Багряная империя. Пепел кровавой войны
Алекс Маршалл, 2017

Путь возмездия привел Поверженную Королеву к катастрофе: героическая репутация разорвана в клочья, союзники рассеяны по всей Звезде, мир на грани гибели. Генерал Чи Хён канула в Изначальную Тьму. Ее возлюбленный, варвар по имени Мрачный, вынужден выполнять зловещие повеления умершей богини. Другой варвар, Могучий Марото, в плену у демонов, готовых вторгнуться в Багряную империю, и только Пурна, его воспитанница и подруга, верит, что есть шанс его освободить. Софии Холодный Кобальт ничего не остается, как собрать старых товарищей по оружию и дать битву заклятым врагам. Великая эта битва останется в бесчисленных песнях и легендах… при условии, что кому-нибудь удастся ее пережить. Впервые на русском!

Оглавление

  • Часть I. Путы смертных
Из серии: Звезды новой фэнтези

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Багряная империя. Пепел кровавой войны предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Посвящается Шандре

Alex Marshall

A WAR IN CRIMSON EMBERS

Copyright © 2017 by Alex Marshall

© С. Б. Удалин, перевод, 2019

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Часть I

Путы смертных

Я тучи хотел разогнать,

Чтобы мирное время увидеть,

Но одряхлел быстрый конь,

Отточенный меч проржавел;

Качаю седой головой,

И не сдержать мне досады.

Пак Хё Гван (1781–1880), из «Книги корейской поэзии сиджо» под редакцией Кевина О’Рурка

Глава 1

Рожденная на гибнущей Звезде, где насилие и продажность вплелись в саму ткань мира, папесса И’Хома достигла совершеннолетия в самый мрачный период за всю историю. Вытерпев череду злодейств, став свидетельницей тягчайших грехов, в свои шестнадцать лет она готова была спасти людские души, пожертвовать всем, что было дорого для нее, — своим саном, империей, а если понадобится, то и жизнью. Когда ее праведный флот отплывал из пролива Скорби, в чугунном небе над вершинами полыхало зарево, исполняя еще одно пророчество из гимнов Цепи. В отсутствие Черной Папессы некому было сдерживать огонь, тлеющий в преисподней от Века Чудес, и Диадема запылала, как и было предсказано… Впрочем, И’Хома узнала об этом намного позже, ведь она была слишком занята, чтобы оглядываться назад.

Она не мигая всматривалась в туманный серый горизонт, за которым лежала земля — ее земля по праву рождения: Возрожденное королевство Джекс-Тот. Поднятое ее ритуалами со дна моря и теперь терпеливо дожидающееся прибытия своей Хранительницы.

Уже на самом пороге спасения у цепистских паломников возникла последняя трудность, но И’Хома устрашилась блокады пролива не больше, чем следующих за ее галеоном акул. Как стая морских бирюков, поднявшись из глубин, лакомится этими падальщицами, так и имперский флот мог бы расправиться с кораблями непорочных, если бы те решились на активные действия. Из-за встречного ветра обмен сигналами между галеоном И’Хомы и ближайшим кораблем-черепахой непорочных получился коротким, и цеписты, не поддавшись на уловки островитян, проскользнули мимо них без единого выстрела.

— Они не были готовы встретить такой сильный флот, — сказал кардинал Аудумбла, когда блокада осталась далеко позади.

— И такую сильную веру, — добавила кардинал Мессалина.

— Они вообще не были готовы к встрече с нами, — заключил кардинал Даймонд. — Судя по тому, как расставлены корабли, им приказано следить за теми, кто покидает Джекс-Тот, а не препятствовать тем, кто подплывает к нему.

— Их побуждения заботят меня ничуть не больше, чем копошение вшей на шкуре подыхающей обезьяны, — заявила И’Хома. — Каковы бы ни были причины их трусости, они добились лишь кратковременной отсрочки — волны крови скоро захлестнут берега Отеана, как и любого другого погрязшего в грехах уголка Звезды.

Кардинал Даймонд откашлялся.

— При всем надлежащем уважении к заверениям вашей всемилости, флот непорочных находится в непосредственной близости от берега, и мы должны учитывать возможность того, что они уже высадились и…

— Они не высадились, — сказала И’Хома, и на этом разговор оборвался.

Пока весь святой престол нервно хмурил брови, полагая, что непорочные могли вторгнуться в Возрожденное королевство задолго до прибытия имперских кораблей, их верховный пастырь не сомневалась, что чужеземные еретики не посмеют ступить на эти священные берега. И’Хоме самой Падшей Матерью предопределено первой войти в Сад Звезды, и ни один смертный, ни один демон не помешает ей выполнить свое предназначение. Она выпустит ангельскую стаю Всематери, чтобы очистить мир и посрамить Обманщика раз и навсегда, а потом воспарит над смертной плотью и будет вечно править здесь как воплощение Падшей Матери. И’Хома в гордой добродетели воссядет на свой пылающий трон, чтобы, словно маяк, затмевающий и солнце, и луну, созывать домой все праведные души, покинувшие Звезду.

О, с какой исступленной дрожью И’Хома в первый раз разглядывала в капитанскую подзорную трубу святую землю! Она была именно такой, какой виделась во Вратах Диадемы в День Становления, — роскошное зеленое царство словно изумруд на сверкающем синем шелке моря. Закусив губу, папесса смотрела на горы, за которыми скрывались построенные в незапамятные времена города Джекс-Тота, где скоро найдут пристанище беглецы из гибнущего мира. Где обитают ангелы, которым нужна смертная повелительница; где ждет армия, которой необходим полководец.

Когда капитан трясущимися руками снова подал трубу И’Хоме, она, взволнованная всеми этими мыслями, узрела нечто еще более грандиозное: ей открылся вид на древнюю гавань Алуна. И какой вид! Только Вороненая Цепь сохранила с Века Чудес карты Джекс-Тота, но, хотя эти реликвии точно направили цепистов к цели, никакие значки не могли передать все величие здешних мест. Зеленая листва пробивалась сквозь застывший водопад из камня цвета слоновой кости, что разбегался по всей кромке бухты веером причалов. И’Хома заметила, что сооружения сильно повреждены, но не полностью разрушены, и кивнула, признавая мудрость Падшей Матери. Сад Звезды вовсе не был нетронутым раем, где праздные могли собирать те же плоды, что и усердные, а местом, предназначенным для достойных душ, что готовы потрудиться ради его восстановления.

Ангелы в черных доспехах расселись на крышах и пристанях, четко выделяясь на фоне бледных камней города, который они охраняли пятьсот лет, ожидая прибытия Черной Папессы. И’Хома вернула подзорную трубу дрожавшему рядом с ней капитану. «Что ж, наверное, это правильно, когда бренное трепещет перед божественным, воздавая должное истинному могуществу», — подумала она, выпрямившись на своем тиковом троне на носу корабля. Но даже сейчас, когда мир смертных остался за спиной, а впереди сверкает в солнечных лучах бессмертное величие, та боль, что угнездилась в сердце И’Хомы еще со Дня Становления, продолжала крепнуть. Таким было ее последнее искушение — скорбь из-за стремительного помешательства дяди и нечестивые надежды, что вылуплялись, подобно личинкам, из этой скорби. И то, как страстно она желала, чтобы он излечился и чтобы разум вернулся к нему, шло вразрез с самым дорогим для нее — с верой в Падшую Матерь, способную помочь лишь тому, кто сам хочет помочь себе. Шанату был слишком далек от этого.

— Умоляю, умоляю, умоляю… — бормотал он, скорчившись на палубе у нее за спиной.

Но И’Хома не отрывала взгляда от приближавшейся гавани. Не хватало еще, чтобы охранники увидели слезы в ее глазах.

