я начал свой объезд с утра пораньше и в восемь часов оказался в частной гостинице «Холидей» на Литтл-Джон-стрит. На вопрос, не остановился ли у них мистер Стэнджерсон, я сразу получил утвердительный ответ.

— Вы наверняка тот самый джентльмен, которого он ожидает, — сказали мне. — Он уже два дня ждет какого-то джентльмена.

— Где он сейчас? — спросил я.

— Наверху, спит у себя в комнате. Он просил разбудить его в девять.

— Я поднимусь и сам его разбужу, — сказал я, надеясь, что мое внезапное появление заставит Стэнджерсона нервничать и, быть может, он невольно выдаст себя. Коридорный вызвался проводить меня до его комнаты, она находилась на втором этаже, в конце небольшого коридора. Указав мне нужную дверь, он собрался уже было идти вниз, когда я увидел нечто, от чего у меня, несмотря на мой двадцатилетний опыт, похолодело внутри. Из-под двери, пересекая коридор, струилась тонкая извилистая красная ленточка, которая, упираясь в плинтус на противоположной стене, образовала небольшую лужицу крови. Я невольно вскрикнул, что заставило коридорного вернуться. Ему при виде крови и вовсе чуть не сделалось дурно. Дверь была заперта изнутри, но мы, дружно навалившись плечами, высадили ее. Окно в комнате оказалось распахнуто, и под ним, скрючившись, лежал человек в ночной рубашке. Он, несомненно, был мертв, причем давно, поскольку конечности его успели окоченеть. Когда мы его перевернули, коридорный сразу же признал в нем того самого джентльмена, который снял у них номер под именем Джозефа Стэнджерсона. Причиной смерти была глубокая колотая рана в левом боку, лезвие, видимо, достало до сердца. А теперь самое странное. Как вы думаете, что мы увидели, подняв головы?

Прежде чем Шерлок Холмс успел ответить, я ощутил, как в предчувствии чего-то ужасного у меня по всему телу побежали мурашки.

— Слово «RACHE», написанное кровью на стене, — догадался Холмс.

— Точно, — подтвердил Лестрейд голосом, исполненным суеверного ужаса, и мы все на миг онемели.

Было нечто зловеще неотвратимое и непостижимое в действиях таинственного убийцы, от чего его преступления казались еще более чудовищными. При мысли об этом мои нервы, ни разу не дрогнувшие даже на полях сражений, едва не сдали окончательно.

— Оказалось, что убийцу видели, — продолжал Лестрейд. — Мальчик-посыльный из молочной лавки, разносивший заказы, шел по дороге, ведущей от конюшни к черному ходу гостиницы, и заметил, что лестница, обычно лежавшая на земле, приставлена к открытому окну второго этажа. Мальчик прошел было мимо, но потом оглянулся и увидел, что по ней спускается мужчина. Однако делал он это так открыто и невозмутимо, что мальчик принял его за гостиничного плотника или столяра и особого внимания не обратил, хотя и отметил про себя: рановато, мол, начался у того сегодня рабочий день. По описанию мальчика, мужчина был высокого роста, с красным лицом, одет в длинный коричневый плащ. Должно быть, он ненадолго задержался в номере после убийства, потому что в умывальном тазу мы нашли красноватую воду — видимо, он вымыл руки перед уходом, а на простыне, которой он сознательно вытер нож, — характерные пятна крови.

Когда Лестрейд описывал внешность убийцы, я с восхищением посмотрел на Холмса — описание в точности соответствовало составленному им портрету. Но на лице моего компаньона не было и намека на торжество или хотя бы удовлетворение.

— Вы не нашли в комнате ничего особенного, что могло бы дать ключ к разгадке? — спросил он.

— Нет. В кармане убитого обнаружился кошелек Дреббера, но в этом нет ничего странного, поскольку именно он всегда за него расплачивался. В кошельке нетронутыми лежали восемьдесят с чем-то фунтов, значит, деньги убийцу не прельщали. Какими бы ни были мотивы этих необычных преступлений, грабеж определенно исключается. В карманах жертвы мы не нашли ни документов, ни записок, только телеграмму, отправленную из Кливленда около месяца тому назад. Текст такой: «Дж. Х. в Европе». Без подписи.

— И ничего больше? — спросил Холмс.

— Ничего существенного. На кровати лежала книжка, которую убитый, наверное, читал на сон грядущий, а на стуле возле кровати — трубка. На столе стоял стакан с водой, а на подоконнике — коробочка для лекарств с двумя пилюлями.

При этих словах Холмс вскочил и победно воскликнул:

— Вот оно, последнее звено! Теперь все сошлось.

Оба сыщика посмотрели на него с недоумением.

— Теперь, — доверительно сообщил мой компаньон, — у меня в руках кончики всех нитей, сплетенных в этот клубок. Разумеется, нужно будет уточнить кое-какие мелочи, но все основные события, случившиеся с того момента, как Дреббер расстался со Стэнджерсоном на вокзале, и до того, когда был обнаружен труп последнего, ясны мне так, словно происходили на моих глазах. И я готов предоставить тому доказательство. Вы могли бы забрать оттуда эти пилюли?

— Они у меня, — сказал Лестрейд, вынимая из кармана маленькую белую коробочку. — Я прихватил и их, и кошелек, и телеграмму, чтобы доставить их в участок в качестве вещественных доказательств. Пилюли я, правда, поначалу и брать не хотел, поскольку не думаю, что они представляют интерес для следствия.

— Дайте их мне, — попросил Холмс. — Скажите-ка нам, доктор, — добавил он, поворачиваясь ко мне, — это обычные пилюли?

Обычными эти пилюли — жемчужно-серые, маленькие, круглые и почти прозрачные, если смотреть на свет, — совершенно очевидно, не были.

— Судя по весу и прозрачности, — сказал я, — можно предположить, что они растворяются в воде.

— Вот именно, — подтвердил мое наблюдение Холмс. — А теперь не окажете ли вы мне услугу: спуститесь, пожалуйста, вниз и принесите сюда того несчастного терьера, который так давно и безнадежно хворает и которого наша хозяйка вчера еще просила вас избавить от страданий?

Я пошел и принес собачку. Хриплое затрудненное дыхание и остекленевший взгляд животного свидетельствовали о том, что конец его близок. По его матово‐белому носу нетрудно было догадаться, что он давно перешагнул порог своего земного собачьего срока. Я осторожно опустил его на подушечку для ног, лежавшую на ковре.

— Сейчас я разрежу одну из этих пилюль пополам, — сказал Холмс и, взяв перочинный нож, привел свои слова в исполнение. — Одну половинку кладем обратно в коробочку, она нам еще может пригодиться. Другую положим в стакан и зальем чайной ложкой воды. Как видите, наш друг доктор был совершенно прав, пилюля тут же растворилась.

— Это, конечно, очень интересно, — сказал Лестрейд тоном человека, подозревающего, что над ним издеваются, — но какое отношение это имеет к смерти мистера Джозефа Стэнджерсона?

— Терпение, мой друг, терпение! Скоро вы увидите, что оно имеет к ней самое прямое отношение. Добавим чуточку молока, чтобы подсластить жидкость, и угостим ею собачку, угощение должно ей понравиться.

Продолжая говорить, он вылил содержимое стакана в блюдце, поставил его перед терьером, и тот быстро вылакал смесь. Серьезность, с какой Холмс проделывал все эти манипуляции, была настолько убедительна, что мы молча внимательно наблюдали за собакой, ожидая некоего необычного эффекта. Между тем ничего не происходило. Песик продолжал расслабленно лежать на подушке, все так же тяжело дыша, в его состоянии, судя по всему, не произошло никаких перемен — ни к лучшему, ни к худшему.

Холмс вынул из кармашка часы и стал следить за временем, но, по мере того как минута проходила за минутой без какого бы то ни было результата, выражение лица у него становилось все более огорченным и разочарованным. Закусив губу и нервно барабаня пальцами по столу, он всем своим видом демонстрировал крайнее нетерпение. Он так волновался, что мне стало его искренне жаль, оба же сыщика насмешливо улыбались, несомненно, торжествуя по поводу его неудачи.

— Совпадение исключено, — не выдержал наконец Холмс и, вскочив, стал широкими шагами расхаживать взад-вперед по комнате. — Нет, таких совпадений не бывает. Пилюли, существование которых я заподозрил еще после смерти Дреббера, действительно найдены на месте убийства Стэнджерсона. Тем не менее они не действуют. Что бы это могло значить? Ход моих умозаключений не мог быть неверным. Это просто невероятно! Однако несчастный пес все еще жив. Бог мой, так вот в чем дело! Я все понял! — С этим радостным возгласом он бросился к коробочке, разрезал вторую пилюлю, растворил ее, добавил молока и пододвинул блюдце под нос терьеру. Не успело несчастное создание лизнуть эту новую смесь, как по всем его четырем конечностям пробежала конвульсия и пес, вытянувшись, замер неподвижно, словно пораженный молнией.

Шерлок Холмс с облегчением сделал длинный выдох и утер пот со лба.

— Мне надо больше доверять самому себе, — сказал он. — Пора бы уже усвоить, что, если факт на первый взгляд противоречит всей последовательности умозаключений, это означает лишь то, что он имеет какое-то иное толкование. Из двух пилюль, находившихся в коробочке, одна представляет собой смертельный яд, другая же — абсолютно безвредна. Мне следовало догадаться об этом еще до того, как я их увидел.

Это последнее замечание показалось мне настолько безосновательным, что я усомнился, в здравом ли он уме. Тем не менее перед нами лежала мертвая собака, и это доказывало, что догадка его была верна. Мало-помалу туман в моей собственной голове начал рассеиваться и забрезжило смутное понимание.

— Все это может показаться вам странным, — продолжал тем временем Холмс, — потому что в самом начале расследования вы недооценили важность единственного обстоятельства, которое давало реальный ключ к разгадке. Мне же посчастливилось за него ухватиться, и все, что происходило дальше, лишь подтверждало мое изначальное предположение и логически из него вытекало. Вот почему то, что обескураживало вас и, как казалось, смешивало все карты, для меня все больше проясняло дело и укрепляло меня в моих выводах. Большая ошибка путать странность с тайной. Самое обычное преступление зачастую представляется самым таинственным, потому что ему не сопутствуют ни новые, ни особые обстоятельства, которые давали бы пищу для размышлений и умозаключений. Это убийство было бы неизмеримо труднее раскрыть, если бы тело жертвы оказалось просто найденным на дороге и картина была лишена того утрированного и сенсационного антуража, который делает его столь примечательным. Все эти странные детали отнюдь не усложняют расследование, напротив, они его упрощают.

Мистер Грегсон, дожидавшийся окончания этой тирады с нескрываемым нетерпением, наконец не выдержал:

— Послушайте, мистер Шерлок Холмс, — перебил он, — мы все готовы признать, что вы очень сообразительны и разработали собственный уникальный метод расследования. Но сейчас хотелось бы чего-то большего, чем абстрактные теории и поучения. Речь идет о том, чтобы схватить убийцу. Я шел своим путем и, судя по всему, ошибся. Молодой Шарпентье не может быть причастен ко второму убийству. Лестрейд преследовал своего предполагаемого преступника, Стэнджерсона, и, скорее всего, тоже ошибался. Вы же только сыплете намеками и даете понять, что знаете гораздо больше нашего. По-моему, мы уже имеем право спросить прямо: что вам известно об этом деле? Вы можете назвать имя убийцы?

— Не могу не согласиться с Грегсоном, сэр, — подхватил Лестрейд. — Каждый из нас предпринял свою попытку, и мы оба потерпели неудачу. Вы не раз с момента моего прихода повторили, что располагаете всеми необходимыми уликами. Думаю, вам не следует больше скрывать их от нас.

— Если медлить с арестом убийцы, — присоединился я, — он может совершить еще какое-нибудь злодеяние.

Под нашим дружным напором Холмс, похоже, заколебался. Уронив голову на грудь и нахмурив брови, как делал всегда, когда что-то обдумывал, он продолжал мерить шагами комнату.

— Убийств больше не будет, — сказал он наконец, внезапно остановившись и подняв голову. — В этом можете не сомневаться. Вы спросили меня, знаю ли я имя преступника. Знаю. Но знать имя преступника еще не значит поймать его самого. А это я собираюсь сделать в ближайшее время. У меня есть серьезные основания полагать, что мне это удастся благодаря предпринятым загодя мерам. Но действовать надо чрезвычайно осторожно, так как мы имеем дело с очень ловким и отчаянным человеком, у которого, как я уже имел возможность доказать, есть сообщник, не менее искусный, чем он сам. Пока этот человек не догадывается, что его замысел раскрыт, остается шанс его обезвредить; но если у него возникнет хоть малейшее подозрение, он тут же сменит имя и вмиг растворится в четырехмиллионной массе жителей этого огромного города. Отнюдь не желая обидеть кого-либо из вас, вынужден все же заметить, что полиции подобные субъекты не по зубам, вот почему я и не прибегаю к вашей помощи. Если меня постигнет неудача, вся ответственность за провал, разумеется, ляжет на меня, в этом я отдаю себе полный отчет. Пока же могу лишь пообещать, что, как только у меня появится возможность рассказать вам все, не подвергая угрозе свой план, я немедленно это сделаю.

Грегсона и Лестрейда его заверения явно не удовлетворили, а уничижительный намек на несостоятельность уголовной полиции возмутил. Первый сыщик вспыхнул до корней своих белобрысых волос, глазки-бусинки другого заблестели от негодования, но отчасти и от любопытства. Однако не успел ни один из них произнести ни слова, как раздался стук в дверь, и на пороге появился полномочный представитель чумазых беспризорников, юный Уиггинс, собственной непрезентабельной и сомнительной персоной.

— Разрешите доложить, сэр, — выпалил он, прикладывая руку к несуществующему козырьку, — кэб ждет у дверей.

— Молодец, — похвалил Холмс и, достав из ящика стола пару стальных наручников, обратился к сыщикам: — Почему Скотланд-Ярд не пользуется этой моделью? Вы только посмотрите, как легко и быстро защелкиваются на ней замки.

— Нам и старая сойдет, — огрызнулся Лестрейд. — Было б на ком защелкивать.

— Ну что ж, вам виднее, — улыбаясь, сказал Холмс. — Пусть извозчик снесет вниз мой багаж. Уиггинс, попросите его подняться.

Я был немало удивлен: оказывается, мой компаньон собирался уезжать, не сказав мне ни слова. В комнате действительно стоял небольшой дорожный саквояж. Холмс выдвинул его на середину и, встав на колено, принялся затягивать ремни. За этим занятием и застал его вошедший в гостиную извозчик.

— Помогите мне, пожалуйста, с замком, — не поднимая головы, обратился к нему Холмс.

Парень подошел к нему с видом, не лишенным угрюмой дерзости, и протянул руки к саквояжу. В тот же миг раздался резкий щелчок, металлический лязг, и Шерлок Холмс, вскочив на ноги и сверкнув взглядом, воскликнул:

— Джентльмены, позвольте представить вам мистера Джефферсона Хоупа, убийцу Еноха Дреббера и Джозефа Стэнджерсона.

Все произошло молниеносно, я даже не успел сообразить, что, собственно, случилось. Как сейчас помню ту сцену: выражение триумфа на лице Холмса, его звенящий голос и злое ошеломленное лицо извозчика, уставившегося на блестящие наручники, каким-то чудом вдруг оказавшиеся на его запястьях. На секунду-другую мы все безмолвно застыли, как группа каменных изваяний. Потом с нечленораздельным звериным рыком пленник вырвался из рук Холмса и метнулся к окну. Врезавшись в него, он разбил стекло и высадил раму, но выпрыгнуть не успел: Грегсон, Лестрейд и Холмс набросились на него, как свора шотландских борзых, оттащили обратно в комнату, и началась свирепая схватка. Мужчина сражался с таким бешенством и таким отчаянием, что мы вчетвером не могли с ним совладать, он снова и снова раскидывал нас в стороны. Силу его можно было сравнить разве что с силой, которая появляется у эпилептика в момент припадка. Лицо и руки у него были страшно изрезаны осколками оконного стекла, но даже большая потеря крови не уменьшила его воли к сопротивлению. И только когда Лестрейду удалось ухватиться за его шейный платок и затянуть его, словно петлю, он понял наконец, что дальнейшая борьба бессмысленна. Однако в безопасности мы не чувствовали себя до тех пор, пока не связали ему ноги. Лишь тогда, задыхаясь и пыхтя, мы поднялись с пола.

— На улице стоит его кэб, — сказал Холмс. — На нем можно отвезти его в Скотланд-Ярд. А теперь, джентльмены, — продолжил он с любезной улыбкой, — когда наша маленькая тайна разгадана, можете задавать мне любые вопросы, не опасаясь, что я откажусь на них ответить.