А некогда блистательный учитель снова и снова разбивал ее сердце своими безумными причитаниями:

— Я ошибся… Мы все ошиблись… Не ходи туда, вернись назад… Назад… Это очередная уловка Обманщика, еще одна ловушка… Они — не ангелы, а самые настоящие демоны, и они уничтожат Звезду! Джирелла, умоляю тебя, остановись, ты должна остановиться…

— Заткните ему рот! — бросила через плечо И’Хома.

То, что Шанату назвал ее мирским, а не папским именем — слишком вопиющее святотатство даже для приговоренного отступника, имеющего право на последнее слово. Как низко он пал! Все годы ее правления был рядом, помогая и воодушевляя. С тех пор как по условиям перемирия с королевой Индсорит Шанату был вынужден покинуть святой престол, его советы значили для И’Хомы больше, чем мнение всех остальных собратьев, вместе взятых. Кто мог понять всю тяжесть бремени понтифика лучше, чем ее предшественник? Он прослужил голосом Падшей Матери дольше, чем прожила И’Хома, и его отречение — не более чем стратегический ход… Спасительница продолжала говорить с дядей, тогда как И’Хома лишь изредка улавливала ее шепот, в ходе самых напряженных ритуалов, и целиком полагалась на дядю в истолковании воли Всематери.

Потом наступил День Становления, когда преданные слуги Падшей Матери заглянули в окно, открывшиеся во Вратах Диадемы, и узрели Сад Звезды и его ангельское воинство. Все те, чьи глаза были затуманены Обманщиком, отшатнулись и помрачились рассудком от этой картины благодатного совершенства. Это было настоящее испытание и для самой И’Хомы, но Падшая Матерь защитила ее и призвала к себе.

Жалость — это тяжкий грех, а милосердие и того хуже, но все же, когда пришла пора, она не смогла обречь Шанату на муки, доставшиеся другим ложным священнослужителям. «Конечно же, тот, кто сидел у ног самой Падшей Матери, еще может быть спасен, — убеждала она себя. — Конечно же, одного взгляда на Джекс-Тот хватит, чтобы вернуть разум верному слуге Всематери, посвятившему всю свою жизнь возрождению Сада Звезды».

Смертным свойственна подобная самоуверенность. Папесса И’Хома взглянула на бушприт с причудливой резьбой, и в тот момент, когда ее армада уже подплывала к прекрасной белой гавани Джекс-Тота, а собравшиеся на берегу черные ангелы трубно возвещали о ее прибытии, она отдала самый трудный приказ за все время ее папства:

— Распните моего дядю на мачте, но прежде отрежьте ему язык. Наши спасители не должны увидеть среди нас ни одного отступника.

Кок только эти слова слетели с потрескавшихся от соленого ветра губ И’Хомы, на душе у нее стало легче, и отказ от последней привязанности к обманчивому телесному миру немедленно вызвал отклик с берегов Джекс-Тота. Огромные существа цвета слоновой кости выплыли из бледно-голубой бухты, чтобы поприветствовать ее флот. Эти левиафаны тащили за собой листья размером с корабль цепистов, а гораздо меньшие крылатые создания такого же окраса слетели с мыса, окаймлявшего гавань. На глаза И’Хомы навернулись слезы при виде детей Падшей Матери, выросших из семени Обманщика чудовищами, но все же призванных сыграть не менее священную роль, чем сама Черная Папесса. Наконец-то Пастырша Заблудших вернулась домой. Она вручит ключи от Звезды небесным воинам, и те отправятся очищать мир от греха.

Позади И’Хомы раздался стук молотка и приглушенные крики, но уже ничто не могло нарушить торжественность момента.

Глава 2

За долгие годы София видела множество ночных кошмаров и пробивалась через них с боем не реже, чем наяву. Но все же ей никогда не приходилось переживать такого странного совпадения, не случалось очнуться от дурного сна на том же месте, где заканчивался его сюжет. Свернувшись калачиком на треклятом троне.

Она поерзала на слишком знакомом сиденье, укрыла шею холодным от талого снега меховым воротником и еще плотней зажмурила глаза, защищаясь от демонски яркого солнца, словно решившего прожечь дорогу в ее затуманенную голову. Так уж ей всегда везет. В прежние кровавые времена случалось радоваться темным тучам, вечно висевшим, словно свинцовый ореол, над Черными Каскадами, к которым София подбиралась, чтобы сжечь там все дотла.

Мордолиз зевнул с обычным поскуливанием, сообщая о наступлении утра, но она продолжала цепляться за сонную вялость, отчаянно пытаясь задержаться в ней подольше. Демон принялся шастать туда-сюда, и София представила, что его когти стучат по сосновым половицам ее старенькой кухни, а не по обсидиановым плитам тронного зала. По-настоящему счастлива она была только в эти минуты между сном и пробуждением. Вот бы и теперь поспать подольше в таких знакомых фантазиях, а когда проснется, Лейб нежно погладит ее по голове и потребует шепотом, чтобы она пообещала приготовить яблочные лепешки за то, что он не станет ее тревожить. А солнце к тому времени наполовину встанет над осинами…

Сон омрачился, как всегда. Она приготовила мужу его любимое лакомство, но тому не суждено было позавтракать им. Молодой монстр в образе рыцаря положил отрубленную голову Лейба на клетчатую скатерть, а сам попытался, как это мог бы сделать Лейб, дотянуться языком до тарелки, но сумел слизнуть лишь несколько крошек…

Нет. София отгородилась от этого видения, постаралась скрыться от обжигающего ужаса в холодной темной пустоте. Рассвет уже подкрался к оправе Диадемы, пока София клевала носом, и если она сумеет устроиться поудобней на созданном прирожденным истязателем троне, прежде чем совесть окончательно проснется и вонзит в нее зубы, то урвет еще несколько мгновений столь необходимого отдыха и… и…

И теперь уже поздно засыпать снова. Воспоминание о найденной в подземелье Индсорит мучило сильней, чем яркий солнечный свет или кошмар. Даже в полусонном состоянии София поняла, насколько глупой и безнадежной была ее последняя затея: принести умирающую королеву сюда, к самой вершине замка, и потратить всю ночь на попытки напоить ее соком и промыть раны, когда с самого начала было ясно, что Индсорит ушла слишком далеко и не сможет вернуться. Как бы жестоко ни обошлась Вороненая Цепь со своей конкуренткой в борьбе за власть над Багряной империей, именно София причинила ей последние страдания. Вряд ли Индсорит осознавала, что с ней происходит, но ее стоны и тяжелое дыхание были самым естественным ответом на эту худшую из провокаций.

И ради чего? Чтобы облегчить свою совесть, чтобы сказать, что сделала все возможное, когда намного гуманней было бы оставить Индсорит наедине с ее мучениями в камере, где София ее нашла. Но нет, она, как и всегда, внезапно загорелась надеждой все исправить. И даже не замечала, что делает только хуже, пока не стало слишком поздно. Индсорит просто еще одна жертва приступа оптимизма Софии, но, во имя всех демонов Изначальной Тьмы, она будет последней — сегодня Холодный Кобальт отбросит глупые надежды и станет… ну да, безнадежной.

— Ты сидишь на моем месте.

Солнце, настойчиво слепившее глаза, взяло передышку, и София рассмотрела стоявшую перед ней Индсорит. Обнаженная, если не считать повязок, молодая женщина пошатнулась, и София едва успела спрыгнуть с трона и подхватить ее. Кожа уже не была такой горячей, как вчера вечером, и на пепельное лицо вернулись живые краски, но совершенно непонятно, как Индсорит удалось сесть на кровати, не говоря уже о том, чтобы пересечь весь зал.

Она задрожала на руках у Софии и снова потеряла сознание. Мордолиз весело прыгал под ногами, пока София тащила багряную королеву обратно в спальню, восхищаясь стойкостью этой девочки. У кого другого хватило бы воли хотя бы мечтать о том, чтобы выжить с такими ранами?