Часть вторая

Страна святых

1. На Великой Соляной равнине

В центральной части огромного Североамериканского континента лежит мрачная бесплодная пустыня, издавна служившая непреодолимой преградой на пути цивилизации. От Сьерра-Невады до Небраски и от Йеллоустоун-ривер на севере до реки Колорадо на юге раскинулась эта страна пустоты и безмолвия. Однако и на просторах этой унылой земли природа демонстрирует свое разнообразие. Здесь встречаются неприступные горы с покрытыми снегом вершинами и угрюмые темные долины; бурные реки стремятся через каньоны, стиснутые отвесными островерхими скалами; расстилаются необозримые равнины, зимой одетые снежным покровом, а летом сплошь серые от солончакового налета. Но все эти пейзажи несут на себе печать бесплодия, суровости и безысходности.

Никто не живет на этой безнадежной земле. Лишь поуни[25] или черноногие[26] время от времени небольшими группами пересекают ее в поисках новых охотничьих угодий, однако даже самые выносливые и бесстрашные из них стремятся поскорее оставить эти внушающие страх места позади и снова оказаться в своих обжитых прериях. В зарослях чахлых кустарников здесь рыщут койоты, канюк время от времени прорезает воздух, тяжело хлопая крыльями, и неуклюжий гризли бродит по темным оврагам, стараясь найти хоть какое-то пропитание среди немилосердных камней. Вот и все население этой дикой, богом забытой глуши.

Нет в целом мире вида более безотрадного, чем тот, что открывается с северных склонов Сьерра-Бланки. Сколько видит глаз, простирается необозримая плоская равнина, покрытая лишайными пятнами солончаков, которые перемежаются лишь купами низкорослых хилых чапарелей. Вдоль кромки горизонта на фоне неба вырисовывается рваная, зазубренная линия горных вершин в снежных шапках. И на всех этих огромных пространствах — ни единого признака жизни, нет даже следов, которые могли бы свидетельствовать о том, что некогда она здесь существовала. Ни одной птицы в голубовато-стальном небе, ни малейшего движения на поверхности унылой серой почвы, и надо всем этим — мертвая, гнетущая тишина.

Впрочем, то, что здесь нет следов жизни, не совсем верно. Глядя со склонов Сьерра-Бланки, можно увидеть пересекающую пустыню дорогу, которая, извиваясь, теряется где-то далеко вдали. Она исполосована колесами и истоптана ногами множества искателей приключений. Там и сям на тусклой поверхности солончака виднеются какие-то белые обломки, поблескивающие на солнце. Подойдите поближе и вглядитесь в них! Это кости: одни крупные, шероховатые, другие — помельче, более гладкие. Первые некогда принадлежали волам, вторые — людям. На полторы тысячи миль протянулся этот призрачный караванный путь, усыпанный останками тех, кто нашел свою погибель на его обочине.

Четвертого мая тысяча восемьсот сорок седьмого года, обозревая этот печальный ландшафт, на склоне горы стоял одинокий странник. Внешность его была такова, что его можно было свободно принять за гения или демона здешних мест. На вид определить его возраст было бы трудно: ему можно было дать и сорок, и шестьдесят. Худое изможденное лицо, пергаментно-коричневая кожа, туго обтягивающая выпирающие скулы; длинные каштановые волосы и борода, густо припорошенные сединой; запавшие, лихорадочно горящие глаза. Рука, не более мускулистая, чем рука скелета, сжимала ружье. Человек опирался на него, чтобы не упасть от слабости, однако, судя по высокому росту и массивному костяку, можно было догадаться, что в прошлом это был жилистый и сильный мужчина. Теперь же заострившееся изнуренное лицо и одежда, мешком висевшая на его исхудалых плечах, придавали ему вид немощного дряхлого старика и безоговорочно свидетельствовали о том, что этот человек умирает — умирает от голода и жажды.

С трудом превозмогая слабость, он пересек лощину и вскарабкался по склону горы в тщетной надежде с возвышения увидеть где-нибудь источник воды. Но перед его взором расстилались лишь огромная соляная равнина да цепь диких гор вдали, и нигде ни деревца, ни куста, которые могли бы служить признаком наличия влаги. Ни малейшего лучика надежды во всем этом обширном пейзаже. Диким ищущим взором он посмотрел на север, на восток, на запад и понял, что странствию его наступает конец и что здесь, на этом голом утесе, ему предстоит встретить свою смерть. «Не все ли едино: здесь ли или двадцать лет спустя на пуховой перине», — пробормотал он, собираясь присесть в тени нависающей скалы.

Но прежде чем сесть, он положил на землю уже ненужное ружье и большой узел, связанный из серой шали, который всю дорогу нес, перекинув через правое плечо. Видимо, для обессиленного путника ноша стала слишком тяжела, потому что, опуская, он не удержал узел, и тот ударился о землю. Изнутри серой шали тут же послышался жалобный голосок, и показались маленькое испуганное личико с ярко блестящими карими глазами и два пухленьких грязных кулачка.

— Ты мне сделал больно! — пожаловался детский голосок.

— Я не хотел, прости, — виновато сказал мужчина, развязывая узел и извлекая из него прелестную девчушку лет пяти в изящных туфельках и красивом розовом платьице с полотняным фартучком, явно сшитыми руками заботливой матери. Девочка была бледной и осунувшейся, но крепенькие ножки и ручки свидетельствовали о том, что на ее долю не выпало столько тягот, сколько на долю ее спутника.

— Все еще болит? — озабоченно спросил мужчина, видя, что ребенок продолжает тереть затылок, покрытый взъерошенными золотистыми локонами.

— Поцелуй — и все пройдет, — очень серьезно попросила девочка, подставляя ему ушибленное место. — Мама всегда так делала. А где мама?

— Мамы нет. Но скоро, думаю, ты с ней увидишься.

— Нет? Как это? — удивилось дитя. — Она же не попрощалась со мной; даже когда она уходит к тете пить чай, она всегда говорит мне «до свиданья», а теперь ее нет уже три дня. Ой, как хочется пить. У тебя нет воды? И чего-нибудь поесть?

— Нет, милая, ничего нет. Потерпи немного, скоро все будет хорошо. Положи головку мне на колени, тебе станет лучше. Мне трудно говорить, губы пересохли, но лучше тебе знать правду. А что это у тебя такое?

— Это такие хорошенькие штучки! Видишь, какие они красивые? — радостно воскликнула девочка, протягивая мужчине два кусочка сверкающей слюды. — Когда мы вернемся домой, я подарю их братцу Бобу.

— Скоро ты увидишь куда более красивые вещи, — уверенно сказал мужчина. — Только подожди чуток. Я вот что хотел тебе сказать… Ты помнишь, как мы ушли с реки?

— Да, помню.

— Видишь ли, мы надеялись, что скоро придем к другой. Но что-то случилось — то ли компас сломался, то ли карта была неправильная, то ли еще что, но к другой реке мы так и не вышли. Вода у нас кончилась. Осталось всего несколько капель для таких малышей, как ты, и… и…

— И тебе нечем было умыться, — подхватила девчушка, укоризненно глядя на его перепачканное лицо.

— Да, ни умыться, ни попить. И тогда мистер Бендер[27] умер первым, за ним индеец Пит, потом миссис Макгрегор, потом Джонни Хоунс, а потом, милая, твоя мама.

— Так мама тоже умерла? — вскрикнула девочка и, закрывшись фартучком, горько заплакала.

— Да, все умерли, кроме нас с тобой. Мне показалось, что в этой стороне может быть вода, поэтому я взвалил тебя на плечо и понес. Но, похоже, и тут ее нет. Так что, видать, надеяться нам особо не на что.

— Значит, мы тоже умрем? — спросило дитя, успокаиваясь и поднимая заплаканное личико.

— Боюсь, к тому идет.

— Почему же ты сразу не сказал? — весело рассмеялась девчушка. — Ты меня так напугал. Раз мы тоже умрем, мы снова увидим маму.

— Да, милая, скоро ты ее увидишь.

— Ты тоже. И я ей расскажу, какой ты был добрый. Вот увидишь, она будет встречать нас на небесах с большим кувшином воды и целой кучей гречишных лепешек, горячих и намазанных маслом с обеих сторон, как мы с Бобом любим. Сколько нам еще ждать?

— Не знаю. Не очень долго. — Глаза мужчины были прикованы к северному горизонту. Там на фоне неба появились три маленькие точки, которые с каждой секундой увеличивались, стремительно приближаясь, и наконец превратились в трех огромных птиц. Сделав несколько кругов над головами путников, они уселись на утесе напротив, чуть повыше. Это были грифы, стервятники Запада, безошибочно чующие смерть и слетающиеся на добычу.

— Петушки и курочки, — обрадовалась девочка, показывая пальчиком на зловещих птиц, и захлопала в ладоши, чтобы заставить их взлететь. — Скажи, а эту землю тоже создал Господь?

— Конечно, Он создал все, — ответил мужчина, крайне удивленный столь неожиданным вопросом.

— Нет, Он создал Иллинойс, Он создал Миссури, — продолжала девочка, — а эту землю создал, наверное, кто-то другой. Потому что она не такая хорошая: он забыл про воду и деревья.

— Может, помолишься? — неуверенно предложил мужчина.

— Так еще же не пора спать, — удивилась девочка.

— Неважно. Еще действительно рановато для вечерней молитвы, но Он не будет в претензии, поверь мне. Ты прочти те молитвы, что всегда читала на ночь там, в повозке, когда мы ехали по прериям.

— А ты? Ты разве не будешь читать молитву? — спросила девочка, удивленно подняв бровки.

— Да я уж все их позабыл, — признался мужчина. — Последний раз молился, когда был ростом с половину этого ружья. Впрочем, никогда не поздно попробовать еще раз. Ты молись вслух, а я встану рядом и буду повторять за тобой.

— Тогда тебе нужно опуститься на колени, и мне тоже, — сказала малышка, расстилая шаль. — Теперь сложи руки вот так, и тебе станет хорошо.

Странное это было зрелище, если бы было кому наблюдать его, кроме грифов: на расстеленной узкой шали рядком стояли на коленях двое путников — лепечущий ребенок и бесстрашный, закаленный жизнью авантюрист. Их лица, круглое детское и изможденное мужское, были обращены к безоблачному небу в горячей мольбе, возносимой тому суровому Существу, с которым ребенок и мужчина остались теперь наедине, и их голоса — один тоненький и чистый, другой низкий и хриплый — сливались, взывая о милосердии и прощении. Когда молитва была окончена, они снова уселись в тени скалы и сидели так, пока ребенок не уснул, прильнув к широкой груди своего заступника. Тот некоторое время оберегал невинный покой ребенка, но постепенно усталость одолела и его: ведь три дня и три ночи он не позволял себе ни сна, ни отдыха. Отяжелевшие веки мужчины медленно опускались на усталые глаза, голова клонилась все ниже и ниже на грудь, и наконец седеющая борода переплелась с золотистыми кудряшками его маленькой спутницы — оба забылись глубоким сном без сновидений.

Если бы странник пободрствовал еще с полчаса, перед его взором предстало бы странное зрелище. Далеко-далеко, на самом краю соляной равнины, поднялось крохотное облачко пыли, поначалу оно было таким призрачным, что его трудно было различить на фоне марева, висевшего над горизонтом, но мало-помалу оно становилось выше и шире, пока не превратилось в плотную, отчетливо видную тучу. Эта туча продолжала увеличиваться в размерах, и в какой-то момент стало очевидно, что столько пыли могло поднять только огромное скопление движущихся вместе живых существ. Находись наблюдатель в более плодородной местности, он мог бы подумать, что навстречу ему несется крупное стадо бизонов из тех, что пасутся в прериях. Но в такой дикой безводной пустыне это было совершенно немыслимо. По мере того как пыльный вихрь приближался к одинокой скале, под которой укрылись два неприкаянных путника, сквозь густую завесу стали вырисовываться верхушки полотняных тентов, натянутых над повозками, и фигуры вооруженных всадников, а еще через некоторое время картина проявилась полностью: это был направлявшийся на запад караван. Но какой! Когда головная его часть достигла подножья горы, хвост все еще терялся за горизонтом. Вереница с трудом продвигавшихся вперед телег и крытых повозок, мужчин, пеших и верховых, бесчисленных женщин, бредущих, сгибаясь под тяжестью каждая своей ноши, и детей, либо ковылявших рядом с повозками, либо выглядывавших из-за пологов добела выгоревших на солнце парусиновых тентов, растянулась вдоль всей огромной равнины. Похоже, это была не заурядная группа переселенцев, а единое племя кочевников, вынужденное под давлением обстоятельств искать новое пристанище. Воздух наполнился какофонией лязгающих и грохочущих звуков, в которой смешивались гул голосов огромной людской массы, скрежет колес и ржание лошадей. Но какими бы громкими ни были эти звуки, они не смогли разбудить двух утомленных путников, прикорнувших на склоне горы под нависающей скалой.

Колонну возглавляли десятка два, может больше, вооруженных винтовками суровых всадников с каменными лицами, в строгой, темной домотканой одежде. Поравнявшись со скалой, они остановились и устроили между собой короткий военный совет.

— Родники должны находиться справа, братья, — сказал один из них, гладко выбритый мужчина с упрямой линией губ и заметной проседью в волосах.

— Справа от Сьерра-Бланки — стало быть, мы на пути к Рио Гранде[28], — отозвался другой.

— Не бойтесь, без воды мы не останемся, — воскликнул третий. — Тот, кто мог высечь ее из камня, не оставит Свой избранный народ и теперь.

— Аминь! Аминь! — подхватили остальные.

Они собирались уже было снова двинуться в путь, как вдруг один из самых молодых и зорких вскрикнул и указал на острую скалу, возвышавшуюся над дорогой. Зацепившись за край, на ней трепетал маленький розовый лоскуток, резко контрастировавший с унылой серостью камня. При виде этого яркого пятна мужчины придержали лошадей и вскинули винтовки, на подмогу авангарду из задних рядов тут же поспешили другие всадники. По колонне тревожно пробежало слово «краснокожие».

— Тут не может быть много индейцев, — сказал пожилой мужчина — судя по всему, военачальник. — Территорию поуни мы уже миновали, а других племен по эту сторону горного хребта нет.

— Позвольте мне пойти посмотреть, что там, брат Стэнджерсон? — попросил один из всадников.

— И мне, и мне, — раздалось еще с дюжину голосов.

— Оставьте лошадей здесь, мы будем ждать вас, — распорядился старейшина. Молодые всадники вмиг спешились, привязали лошадей и стали взбираться по крутому склону к тому месту, где трепетал лоскут, привлекший их настороженное внимание. Они карабкались ловко и бесшумно, с уверенностью и проворством бывалых лазутчиков. Оставшиеся внизу наблюдали, как легко они перепрыгивают с уступа на уступ, пока их силуэты не стали появляться на фоне неба. Первым до места добрался тот молодой человек, который поднял тревогу. И вдруг те, что шли позади, увидели, как он всплеснул руками от удивления; поравнявшись с ним, они и сами изумились открывшемуся их взорам зрелищу.

На небольшой ровной площадке, под скалистым уступом, лежал высокий, неправдоподобно тощий мужчина в вельветиновой куртке, с резкими чертами лица и длинной бородой. Его безмятежный вид и ровное глубокое дыхание свидетельствовали о том, что он крепко спит. А рядом, обхватив его жилистую коричневую шею белыми ручками, лежала маленькая девочка; ее златокудрая головка покоилась на его груди. Розовые губки ребенка чуть приоткрылись, обнажая ровный ряд белоснежных зубов, младенческие черты озаряла счастливая улыбка. Пухлые белые ножки в белых носочках и изящных туфельках с блестящими пряжками являли удивительный контраст длинным исхудалым конечностям ее спутника. На выступе скалы над этой странной парой неподвижно-торжественно восседали три грифа. Недовольные появлением людей, они с резким, пронзительным клекотом нехотя поднялись в воздух и, хлопая крыльями, улетели.

Крики мерзких птиц разбудили спящих. Ничего не понимая спросонья, они в недоумении озирались по сторонам. Потом мужчина с трудом встал и бросил взгляд вниз, на равнину, которая была такой пустынной перед тем, как сон сморил его, и которую теперь от края до края пересекала огромная колонна людей и животных. Словно бы не веря самому себе, он протер глаза костлявой ладонью.

— Значит, вот оно какое бывает, предсмертное видение, — пробормотал он. Девочка стояла, ухватившись за полу его куртки, но в ее взгляде читалось лишь безмерное детское любопытство.

Группа неожиданно объявившихся спасателей быстро убедила путников в том, что они — не видение. Один из мужчин посадил девчушку себе на закорки, двое других взяли под руки ее немощного спутника, и все вместе они начали спускаться вниз.

— Меня зовут Джон Феррье, — представился путник. — Я да еще эта вот малышка — все, что осталось от группы, в которую входил двадцать один человек. Остальные умерли от жажды и голода еще там, на юге.

— Это ваша дочь? — поинтересовался кто-то.

— Теперь, выходит, моя, — с вызовом ответил странник. — Моя, потому что я ее спас. И никто ее у меня не отнимет! Отныне она — Люси Феррье. А вы кто? — спросил он, с любопытством оглядывая своих опаленных солнцем дюжих спасителей. — У вас, похоже, неслабая команда.

— Да, тысяч десять наберется, — сказал один из молодых людей. — Мы — гонимые чада Божии, избранный народ ангела Мероны[29].

— Никогда о таком не слыхал, — признался путник. — Многовато же у него избранников, как я погляжу.