Впрочем, София уже знала ответ, потому что сама бывала в похожем состоянии. Если страстно хочешь отомстить, можно выкарабкаться откуда угодно.

— София…

Это больше напоминало вздох, чем обращение. София обернула Индсорит камчатым одеялом. Нефритовые глаза королевы оставались полузакрытыми, но, по крайней мере, больше не закатывались.

— Ты… в самом деле пришла.

— Конечно пришла, — сказала София, и Мордолиз благоразумно удержался от протестующего фырканья.

Или он был слишком занят, любуясь охватившим Софию смущением. Она погладила Индсорит по плечу:

— Надеюсь, ты побудешь еще немного в сознании, пока я приготовлю мой знаменитый на всю Звезду бальзам?

Индсорит поморщилась, а София выдавила улыбку:

— Раз уж у тебя хватило сил, чтобы напугать меня до полусмерти, поднявшись с постели, значит, демоны тебя подери, сможешь и принять лекарство.

София собиралась безотлагательно провести разведку и узнать, что за адское действо так вовремя произошло в Диадеме. Трудно сказать, что ее больше тревожило — беспорядки на улицах или наглухо закрытый опустевший замок. Хортрэп уверял, что возвращение Джекс-Тота означает смертельную угрозу для всей Звезды, но не сказал, как именно это произойдет. Не является ли то, что творится сейчас в столице империи, началом конца? И нужно еще выяснить, почему до сих пор не прибыла Чи Хён с Кобальтовым отрядом. По плану они уже должны были пройти через Врата и захватить этот самый замок. София весьма сомневалась, что они тоже проспали.

Но все это подождет. София вовсе не собирается в одиночку спасать Звезду, зато может позаботиться об израненной женщине. Но сначала нужно позаботиться о себе: посидеть на королевском ночном горшке, найти в кухне для прислуги бобы калди, быстренько приготовить завтрак из фундука, фиников и всего прочего, что окажется под рукой, и забрать удобную накидку из шкуры морского бирюка, оставленную на багряном престоле. Именно в таком порядке.

Управившись с делами, она подняла забытую накидку с ручки огненно-хрустального трона и тут же скривила губы в усмешке, увидев, как Мордолиз справляет нужду под Ониксовой Кафедрой. Какая же все-таки нелепая образина! Неудивительно, что они так спелись.

К тому времени, когда она вернулась, разожгла огонь в камине и приготовила еще одну порцию отвара, Индсорит снова задремала. София села рядом на кровать, Индсорит пришла в себя, покорно подняла голову и хлебнула горячего напитка. Она посмотрела поверх чаши на свою спасительницу, и София не отвела взгляда. Две женщины не виделись больше двадцати лет. В их последнюю встречу Индсорит была почти ребенком, а теперь ей нет и сорока, но тяжесть короны преждевременно состарила ее. Равно как и то пока неизвестное время, что она провела в темнице. Все эти годы Индсорит оставалась для Софии прыщавой девчонкой с пустой головой на худеньких плечах, и вдруг оказалось, что она взрослая женщина и очень сильная при этом. Но ведь и Индсорит представляла себе Софию, какой та была в молодые годы, а не потрепанной пожилой вдовой с печальными глазами.

— Что происходит? — спросила Индсорит, откинувшись на подушки.

На потрескавшихся губах заиграли отсветы камина.

— Хотела спросить тебя о том же. — София поставила чашу на стол и погрозила пальцем Мордолизу, собравшемуся запрыгнуть к ней на кровать. — Сколько времени тебя там продержали? И куда все подевались?

Индсорит покачала головой так слабо, что длинные медные пряди даже не прошуршали по подушке. Ее взгляд упал на искореженную корону, которую София положила рядом с собой.

— Я не… Меня отравили. Потом был этот ритуал, но… — Индсорит прикрыла глаза, а когда снова посмотрела на Софию, той захотелось тайком ускользнуть из спальни. — Равнины Ведьмолова. Ты ведь была там вместе с кобальтовыми?

— До вчерашнего вечера, — ответила София.

Обессиленная Индсорит, похоже, не заметила ничего странного в ее словах, несмотря на разделявшее эти два места огромное расстояние.

— Пятнадцатый полк настиг вас. Тогда-то И’Хома и схватила меня… А потом — ритуал и Врата… Твари по ту сторону Врат… Они идут сюда… Идут…

— Кто идет?

Софию нелегко было испугать, она и не испугалась, но волосы на голове встали дыбом.

— Это конец… конец света наступил…

Индсорит снова затихла, веки ее задрожали, и, как бы ни жаждала София услышать что-то еще, она поняла: этой женщине отдых необходим больше, чем ее спасительнице — ответы. Она уже поднималась с кровати, когда Индсорит простонала, как будто слова причиняли ей боль:

— Не уходи!

— Я ненадолго. И Мордик останется охранять тебя, так что…

— Прошу тебя…

Индсорит еще сильней зажмурила ввалившиеся глаза, чтобы сдержать набухающие слезы. Крушение всей Звезды вот-вот с грохотом начнется прямо отсюда, из столицы, но багряная королева желает, чтобы София осталась нянчиться с ней?

— Конечно… ваше величество, — пробормотала София, снова усаживаясь рядом с дрожащей Индсорит.

Облегчение на покрытом синяками и коростой лице было настолько искренним, что у Софии защипало глаза. Уже так давно никто не полагался на ее заботу, что она замерла в растерянности с поднятой рукой. Эта рука оставалась тверда в самых опасных и отчаянных схватках, но сейчас она задрожала… и София сумела унять дрожь лишь после того, как, повинуясь внезапному порыву, нежно погладила несчастную женщину по голове.

Гримаса боли исчезла с лица Индсорит, дыхание успокоилось, и София неожиданно для себя затянула квелертакскую народную песню, которую вполголоса мурлыкала заболевшему Лейбу… Единственный раз, когда он добился, чтобы она пела тише, обычно же Софию совершенно не заботило, как звучит ее голос.

От этих воспоминаний мелодия едва не оборвалась, но София не поддалась тоске и не умолкла, а лишь крепче вцепилась в слова старинной песни. Она продолжала петь для королевы гибнущей империи, для женщины, что спала в могильной тишине замка Диадемы, а демон у ног отбивал хвостом ритм. Так они и ждали — либо конца света, либо Кобальтового отряда с Чи Хён во главе.

Глава 3

Возможно, это было самое прекрасное утро в жизни Доминго Хьортта. Внезапный переход через Врата Отеана, от кусающего за яйца мороза к благословенному теплу, подготовил начало великого дела, а пламенный букет озаренных рассветным солнцем облаков над золотыми крышами императорского дворца придавал картине не меньшую живописность, чем акварельные декорации в театре свояченицы Люпитеры. Однако у Доминго перехватило дыхание вовсе не из-за этого сочетания приятной погоды, впечатляющей архитектуры и достойной лучших гобеленов сцены восхода, а из-за армии, что выстроилась между храмом Пентаклей, откуда полковник только что выехал, и далекой городской стеной. Армии, о какой Доминго не осмеливался мечтать даже в самых головокружительных фантазиях.

Легионы стояли, выстроенные как по нитке, пообочь терракотовой дороги, что вела от храма прямо к дворцу, и полковник мог бы поклясться саблей своей покойной матери, что это впечатляющее зрелище. Он никогда не одобрял патину на доспехах непорочных, считая ее признаком разложения, — ленивые солдаты не заботятся о своей амуниции, а безвольные командиры не способны их заставить. Но сейчас, глядя на тронутые зеленью наплечники и нагрудники, он видел совсем другое — великолепную изумрудную броню, которая не поблекнет летом и не потрескается зимой.

А какой строй! Доминго гордился своим лучшим в Багряной империи полком и содержал его в образцовом порядке, но сейчас у него хватило мужества признаться в том, что его превзошли. С задка фургона, подпрыгивающего на ступеньках храма, он хорошо видел малахитовые фаланги непорочных и мог с уверенностью сказать, что не только передние шеренги в них идеально ровны, но и все остальные. Как минимум по пятнадцать тысяч солдат с обеих сторон дороги, и все они словно отлиты по одному образцу, в одной форме. И ни малейшего шевеления! Восхитительно.

На полпути между храмом и дворцом установлена платформа, к ней ведут длинные ступени, а на самом верху — разряженная курица, вероятно императрица Непорочных островов. Но Доминго едва удостоил ее взглядом и снова сосредоточил внимание на солдатах.

Оказавшись прямо перед этой женщиной, он вдруг ощутил неуместные, но явственные уколы совести за то, что убил ее сына перед началом кампании против нового Кобальтового отряда. Однако ни одна война не обходится без жертв, и, демоны его подери, это был мастерский ход — свалить на кобальтовых вину за убийство принца Бён Гу, пусть он и оказался излишним. Сыновья погибли у них обоих, и если Доминго смирился с этим, то почему бы императрице Рюки не поступить так же? И должно быть, она действительно подписала соглашение о перемирии с генералом Чи Хён.

Это еще одно отличие между благородством азгаротийцев и коварством непорочных. Какие бы чудища из Джекс-Тота ни угрожали родине Доминго, он скорее отрезал бы себе мошонку, чем пошел на мировую с женщиной, убившей его сына. Правда, он разоткровенничался с Софией, но с той лишь целью, чтобы внушить ей иллюзию безопасности. И при первой же возможности отплатит стократ и даже больше.

Телеги последними прошли сквозь Врата Языка Жаворонка, так что Доминго остановился в самом хвосте колонны кобальтовых, зажатой с обеих сторон рядами непорочных. Офицеры Кобальтового отряда тоже здесь, сбоку от огромного помоста, установленного прямо перед храмом. И значит, где бы ни вышла Чи Хён со своим никчемным папашей, младшие командиры окажутся позади нее. Разве это не любимая забава непорочных — мериться, у кого пиписька длиннее?

Ага, вот и знакомые лица, но не из самых приятных. Феннек стоял так близко, что Доминго мог бы доплюнуть до собранных в хвостик волос усбанского Негодяя, если бы во рту не пересохло еще в самом начале перехода. Рядом — та самая однорогая анафема, что помогла Марото натравить гигантских волков на лагерь имперцев в Кутумбанских горах… Одна из тех, по чьей вине искалеченный тварями Доминго продолжил поход, лежа в фургоне. На самом деле именно это нападение заставило полковника пойти на компромисс и разрешить брату Вану провести ритуал перед сражением у Языка Жаворонка. Доминго тут же забыл о неумехе Феннеке и решил, что, как только наберет достаточно слюны, плюнет в ведьморожденную.

Сев, он наконец понял, что смутно беспокоило его с того момента, как повозка запрыгала по ступеням храма. Полковник больше не чувствовал боли, поворачивая голову, или, как он тут же выяснил, распрямляя покалеченную спину, или растягивая в довольной улыбке шрам на щеке. Доминго медленно согнул заключенную в лубок руку. К запястью, еще пять минут назад казавшемуся таким же разбитым, как и сердце, хоть и не вернулась прежняя свобода движений, но оно совершенно определенно перестало болеть. Может быть, это Хортрэп наколдовал? Доминго не верил в чудеса, независимо от их источника, но по такому случаю готов был сделать исключение.

Увы, воодушевление длилось недолго: он попытался шевельнуть левой ногой и чуть не взвыл от боли, но так и не заставил проклятое бедро подчиниться. Нога оставалась дряблой и неподвижной, и внутри у Доминго все закипело от разочарования. Конечно, хорошо, что он теперь избавлен от мучений, но много ли в этом проку, если нельзя встать и вышибить кое-кому зубы?

Вероятно, пока он выяснял степень своего нежданного выздоровления, Чи Хён успела выйти из Врат. Доминго слышал голос генерала, но не видел ее. Оглядевшись по сторонам с задка фургона, он заметил, что двери храма, ведущие в пустоту Врат Отеана, все еще открыты. Но многоярусная сцена впереди оставалась вне видимости. Чи Хён стояла где-то рядом, у подножия этой громадины, а императрица наверняка хмуро смотрела с высоты, когда отвечала генералу кобальтовых. Доминго считал особым достоинством то, что не говорил на высоком непорочновском, так что этот разговор ничего для него не значил… пока полковник не уловил угрожающие интонации, понятные всем без исключения.

Доминго не видел говоривших и не мог толком расслышать слова, так что ему оставалось лишь догадываться, чем вызван гневный тон императрицы. Может быть, генерал Чи Хён недостаточно низко ей поклонилась? Как это похоже на проклятых непорочных: сначала воспользоваться темным колдовством, чтобы заключить союз против орды демонов из Затонувшего королевства, а потом поссориться из-за этикета. Доминго окликнул Феннека, собираясь спросить, не стоит ли подняться наверх, чтобы хорошенько отшлепать императрицу и научить ее хорошим манерам, но ему помешал донесшийся от платформы крик, за которым последовал протяжный свист десятков стрел, выпущенных одновременно.

Крик оборвался, как обычно бывает, когда стрелы попадают в цель.

— Нет! Нет!..

Феннек пошатнулся и ухватился за фургон. Вероятно, ему было видно, что происходит. В следующий миг удивление от того, какой оборот приняли переговоры, сменилось пугающей пустотой в груди полковника. Усбанский Негодяй рванулся к боковой стороне платформы, вытаскивая на бегу меч. Чем бы ни закончилась его атака, это все равно будет означать полную катастрофу.

— Нет!

Однорогая ведьморожденная бросилась следом, но двигалась намного быстрей, и в ее голой ладони меч оказался раньше, чем в кожаной перчатке Негодяя… и вернулся в ножны так стремительно, что Доминго усомнился бы, появлялся ли он вообще, если бы не видел, как анафема ударила его навершием по затылку Феннека.

Указ королевы Индсорит о доукомплектовании каждого имперского полка цепистскими ведьмами был главной причиной, по которой Доминго подал в отставку. Он предпочел уйти с военной службы, лишь бы только не связываться с анафемами. Но сейчас, увидев, насколько легко расправилась ведьморожденная с таким бывалым бойцом, как Феннек, поневоле признал, что эти создания способны приносить пользу. Усбанский Негодяй рухнул не пикнув, и это еще один плюс анафеме — оглушить противника рукоятью меча не так просто, как кажется, и мало кому это удается с первого раза. Ведьморожденная подхватила Феннека, не дав ему упасть на рыжую гравийную дорожку, и перебросила через плечо, хотя сама была намного ниже ростом.

У входа в храм поднялся переполох. Доминго успел заметить, как генерал Чи Хён проскользнула внутрь и помчалась прямо к Вратам. Это более чем неожиданно и…

Он вздрогнул, когда что-то тяжелое плюхнулось рядом с ним на устланное сеном дно фургона. Это оказался Феннек, с нависшей над ним седоволосой анафемой. Та набросилась на Доминго с быстротой акулы, охотящейся на мелководье, обнажив такие же острые, как у акулы, зубы.

— Доминго Хьортт, барон Кокспара и командир Пятнадцатого полка, — сказала она на багряноимперском, — дайте клятву подтвердить то, что сейчас услышите от меня, или умрете на месте. — Доминго не успел даже возмутиться, как анафема добавила: — Меня зовут Чхве, и я ваш телохранитель. Не приставленный кобальтовыми охранник, а имперский охранник, обязанный защищать и помогать. Генерал Чи Хён разрешила мне остаться с вами, учитывая ваши ранения. Я ваш телохранитель. Поклянитесь, что это так.