— Не смей богохульствовать! Это для нас свято, — строго прикрикнул один из тех, кто поддерживал его под руку. — Мы — народ, который верит в священные заповеди, начертанные египетскими иероглифами на кованых золотых дощечках. Они были вручены святому Джозефу Смиту в Пальмире. До сих пор мы жили в Нову[30], это штат Иллинойс, там мы возвели свой храм. А теперь ищем убежища и спасения от жестокого тирана и безбожников, пусть даже такое место найдется лишь в самом сердце пустыни.

Название «Нову», видимо, вызвало у Джона Феррье смутное воспоминание, потому что он сказал:

— А, понимаю. Вы — мормоны.

— Да, мы мормоны, — хором ответили его новые знакомцы.

— И куда же вы идете?

— Мы не знаем. Рука Господа направляет нашего Пророка, а он ведет нас. Скоро вы предстанете перед ним, и он решит, что с вами делать.

К тому времени они достигли подножья горы. Их сразу же окружила толпа пилигримов — бледнолицых робких женщин, хихикающих ребятишек и настороженных, строгих мужчин. При виде младенческого возраста девочки и плачевного физического состояния мужчины отовсюду послышались возгласы удивления и сочувствия. Сопровождавшие необычную пару молодые люди, однако, не остановились, а, окруженные теперь толпой мормонов, проследовали к повозке, которая выделялась среди остальных своими большими размерами, а также нарядностью убранства. Она была запряжена шестеркой лошадей, между тем как в других упряжках было по две, от силы по четыре лошади. Помимо возницы на козлах сидел большеголовый мужчина, на вид ему было не больше тридцати, однако по властному выражению лица в нем нетрудно было угадать верховного вождя. Он читал книгу в коричневом переплете, но, когда толпа приблизилась, отложил ее и внимательно выслушал рассказ о необычном происшествии, после чего, повернувшись к только что обнаруженным путникам, сурово произнес:

— Если мы возьмем вас с собой, то при одном лишь условии: вы должны принять нашу веру. Волков в своем стаде мы не потерпим. Пусть лучше кости ваши останутся лежать в этой пустыне, чем в плоде заведется червоточина, которая со временем может сгубить его. Согласны ли вы на такое условие?

— Какие могут быть вопросы! Я готов на любые ваши условия! — воскликнул Феррье с таким энтузиазмом, что даже суровые старейшины не смогли сдержать улыбки. Один лишь вождь сохранил на лице впечатляющую строгость.

— Брат Стэнджерсон, — сказал он, — возьми его и ребенка к себе, накорми их и напои. Также вменяю тебе в обязанность приобщить его к нашему символу веры. А теперь вперед! Мы и так потеряли слишком много времени. Вперед, в Сион![31]

— В Сион! В Сион! — закричали мормоны. Этот клич, передаваясь из уст в уста, волной пробежал по всему каравану и, затухая, отозвался в дальнем его конце нечленораздельным рокотом. Под щелканье бичей и скрип колес головные повозки тронулись с места, и вскоре уже весь караван снова пришел в движение. Старейшина, попечению которого были вверены две приблудившихся овцы, отвел их в свою повозку, где их ждала трапеза.

— Вы поедете с нами, — сказал он, — и через несколько дней оправитесь от истощения. А пока запомните: отныне и навечно вы — наши единоверцы. Так повелел Бригам Янг[32], а его устами глаголет сам Джозеф Смит, который и есть Глас Божий.

2. Цветок Юты

Не будем описывать все те испытания и лишения, которые пришлось претерпеть беглецам-мормонам, прежде чем они обрели свое окончательное пристанище. С упорством, пожалуй, в истории беспримерным, они преодолели свой тяжкий путь от берегов Миссисипи до западных отрогов Скалистых гор. Дикари, хищники, голод, жажда, усталость и болезни — все преграды, какие воздвигала природа на их пути, — они превозмогли со стойкостью, приличествующей англосаксам. Тем не менее долгое путешествие и перенесенные ужасы заставили дрогнуть сердца даже самых непоколебимых. Поэтому, когда с высоты перевала им открылась наконец купающаяся в солнечных лучах долина Юты и от своих пастырей они услышали, что это и есть их Земля Обетованная и что просторы этой девственной нивы будут навек принадлежать им, не нашлось ни одного человека, который не упал бы на колени и не вознес бы небесам благодарственную молитву.

Янг показал себя таким же умелым организатором, каким решительным вожаком был он для них во время странствия. Немедленно были составлены топографические карты и чертежи будущего города. Окружающие земли отвели под фермы и распределили между главами семейств в соответствии с положением каждого. Торговцы начали заниматься торговлей, ремесленники — своими ремеслами. Улицы и площади города росли, словно по мановению волшебной палочки. В сельской местности осушали болота, сажали кустарниковые изгороди, очищали землю от сорняков, засевали поля, и уже на следующее лето вся долина зазолотились спелой пшеницей. Все росло и процветало в этом необычном поселении. И быстрее всего в самом центре города возносился ввысь огромный собор, который день ото дня становился все выше и мощней. С ранней зари до поздних сумерек не затихали стук молотков и визг пил на площади, где беженцы воздвигали свой храм Тому, кто благополучно провел их сквозь все опасности.

Чудом выжившие скитальцы, Джон Феррье и малышка, которая разделила его судьбу, став его приемной дочерью, до конца прошли вместе с мормонами трудный путь их паломничества. Маленькая Люси Феррье прекрасно прижилась в уютной повозке старейшины Стэнджерсона, которую делила с тремя его женами и сыном, своенравным, весьма наглым двенадцатилетним юнцом. Со свойственной детству счастливой способностью легко примеряться к обстоятельствам она скоро смирилась со своей утратой, стала любимицей женщин и свыклась с новой жизнью в передвижном доме под парусиновой крышей. Тем временем Феррье тоже окреп и зарекомендовал себя опытным проводником и неутомимым охотником. Он так быстро завоевал признание своих новых спутников, что, когда странствие подошло к концу, было принято единодушное решение выделить ему такой же большой и плодородный участок земли, как и всем другим поселенцам. Это, разумеется, не относилось к самому Янгу, а также Стэнджерсону, Кембаллу, Джонстону и Дребберу — четверке главных старейшин. Эти находились на особом положении.

На обретенной таким образом ферме Джон Феррье построил крепкий бревенчатый дом, к которому в последующие годы делал столько разнообразных пристроек, что тот постепенно превратился в просторный загородный особняк. Феррье был человеком практичного ума и деловой хватки, к тому же — мастер на все руки. А завидное здоровье позволяло ему трудиться от зари до зари, возделывая свою землю и обихаживая свои владения. Благодаря этому его хозяйство неуклонно процветало. Три года спустя он обскакал своих соседей, через шесть лет стал вполне состоятельным человеком, через девять по-настоящему разбогател, а через двенадцать в Солт-Лейк-Сити не набралось бы и полудюжины хозяев, которые могли бы с ним сравниться. От Великого внутреннего моря[33] до далеких гор Уотсач не было человека более известного, чем Джон Феррье.

Существовало, впрочем, одно — только одно — обстоятельство, которое оскорбляло чувства его единоверцев. Никакие доводы и убеждения не смогли заставить его устроить семью по правилам, принятым в его тогдашнем окружении. Он никогда не объяснял причин своего отказа, но решительно и непреклонно стоял на своем. Некоторые обвиняли его в отсутствии религиозного рвения, другие подозревали в скаредности и нежелании вводить себя в дополнительные расходы. Были и такие, которые объясняли его несговорчивость старой любовью: дескать, где-то там, на берегу Атлантического океана, сохнет по нему белокурая красавица. Но какова бы ни была истинная причина, Феррье непоколебимо оставался холостяком. Во всех иных отношениях он жил в соответствии с требованиями религии молодого поселения и стяжал репутацию человека правоверного и искреннего.

Люси Феррье безмятежно росла на ферме своего приемного отца и помогала ему во всех его начинаниях. Чистый горный воздух и целебный сосновый аромат заменяли девочке заботы матери и няньки. Год от года она становилась выше ростом, сильнее, румянец на ее щеках розовел все нежней, а походка делалась все более грациозной. Многие путешественники, проезжавшие по дороге мимо фермы Феррье, испытывали давно забытые чувства, глядя, как гибкая девичья фигурка мелькает меж золотистых колосьев пшеницы или поднимается в горы на отцовском мустанге с легкостью и изяществом истинной дочери Запада. Бутон распустился прелестным цветком, и в тот год, когда ее отец стал богатейшим из местных фермеров, его дочь уже слыла непревзойденным образцом девичьей красоты, какой только можно было сыскать на всем Тихоокеанском побережье.

Однако отнюдь не отец первым осознал, что дочь его превратилась в юную женщину. Отцы вообще редко замечают этот переломный момент. Волшебное превращение происходит так подспудно-неуловимо, что его нельзя сколько-нибудь точно датировать. А еще меньше осознает его сама девушка — до тех пор, пока интонация голоса или нежное прикосновение руки не заставит ее сердце затрепетать; только тогда, со смешанным чувством гордости и страха, она начинает понимать, что природа пробудила в ней нечто новое и великое. Едва ли найдется женщина, которая не помнит того дня, когда незначительное на первый взгляд событие возвестило зарю ее новой жизни. Для Люси Феррье такое событие оказалось небезопасным само по себе, независимо от того, какое влияние оно оказало на ее собственную судьбу и судьбы многих с нею связанных людей.

Стояло теплое июньское утро. Святые последнего дня[34] трудились, как пчелы, недаром именно изображение пчелиного роя они избрали своей эмблемой и символом. Многосложный гул человеческой деятельности стоял над полями и над городом. По пыльным дорогам тянулись длинные вереницы тяжело навьюченных мулов, все они направлялись на запад, ибо в Калифорнии началась «золотая лихорадка», а сухопутная дорога туда пролегала как раз через Город избранных. Дорогу заполоняли также стада овец и волов, гонимых с дальних пастбищ, и обозы усталых переселенцев: и люди, и их лошади были одинаково измотаны нескончаемым, казалось, переходом. Сквозь все это разношерстное скопище, маневрируя с искусством опытного наездника, ловко пробиралась Люси Феррье; щеки ее раскраснелись от лихого галопа, каштановые волосы развевались на скаку. Отец послал ее в город по делу, и она неслась вперед с отчаянным безрассудством юности, как обычно, думая лишь о том, чтобы быстрее и лучше выполнить отцовское поручение. Покрытые дорожной пылью искатели приключений глядели на нее в изумлении, даже невозмутимые индейцы, везущие шкурки на продажу, забыв о своем легендарном стоицизме, откровенно любовались красотой бледнолицей девушки.

На ближних подступах к городу Люси увидела, что дорога перекрыта огромным стадом, с полдюжины осатаневших пастухов, гнавших его из прерий, никак не могли с ним справиться. Не желая ждать, Люси решила проехать прямо сквозь стадо и рискованно направила мустанга в просвет, который открылся между вроде бы расступившимися животными. Но не успела она в него втиснуться, как стадо сомкнулось у нее за спиной, и она оказалась плотно зажатой в движущемся потоке быков, бешено мотающих длиннорогими головами и дико косящих налитыми кровью глазами. Наученная управляться со скотом, девушка не испугалась, а стала рывками продвигаться вперед, используя любой образовавшийся между животными зазор. К несчастью, то ли случайно, то ли намеренно, какой-то бык боднул мустанга в бок, от чего тот озверел, вскинулся на дыбы, дико захрапел и стал скакать и брыкаться так, что удержаться в седле мог только очень искусный наездник. Ситуация становилась угрожающей. Каждый раз, опуская передние ноги на землю, взбесившийся мустанг натыкался на рога, что приводило его в еще большее неистовство. Единственное, что оставалось девушке, это из последних сил держаться в седле, потому что, упади она на землю, ее ждала бы страшная смерть под копытами разъяренных тяжеловесов. У непривычной к таким передрягам Люси закружилась голова, рука, державшая поводья, стала слабеть. Задыхающуюся от поднятой пыли и резкого запаха разгоряченных животных, ее начало охватывать отчаяние, она была близка к тому, чтобы оставить попытки спастись, но тут рядом раздался любезный голос, предложивший помощь. Одновременно с этим сильная загорелая рука схватила обезумевшего мустанга под уздцы, и неожиданный спаситель, пробившись сквозь стадо, вскоре вывел незадачливую наездницу на окраину города.

— Надеюсь, мисс, вы не пострадали? — почтительно спросил он.

Она взглянула в его смуглое волевое лицо и беззаботно рассмеялась.

— Я порядком перетрусила, — простодушно призналась она. — Кто бы мог подумать, что Пончо так испугается стада коров.

— Слава богу, что вы удержались в седле, — серьезно сказал ее избавитель. Это был высокий молодой человек, эдакий вольный сын прерий, в грубом охотничьем костюме, с длинным ружьем за спиной. Он восседал на мощном чалом коне. — Вы ведь дочь Джона Феррье, если не ошибаюсь? Я видел, как вы выехали из ворот его усадьбы. Когда вернетесь домой, спросите отца, помнит ли он семейство Джефферсона Хоупа из Сент-Луиса. Если он тот самый Феррье, то они с моим отцом были большими друзьями.

— Не лучше ли вам самому прийти и спросить его? — игриво ответила Люси.

Молодой человек, похоже, обрадовался приглашению, его глаза заблестели.

— Так я и сделаю, — сказал он. — Только мы два месяца провели в горах, вид у нас не слишком подходящий для визитов. Надеюсь, ваш отец примет нас такими, какие мы есть?

— Он теперь стольким вам обязан, как и я, что будет безмерно рад выразить свою благодарность, как бы вы ни выглядели. Он меня очень любит. Если бы эти быки меня растоптали, он бы остался безутешен.

— Я тоже, — сказал ее новый знакомец.

— Вы?! Вам-то какая печаль? Вы ведь даже не наш друг.

При этих словах смуглое лицо охотника так омрачилось, что Люси Феррье не удержалась от смеха.

— Простите, я неловко выразилась, — успокоила она его. — Разумеется, отныне вы — наш друг. И должны непременно нас навестить. А теперь мне надо спешить, иначе отец никогда больше не станет мне ничего поручать. До свидания!

— До свидания, — ответил юноша и, сняв свое широкополое сомбреро, склонился к протянутой ему изящной ручке. Люси развернула своего мустанга, щелкнула хлыстом и помчалась по широкой дороге, вздымая за собой облако пыли.

А молодой Джефферсон Хоуп, присоединившись к своим спутникам, поехал дальше, молчаливый и задумчивый. Они долго искали серебро в горах Невады и теперь возвращались в Солт-Лейк-Сити в надежде собрать денег, чтобы начать разработку открытых месторождений. Этой идеей он был увлечен не меньше своих товарищей до того момента, пока не произошел только что описанный неожиданный эпизод, повернувший его мысли совсем в иное русло. Встреча с юной девушкой, лишенной и намека на жеманство, чистой и свежей, как горный ветерок, пробудила вулкан, дремавший в глубине его души. Когда она скрылась из виду, он понял, что в его жизни наступил решительный перелом и никакая торговля серебром, вообще ничто не будет отныне для него так важно, как только что зародившееся всепоглощающее чувство. Любовь, вспыхнувшая в его сердце, не была мимолетным мальчишеским увлечением, это была неистовая, пламенная страсть взрослого мужчины с властным и волевым характером, привыкшего всегда добиваться того, чего хочет. И он поклялся себе, что и теперь ни за что не отступит и добьется своего, если только это в пределах человеческих сил и возможностей.

Он навестил Джона Феррье в тот же вечер и потом приходил часто, пока не стал в доме своим человеком. Джон, погруженный в свои повседневные труды, последние двенадцать лет был отрезан в своей долине от всего мира и очень мало знал о том, что в нем происходит. Джефферсон Хоуп мог многое ему порассказать, причем так увлекательно, что это оказывалось интересно не только ему, но и Люси. Он был пионером в Калифорнии и знал много удивительных историй о том, как создавались и рушились состояния в те безумные «золотые» времена. Был он и старателем, и траппером, и добытчиком серебра, и ковбоем. Стоило откуда-нибудь повеять духом приключений, как Джефферсон Хоуп тут же устремлялся им навстречу. Скоро старик-фермер уже души в нем не чаял и не уставал расписывать его достоинства. Люси слушала расточаемые Хоупу похвалы молча, но по румянцу, разгоравшемуся на ее щеках, и по счастливому сиянию глаз нетрудно было догадаться, что ее юное сердце уже принадлежит не ей. Простодушному отцу, возможно, было невдомек, что означают эти признаки, зато мужчина, завоевавший ее привязанность, прекрасно все понимал.

Как-то летним вечером, галопом проскакав по дороге, он подъехал к их воротам. Завидев его, Люси поспешила навстречу. Накинув поводья на столбик ворот, он зашагал по дорожке, ведущей к дому.

— Люси, я уезжаю, — сказал он, сжимая в руках ее ладони и нежно заглядывая ей в глаза. — Я не прошу вас уехать со мной сейчас, но будете ли вы готовы последовать за мной, когда я вернусь?

— А когда это будет? — спросила она, вспыхнув.

— Месяца через два, не позже. Тогда, дорогая, я приду за вами. И никто не сможет нам помешать.