— Впервые слышу, — выдавил Доминго, в равной степени раздраженный как близостью клыкастой пасти, так и вполне человеческим запахом калди, исходящим из нее. — Что вообще тут тво…

— Я сгрызу до костей мясо с вашего лица, — прорычала красноглазая ведьморожденная. — Или подберусь к императрице Рюки и отомщу за друзей. Только вы можете решить, какой дорогой мне идти, Доминго Хьортт, барон Кокспара. Императрица захочет допросить пленного имперского полковника. Имперского полковника должен сопровождать телохранитель, это вопрос чести. Телохранитель всегда должен быть рядом с ним — поддерживать его и переводить все, что ему скажут. Имперский полковник будет настаивать на этом, или я сгрызу до костей мясо с лица имперского полковника. Ну же, поклянитесь.

— Я… — В пасти не хватало клыков, но оставшихся было вполне достаточно, и, не дожидаясь, когда ему откусят нос, полковник продолжил: — Я клянусь, демоны тебя подери, клянусь! Ты Чхве, мой телохранитель. Клянусь честью.

— Честью — это хорошо.

Чхве выпрямилась и напустила на себя вид полнейшего равнодушия. Доминго чувствовал, что понимает в происходящем не больше, чем лежащий рядом без сознания Феннек.

— Мы оба проиграли сегодня, Доминго Хьортт, барон Кокспара. Но вместе можем все исправить.

Кобальтовые вокруг заволновались, чего и следовало ожидать после бегства их генерала через Врата Отеана, но Доминго не мог следить за ними так же, как за внезапно заплакавшей ведьморожденной, что не сводила красных глаз с императрицы Непорочных островов. Доминго задумался, было ли его решение вступить в сговор с Черной Папессой, чтобы отомстить за смерть Эфрайна, таким же оправданным… и таким же обреченным? Чхве радуется этой сделке ничуть не больше, вынужденно признал он, но разве жажда мести не приводит порой к самым диковинным союзам?

Глава 4

Врата Отеана забрали Чи Хён, как уже случилось однажды, но на этот раз не отпустили ее в следующее мгновение. Во время первого прохождения она зажмурила глаза и не открывала до тех пор, пока Феннек не вывел ее через жуткий портал к теплому ранипутрийскому солнцу. Сейчас же Чи Хён вошла во Врата с открытыми глазами.

Здесь, в Изначальной Тьме, на самом деле не было темноты — одна лишь серость. Чи Хён словно плыла в густой пелене тумана, но вдруг почувствовала, как проходит сквозь холодную гладкую мембрану — будто невидимая завеса скользнула по лицу. Чи Хён встревожилась, не закроет ли эта завеса ей рот и нос, и стоило об этом подумать, именно так и случилось. Мембрана раздувалась и опадала при каждом вздохе… По крайней мере, Чи Хён так показалось, но удушья она не чувствовала, только поначалу совсем ничего не видела вокруг. Потом сквозь мглу начали проступать силуэты, неясные и мерцающие, и появилось отчетливое ощущение, что ее затягивает в водоворот, уводя по сужающейся спирали вниз, все быстрей и быстрей. Что-то продолжало тащить, щекотать и подталкивать, и, хотя глаза уже привыкли к темноте, она все же не могла ничего различить в движущемся тумане, сменившем бесформенную тьму. Мгновение назад ее как будто окружала стая серебристых угрей, плывущих в морской глубине, а в следующий миг она словно проскользнула в глотку какого-то огромного зверя, и хотя эти стремительные изменения делали происходящее похожим на сон, отчего-то оно казалось более реальным, чем все, что Чи Хён довелось испытать прежде. Мало того, в глубине души она испытывала удовлетворение оттого, что оказалась здесь; она словно пребывала в уютном сне, одновременно ощущая сладкий трепет пробуждения, когда мимолетное сменяется постоянным. Это было просветление, о котором грезили мудрецы, чтобы навсегда поселиться в радостном мгновении освобождения разума из плена плоти, и — подумать только! — это напоминало тот самый рай, обещанный проповедниками Цепи, место, где безгрешный дух спасется от бесконечных сомнений и тревог, отягощающих человека. Если бы она не была сейчас бесконечно далеко от привычных смертному ощущений, то наверняка заплакала бы от чувства приобщения к совершенству, от осознания того, что это умиротворение станет теперь для нее основой существования и ничто больше не сможет потревожить ее.

Но что-то все-таки потревожило, что-то мерзкое и острое из унылого мира чувств. Чи Хён попыталась отбросить отвратительную колючую кишку, свернувшуюся кольцами вокруг ее руки, но та лишь сжалась сильней, и боль разрушила абсолютное совершенство. Свободной рукой Чи Хён потянулась к отвратительной массе, но змееподобная серая полоска плоти хлестнула ее по груди. Твердый, как алмаз, клюв, хоть и не пробил кожу, распорол оболочку Изначальной Тьмы, окутавшую Чи Хён. Безмятежность мгновенно испарилась, сменившись яростью такой запредельной, что она забыла, где находится и что с ней произошло. Она увидела перед собой своего второго отца, что лежал на красной дорожке, весь утыканный стрелами. Увидела жестокую ухмылку императрицы, когда лживая старая карга признавалась в убийстве родных Чи Хён. Она подумала о сестрах, брошенных сюда же, окруженных непостижимыми для них силами, представила мольбы первого отца, постепенно угасавшие вместе с сознанием, пока он летел сквозь этот безмолвный мир к концу всего сущего. И дала волю гневу, излив его с диким криком в серую пустоту.

И точно так же освободилась сама. Это было совсем не похоже на прошлый раз, когда она выкарабкалась из Врат Зигнемы, цепляясь за внезапно покрывшуюся мехом руку Феннека, и оказалась в праздничном городе. Да, Чи Хён тогда пережила необычные ощущения, но они были вставлены в переплет реальности — вошла в один храм и вышла из другого, пройдя почти через всю Звезду. Теперь же…

Она словно побывала в непрозрачном мыльном пузыре, который внезапно лопнул. Ступни коснулись твердого грунта, но ее тут же развернуло вверх ногами. Голова продолжала кружиться с невероятной скоростью, в ушах ревел горный водопад, а левый глаз сдавило с такой силой, что он едва не лопнул. Она упала на милосердно мягкую землю, а бедная Мохнокрылка откатилась по снегу в сторону. Чи Хён не видела, куда делась маленькая совомышь, потому что стоило открыть распухший глаз, как яростный натиск ярких, но чуждых цветов едва не взорвал ей мозг. Свет был таким интенсивным, что ее стошнило, и она еще долго лежала содрогаясь, пока огненные блики под опущенными веками окончательно не погасли.

Подняв голову, она нерешительно приоткрыла правый глаз и увидела Мохнокрылку, сидевшую неподалеку на пологом склоне. Совомышь пискнула и захлопала бледными крыльями, поднимая фонтанчики серой пыли, словно пыталась сбросить с себя оцепенение. Чи Хён набралась смелости и попыталась разлепить веки пульсирующего болью левого глаза, но сразу поняла, что это была ошибка. Она снова зажмурилась и пролежала неподвижно до тех пор, пока обжигающе-яркий свет не исчез вместе с тошнотой. Но в голове еще шумело эхо Изначальной Тьмы, как будто Чи Хён приложила к уху морскую ракушку.

Только убедившись, что может шевельнуться так без риска расстаться с содержимым желудка, Чи Хён снова открыла правый глаз. Мохнокрылка уже летала над головой, обеспокоенная состоянием хозяйки. Чи Хён и сама не меньше демона была встревожена этой мигренью, или что там еще случилось с левым глазом, хотя и не вполне понимала причину волнения. Краски, которые наполняли ее, не просто отличались от всего, что доводилось видеть раньше. В них было нечто дурное, словно она стала свидетелем святотатства. По-прежнему крепко зажмурив поврежденный глаз, он села прямо на снег и даже не ощутила холода.