— А как же отец? — спросила она.

— Он согласен, если дела на рудниках пойдут хорошо. А в этом у меня сомнений нет.

— Ах так! Ну, что ж, если отец не возражает, мне нечего добавить, — прошептала она, прижавшись щекой к его широкой груди.

— Слава тебе господи! — осипшим от волнения голосом сказал Хоуп и, склонившись, поцеловал ее. — Тогда решено. Чем дольше я здесь простою, тем труднее мне будет уйти. Друзья ждут меня в каньоне. До свидания, любимая моя, до скорого свидания — через два месяца.

Он с трудом оторвался от нее, вскочил на коня и бешеным галопом помчался прочь, ни разу не оглянувшись, — словно боялся, что решимость покинет его, стоит ему еще раз увидеть ту, которую он покидал. Она же стояла в воротах и смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Потом вернулась в дом счастливейшей из всех девушек Юты.

3. Джон Феррье говорит с Пророком

Прошло три недели с того дня, как Джефферсон Хоуп с товарищами отбыл из Солт-Лейк-Сити. Сердце Феррье наполнялось печалью, когда он думал о возвращении молодого человека, потому что его возвращение означало расставание с приемной дочерью. Однако сияющее счастьем лицо девушки лучше любых аргументов примиряло его с неизбежностью. В глубине души этот обладающий твердым характером человек раз и навсегда решил, что никакая сила не заставит его выдать дочь замуж за мормона. Мормонский брак он вообще считал не браком, а сплошным позором и бесчестьем. Каково бы ни было его отношение к мормонским доктринам в целом, в этом пункте он был непреклонен, хотя никогда не позволял себе высказываться на подобные темы, ибо в те времена в Стране святых выражать не ортодоксальные мнения было делом опасным.

Да, весьма опасным — настолько опасным, что даже наиболее ревностные мормоны, если и рисковали обсуждать религиозные проблемы, то лишь самым что ни на есть тихим шепотом, поскольку любое слово, сорвавшееся с чьих-либо уст, могло быть превратно истолковано и грозило навлечь немедленную страшную кару. Ни севильской инквизиции, ни германскому Фемгерихту, ни каким бы то ни было тайным обществам Италии не под силу оказалось так раскрутить чудовищный маховик возмездия, как это сделали мормоны в штате Юта, который с некоторых пор накрыло мрачное облако их религиозной нетерпимости.

Тайна, окружавшая деятельность их призрачной карательной организации, делала ее вдвойне устрашающей. Эта организация казалась всеведущей и всемогущей, несмотря на то, что оставалась невидимой и неслышимой. Человек, позволивший себе выступить против Церкви, пропадал бесследно, никому никогда так и не удавалось узнать, куда он подевался и что с ним сталось. Жена и дети ждали его дома, но ни один муж и отец ни разу не вернулся, чтобы поведать, что он пережил во власти своих тайных судей. Неосторожно сказанное слово, опрометчивый поступок — и человек исчезал. Притом никому не ведома была природа этой ужасающей и могущественной силы, которая нависала над всеми, словно дамоклов меч. Неудивительно, что люди постоянно дрожали от страха и даже в безлюдной пустыне, даже шепотом не рисковали высказывать сомнения, которые их угнетали.

Поначалу эта неуловимая чудовищная сила обрушивалась лишь на непокорных, на тех, кто, приняв догматы мормонства, впоследствии преступил их или возжелал от них отречься. Однако вскоре она стала шире раскидывать свою сеть. По мере того как в общине все острее ощущался недостаток женщин брачного возраста (а без них принцип полигамии — пустой звук), поползли странные слухи — слухи об отдельных убитых переселенцах и даже полностью истребленных переселенческих лагерях, причем в тех местах, где сроду не видали индейцев. В гаремах же старейшин тем временем появлялись новые женщины — женщины с не просыхающими глазами и выражением неизбывного страха на лице, чахнущие от тоски и горя. Припозднившиеся в горах путники рассказывали о вооруженных бандах людей в масках, которые бесшумно крались мимо них в темноте. Эти рассказы и слухи, многажды сопоставленные и подтвердившиеся, постепенно обретали плоть и форму, пока таинственная организация не получила наконец своего имени. По сей день для обитателей разрозненных ранчо Запада слова «Союз данитов»[35] или «Ангелы мщения» звучат зловеще, как дурное предзнаменование.

Тайна рассеивалась, но чем больше становилось известно об организации, чьи деяния имели столь страшные последствия, тем больший, а отнюдь не меньший ужас наводила она на людей. Никому не было известно, кто принадлежал к этому безжалостному сообществу. Имена участников кровавых бесчинств, вершившихся именем религии, держались в строжайшем секрете. Лучший друг, с которым ты поделился своими сомнениями относительно Пророка и его миссии, мог оказаться одним из тех, кто той же ночью огнем и мечом взыщет с тебя чудовищную дань. Поэтому сосед боялся соседа, и никто ни с кем не делился своими сокровенными мыслями.

Однажды утром, когда Джон Феррье уже собрался выехать в поле, он услышал лязг щеколды и, выглянув в окно, увидел коренастого мужчину средних лет с проседью в волосах, который направлялся от калитки к дому. У Джона Феррье упало сердце: это был не кто иной, как сам великий Бригам Янг. Исполненный дурных предчувствий, ибо понимал, что подобный визит не может сулить ничего хорошего, Феррье поспешил открыть дверь, чтобы на пороге приветствовать вождя мормонов. Тот, однако, принял его приветствия холодно и последовал за ним в гостиную с сурово‐непроницаемым лицом.

— Брат Феррье, — сказал он, усаживаясь в кресло и пронзительно глядя на фермера из-под белесых ресниц, — все эти годы правоверные мормоны были тебе добрыми друзьями. Мы подобрали тебя и твою дочь, когда вы умирали от голода в пустыне, разделили с вами хлеб наш насущный, благополучно привели в Долину избранных, дали добрый надел земли, под нашим покровительством ты разбогател. Разве не так?

— Истинно так, — ответил Джон Феррье.

— И взамен мы поставили тебе одно-единственное условие: чтобы ты принял нашу праведную веру и соблюдал все ее ритуалы. Ты обещал, но, если то, что о тебе говорят, правда, нарушил обещание.

— Каким же образом я его нарушил? — протестующе воздел руки вверх Феррье. — Разве я не вношу свою долю в общий котел? Разве не посещаю храм? Разве я…

— Где твои жены? — перебил его Янг, нарочито удивленно оглядываясь по сторонам. — Позови их, я хочу с ними поздороваться.

— Это правда, я не женат, — согласился Феррье. — Но в общине мало женщин и много мужчин, которым они нужны больше, чем мне. Я ведь не одинок: обо мне заботится дочь.

— Вот о дочери-то я и пришел поговорить, — сказал мормонский вождь. — Она уже взрослая, хороша собой — недаром ее называют Цветком Юты, — и обратила на себя внимание многих мужчин, имеющих вес в общине.

Джон Феррье мысленно застонал.

— О ней ходят слухи, коим мне не хотелось бы верить, — будто она обручилась с каким-то Gentile[36]. Надеюсь, это сплетни праздных языков. Помнишь, что гласит тринадцатая заповедь святого Джозефа Смита? «Всякая истинно верующая дщерь да станет женой избранного; а ежели сочетается она браком с иноверцем, то совершит тем самым тяжкий грех». Не могу поверить, что ты, человек, исповедующий наш святой символ веры, позволил своей дочери надругаться над ним.

Джон Феррье ничего не ответил, он лишь нервно постукивал хлыстом по голенищу сапога.

— Вот это и станет оселком для испытания истинности твоей веры — так постановил Священный совет четырех, — продолжал между тем Янг. — Девушка молода, и мы не станем неволить ее выходить замуж за какого-нибудь седовласого старика; более того, мы даже не лишаем ее права выбора. У нас, старейшин, много телиц, но и сыновьям нашим требуются жены. У Стэнджерсона есть сын, и у Дреббера есть сын, и каждый из них с радостью примет твою дочь в свой дом. Пусть она сама выберет одного из них. Оба они молоды и богаты, и оба — истинно верующие. Ну, что скажешь?

Сведя брови, Феррье помолчал некоторое время, потом произнес:

— Дайте нам время. Моя дочь слишком юна, ей еще рано замуж.

— У нее есть месяц, чтобы подумать, — отрезал Янг, вставая. — По окончании этого срока она должна будет дать ответ.

Уже в дверях он повернул к хозяину свое побагровевшее лицо и, гневно сверкнув взглядом, прогремел:

— Если ты, Джон Феррье, со своими ничтожными силенками попытаешься пойти против воли Священной четверки, ты пожалеешь о том, что твои кости и кости твоей дочери не остались лежать выбеленными скелетами там, в горах Сьерра-Бланки.

Погрозив пальцем, он вышел за дверь и затопал по гравиевой дорожке, в ушах Феррье еще долго раздавался звук его тяжелых шагов.

Феррье сидел, упершись локтем в колено, обхватив ладонью лоб и размышляя, как сообщить дочери о нависшей угрозе, когда ласковая рука легла ему на плечо. Подняв голову, он увидел, что дочь стоит рядом. Достаточно было одного взгляда на ее бледное испуганное лицо, чтобы понять, что она все слышала.

— Я не виновата, — сказала она в ответ на этот его тревожный взгляд. — Его голос гремел на весь дом. Ах, отец, отец, что же нам теперь делать?

— Не бойся, — успокоил Феррье, привлекая ее к себе и гладя широкой загрубелой ладонью ее мягкие каштановые волосы. — Как-нибудь выпутаемся. Ты ведь не стала равнодушней к этому парню, правда?

Ответом ему был горестный всхлип, и девушка крепче сжала его руку.

— Нет, конечно же, нет, — удовлетворенно сказал Феррье. — Я бы очень огорчился, если бы узнал, что это так. Он добрый малый и куда лучший христианин, чем здешние ханжи, сколько бы они ни молились и ни кликушествовали. Завтра в Неваду отправляется очередная партия старателей, через них я дам знать Хоупу, в какой беде мы оказались. Если я правильно понимаю характер этого парня, он примчится сюда с такой скоростью, что куда там телеграфу.

Отцовская шутка рассмешила плачущую Люси.

— Он приедет и скажет, что нам делать, — подхватила она. — Но я тревожусь за тебя, дорогой отец. Говорят… рассказывают страшные истории о тех, кто посмел противиться Пророку: с ними случается нечто ужасное.

— А мы ему и не противимся… пока, — ответил Феррье. — Вот когда воспротивимся, тогда и будем остерегаться. У нас впереди еще целый месяц, к концу этого срока, полагаю, мы будем уже далеко от Юты.

— Мы уедем из Юты?

— Скорее всего.

— А как же ферма?

— Постараемся выручить за нее все, что возможно, остальное придется бросить. По правде сказать, Люси, я не впервой об этом задумываюсь. Не могу я ни перед кем пресмыкаться так, как здешний народец пресмыкается перед своим Пророком. Я американец, рожден свободным и к такому не приучен, а меняться мне в моем возрасте уже поздно. Если он велит шпионить за нашей фермой, то его шпионы рискуют напороться на добрый заряд дроби.

— Но они никогда нас не отпустят, — возразила Люси.

— Дождемся Джефферсона, вместе мы все быстренько уладим. А пока не тревожься понапрасну, милая, и не плачь, чтобы не опухли твои глазки, а то он задаст мне жару, когда увидит тебя. Бояться нечего, нам ничто не грозит.

Джон Феррье очень убедительно утешал дочь, но от нее не укрылось то, как непривычно тщательно он запер все двери тем вечером, а потом аккуратно вычистил и зарядил свое старое заржавевшее ружье, которое висело на стене у него в спальне.

4. Побег ради жизни

На следующее после разговора с мормонским Пророком утро Джон Феррье отправился в Солт-Лейк-Сити и, найдя там своего знакомого, собиравшегося в горы Невады, вручил ему письмо для Джефферсона Хоупа. В письме он сообщал молодому человеку о нависшей над ними угрозе и просил его немедленно приехать. Отдав письмо, он почувствовал облегчение и вернулся домой в менее тягостном настроении.

Подъезжая к ферме, он с удивлением увидел двух лошадей, привязанных к столбцам ворот. Еще больше он удивился, войдя в дом: в его гостиной вольготно расположились два молодых человека. Один, с вытянутым бледным лицом, раскачивался в кресле-качалке, положив ноги на каминную решетку. Другой, с бычьей шеей и грубым, обрюзгшим лицом, стоял у окна, засунув руки в карманы и насвистывая какой-то церковный гимн. Оба небрежно кивнули вошедшему Феррье, и тот, что сидел в кресле, приступил к разговору.

— Возможно, вы нас не знаете, — сказал он. — Вот он — сын старейшины Дреббера, а я — Джозеф Стэнджерсон, мы с вами ехали через пустыню в одной повозке, когда Господь простер над вами Свою длань и вернул заблудших овец в овчарню.

— Как вернет Он туда все народы в избранный Им день и час, — прогнусавил второй гость. — Бог правду видит, да не скоро скажет.

Джон Феррье холодно кивнул. Он и сам сразу догадался, кем были посетители.

— Мы пришли, — продолжал Стэнджерсон, — чтобы по совету своих отцов просить руки вашей дочери для того из нас, кого вы с ней предпочтете. Поскольку у меня всего четыре жены, а у брата Дреббера их семь, мне кажется, я имею преимущество.

— Ну уж нет, брат Стэнджерсон! — воскликнул второй. — Дело вовсе не в том, сколько жен у каждого из нас уже есть, а в том, скольких он может прокормить. Отец отдал мне свои мельницы, так что я богаче тебя.

— Зато у меня перспективы лучше, — запальчиво возразил первый. — Когда Господь приберет к себе моего отца, я унаследую его кожевенную фабрику и дубильню. Кроме того, я старше тебя и в церковной иерархии стою выше.

— Пусть девушка сама выберет, — примирительно сказал молодой Дреббер, самодовольно улыбаясь собственному отражению в зеркале. — Предоставим это ее решению.

На протяжении всего этого диалога Джон Феррье, кипя от негодования, стоял в дверях и едва сдерживался, чтобы не огреть хлыстом незваных гостей.

— А теперь слушайте меня, — сказал он наконец, шагнув вперед. — Когда моя дочь вас позовет, можете прийти, а до тех пор чтобы я больше не видел ваших физиономий у себя в доме!

Оба молодых мормона уставились на него в изумлении. По их представлениям, подобное соперничество за руку девушки было высочайшей честью для нее самой и ее отца.

— Из этой комнаты есть два выхода, — закричал разъяренный Феррье, — через дверь и через окно. Вы какой предпочитаете?

Его смуглое лицо было таким свирепым, а костлявые кулаки выглядели столь угрожающе, что гости сочли за благо поскорей ретироваться. Старик-фермер шел за ними до самых дверей.

— Не забудьте сообщить, когда договоритесь, который из вас более подходящий жених, — издевательски напутствовал он своих гостей.

— Зло причиняете вы себе! — побелев от ярости, выкрикнул Стэнджерсон. — Вы бросили вызов Пророку и Совету четырех и будете раскаиваться в этом до конца дней своих.

— Десница Господня тяжела будет на главе твоей, — подхватил молодой Дреббер. — Восстанет Он и поразит тебя!

— Зато тебя я сам поражу! — окончательно рассвирепев, воскликнул Феррье и бросился наверх за ружьем, но Люси удержала его, схватив за руку. Прежде чем ему удалось освободиться от нее, отдаленный цокот копыт оповестил их, что гости уже вне пределов досягаемости.

— Лицемеры, подлецы! — заорал им вдогонку Феррье, вытирая пот со лба. — Уж лучше мне увидеть тебя в гробу, девочка моя, чем замужем за любым из них.

— Я тоже предпочту умереть, отец, — храбро заявила девушка. — Но ведь Джефферсон скоро будет здесь.

— Да. Ждать осталось недолго. Поскорей бы уж он приехал, кто знает, что еще им взбредет в голову.

И впрямь, давно уж пора было кому-нибудь, кто мог дать дельный совет, прийти на помощь стойкому старому фермеру и его приемной дочери. В истории поселения не было еще случая такого бесстрашного неповиновения власти старейшин. И если уж куда более мелкие провинности карались здесь столь сурово, то можно себе представить, какая судьба ждала такого отчаянного бунтаря. Феррье прекрасно понимал, что ни богатство, ни положение в общине не спасут его. Не менее известные и состоятельные люди, чем он сам, и прежде исчезали без следа, а их добро отходило церкви. Феррье был храбрым человеком, но и он содрогался при мысли о зловеще-призрачной угрозе, нависшей над ним. Любую явную опасность он встретил бы, не склонив головы, но ожидание неизвестности нервировало его. Он старался скрывать свои страхи от дочери и убеждать ее, что все происходящее — пустяк, однако дочерняя любовь придала девушке зоркости, и она видела, что отцу не по себе.

Феррье догадывался, что Янг не оставит без внимания его поведение, и не ошибся, но ему и в голову не могло прийти, какую изощренную форму наказания тот выберет. Проснувшись на следующее утро, он с удивлением обнаружил квадратный листок бумаги, пришпиленный к одеялу у него на груди. Корявыми печатными буквами на нем было написано: «Чтобы исправить ошибку, у тебя осталось двадцать девять дней, а потом…»

Это многоточие было страшней любой угрозы. Джон Феррье решительно не мог представить, как записка оказалась в его комнате, ведь слуги спали в отдельном доме, а все двери и окна были надежно заперты. Он сжег бумажку и ничего не сказал дочери, но происшествие вселило холодный ужас в его сердце. Двадцать девять дней, очевидно, были остатком от обещанного Янгом месяца. Какая же сила и отвага нужны, чтобы противостоять врагу, обладающему столь таинственной властью? Рука, пришпилившая записку, могла поразить его прямо в сердце, а он даже не узнал бы имени убийцы.

На следующее утро его ждало еще более глубокое потрясение. Они сидели за завтраком, когда Люси вдруг удивленно вскрикнула и указала рукой наверх. Посредине потолка, судя по всему, обугленной головешкой была накорябана цифра «28». Дочери значение сего знака было непонятно, и он не стал ничего объяснять. В ту ночь он не сомкнул глаз: сидел с ружьем в руках, охраняя дом. Он ничего не увидел и не услышал, но наутро на входной двери снаружи появилась намалеванная краской цифра «27».

Так проходил день за днем, и каждое утро с неотвратимостью рассвета появлялись новые свидетельства того, что невидимые враги ведут свой грозный счет: на самых видных местах они оставляли метки — сколько дней осталось ему от милостиво дарованного месяца. Иногда роковые числа были написаны на стене, иногда на полу, порой бумажки прикреплялись к садовой калитке или ограде. Несмотря на всю его бдительность, Джону Феррье ни разу не удалось обнаружить, когда появляются эти ежедневные предупреждения. При виде их он испытывал почти суеверный ужас. Он исхудал, потерял покой, взгляд у него стал — как у затравленного зверя. Теперь оставалась одна надежда — надежда на возвращение молодого охотника из Невады.

Число оставшихся дней сократилось до двадцати, потом до пятнадцати, до десяти, а уехавший друг не подавал о себе никаких вестей. Дни утекали, как вода, но от него не было ни слуху ни духу. Каждый раз, когда на дороге раздавался цокот копыт или возница покрикивал на своих лошадей, фермер бросался к воротам в тщетной надежде, что наконец-то пришла помощь. Но когда цифра пять сменилась цифрой четыре, а затем и три, Феррье пал духом и окончательно утратил надежду на спасение. Он понимал, что без посторонней помощи, плохо ориентируясь в окрестных горах, будет беспомощен. Все проезжие дороги тщательно охранялись, с них не спускали глаз, проехать по ним без письменного разрешения Совета было невозможно. В какую бы сторону он ни направился, избежать нависшей над ним опасности не удалось бы. Тем не менее старик оставался непоколебим в своем решении скорее расстаться с жизнью, чем согласиться на то, что считал бесчестьем для дочери.

Как-то вечером он сидел в одиночестве, размышляя над своими бедами и напрасно пытаясь найти выход. Утром на стене дома появилась цифра два, оставался последний день назначенного срока. И что потом? В его воображении роились неясные, но пугающие фантазии. А дочь? Что будет с ней, когда его не станет? Неужели нет никакого спасения от невидимой паутины, опутавшей их? Он опустил голову на стол и разрыдался от сознания собственной беспомощности.

Но что это? В тишине он уловил едва слышный скребущий звук — осторожный, но отчетливо различимый в ночной тишине. Звук исходил от входной двери. Феррье прокрался по коридору и прислушался. На несколько секунд наступила пауза, потом осторожное, но настойчивое царапанье возобновилось. Снаружи кто-то явно скреб ногтем по дверному косяку. Быть может, это был полуночный убийца, явившийся привести в исполнение смертный приговор тайного трибунала? Или посланник, делающий пометку о том, что наступил последний день отсрочки? Решив, что немедленная смерть несравненно милосердней тягостного ожидания, от которого трепетали его нервы и холодело в груди, Джон Феррье сделал молниеносный прыжок, рванул задвижку и распахнул дверь.

Снаружи все было тихо и неподвижно. Стояла дивная ночь, над головой ярко мерцали звезды. Прямо от порога начинался небольшой сад, окруженный изгородью, но ни в нем, ни на дороге не было видно ни одного живого существа. Со вздохом облегчения Феррье взглянул направо, налево, а потом — почти случайно — себе под ноги. Каково же было его изумление, когда он увидел распластавшегося на земле мужчину с раскинутыми в стороны руками и ногами.

Это зрелище так ошеломило его, что он невольно отпрянул к стене, сжав руками горло, чтобы не закричать. Первой мыслью Феррье было, что распростертая фигура — какой-нибудь тяжело раненный или даже умирающий человек, но, присмотревшись, он увидел, что человек этот, извиваясь быстро и бесшумно, как змея, ползет в дом. Оказавшись внутри, мужчина вскочил на ноги, закрыл дверь, и перед потрясенным фермером предстало волевое и решительное лицо Джефферсона Хоупа.

— Боже праведный! — с трудом переводя дыхание, воскликнул Джон Феррье. — Как ты меня напугал. Какого черта ты ползаешь?

— Позвольте мне сначала поесть, — попросил Хоуп охрипшим голосом. — Я двое суток не спал, не ел. — С этими словами он жадно набросился на холодное мясо и хлеб, остававшиеся на столе после хозяйского ужина. — Как Люси? — спросил он, едва утолив голод.

— Нормально. Она ничего не знает об опасности, — ответил отец девушки.

— Это хорошо. За домом наблюдают со всех сторон. Вот почему мне пришлось ползти. Они, может, конечно, чертовски бдительны и хитры, но недостаточно, чтобы поймать охотника с гор Уошу.

Теперь, когда рядом с ним был преданный союзник, Джон Феррье чувствовал себя совсем иначе. Он схватил обветренную руку молодого человека и от души пожал ее.

— Тобой можно гордиться, — сказал он. — Немного сыщется людей, которые добровольно решились бы разделить с нами несчастье и опасность.

— Не преувеличивайте, приятель, — прервал его восторги молодой охотник. — Я вас очень уважаю, но, честно признаться, дважды подумал бы, стоит ли совать голову в такое осиное гнездо ради вас одного. Я здесь из-за Люси и клянусь, прежде чем хоть один волос упадет с ее головы, в Юте станет на одного Хоупа меньше.

— Что будем делать?

— Завтра последний день, так что, если мы ничего не предпримем нынешней ночью, вы пропали. В Орлином ущелье я оставил мула и двух лошадей. Сколько у вас денег?

— Две тысячи долларов золотом и пять — в банкнотах.

— Этого хватит. У меня приблизительно столько же. Мы должны пробиться через горы в Карсон-сити[37]. Сходите разбудите Люси. Хорошо, что слуги не спят в доме.

Пока Феррье отсутствовал, подготавливая дочь к предстоящему путешествию, Джефферсон Хоуп сложил всё имевшееся в наличии съестное в небольшой пакет и наполнил водой глиняный кувшин, потому что по опыту знал: источников в здешних горах мало и находятся они далеко друг от друга. Он как раз закончил сборы, когда вернулся фермер с дочерью, одетой для долгой дороги и готовой немедленно отправиться в путь. Встреча влюбленных была жаркой, но краткой, ибо предстояло еще многое сделать, и дорогá была каждая минута.

— Мы должны выступить немедленно, — сказал Джефферсон Хоуп тихо, но решительно, как человек, трезво сознающий масштаб опасности, однако намеренный бороться до конца. — Парадный и черный ходы под наблюдением, но при должной осторожности мы сможем вылезти через боковое окно и пробраться полями. Как только окажемся на дороге, до ущелья, где ждут лошади, останется всего две мили. К рассвету мы должны проделать половину пути через горы.

— А что, если нас остановят? — спросил Феррье.

Хоуп похлопал по рукоятке заткнутого за пояс револьвера, который выпирал спереди из-под кожаной блузы.

— Если их окажется слишком много, мы, по крайней мере, прихватим двоих-троих с собой, — ответил он с мрачной усмешкой.

Они потушили огонь, и, выглянув через боковое окно, Феррье всмотрелся в поля, это были его поля, которые ему предстояло покинуть навсегда. Впрочем, он давно подготовил себя к этой жертве, честь и счастье дочери были для него несравненно дороже утраты состояния. Вид, открывавшийся из окна, — пышные деревья и широкая полоса мирной нивы — казался абсолютно безмятежным, невозможно было поверить, что весь он пронизан смертельной угрозой. Тем не менее озабоченное выражение бледного лица молодого охотника безошибочно свидетельствовало о том, что на подступах к дому он успел заметить предостаточно опасностей.

Феррье взвалил на плечо мешок с золотом и банкнотами. Джефферсон Хоуп нес их скудный запас провизии и кувшин с водой, Люси — лишь небольшой узелок с немногими наиболее дорогими ее сердцу пожитками. Они чрезвычайно медленно и осторожно открыли окно, дождались, когда черная туча заволокла небо, сделав ночную тьму и вовсе кромешной, после чего один за другим вылезли в сад. Затаив дыхание, согнувшись в три погибели, они быстро пересекли его и, укрываясь под сенью изгороди, стали продвигаться вдоль нее, пока не достигли бреши, которая вела в поле. Но в этот момент молодой охотник схватил своих спутников за руки и молча оттащил обратно в тень, где они залегли на землю, дрожа и стараясь не дышать.

Хорошо, что жизнь в прериях развила у Джефферсона Хоупа острый, как у рыси, слух. Едва они успели спрятаться, как в нескольких ярдах от них послышалось тоскливое уханье горной совы, ей сразу же ответила другая, находившаяся где-то неподалеку. И в тот же миг в проеме, через который они только что собирались пролезть, возникла едва различимая в темноте фигура мужчины. Он снова издал условный звук, на который откликнулся другой человек, почти одновременно выступивший из тьмы.

— В полночь, — сказал первый и, видимо, главный. — После троекратного крика козодоя.

— Хорошо, — ответил второй. — Предупредить брата Дреббера?

— Да, передай ему, а он пусть передаст дальше по цепочке. Девять к семи!

— Семь к девяти! — ответил второй, и фигуры разошлись в разные стороны.

Их последние реплики были, скорей всего, паролем и отзывом. Как только шаги замерли вдали, Джефферсон Хоуп вскочил и помог своим спутникам пролезть сквозь брешь в изгороди. Потом он очень быстро повел их через поле, поддерживая, а порой почти неся на себе выбивавшуюся из сил девушку.

— Быстрее! Быстрее! — подгонял он время от времени. — Линию дозора мы уже миновали, теперь все зависит от нашей проворности. Торопитесь!

Выбравшись наконец на дорогу, они зашагали гораздо бодрее. Только раз кто-то повстречался им на пути, но они успели юркнуть в пшеницу, оставшись незамеченными. Не доходя до города, охотник свернул на узкую бугристую тропу, ведущую к горам. Два островерхих пика смутно вырисовывались на фоне темного неба, просвет между ними и был Орлиным ущельем, где ждали лошади. Руководствуясь безошибочным чутьем, Джефферсон Хоуп прокладывал путь между огромными валунами, разбросанными вдоль русла высохшей речки, пока они не достигли скрытого от глаз скалами уголка, где верные животные мирно стояли, привязанные к колышкам. Девушку посадили на мула, старик Феррье с их денежным мешком сел на лошадь, а Джефферсон Хоуп, взяв свою под уздцы, с предельной осторожностью повел ее по опасной горной тропе.

Любого, кто не привык действовать в условиях дикой природы, этот путь изрядно напугал бы. С одной стороны возвышался почти отвесный скалистый склон высотой не менее тысячи футов, черный, неприступный и грозный, с длинными базальтовыми наростами, словно ребра окаменевшего ископаемого, торчавшими из его изрезанной глубокими трещинами поверхности. С другой — вся земля была завалена острыми обломками скал и гигантскими валунами, так что по ней нельзя было ступить и шагу. А посередине петляла порой вовсе исчезавшая тропа, такая узкая, что приходилось идти гуськом, и такая неровная, что одолеть ее было под силу лишь очень искусному наезднику. Но, несмотря на все трудности и опасности, беглецы пребывали в приподнятом настроении, поскольку каждый шаг удалял их от цитадели деспотизма, которую они мечтали покинуть навсегда.

Вскоре, однако, они получили доказательство того, что все еще находятся на территории, подвластной «святым». Они подъехали к самому дикому и глухому участку дороги, когда девушка тревожно вскрикнула и указала куда-то вверх. На выступе скалы, нависавшей над тропой, четко вырисовываясь на фоне неба, стоял одинокий часовой. Они увидели друг друга одновременно, и в тишине ущелья прозвучало и многократно отдалось гулким эхом его: «Стой, кто идет!»

Не снимая руки с ружья, лежавшего перед ним поперек седла, Джефферсон Хоуп ответил:

— Путники. Едем в Неваду.

Было видно, как одинокий страж, вглядываясь в них, положил палец на курок, видимо, ответ его не удовлетворил.

— Кто дал разрешение? — спросил он.

— Священная четверка, — ответил Феррье. Прожив среди мормонов не один год, он знал, что для них это — высший авторитет.

— Девять к семи, — крикнул часовой.

— Семь к девяти, — без запинки произнес Джефферсон Хоуп отзыв, подслушанный в саду.

— Проезжайте, и да хранит вас Господь, — напутствовал их голос сверху. Начиная с этого места, дорога становилась шире, и лошадей можно было пустить рысью. Оглянувшись, они увидели одинокого стража, который стоял, спокойно опершись на ружье, и поняли, что миновали последний сторожевой редут Страны избранных. Впереди ждала свобода.

5. Ангелы мщения

Всю ночь они ехали по заваленным камнями, то и дело исчезающим тропам, петлявшим по дну извилистых ущелий. Не раз сбивались с пути, но доскональное знание местных гор позволяло Хоупу снова и снова находить верную дорогу. Когда рассвело, их взорам открылась картина восхитительной, хотя и дикой красоты. Со всех сторон их окружали высокие снежные вершины, которые, выглядывая одна из-за плеча другой, тянулись до самого горизонта. Их каменные склоны были такими крутыми, что росшие на них лиственницы и сосны выглядели подвешенными в воздухе. Казалось, достаточно одного порыва ветра — и они сорвутся путникам на головы. Опасения, видимо, были не напрасными, потому что замкнутая горами котловина оказалась сплошь завалена деревьями и обломками скал, сорвавшимися с гор. Как раз в тот момент, когда они пересекали долину, огромный валун скатился вниз с треском и грохотом, разбудившим дремавшее в ущелье эхо, которое настолько напугало лошадей, что они припустили галопом.

По мере того как на востоке над горизонтом всходило солнце, вершины огромных гор зажигались одна за другой, словно праздничная гирлянда, пока огненно не засияли все разом. Это волшебное представление взбодрило беглецов и придало им сил. На берегу бурного горного ручья, стремившегося через ущелье, они устроили короткий привал, напоили лошадей и сами позавтракали на скорую руку. Люси и ее отцу хотелось отдохнуть подольше, но Джефферсон Хоуп был неумолим:

— Они наверняка уже отрядили за нами погоню, — сказал он. — Наше спасение — в быстроте. Вот доберемся до Карсона целыми и невредимыми — будем отдыхать хоть всю оставшуюся жизнь.

Весь этот день они ехали ущельями и к вечеру, по их подсчетам, находились более чем в тридцати милях от своих врагов. Для ночевки они выбрали место под скалистым уступом, кое-как защищенное от пронизывающего ветра, и, прижавшись друг к другу для теплоты, несколько часов поспали. Однако еще до рассвета снова пустились в путь. Никаких признаков погони заметно не было, и Джефферсон Хоуп уже подумал, что они теперь вне пределов досягаемости той страшной организации, чью вражду имели несчастье навлечь на себя. Но он не знал, насколько далеко может простираться ее тяжелая длань и как скоро беглецы почувствуют на себе ее железную хватку, которая их сокрушит.

К середине второго дня начал иссякать скудный запас провизии. Это не слишком обеспокоило охотника, ибо он знал, что в горах полно дичи, ему и прежде доводилось обеспечивать себя едой, полагаясь лишь на собственное ружье. Найдя небольшую ровную площадку, укромно защищенную со всех сторон скалами, он набрал сухих веток и разжег костер, чтобы его спутники могли согреться, ведь теперь они находились на высоте пяти тысяч футов над уровнем моря, и воздух здесь был такой ледяной и колючий, что пробирал до мозга костей. Привязав лошадей и помахав Люси на прощание, охотник закинул за спину ружье и отправился на поиски добычи. Отойдя на несколько шагов, он оглянулся и увидел, что старик и девушка сидят, придвинувшись к костру, а трое животных неподвижно стоят чуть поодаль. Но вскоре скалы скрыли от него эту трогательную картину.