Положение было незавидным, но могло выйти еще хуже. Мохнокрылка опомнилась, опустилась на плечо Чи Хён и уткнулась носом в мокрый от слез подбородок. Путешествие через Врата явно пошло на пользу маленькому демону, а беспокойство, которое все еще испытывала хозяйка, должно было придать сил совомыши. Уцепившись за эту мысль, Чи Хён убеждала себя, что они по-прежнему вместе, вышли из Врат живыми и здоровыми и могут бороться дальше. Они отомстят подлой императрице за смерть обоих ее отцов, а также сестер и всех остальных, казненных в Отеане. Они найдут своих друзей. Они…

Пронзительный и близкий крик заглушил низкий гул, стоявший у нее в ушах. Чи Хён прижала ладонь к левому глазу, желая убедиться, что тот по-прежнему закрыт, и оглянулась, не решаясь встать: головокружение еще не утихло… Но уже в следующий момент оказалась на ногах. Она стояла слегка покачиваясь и раскрыв рот смотрела на бежавшую к ней по склону фигуру и на то, что простиралось позади.

Чи Хён была слишком занята, когда лежала на земле и беспокоилась за больной глаз, так что лишь мельком успела взглянуть на грязный снег, прежде чем весь белый мир завертелся вокруг нее, но по этой смутно знакомой картине она решила, что вернулась назад, на заснеженные равнины Ведьмолова, к Языку Жаворонка.

Но это было другое место.

Невысокие изрезанные горы тянулись до самого горизонта, но куда больше встревожил Чи Хён облаченный в доспехи воин, уже находившийся рядом с ней. По крайней мере, она решила, что это доспехи, а не шипастая раковина. И, учитывая, что человек держал обеими руками тяжелый клеймор, не могло возникнуть сомнений, что это воин. Очень большой воин. Она потянулась к эфесу меча и чуть было не открыла левый глаз, но вовремя вспомнила главную причину, по которой его стоило держать закрытым.

Ей очень пригодилась бы повязка или пластырь на глаз, но времени на их изготовление не было. Невесть откуда взявшийся враг снова заревел, его мощные ноги прокладывали путь через сугроб, и Чи Хён приняла низкую стойку, вытаскивая парные клинки. Она не рассчитывала испытать святую сталь в бою так скоро, но что и когда в последний раз случилось именно так, как ожидала Чи Хён?

Приспособиться к окружающим условиям и извлечь из них выгоду — одно из главных правил боя. Если Чхве и пропавшая телохранительница, милая кавалересса Сасамасо, когда-либо в чем-либо соглашались, то это именно в необходимости правильно использовать особенности местности. Проблема в том, что у местности вокруг Чи Хён особенностей не больше, чем у пространства за Вратами, — покрытый снегом гладкий склон… Впрочем, нет. Когда противник преодолел последнюю разделявшую их дюжину ярдов, Чи Хён наконец поняла, что это вовсе не снег. Это пепел.

Воин набросился на Чи Хён, не замедлив бега по глубокому, до лодыжек, слою пепла. Черные пластины доспехов тускло сверкали на фоне пасмурного неба и унылого пейзажа. Шипы по большей части были обломаны, вытянутое решетчатое забрало скрывало лицо. Единственной острой деталью его вооружения был огромный, в рост самой Чи Хён, клеймор. Он пугал даже сильней, чем неразборчивый рев, сменившийся молчанием, когда воин махнул мечом в сторону Чи Хён. Клинок шел слишком высоко, чтобы через него можно было перепрыгнуть, и слишком низко, чтобы пригнуться. А если бы Чи Хён попыталась блокировать удар, ее либо отшвырнуло бы назад, либо разрезало пополам, в зависимости от того, насколько крепкими окажутся клинки. Не атака, а само совершенство.

Во всяком случае, близко к тому. Чи Хён метнулась в сторону, и хотя пепел был не таким скользким, как снег, но все же его шелковая гладкость помешала супостату упереться каблуками и повернуться следом за ней. Тяжелый клеймор просвистел в пустоте, его хозяин на мгновение потерял равновесие, и Чи Хён бросилась на воина, не дожидаясь, когда он окажется к ней лицом.

В едком облаке пепла, поднятом тяжелыми прыжками воина, было бы непросто выбрать время и место для удара, даже будь оба глаза здоровы. А с накрепко закрытым левым защищаться и контратаковать оказалось еще сложнее. Но Чи Хён не однажды доводилось сражаться почти вслепую, с залитыми кровью глазами. К тому же ей помогла Мохнокрылка. Совомышь сорвалась с плеча хозяйки как раз в тот момент, когда той нужно было увернуться от удара, пролетела перед самым лицом противника и отвлекла его, а тем временем Чи Хён подскочила и, словно ножницами, зажала клинками ногу воина.

Хоть она и ударила точно в щель между броневыми пластинами на колене, ее правая рука онемела, а меч со звоном отскочил… Но тут раздался скрежет и хруст, и левое черное лезвие рассекло броню, прикрывающую голень противника.

Нога подогнулась, и воин упал, подняв столб серой пыли. Он снова заревел и попытался встать, но черный меч Чи Хён оборвал крик. Удар получился таким удачным, что ей самой захотелось завопить от восторга. Меч в ее руке требовал новой крови, но, как только голова врага слетела с плеч, эта жажда угасла, остались только опустошенность и усталость.

Чи Хён не успела отойти и пяти шагов от Врат, еще не избавилась от звона в ушах после пребывания за ними, а уже убила кого-то, к кому вовсе не испытывала ненависти, незнакомца, чья жизнь так и осталась для нее полной загадкой. Чи Хён вытерла клинки о накидку, вложила их в ножны, смахнула золу с опустившегося на ее вытянутую руку маленького слабого демона, потом подняла отрубленную голову, чтобы взглянуть в лицо неизвестному противнику. Голова застряла в железной решетке, и пришлось вытряхивать ее из тяжелого шлема, как орех из неудачно разбитой скорлупы.

— Дикорожденный! — ахнула Чи Хён, когда голова упала в залитый кровью пепел.

Но это было не столько утверждение, сколько мольба о том, чтобы все оказалось так просто. Ей приходилось видеть немало дикорожденных, но ни в ком из них не было так много от дикого зверя и так мало от человека. Покрытая густой шерстью голова с выступающим носом, острыми зубами и спутанной гривой вместо волос скорей подошла бы волку, чем человеку. Левый глаз Чи Хён сердито задрожал под веком, словно недовольный тем, что ему не дают взглянуть на такой необычный трофей.

Сквозь глухой гул в голове донеслись новые звуки, и сердце заскакало в груди. Еще дюжина фигур в черных доспехах спешила к Чи Хён по голому склону, кое-кто даже на четвереньках. Она выронила шлем их разведчика, а Мохнокрылка понюхала ее хауберк, питаясь страхом хозяйки.

— Извини, девочка, но тебе придется потерпеть до настоящего обеда, — сказала Чи Хён совомыши, когда шок слегка отпустил.

Она не собиралась дожидаться этих воинов и спрашивать у них дорогу. Что бы ни помогло ей без потерь пройти сквозь Врата Отеана — поддержка демона или слепая удача, — выбирать не приходится, поэтому она готова сыграть ва-банк и снова нырнуть во Врата, доставившие ее в это унылое, но опасное место. Не важно, куда занесет на этот раз, — хуже все равно не будет.

Только вот никаких Врат позади нее не оказалось. Чи Хён бродила вокруг того места, где они должны были находиться, отказываясь верить единственному здоровому глазу. Но видела лишь узкий выступ покрытого пеплом холма, а за ним — еще более крутой склон, спускающийся все ниже и ниже, в бурлящее серое море, в глухом гуле которого Чи Хён теперь различила крики тысяч воинов, столкнувшихся в яростной битве. По мелководью сражающихся армий ползали огромные темные глыбы с размытыми расстоянием очертаниями, но в целом напоминавшие королеву демонов, которую Хортрэп вызвал на поле боя возле Языка Жаворонка. Уж кто-кто, а Чи Хён навидалась чудес и диковин, и все же ее заворожили масштабы этого сражения и необычность участвовавших в нем армий.