Он прошел мили две, переходя из одной узкой теснины в другую, но не встретил ни зверя, ни птицы, хотя по ободранной коре на деревьях и по некоторым другим признакам мог с уверенностью сказать, что в этой местности водится немало медведей. Наконец, после двух или трех часов бесплодных блужданий, отчаявшись, он решил уже было возвращаться, но, случайно посмотрев вверх, заметил нечто, от чего у него радостно забилось сердце: на краю остроконечно выступающей скалы, на высоте футов трехсот-четырехсот, застыло существо, внешним видом напоминавшее овцу, но снабженное парой гигантских рогов. Снежный баран — именно так называлось это существо — вероятно, исполнял обязанности дозорного в стаде, которое было скрыто сейчас от глаз охотника; к счастью, баран смотрел в другую сторону и не заметил человека. Распластавшись на земле, Хоуп положил дуло ружья на камень для упора и долго целился, прежде чем спустить курок. Животное высоко подскочило, на миг задержалось на краю скалы, суча ногами, и рухнуло вниз.

Туша оказалась слишком тяжелой, чтобы тащить ее на себе целиком, поэтому охотник решил отрезать лишь заднюю часть и кусок грудины. Взвалив свой трофей на плечо, он заспешил обратно, так как начинало смеркаться. Однако вскоре он обнаружил, что, увлекшись поисками добычи, оказался в незнакомом ему месте и теперь не мог сообразить, куда идти. Долина, в которой он очутился, имела множество выходов в разные большие и маленькие ущелья, так похожие друг на друга, что их почти невозможно было различить. Он углубился в одно из них, но, пройдя чуть больше мили, уткнулся в горный поток, которого явно прежде не видел. Поняв, что ошибся, Хоуп вернулся и попробовал пойти по другому ущелью — с тем же успехом. В горах темнеет быстро, и к тому времени, когда он нашел-таки нужную тропу, на землю опустилась ночь. Теперь, даже зная дорогу, охотник продвигался с огромным трудом: луна еще не взошла, а громоздящиеся с обеих сторон скалы делали тьму непроглядной. Обремененный добычей, уставший от долгих скитаний, он поддерживал себя лишь мыслью о том, что каждый шаг приближает его к Люси и что он несет достаточно мяса, чтобы обеспечить едой своих спутников и себя до конца путешествия.

Наконец он подошел ко входу в ущелье, где оставил Люси и ее отца. Даже в темноте он узнал очертания скал, окаймлявших его. Должно быть, Феррье с дочерью уже волнуются, ведь он отсутствовал почти пять часов. В радостном предвкушении встречи охотник сложил ладони лодочкой и, поднеся их к губам, издал громкий клич, оповещая о своем прибытии. Клич гулким эхом разнесся между скал. Охотник подождал, прислушиваясь, но, кроме эха собственного голоса, прокатившегося по ущелью и вернувшегося к нему затухающими повторами, ничего не услышал. Он крикнул снова, громче, но никакого ответа от друзей, с которыми незадолго до того расстался, не было. Смутный страх начал закрадываться в его душу, хотя пока он и сам не мог бы сказать, чего именно боится. Хоуп стремительно бросился вперед, в панике бросив драгоценную добычу.

Обогнув скалу, он очутился на той самой площадке, где еще недавно горел костер. Теперь на его месте тлела лишь кучка золы — было очевидно, что после его ухода никто огня не поддерживал. Вокруг по-прежнему царила мертвая тишина. Его смутные опасения переросли в уверенность, он поспешно огляделся и не обнаружил вблизи догоревшего костра ни одной живой души — ни старика, ни девушки, ни лошадей. Ему стало ясно, что во время его отсутствия здесь случилась ужасная катастрофа, унесшая их всех и не оставившая после себя никаких следов.

Сраженный этим чудовищным ударом, Джефферсон Хоуп почувствовал, как у него закружилась голова. Чтобы не упасть, пришлось опереться на ружье. Однако он был человеком действия и быстро оправился от временной слабости. Выхватив из пепелища тлеющую головешку, он раздул огонь и с этим факелом пошел осматривать свой маленький бивуак. Вся земля оказалась истоптана конскими копытами — значит, на беглецов напал большой отряд всадников, который, судя по характеру следов, отправился обратно в Солт-Лейк-Сити. Скорее всего, он и увез с собой обоих его спутников. Джефферсон Хоуп почти убедил себя в том, что так оно и было, но в этот момент взгляд его различил некий силуэт, при виде которого нервы напряглись до предела. Чуть в стороне от площадки, на которой располагалась их стоянка, возвышался небольшой холмик из красноватой земли, которого — он это точно помнил — прежде там не было. Принять его за что-либо иное, кроме как за свежую могилу, было невозможно. Подойдя поближе, охотник увидел воткнутую в холмик палку, в расщепленный конец которой был вставлен бумажный лист. Надпись оказалась краткой, но исчерпывающей:

ДЖОН ФЕРРЬЕ
житель Солт-Лейк-Сити.
Скончался 4 августа 1860 года

Значит, отважный старик, которого он несколько часов тому назад оставил на этом месте, мертв, и этот жалкий листок — единственная эпитафия, коей он удостоился. Джефферсон Хоуп стал дико озираться по сторонам в поисках второй могилы, но ее не было. Значит, Люси увезена своими жестокими преследователями. Судьба все же настигла ее: быть ей теперь одной из жен в гареме сына старейшины. Когда Хоуп осознал бесповоротность случившегося и собственное бессилие что-либо изменить, он пожалел о том, что не может найти упокоения здесь же, рядом со старым фермером, в его могиле.

Но опять врожденная активность натуры победила отчаяние, он сбросил с себя оцепенение. Раз ничего другого ему не оставили, можно, по крайней мере, посвятить оставшуюся жизнь отмщению. Наряду с безграничным терпением и упорством Джефферсон Хоуп обладал способностью долго и неотступно вынашивать свою месть — видимо, эти качества он перенял у индейцев, среди которых вырос. Стоя у покинутого костра, он думал о том, что смягчить его безмерное горе может только одно — неминуемое и достойное возмездие от его собственной руки, которое покарает его врагов. Отныне, решил он, вся его железная воля и неиссякаемая энергия будут направлены только на это. С побелевшим, искаженным гримасой страдания лицом он вернулся туда, где бросил свою добычу, и, раздув тлеющий костер, нажарил столько мяса, сколько нужно, чтобы хватило на несколько дней пути. Потом, увязав еду в узелок, невзирая на усталость, отправился через горы обратно, туда, куда указывали следы Ангелов мщения.

Пять дней, в кровь стирая ноги, выбиваясь из последних сил, тащился он вспять по той же дороге, по которой недавно ехал верхом. После наступления ночи падал от усталости между скал, чтобы пару часов вздремнуть, но еще до рассвета снова был на ногах. На шестой день он достиг Орлиного ущелья, из которого они начали свое роковое путешествие. Отсюда открывался вид на прибежище Святых. Измученный и истощенный, опершись на ружье, он яростно погрозил раскинувшемуся внизу молчаливому городу своим загрубелым кулаком. Потом, приглядевшись, увидел флаги, развешенные на улицах, и иные признаки торжества, но, не успев подумать о том, чему оно могло быть посвящено, услышал цокот лошадиных копыт и увидел приближающегося к нему всадника. Когда тот подъехал поближе, Хоуп узнал в нем мормона по имени Купер, которому он иногда оказывал разные услуги, поэтому счел возможным разузнать у него о судьбе Люси Феррье.

— Я Джефферсон Хоуп, — сказал он. — Вы меня помните?

Мормон удивленно посмотрел на него, озадаченный, — и впрямь в этом косматом оборванце с бескровно-белым лицом и дико горящим взглядом трудно было узнать некогда щеголеватого молодого охотника. Удивление, однако, сменилось страхом, когда мормон убедился в том, что это действительно Хоуп.

— Вы с ума сошли — зачем вы вернулись? — воскликнул он. — Если кто-нибудь увидит, что я с вами разговариваю, это может стоить мне жизни. Священная четверка выдала ордер на ваш арест за то, что вы помогли бежать Феррье и его дочери.

— Не боюсь я ни их, ни их ордеров, — серьезно ответил Хоуп. — Купер, вы должны что-нибудь знать о ней. Заклинаю вас всем, что вам дорого, ответьте мне на несколько вопросов. Мы же были друзьями. Ради бога!

— Ну, что у вас там за вопросы, — сжалился мормон, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Только быстро. У скал и деревьев тоже есть глаза и уши.

— Что сталось с Люси Феррье?

— Вчера ее выдали замуж за молодого Дреббера. Спокойно, парень, спокойно — вы же едва на ногах держитесь.

— Не обо мне речь, — отмахнулся Хоуп. Он побледнел еще больше, если это было возможно, и сполз на землю по скале, к которой прислонялся. — Вы сказали «выдали замуж»?

— Да, вчера — потому и флаги на улицах вывесили. Молодой Дреббер и молодой Стэнджерсон договорились между собой, кому она достанется. Они оба были в отряде, который отправили в погоню, и Стэнджерсон убил отца девушки, что вроде бы давало ему преимущество, но, когда они оспаривали свои права перед Священным советом, аргументы Дреббера оказались сильнее, поэтому Пророк отдал ее ему. Впрочем, долго она никому принадлежать не будет: поверьте, вчера я видел смерть у нее в глазах. Она больше похожа на призрак, чем на женщину. Ну, это все, что вы хотели узнать?

— Да, все, — ответил Джефферсон Хоуп, с трудом вставая. Его окаменевшее суровое лицо напоминало теперь лик мраморной статуи — лишь глаза горели недобрым пламенем.

— И куда же вы теперь?

— Неважно, — ответил он и, закинув винтовку на плечо, зашагал прочь по узкому ущелью в глубину гор, туда, где обитали лишь дикие звери. Но не было сейчас среди них зверя свирепей и опасней его самого.

Предсказание мормона сбылось. То ли из-за ужасной смерти отца, случившейся на ее глазах, то ли вследствие ненавистного замужества, к которому ее принудили, бедняжка Люси так и не оправилась от горя, она быстро зачахла и умерла, не прожив после свадьбы и месяца. Ее отупевший от пьянства муж, женившийся на ней исключительно ради наследства, недолго горевал из-за своей утраты; а вот другие его жены оплакивали Люси и, согласно мормонскому обычаю, всю ночь накануне похорон провели у ее одра. На следующий день рано утром, когда они собрались вокруг гроба для последнего прощания, дверь вдруг распахнулась и, к их невыразимому ужасу и изумлению, в комнату вошел свирепого вида мужчина в истрепанной одежде. Не произнеся ни слова и даже не взглянув в сторону перепуганных женщин, он приблизился к бездыханному телу, в котором еще недавно жила чистая душа Люси Феррье, склонившись, благоговейно коснулся губами ее холодного белого лба, а потом взял руку покойной и снял с ее пальца обручальное кольцо.

— С этим она в могилу не уйдет, — гневно рявкнул он и, прежде чем поднялась тревога, скрылся. Все случилось так быстро и казалось столь неправдоподобным, что очевидцы не то что не могли убедить других, они и сами не поверили бы тому, свидетелями чего оказались, если бы не один неоспоримый факт: золотое обручальное кольцо действительно исчезло с пальца покойной.

В течение нескольких месяцев Джефферсон Хоуп оставался в горах, ведя странную жизнь — скорее, жизнь дикого зверя, чем человека, — и вынашивая в душе план страшной мести, коей стал одержим. Среди мормонов ходили слухи о диковинном существе, обитавшем где-то в самых глухих ущельях и порой рыскавшем вблизи города. Однажды в окно дома Стэнджерсона влетела пуля, просвистевшая в футе от его головы и вонзившаяся в стену. В другой раз, когда Дреббер проходил под скалистым уступом, огромный камень сорвался сверху, и он едва избежал ужасной смерти, успев отскочить в сторону и плашмя броситься на землю. Два молодых мормона недолго гадали, кто на них покушается, и снаряжали в горы одну экспедицию за другой в надежде захватить или убить своего врага, но все попытки заканчивались безрезультатно. Тогда, в целях предосторожности, они решили никогда и нигде не появляться поодиночке, не выходить на улицу после наступления темноты и выставить охрану вокруг своих домов; однако по прошествии некоторого времени ослабили бдительность, поскольку их недруг больше не давал о себе знать: никто его не видел и ничего о нем не слышал. Они решили, что время охладило жар его мстительности.

Между тем оно отнюдь не охладило, а, напротив, разожгло его еще больше. Охотник был по натуре человеком упорным и не привык сдаваться, а всепоглощающая жажда мести так безраздельно овладела им, что для иных чувств места не осталось. Но в то же время он был человеком практического склада ума и вскоре понял, что даже его железный организм такого постоянного напряжения долго не выдержит. Из-за отсутствия крова над головой и полноценной пищи силы его стремительно убывали. Кто же воздаст мерзавцам, если он околеет, как пес, здесь, в горах? А коли он будет продолжать жить, как прежде, такая смерть неминуема. И это на руку лишь его врагам. Поразмыслив так, он нехотя вернулся в Неваду, на старые рудники, чтобы поправить здоровье и скопить денег, что позволило бы ему в дальнейшем добиваться своей цели без особых лишений.

Он намеревался провести в Неваде не более года, но стечение непредвиденных обстоятельств задержало его на рудниках почти на пять. Тем не менее и по истечении этого срока память о чудовищном злодействе у него не притупилась и не утихла жажда мести. Они были так же остры, как в тот вечер, когда он стоял у могилы Джона Феррье. Изменив внешность и имя, он вернулся в Солт-Лейк-Сити, нисколько не заботясь о собственной судьбе и готовый ко всему — лишь бы свершилась справедливость. Там его ждали дурные вести. За несколько месяцев до его возвращения в стане Избранных произошел раскол, часть молодых мормонов взбунтовалась против власти старейшин и, отколовшись от Церкви, покинула Юту. Среди них оказались и Дреббер со Стэнджерсоном; никто не знал, где их теперь искать. По слухам, Дребберу удалось продать большую часть своей собственности, так что он стал человеком весьма состоятельным, между тем как его приятель Стэнджерсон остался сравнительно беден. Так или иначе, их местонахождение было неизвестно.

Многие на месте Хоупа, как ни одолевала бы их жажда мщения, в подобных обстоятельствах сдались бы, но у Джефферсона Хоупа ни на миг даже колебаний не возникло. Не располагая никакими сведениями, перебиваясь случайными заработками, он переезжал из города в город в поисках своих врагов и так пересек чуть ли не все Соединенные Штаты. Год проходил за годом, его черные волосы посеребрила седина, но он, словно гончая в человеческом обличье, продолжал свое преследование, отрешившись от всего, что не было связано с единственной целью его жизни. И наконец его упорство было вознаграждено. Он лишь мимолетно увидел лицо в окне, но этого оказалось достаточно, чтобы убедиться, что люди, которых он ищет, находятся в Кливленде, штат Огайо. По возвращении в свое убогое жилище Хоуп уже имел детальный план мести. К несчастью, случилось так, что Дреббер, выглянув в тот момент из окна, тоже заметил на улице бродягу и прочел в его взгляде свой смертный приговор. Вместе со Стэнджерсоном, который служил у него теперь личным секретарем, он, не медля, отправился к мировому судье и заявил, что им угрожает опасность со стороны одержимого ревностью и ненавистью давнего соперника. В тот же вечер Джефферсон Хоуп был препровожден в тюрьму и, не сумев найти поручителей, провел в ней несколько недель. Когда же его наконец освободили, он обнаружил, что дом Дреббера опустел, и узнал, что тот со своим секретарем отправился в Европу.

Мститель снова потерпел неудачу, но лютая ненависть опять погнала его по следу врага. Однако для этого требовались средства, и пришлось сперва поступить на работу, чтобы, экономя каждый доллар, накопить денег на предстоящее путешествие. Собрав ровно столько, сколько было нужно, чтобы обеспечить себя самым необходимым, Хоуп отплыл в Европу и уже там продолжил преследование. Он переезжал из города в город, делал все, что в человеческих силах, но настичь беглецов ему так и не удалось. Когда он приехал в Санкт-Петербург, оказалось, что они только что отбыли в Копенгаген. В датскую столицу он опоздал на несколько дней: Дреббер со Стэнджерсоном успели перебраться в Лондон, и вот тут Хоуп наконец настиг их, а что случилось после этого, лучше всего становится ясным из признаний самого старого охотника, добросовестно воспроизведенных в дневниковых записях доктора Ватсона, коим мы уже столь многим обязаны.

6. Продолжение воспоминаний Джона Х. Ватсона, доктора медицины

Яростное сопротивление нашего пленника, судя по всему, не было вызвано злобой по отношению к нам, потому что, лишившись возможности бороться дальше, он приветливо улыбнулся и выразил надежду, что никому в этой свалке не нанес увечий.

— Наверное, вы собираетесь отвезти меня в полицейский участок, — сказал он, обращаясь к Шерлоку Холмсу. — Мой кэб стоит у подъезда. Если вы развяжете мне ноги, я сам к нему спущусь. Теперь я уже не так легок, как прежде, так что нести меня будет тяжеловато.

Грегсон и Лестрейд, переглянувшись, видимо, решили, что это слишком рискованно, но Шерлок Холмс поверил пленнику на слово и развязал полотенце, которым были стянуты его щиколотки. Тот встал и немного размял ноги, словно хотел убедиться, что они действительно свободны. Помню, я подумал, глядя на него, что нечасто доводилось мне видеть столь крепко сбитого мужчину; выражение его до черноты загорелого лица было таким решительным и энергичным, что производило не менее сильное впечатление, чем его физическая сила.

— Если бы место начальника полиции было сейчас вакантно, полагаю, кандидатуры лучше вас на него было бы не найти, — добавил арестованный, с нескрываемым восхищением глядя на моего компаньона. — То, как вы меня выследили, — просто невероятно.

— Вам тоже хорошо было бы поехать с нами, — сказал Холмс, обращаясь к полицейским.

— Я могу сойти за извозчика, — предложил Лестрейд.

— Отлично, а Грегсон поместится с нами в кэбе. И вы, доктор. Вы ведь принимали живое участие в деле, так что имеете полное право присутствовать при его завершении.

Я охотно согласился, и мы все спустились вниз. Наш пленник не делал ни малейших попыток бежать, он спокойно поднялся по ступенькам в кабину собственного кэба, я последовал за ним. Лестрейд взгромоздился на козлы, щелкнул кнутом и вскоре доставил нас к месту назначения. Там нас препроводили в небольшую комнату, где инспектор записал фамилии арестованного и людей, в убийстве которых он обвинялся. Это был полицейский с бесстрастным бледным лицом, исполнявший свои обязанности уныло-механически.

— В течение недели задержанный предстанет перед судом для предварительного допроса, — сказал он. — А пока, мистер Джефферсон Хоуп, не хотите ли сделать заявление? Должен предупредить, однако, что ваши слова будут запротоколированы и могут быть использованы против вас.

— У меня есть много чего сказать, — спокойно ответил арестованный. — И я, джентльмены, очень хочу поведать вам все.

— Приберегите лучше это для судей, — посоветовал инспектор.

— Перед судом я могу и не предстать, — возразил Хоуп. — Не пугайтесь. Я не собираюсь покончить с собой. Вы ведь врач? — этот вопрос он задал, глядя на меня своим жестким проницательным взглядом.

— Да, — подтвердил я.

— Тогда приложите ладонь вот сюда, — с улыбкой сказал он, указывая на свою грудь скованными руками.

Я приложил и сразу же ощутил натужное неровное биение. Казалось, его грудь ходит ходуном и дребезжит, как кожух, внутри которого работает мощный мотор. В наступившей тишине можно было расслышать хриплые шумы, сопровождавшие глухие удары сердца.

— Боже мой, — вскричал я, — да ведь у вас аневризма аорты!

— Да, именно так это называется, — невозмутимо подтвердил он. — На прошлой неделе я был у врача, и он сообщил мне, что сердце мое может разорваться в любой момент. Я страдаю этим уже много лет, и состояние мое стремительно ухудшается. Причина в том, что в горах близ Соленого озера мне пришлось долго жить под открытым небом и недоедать. Теперь, когда цель достигнута, мне все равно, сколько я еще протяну, но хотелось бы напоследок честно обо всем рассказать. Жаль, если обо мне останется память как о простом головорезе.

Инспектор и два сыщика коротко обсудили между собой, целесообразно ли выполнить просьбу арестованного.

— Доктор, как вы считаете, велика ли вероятность внезапной смерти? — спросил инспектор.

— Скорее всего, весьма велика, — ответил я.

— В таком случае наш долг в интересах правосудия выслушать его заявление, — подвел итог инспектор. — Сэр, вы можете сделать свое сообщение, но предупреждаю еще раз: все, что вы скажете, будет запротоколировано.

— Я присяду, с вашего позволения, — сказал арестованный и, не дожидаясь разрешения, опустился на стул. — Из-за этой болезни я быстро устаю, а потасовка, в которой мы с вами участвовали час назад, не способствовала улучшению самочувствия. Я стою на краю могилы, джентльмены, поэтому мне нет нужды лгать вам. Каждое мое слово будет чистой правдой, а что за этим последует, для меня уже не будет иметь никакого значения.

С этими словами Джефферсон Хоуп откинулся на спинку стула и начал свой удивительный рассказ. Говорил он спокойно и размеренно, будто повествовал о вполне заурядных событиях. За точность приводимого ниже изложения я ручаюсь, поскольку имел возможность сравнить свои записи с записями Лестрейда, который стенографировал его показания. Все совпало слово в слово.

— Думаю, для вас не так уж важно, почему я ненавидел этих людей, — начал Хоуп. — Достаточно сказать, что на их совести две человеческие жизни — отца и дочери, за них-то они и заплатили теперь собственными жизнями. По прошествии значительного периода времени с момента, когда они совершили свои преступления, я не мог уже выдвинуть против них официального обвинения. Тем не менее они были виновны, и я решил стать для них и судьей, и присяжными, и палачом в одном лице. Окажись вы на моем месте, вы сделали бы то же самое, если в вас есть хоть капля мужества.

Девушка, о которой идет речь, двадцать лет тому назад должна была стать моей женой. Вместо этого ее насильно выдали замуж за Дреббера, и это разбило ей сердце. Я снял обручальное кольцо с пальца покойницы и поклялся, что в свой смертный час негодяй будет знать, за что принимает кару. Гоняясь за ним и его подручным по двум континентам, я всегда носил это кольцо с собой. И вот наконец я их настиг. Они думали, что смогут измотать меня, но не тут-то было. Если завтра я умру — а это весьма вероятно, — то умру с сознанием того, что свою миссию на земле исполнил, исполнил достойно. Они погибли, и погибли от моей руки. Больше мне на этом свете не на что надеяться и нечего желать.

Они были богаты, я — беден, так что гоняться за ними мне было нелегко. Когда я прибыл в Лондон, в кармане у меня не оставалось ни гроша, пришлось снова приниматься за работу. Ездить верхом и править лошадьми для меня так же естественно, как ходить, поэтому я предложил свои услуги владельцу извозной конторы и вскоре получил место. Каждую неделю я был обязан отдавать хозяину определенную сумму, а все, что зарабатывал сверх того, мог оставлять себе. Впрочем, мне редко что перепадало, однако худо-бедно концы с концами я сводил. Самым трудным было освоиться в Лондоне, потому что из всех когда-либо придуманных человеком лабиринтов этот город представляет собой самый запутанный. Тем не менее, вооружившись картой и запомнив, где находятся основные гостиницы и вокзалы, я вскоре уже неплохо ориентировался.

Понадобилось некоторое время, чтобы разузнать, где остановились разыскиваемые мной джентльмены, но я не оставлял усилий и напал-таки на их след. Они жили в Кемберуэлле, в пансионе на другом берегу реки. Найдя их, я твердо решил, что теперь уж не упущу. Чтобы они меня не узнали, я отрастил бороду и следовал за ними по пятам в ожидании удобного случая. Больше скрыться от меня я бы им не позволил.

Тем не менее однажды это едва не случилось. Куда бы они ни отправились, я всегда сидел у них на хвосте. Иногда ехал за ними в кэбе, иногда следовал пешком, первое было предпочтительней, потому что так они не могли от меня улизнуть, взяв извозчика. Зарабатывать хоть что-то я мог теперь лишь рано утром и поздно вечером и, конечно, задолжал хозяину. Но меня это не заботило, поскольку я по-прежнему имел возможность не спускать глаз с тех двоих, за которыми охотился.

Между тем они оказались весьма хитры. Должно быть, они не исключали вероятности, что их будут выслеживать, потому что никогда не выходили поодиночке и никогда — после наступления темноты. Две недели каждый день я колесил за ними повсюду, но ни разу не видел, чтобы они где-нибудь появились врозь. Дреббер большую часть времени был пьян, однако Стэнджерсон всегда оставался начеку. Ни на рассвете, ни на закате дня мне ни разу не представилось ни малейшего шанса; но меня это не обескураживало, внутренний голос подсказывал, что развязка не за горами. Единственное, чего я опасался, это что моторчик у меня в груди заглохнет раньше, чем я успею сделать дело.

И вот однажды вечером я ехал по Торки-террас, той самой улице, где они квартировали, и увидел, что у входа в пансион стоит кэб, в который уже уложены вещи. Через несколько минут вышли Дреббер и Стэнджерсон, сели в экипаж и отбыли. Я хлестнул лошадь и последовал за ними на расстоянии, но так, чтобы не упускать их из виду: думал, что они переезжают на другую квартиру. Возле Юстонского вокзала они остановились. Я попросил какого-то мальчишку присмотреть за моей лошадью, вышел за ними на перрон и услышал, что они интересуются ливерпульским поездом. Железнодорожный служитель сообщил им, что поезд только что отправлен, а следующий будет лишь через несколько часов. Стэнджерсона это, похоже, расстроило, зато Дреббер казался скорее довольным. В вокзальной сутолоке я имел возможность незаметно подкрасться настолько близко, что слышал весь их разговор. Дреббер сказал, что у него есть кое-какое личное дело, и попросил своего спутника подождать его. Стэнджерсон запротестовал, напомнил, что они решили всегда держаться вместе. На это Дреббер ответил, что дело у него весьма деликатного свойства, так что свидетели ему не нужны. Я не разобрал, что ответил на это секретарь, но хозяин разразился грубой бранью и напомнил ему, что он всего лишь слуга, которому платят деньги, а посему не смеет совать свой нос куда не следует. Видимо, поняв, что спорить бесполезно, Стэнджерсон ограничился тем, что предложил условиться: если Дреббер опоздает на последний поезд, они встречаются в гостинице «Холидей», на что Дреббер заверил его, что будет на перроне не позже одиннадцати, и покинул вокзал.

Настал момент, которого я так долго ждал. Враги были теперь у меня в руках. Вдвоем они могли защитить друг друга, порознь каждый оказывался в моей безраздельной власти. Тем не менее не следовало проявлять опрометчивости, она могла испортить дело. План у меня был выработан давно. Месть не приносит удовлетворения, если обидчик не успеет осознать, от чьей руки и за что принимает кару. Согласно моей задумке, нужно было найти способ сделать так, чтобы человек, причинивший мне горе, понял: это возмездие за его давний грех. Несколькими днями раньше пассажир, ездивший осматривать пустующие дома на Брикстон-роуд, обронил в моем экипаже ключ от одного из них. Ключ я вернул ему в тот же вечер, но успел сделать с него слепок, а позднее и дубликат. Таким образом, в моем распоряжении оказалось по крайней мере одно место в этом огромном городе, где я мог без помех осуществить свой план. Теперь предстояло решить непростую задачу: как заманить Дреббера в этот дом.

По дороге Дреббер зашел в одну, потом в другую пивную, в последней он провел с полчаса, а когда вышел, был сильно навеселе и заметно шатался. Прямо передо мной стояла пролетка, он сел в нее, а я поехал следом так близко, что моя лошадь почти касалась носом ее запяток. Громыхая по булыжникам, мы пересекли мост Ватерлоо и несколько миль тряслись по улицам, пока, к моему изумлению, не очутились у того самого дома, где еще недавно квартировали мои недруги. Я представить себе не мог, зачем понадобилось Дребберу туда возвращаться, но, остановившись неподалеку, увидел, что он вошел именно в этот дом. Дайте мне, пожалуйста, попить, — попросил Хоуп. — У меня в горле пересохло.

Я налил ему стакан воды, и он залпом осушил его.

— Теперь лучше, — сказал он. — Так вот, я ждал с четверть часа, может, чуть больше, когда в доме вдруг послышался шум — будто там происходила драка. В следующий момент дверь распахнулась, и появились двое мужчин: одним из них был Дреббер, другого, молодого, я никогда прежде не видел. Этот парень держал Дреббера за шкирку и, когда они подошли к краю ступенек, дал ему такого пинка, что тот отлетел чуть ли не к противоположному тротуару. «Эй ты, пес! — закричал парень, потрясая палкой. — Я тебе покажу, как оскорблять благородную девушку!» Он был в таком бешенстве, что непременно огрел бы Дреббера своей дубиной, если бы тот, как поджавшая хвост дворняжка, не бросился бежать со всех ног. Добежав до угла, он заметил мой кэб, помахал мне и, когда я подъехал, вскочил в кабину. «В гостиницу “Холидей”!», — скомандовал он.

Теперь, когда мерзавец оказался в моем собственном кэбе, сердце у меня так забилось от радости, что я испугался, как бы оно не разорвалось раньше времени. Я медленно поехал вперед, мысленно взвешивая, как лучше поступить. Можно было, конечно, вывезти его за город и в каком-нибудь безлюдном месте поговорить с ним напоследок «по душам». Я даже почти уже решил так и сделать, но тут он сам подсказал мне другой выход. Его снова обуяла жажда, поэтому он приказал остановиться у пивного бара и ждать его. Из бара он вышел уже перед самым закрытием и был настолько пьян, что я понял: он — мой.

Не думайте, что я собирался хладнокровно прикончить его, хотя, поступи я так, это было бы только справедливо. Но не это мне было нужно. Я давно уже решил дать ему шанс поиграть со смертью и, возможно, выиграть. Скитаясь по Америке, я чем только не занимался и однажды служил сторожем и уборщиком в лаборатории Йорк-колледжа. Однажды профессор читал там лекцию о ядах и продемонстрировал студентам некий алкалоид, как он его назвал, выделенный им из яда, которым южноамериканские индейцы пропитывали наконечники своих стрел. Этот алкалоид, по словам профессора, настолько ядовит, что одного грана достаточно, чтобы вызвать мгновенную смерть. Я заметил склянку, в которой хранилась отрава, и, когда все ушли, отсыпал из нее немного. Я был неплохим провизором, поэтому приготовил растворимые в воде пилюли, к которым добавил алкалоид, и поместил их в одну коробочку, а в другую положил неотличимые на вид, но безвредные пилюли. Я задумал, что, когда придет мой час, заставлю обоих джентльменов вытащить одну из двух пилюль — на их выбор, — а сам приму оставшуюся. Это будет такая же смертельная, но куда менее шумная дуэль, чем стрельба из пистолетов через носовой платок. С тех пор я всегда держал эти коробочки при себе, и вот представился случай воспользоваться ими.

Время приближалось к часу ночи, промозглой и темной, дул резкий ветер, дождь лил как из ведра. Несмотря на отвратительную погоду, очутившись в доме, я испытал радостный подъем — я готов был кричать от ликования. Если кто-то из вас, джентльмены, когда-либо был одержим одной целью, преследовал ее двадцать долгих лет и вдруг оказался в двух шагах от ее осуществления, вы поймете, что со мной происходило. Я закурил сигару, чтобы немного успокоиться, но руки у меня дрожали, и кровь громко пульсировала в висках. Пока я ехал туда, из темноты на меня будто бы смотрели и улыбались старик Джон Феррье и милая моя Люси, я видел их так же ясно, как вижу сейчас вас. Всю дорогу до Брикстон-роуд их дорогие лица оставались со мной — одно справа, другое слева от лошадиной головы.

На улице не было ни души, нигде не слышалось ни звука — только дробь дождевых капель. Заглянув в кабину, я увидел, что Дреббер забылся пьяным сном, уткнувшись головой в колени. Я растолкал его и сказал:

— Приехали, пора выходить.

— Сейчас, парень, — ответил он.

Наверное, он думал, что я привез его туда, куда он велел, — в гостиницу, потому что, не сказав больше ни слова, вылез и потащился за мной через палисад. Мне пришлось поддерживать его: он все еще качался. Когда мы подошли к двери, я отпер ее и завел его в переднюю. Вы не поверите, но все это время несчастные отец с дочерью шли впереди нас.

— Какая адская темень, — проворчал он, переступая с ноги на ногу.

— Скоро будет свет, — ответил я, чиркая спичкой и поднося огонь к фитилю восковой свечи, которую прихватил с собой. — А теперь, Енох Дреббер, посмотри на меня. — Я повернулся к нему и поднес свечку к лицу. — Узнаешь?

С минуту он стоял, уставившись на меня мутным пьяным взглядом, потом в его глазах стал проступать испуг, и жуткая гримаса исказила вмиг посеревшее лицо — он узнал меня. Зубы у него застучали, на лбу выступила холодная испарина, он попятился. Наслаждаясь его страхом, я прислонился к двери и громко, от души рассмеялся. Я всегда знал, что месть — сладостное чувство, но не предполагал, что она доставляет душе такое блаженство.

— Ты, гнусный пес! — сказал я. — Я гнался за тобой от Солт-Лейк-Сити до Санкт-Петербурга, и тебе всегда удавалось ускользнуть от меня. Но теперь твоим странствиям пришел конец, потому что один из нас — либо ты, либо я — уже не увидит завтрашнего рассвета.

Пока я говорил, он продолжал пятиться, и по лицу его было видно, что он принимает меня за сумасшедшего. Впрочем, в тот момент я действительно был не в себе. В голове моей словно бы ухал кузнечный молот, и меня наверняка хватил бы удар, если бы кровь не хлынула вдруг из носа — это принесло облегчение.

— Ну, что, помнишь Люси Феррье? — вскричал я, запирая дверь и размахивая ключом у него перед носом. — Долго же мне пришлось ждать, но час возмездия для тебя настал.

Я наблюдал, как трусливо дрожат у него губы. Он готов был молить о пощаде, но понимал, что это бесполезно.

— Ты меня убьешь? — запинаясь, спросил он.