Не задумываясь о последствиях, она моргнула и открыла левый глаз. Снова нахлынули слепящие краски и эфемерные фигуры, но, вероятно, сознание уже подготовилось к их появлению, и потому Чи Хён не потеряла ни равновесия, ни остатков своего завтрака. Лишь слегка пошатнулась, удивленно рассмеялась при виде причудливых мерцающих нитей, пронизывающих все вокруг, а затем испуганно охнула, поняв, насколько иначе выглядят далекие гиганты теперь, когда она смотрит на них обоими глазами.

Периферическим зрением Чи Хён уловила и другие изменения. Свернувшийся кольцом демон на ее плече больше не напоминал ни совомышь, ни какое-либо другое создание, обитающее на Звезде. Она снова закрыла левый глаз, и Мохнокрылка приняла прежний вид, а затем снова утратила его. Чи Хён вздрогнула, догадавшись, что произошло. Хортрэп предупреждал, что прохождение через Врата без его помощи может привести к некоторым, как он это назвал, улучшениям. Например, рука Феннека превратилась в когтистую лапу. Первая попытка привела лишь к тому, что волосы Чи Хён утратили цвет, но теперь с ее глазом произошли более существенные изменения. Хотя она пока и представить не могла, какие именно, и лишь с интересом следила за потоками света, что заполняли бесцветный прежде горизонт, освещая яростно сражавшиеся толпы непохожих на людей солдат, а заодно открывая взору то, что было скрыто за мутной завесой испарений.

Но тут Мохнокрылка постучала клювом по плечу Чи Хён, напоминая о том, что стоит уделить внимание воинам, приближающимся по покрытому пеплом склону. Снова прикрыв левый глаз, чтобы не отвлекаться на яркое зрелище, Чи Хён обернулась и увидела, что первый уже совсем рядом. Он скакал на четвереньках, и его вытянутую собачью морду не защищал шлем. С такой же легкостью, с какой Мохнокрылка ловила воздушные потоки, черный клинок впрыгнул в руку Чи Хён, и она разрубила череп чудищу, но без всякого удовольствия, просто потому, что должна была это сделать.

Монстр упал, но его место тут же занял следующий. Чи Хён сразила и его, а затем и еще одного, потому что они сами напрашивались и черный клинок делал свою работу. Их много, но ведь она принцесса Чи Хён Бонг с Хвабуна, последняя из своего рода. И она убьет любого, кто встанет на ее пути, и не важно, сколько окажется врагов и сколько на это потребуется времени. Она найдет дорогу в Отеан, чтобы отомстить императрице Рюки за смерть своих родных. Ничто и никто не остановит ее — ни расстояние, ни демоны, ни монстры, ни смертные. Когда Чи Хён сразит последнего звероподобного воина на этом проклятом склоне и отправится вместе с Мохнокрылкой на поиски дороги домой, она встретится с бесчисленными врагами и неописуемыми опасностями. Но пройдет два жестоких и страшных года, прежде чем она встретится с кем-то отдаленно похожим на человека.

Глава 5

— Ты действительно думаешь, что через неделю мы вернемся к нашему генералу?

Это звучало слишком приятно, чтобы оказаться правдой, но если не забывать, с кем говорит Мрачный и о ком идет разговор, так оно и должно выйти; он не мог не надеяться на лучшее. Сквозь дым костра, в который набросали кедровой коры, чтобы отогнать комаров, Мрачный увидел на лице Гын Джу такие же сомнения, что обуревали и его самого.

— Да, конечно, — ответил Хортрэп, попыхивая сучковатой черной трубкой и выпуская пахнущее геранью облако дыма к бородкам мха, свисающим с дубов и кипарисов.

По вечерам в болотистом лесу Призраков было настолько душно, что Мрачный удивлялся, как ведьмак может сидеть так близко к костру. По крайней мере, дым маскировал тошнотворно-приторный запах самого Хватальщика.

— Значит, ты все обмозговал? — спросил Мрачный, ничуть не обрадованный тем, что безудержное хвастовство колдуна сменилось молчанием.

— Не очень подробно, но я могу вообще не уделять этой задаче никакого внимания и все равно придумать лучше вас всех, — сказал Хортрэп, и этот ответ, по крайней мере, был в его манере. — Даже если предположить, что моя вероломная ученица приведет нас прямо к Марото, не представляю, каким образом мы сможем провести на Джекс-Тоте много времени. Либо найдем удобную возможность помешать вторжению, либо просто схватим нашего обожаемого варвара и проберемся к кобальтовым в Отеан, прежде чем аборигены нас обнаружат. Я никогда не задерживаюсь на одном месте, разве что ради собственного удовольствия, но для отдыха можно найти и более приятный уголок, чем Затонувшее королевство.

— А почему именно твоя ученица должна привести нас к дяде Мрачного? — сощурились в прорезях грязной маски прекрасные глаза Гын Джу. — У нас же остался чудной компас, который ты нам дал; почему бы не пойти, куда он укажет?

— Он был нужен, чтобы я отыскал вас, а не чтобы вы нашли Марото, — объяснил Хортрэп.

Будь на его месте кто-то другой, Мрачный посмотрел бы на Гын Джу с выражением «А что я тебе говорил?». Но в нынешнем положении он не хотел доставлять Хортрэпу такого удовольствия.

— Если бы он и в самом деле мог указать на этого горлопана, неужели я отдал бы его вам, мои веселые Бездельники, а не оставил себе?

— Но игла показывала в ту же сторону, что и волшебное бревно, — проговорил Мрачный и задался вопросом: что, если Хортрэп раньше был честен, а теперь решил заморочить им голову и запел другую песню?

— Потому что я настроил компас на Джекс-Тот, — заявил пожирающий демонов засранец, подтверждая тем самым, что с самого начала издевался над ними. — Вообще-то, я знал, где запропастился Марото, и, когда дорогая Пурна рассказала о вашем поисковом отряде, я позаботился о том, чтобы вы не пошли в неверном направлении.

— Ты просто обманул нас и послал искать ветра в поле! — возмутился Гын Джу.

— Зато у вас было настоящее приключение, — пожал плечами Хортрэп. — Доживите до моих лет, и поймете, что почти любые поиски оборачиваются погоней за призраками.

— Ты солгал Пурне, а значит, солгал всем нам! — Мрачный ухватился за копье с прахом человека, который не допустил бы подобной нелепости. — Ты сказал, что компас приведет нас к дяде Трусливому, но он просто указывал за пределы Звезды, куда нипочем не добраться.

— Он указывал туда, где твой дядя на самом деле ожидает нас, мой дорогой мальчик! — раздраженно поправил Хортрэп, ткнув в сторону Мрачного черенком пожелтевшей трубки. — И прежде чем ты еще сильней рассердишься из-за того, что подарок оказался недостаточно хорош, хочу напомнить, что только благодаря компасу я так быстро нашел вас обоих и спас еще от одной твоей очаровательной родственницы. И что же я слышу вместо слов благодарности?

Разгорячившийся было Мрачный мгновенно остыл, оглянувшись на точно так же успокоившегося Гын Джу и вспомнив, какой ужасной была эта ночь. И могла бы закончиться еще хуже, если бы Хортрэп не дал им компас, по которому следил за их перемещениями.

— Ну хорошо… А как насчет магического столба? По-твоему, он настоящий? Или тоже кусок дерьма?

— Ах да! — ухмыльнулся Хортрэп. — Как можно забыть о магическом столбе? Если бы только…

— Вперед, волшебное бревно! — воскликнул паша Дигглби, отвлекаясь от своей работы.

Он очищал от репейника белую шкуру выздоравливающей рогатой волчицы, что разлеглась в траве неподалеку от костра. Хортрэп бросил на Дига испепеляющий взгляд из тех, что вошли у него в привычку, после того как паша заставил колдуна сдаться.