— Это не убийство, — отвечал я. — Речь не о том, чтобы просто прикончить бешеного пса. Разве ты пожалел мою несчастную девочку, когда оторвал ее от зверски убитого вами отца и заточил в свой позорный гарем?

— Это не я убил ее отца, — взмолился Дреббер.

— Зато ты разбил ее невинное сердце, — выкрикнул я и протянул ему аптечную коробочку. — Да рассудит нас Всевышний. Выбери любую из этих двух пилюль и проглоти. В одной из них — жизнь, в другой — смерть. Я приму оставшуюся, и посмотрим, есть ли на земле справедливость или все зависит от случая.

Забившись в угол, он стал дико вопить и молить о пощаде, но я вытащил нож и, приставив его к горлу Дреббера, заставил сделать то, что я велел, после чего сам проглотил другую пилюлю. С минуту мы стояли, молча уставившись друг на друга, и ждали: кто из нас умрет, а кто останется жить. Никогда не забуду выражения его лица, когда он почувствовал первые приступы боли и понял, что принял яд. Я наблюдал за ним, злорадно хохоча и держа у него перед глазами обручальное кольцо Люси. Но все это длилось очень недолго: алкалоид действует мгновенно. Гримаса боли исказила его черты, он выкинул вперед руки, шатаясь, сделал несколько шагов назад и, захрипев, грузно рухнул на пол. Я перевернул его носком ботинка и приложил ладонь к его груди. Сердце не билось. Он был мертв!

У меня из носа продолжала идти кровь, но я не обращал на это внимания. Не могу объяснить, как мне пришла в голову мысль сделать надпись кровью на стене. Быть может, захотелось озорства ради — мне было весело и легко на душе — направить полицию по ложному следу. Я вспомнил, что некоторое время назад в Нью-Йорке нашли убитого немца, над головой которого на стене было начертано слово «rache», в газетах тогда еще писали, что это, скорее всего, дело рук какого-то тайного общества. Я подумал: если это озадачило ньюйоркцев, озадачит и лондонцев, обмакнул палец в собственную кровь и вывел слово на самом видном месте. Потом пошел к кэбу. Вокруг было по-прежнему безлюдно, продолжал хлестать дождь. Отъехав от дома, я сунул руку в карман, где всегда лежало кольцо Люси, и обнаружил, что его там нет. Меня словно молнией ударило, ведь кольцо было единственной памятью о ней. Полагая, что оно могло выпасть, когда я наклонился над телом Дреббера, я повернул назад и, оставив кэб в проулке, решительно двинулся к дому — никакая опасность не страшила меня так, как утрата дорогой реликвии. Однако, подойдя к дому, я лицом к лицу столкнулся с полицейским, который как раз из него выходил. Единственным способом рассеять его подозрения было притвориться в стельку пьяным.

Вот так нашел свой конец Дреббер. Теперь оставалось заставить Стэнджерсона уплатить свой долг Джону Феррье. Я знал, что он ждет Дреббера в гостинице «Холидей», и весь день прослонялся вокруг, но Стэнджерсон ни разу не вышел. Вероятно, когда его компаньон не вернулся в назначенный срок, он начал о чем-то догадываться. Он был очень хитер, этот Стэнджерсон, никогда не терял бдительности. Но если он полагал, что сможет избежать своей участи, оставаясь в доме, то глубоко заблуждался. Мне не составило труда разведать, где находится окно его спальни, и на следующий день, едва начало светать, я, воспользовавшись лестницей, которая лежала, прислоненная к задней стене гостиницы, забрался к нему в комнату. Разбудив его, я сказал, что пришло ему время ответить за жизнь, которую он загубил много лет назад, подробно рассказал о смерти Дреббера и предложил тот же выбор. Но вместо того чтобы воспользоваться шансом на жизнь, который я ему предоставлял, он соскочил с кровати и вцепился мне в горло. Защищаясь, я вонзил нож ему в сердце. Впрочем, конец его так или иначе был предрешен, ибо Провидение никогда не допустило бы, чтобы рука убийцы выбрала безвредную пилюлю.

Это почти все, что я хотел рассказать, и слава богу, потому что у меня совсем не осталось сил. Так вот, я решил еще день-другой повозить пассажиров, чтобы заработать денег на возвращение в Америку, и стоял в ожидании седока, когда подошел какой-то юный оборванец и спросил, не знаю ли я извозчика по имени Джефферсон Хоуп, — его, мол, требует джентльмен с Бейкер-стрит 221‐б. Не заподозрив ничего дурного, я отправился по адресу, а дальше помню только то, как этот молодой человек защелкнул на моих запястьях наручники, причем так ловко, что я и глазом моргнуть не успел. Вот вам вся моя история, джентльмены. Можете считать меня убийцей, но сам я считаю себя таким же блюстителем справедливости, как и вы.

Повествование этого человека было столь драматичным, а манера изложения столь захватывающей, что все мы слушали его, затаив дыхание и не проронив ни слова. Даже на профессиональных сыщиков, каких только преступлений не навидавшихся на своем веку, история жизни этого человека, похоже, произвела глубокое впечатление. После того как он закончил, мы еще несколько минут сидели в полной тишине, нарушаемой лишь скрипом карандаша Лестрейда, который завершал свою стенограмму.

— Остался только один вопрос, который мне не до конца ясен, — произнес наконец Шерлок Холмс. — Кто был вашим сообщником, который приходил за кольцом?

Джефферсон Хоуп игриво подмигнул моему приятелю.

— Я могу выдавать собственные тайны, но не вправе навлекать неприятности на других людей. Прочитав ваше объявление, я подумал, что это, вполне вероятно, ловушка, но с равным успехом кольцо могло оказаться и подлинным. Мой друг вызвался это проверить. Не сомневаюсь, что вы оценили то, как ловко он вас провел.

— Безусловно, — искренне признался Холмс.

— Итак, джентльмены, — угрюмо сказал инспектор, — установленный законом порядок должен быть соблюден. В четверг арестованный предстанет перед судом, ваше присутствие на заседании тоже потребуется. А до тех пор он останется под моей ответственностью.

Инспектор позвонил в колокольчик, и два конвоира увели Джефферсона Хоупа. Мы же с моим другом, покинув участок, взяли извозчика и вернулись к себе на Бейкер-стрит.

7. Заключение

Мы все были предупреждены о том, что в четверг обязаны явиться в суд, но когда четверг наступил, надобность в наших показаниях отпала. Высший судия взял дело в свои руки, и Джефферсон Хоуп предстал перед единственно непогрешимым и суровым трибуналом. Вечером того же дня, когда он был арестован, сердце его разорвалось. Утром его нашли лежащим на полу камеры с умиротворенной улыбкой на лице, какая бывает у человека, имеющего основания в смертный час, оглянувшись назад, признать, что жизнь была прожита не зря и работу свою он выполнил хорошо.

— Грегсон и Лестрейд будут рвать и метать, — заметил Холмс, когда мы на следующее утро обсуждали смерть Хоупа. — Все их надежды на шумный успех пошли прахом.

— Не думаю, что их заслуга в поимке Хоупа так уж велика, — возразил я.

— В этом мире важно не то, как много вы сделали на самом деле, а то, насколько вы умеете убедить окружающих, что сделали очень много, — с горечью заметил Холмс. И после паузы, уже не так грустно, добавил: — Впрочем, это неважно. Было бы куда огорчительней, если бы я упустил шанс участвовать в этом расследовании. Пожалуй, на моей памяти это самое интересное дело: на первый взгляд, очень простое, однако в нем есть немало поучительного.

— Простое?! — воскликнул я.

— В общем-то — да, сложным, по сути, его назвать трудно, — улыбнулся Холмс, видя мое изумление. — И доказательством его простоты может служить тот факт, что без каких-либо вспомогательных средств, полагаясь лишь на весьма незамысловатые умозаключения, я смог поймать преступника за какие-то три дня.

— Этот факт неоспорим, — признал я.

— Я ведь уже объяснял вам: все, что выходит за рамки обычного, скорее помогает, чем мешает расследованию. Решая подобные загадки, очень важно уметь заглянуть в прошлое. Это очень полезное и вовсе не такое уж сложное умение, жаль, что люди не придают ему должного значения. В повседневной жизни важнее думать о будущем, поэтому-то у нас и не развита способность осмыслять прошлое. Из пятидесяти человек сорок девять мыслят синтетически, и лишь один — аналитически.

— Простите, я не совсем вас понимаю.

— Это не удивительно. Попробую выразиться ясней. Большинство людей, если вы изложите им последовательность событий, смогут предсказать результат. Они в состоянии сопоставить факты и сообразить, что из них вытекает. Но только очень немногие, зная результат, способны на основании интуиции развернуть цепочку вспять, чтобы догадаться, какие события привели к этому результату. Вот это я и называю умением заглянуть в прошлое, или аналитическим мышлением.

— Понимаю, — сказал я.

— Мы столкнулись с делом, в котором был известен результат, все остальное нам предстояло выяснить самостоятельно. Позвольте мне продемонстрировать вам, как развивалась моя мысль. Начнем сначала. К дому, как вы помните, я предпочел подойти пешком, заранее не строя никаких предположений. Естественно, я начал с осмотра дороги, на которой, как вы уже знаете, увидел четкую колею от колес кэба. В результате опроса свидетелей выяснилось, что кэб мог приезжать туда только ночью. По ширине колеи я определил, что это был именно кэб, а не частный экипаж: извозчичий гроулер[38] имеет гораздо более узкий просвет между колесами, чем господский брогам[39].

Это было первое звено. Потом я медленно прошел вдоль дорожки палисада — к счастью, глинистой, на ней следы отпечатываются гораздо четче. Вам она, несомненно, представлялась просто грязным месивом, но моему опытному взгляду каждый след на ее поверхности был внятен. Для сыщика нет ничего важнее, чем умение читать следы. Увы, именно это умение у нас игнорируют в первую очередь. К счастью, я всегда придавал ему особое значение и много этим занимался, так что чтение следов стало моей второй натурой. Поверх всего я увидел глубокие отпечатки ботинок констебля, но разглядел также и следы двух ранее проходивших по дорожке мужчин. О том, что они побывали там первыми, догадаться было нетрудно: местами их следы были полностью затоптаны. Так прояснилось второе звено. Теперь я знал, что ночных посетителей было двое: один — очень высокого роста (это я определил по длине шага), другой модно одетый — отпечатки его подошв были узкими и изящными.

Войдя в дом, я получил подтверждение этой последней догадки: человек в элегантных туфлях лежал передо мной. Значит, убийство — если действительно имело место убийство — совершил высокий мужчина. На мертвом теле не оказалось никаких ран, но по ужасу, запечатлевшемуся на лице убитого, можно было с уверенностью сказать, что участь свою он провидел до того, как она его настигла. У людей, которые умирают от разрыва сердца или по иной внезапной естественной причине, лица никогда не бывают искажены. На губах покойного я учуял слабый кисловатый запах и пришел к выводу, что его заставили принять яд. То, что заставили, я понял по выражению страха и ненависти на его лице. Это же подтверждалось и методом исключения: никакие другие предположения не сообразовывались с имеющимися фактами. Не надо думать, что подобный метод убийства — нечто неслыханное. В анналах криминалистики имеются примеры принуждения к принятию яда. Любой токсиколог сразу же вспомнит, скажем, дело Дольского из Одессы или Летюрье из Монпелье.

Затем передо мной встал самый существенный вопрос — каков мог быть мотив преступления. Ограбление исключалось, поскольку у убитого, судя по всему, ничего не пропало. Тогда, может быть, политика? Или женщина? Этот вопрос предстояло решить. Поначалу я склонялся к последней гипотезе. Люди, совершающие убийства по политическим мотивам, быстро делают свое дело и убегают. В нашем же случае, напротив, все было проведено безо всякой спешки: преступник повсюду оставил следы, стало быть, пробыл в комнате довольно долго. Это больше похоже на обдуманную месть — значит, мотив преступления скорее не политический, а личный. И когда была обнаружена надпись на стене, я лишь укрепился в своем предположении. Больно уж откровенно это походило на попытку запутать следы. Когда же нашли кольцо, все сомнения у меня и вовсе отпали. Убийца, несомненно, использовал его как напоминание своей жертве о некоей умершей или пропавшей женщине. Тут-то я и поинтересовался у Грегсона, не задал ли он, посылая в Кливленд телеграмму, вопроса о каких-либо особых обстоятельствах в биографии Дреббера. Как вы помните, ответ был отрицательным.

Затем я продолжил тщательный осмотр комнаты, который подтвердил мои выводы относительно роста убийцы и позволил выявить дополнительные подробности — насчет трихинопольской сигары и длинных ногтей, — а также прийти к заключению, что кровь, которой был забрызган весь пол, шла у убийцы из носа: ведь никаких признаков борьбы обнаружено не было, а кровавые разводы находились в тех же местах, где и его следы. У людей, не страдающих высоким давлением, от сильного волнения редко идет носом кровь, отсюда можно было предположить, что преступник — человек полнокровный и, следовательно, краснолицый. Последующие события подтвердили мою правоту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Этюд в багровых тонах
Из серии: Большие буквы

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Приключения Шерлока Холмса предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Викторианский королевский госпиталь, расположенный неподалеку от Саутгемптона. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Речь идет о кампании 1878–1880 гг.

3

Битва при Мейванде, Афганистан, 27 июля 1880 г. закончилась поражением британцев.

4

Джезайл — традиционное длинноствольное дульнозарядное ружьё некоторых народов Центральной Азии, особенно было распространено в Афганистане.

5

Почётный титул мусульман, воевавших против неверных.

6

Старейшая лондонская больница.

7

От названия произрастающего в Вест-Индии и Южной Америке гваяколового дерева.

8

«The proper study of Mankind is Man» — вторая строка Эпистолы II из «Опыта о человеке в четырех эпистолах» Александра Поупа (перевод мой).

9

Карлейль, Томас (1795–1881) — английский публицист, историк, философ.

10

Деревянные рапиры использовались для тренировок в фехтовании.

11

Габорио, Эмиль (1833–1873) — французский романист.

12

Амати из Кремоны — семейство, снискавшее в XVI — XVII веках славу великолепных скрипичных мастеров. Антонио Страдивари (1644–1737) — самый выдающийся их ученик.

13

Цепь для карманных часов, составленная из массивных звеньев; свое название получила по имени принца Альберта (1819–1861), мужа королевы Виктории.

14

Паратость — быстрота, с которой гончая преследует зверя. По сравнению с гончей пешей, более медлительной, паратая находится ближе к зверю, улавливает более сильный по запаху след и не оставляет зверю времени на проделывание уловок.

15

Халлэ, Карл (Чарлз) (1819–1895) — немецкий музыкант и дирижер.

16

Норман-Неруда, Вильма (1839–1911) — моравская скрипачка.

17

Следует отметить, что Шопен никогда не писал произведений для соло на скрипке.

18

«О международном праве».

19

Карл Первый, английский король, вступивший на трон в 1625 году, в 1649 году был обезглавлен.

20

Ольстер — модель пальто, введенная в обиход белфастской (Ольстер) фирмой «Джон Г. Макги и К°».

21

Тайные суды в средневековой Германии, осуществлявшие акты возмездия.

22

Яд, названный по имени сицилианки-отравительницы Тофаны.

23

Маркиза де Бринвилье: Мари Мадлен д’Обри (1630–1676), француженка, отравившая собственных отца, брата и сестер.

24

В пер. С. Нестеровой и Г. Пирамова: «Глупец всегда найдет в кретине восхищенье».

25

Поуни — индейское племя, жившее между Миссури и Скалистыми горами.

26

Черноногие — индейское племя, обитавшее в долине реки Саскачеван.

27

Эту фамилию носило семейство, отдельные члены которого считались каннибалами, орудовавшими в этой местности.

28

Река, берущая начало в Скалистых горах и впадающая в Мексиканский залив.

29

Мороний — в Книге Мормона последний нефийский пророк и полководец, который жил в Северной Америке в конце четвертого — начале пятого века. Считается, что после своей смерти Мороний был воскрешен и стал ангелом. Основатель Церкви Иисуса Христа Святых последних дней Джозеф Смит и трое свидетелей утверждали, что видели Морония в облике ангела света в видении, ниспосланном им в Пальмире, штат Нью-Йорк, в 1823 году.

30

Некогда маленькое поселение-фактория в штате Иллинойс, на восточном берегу реки Миссисипи, в 1839 году превратилось в город мормонов Нову.

31

В 1831 году колония обосновалась в округе Джексон штата Миссури, позднее названном колонистами Сионом.

32

После убийства Смита Бригам Янг стал ведущей фигурой мормонизма и возглавил великое переселение мормонов в 1846–1847 годах к месту, известному теперь как ℃ити.

33

Великое соленое озеро, или Солтон-Си («соляное море»).

34

Так называют себя мормоны.

35

Даниты — от Дана, сына Иакова, родоначальника одного из колен Израилевых. Были изгнаны Джозефом Смитом.

36

Так мормоны называли немормонов.

37

Немормонский город в штате Невада, неподалеку от границы с Калифорнией.

38

Четырехколесный извозчичий кэб.

39

Сравнительно небольшая закрытая карета с двухместным сиденьем.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я