— Так приговаривала Пурна, когда Мрачный и Гын Джу брали в руки столб, — объяснил Дигглби. — Вперед, волшебное бревно! Забавно, правда?

— В глубине души я смеюсь, — согласился Хортрэп. — Как раз хотел спросить: да неужто можно забыть о магическом столбе? Такое под силу разве что нашим рассеянным героям, оставившим его в болоте демонам. Я нашел его там, но не смог поднять, иначе в поисках Марото у нас было бы средство понадежнее, чем фокусы Неми Горькие Вздохи. Я не имел удовольствия встречаться с вашей Добытчицей, но любая ведьма, оказывающая необычные услуги и ни разу не попавшаяся мне на глаза, должна обладать немалыми способностями. Возможно, она дала вам амулет, который без хлопот привел бы прямо к Марото… если бы вы не потеряли его, оставив нас с одними лишь необоснованными притязаниями моей недоучившейся воспитанницы.

— Что бы ты ни думал о ее так называемых фокусах, Неми отыскала меня, пройдя половину Звезды, и привела с собой мою мать, — заметил Мрачный.

— Вероятно, с помощью Миркур, — добавил Дигглби, погладив дремлющую рогатую волчицу.

Перед тем как заключить соглашение с Неми, Хортрэп, видимо, наложил на Миркур какие-то злые чары, из-за которых ее морда лишилась шерсти, после чего огромный зверь выглядел еще страшнее. Для всех, кроме Дигглби. Чокнутый аристократ массировал туго перевязанную шею волчицы, и та шевельнула ухом размером с треуголку на голове Дига — словно заботливый паша был мухой, запутавшейся в ее шерсти.

— Не сомневаюсь, что с помощью ведьмы и волчицы мы быстро отыщем нашего друга и командира. И когда это случится, постарайтесь не забыть о принципе, истинность которого я доказал прошлой ночью: дипломатия бывает сильней кинжалов и темных искусств. Хорошо?

— Со всем должным уважением, господа, — сказал Гын Джу, используя непорочновское выражение, которое, как объяснила Мрачному Чи Хён, на самом деле означает прямо противоположное, — о поисках капитана Марото на Джекс-Тоте можно подумать позже. Сейчас мне хотелось бы узнать, как мы проделаем такой долгий путь за такое короткое время. Ты собираешься применить черное колдовство?

Хортрэп рассеянно содрал полоску кожи со щеки и бросил в чашечку своей трубки, где лоскут быстро скрючился на горячем пепле, как змея, укусившая ведьмака.

— Это не сложнее, чем вплести лютики в волосы на носу, держа руки над головой и распевая старую добрую усбанскую хоровую песню.

— Правда? — с надеждой спросил Дигглби.

Но Мрачный не поддался на уверения Хватальщика — на носу Хортрэпа волосы росли в изобилии, но слишком короткие, чтобы их можно было заплетать. Мрачный сожалел, что подошел к колдуну слишком близко и заметил эти волосы, но, как говорил его дед, сожаление — все, что остается рыбе, когда она уже на крючке.

— Нет, — ответил Хортрэп, растирая желтую, как воск, кожу по краям своего шрама, пока тот не исчез из виду, — вот точно так же паша накладывал на лицо грим мертвеца. — Наш непорочный друг еще раз доказал, что он настолько же проницателен, насколько и остроумен. Черное колдовство всегда оказывается самым простым и удобным способом передвижения.

— Да, я знал, что ты так скажешь, — заявил Мрачный, догадываясь, что Хортрэпов комплимент — двусмысленный; но в голове все еще стоял туман, не позволявший понять, в чем подвох. — Но о чем мы сейчас говорим? Рядом нет Врат, чтобы воспользоваться твоим коротким путем через Изначальную Тьму, однако у тебя, видимо, есть какой-то другой способ решить проблему. Может быть, ты умеешь летать и нас этому научишь?

— Умею ли я летать? — Хортрэп склонил голову набок и посмотрел на кремнеземца как на моржа, научившегося повторять человеческие слова. — Это очень личный вопрос, Мрачный, и он не относится к теме нашего разговора. Не говори глупости.

— Это не глупость, когда у тебя спрашивают о подробностях твоего плана, — возразил Гын Джу.

Он перевернул прутом жарящиеся на углях корни кудзу. Не такая уж и плохая пища… хотя, конечно, не такая уж и хорошая.

— Моего плана? — раздраженно переспросил Хортрэп. — Я получаю приказы от генерала Чи Хён Бонг, точно так же как и все остальные. Мне просто посчастливилось оказаться старшим офицером в этом элитном отряде. И если вам не нравится пища, которую приготовил повар, это не повод срывать зло на официанте, который принес тарелку.

— Вот это я и называю отговорками, — сказал Дигглби, в последний раз почесав шею Миркур. Он потратил целый час, но не очистил от репьев и половину ее шкуры. — Мы заранее знаем, что нам не понравятся твои бобы, старая бестия, так что накладывай их уже. Как мы собираемся перенестись из леса Призраков в Незатонувшее королевство чуть ли не за одно мгновенье?

— Я призову демонов и подчиню их древним ритуалам, и они проведут нас через Изначальную Тьму, — объяснил Хортрэп, и по злорадной усмешке на его изможденном лице Мрачный понял, что волшебник получил немалое удовольствие, заглянув в глаза Дигглби. — Само путешествие должно получиться быстрым, хотя и не таким простым, как если бы мы прошли через Врата. Львиную доли времени отнимут поиски жертвы, которую нам придется принести. Вы говорили, что до ближайшей деревни день пути?

Гын Джу шумно втянул воздух сквозь зубы, а Дигглби потрясенно отшатнулся, как будто получил удар или, хуже того, как будто кто-то плохо отозвался о его наряде. Но Мрачный был готов к чему-то подобному. В первую свою встречу с Хортрэпом он видел, как ведьмак пожирает живьем бедных демонов, а на следующее утро от них остались только масляные пятна на траве. И от этого гнусного зрелища волосы на макушке Мрачного встали дыбом, как при прохождении сквозь Врата. Несомненно, Хортрэп способен на то, что другим кажется невозможным, но при этом никак не обойтись без демонов.

Однако это вовсе не означало, что Мрачному идея пришлась по душе. Возникло непреодолимое желание оказаться как можно дальше от самодовольного колдуна, от его дурацкой, пышущей цветочным дымом трубки и разговоров об отвратительных для любого нормального человека обрядах. Мрачный нагнулся за своим копьем и встал с бревна, махнув Гын Джу, тоже решившему подняться, чтобы тот оставался на месте. Милый друг уже пошел на поправку, и Мрачный подумывал о том, чтобы позволить ему несложную работу. Яйца, которые давала ведьма, помогли им обоим, с той лишь разницей, что раны Мрачного быстро затягивались, а свою правую руку Гын Джу не вернет никогда.

— Пойду навещу маму. Может, она все-таки заговорит со мной.

— Помни мой совет: не трепли языком под рябиной, — сказал Хортрэп.

Мрачный никак не мог понять, то ли Хватальщик верит своим историям о призраках, то ли подтрунивает над простаком из Кремнеземья. В Мерзлых саваннах не осталось рябин. Но даже Пурна с благоговейным страхом смотрела на большое цветущее дерево, которое она называла «пеплом Врат», а угракарийка относилась к суевериям легкомысленней всех других его знакомых.

— Если рябина опасна, зачем ты велел привязать к ней мою маму? — спросил он недовольно.

— Кто говорил, что она опасна? — с невинным видом ответил Хортрэп. — Я только сказал, что это не совсем дерево, не настоящее. Это щупальце Изначальной Тьмы, которое тянулось к солнцу и проползло сквозь трещины в земле, но лунная магия предала его и превратила в дерево. Заключенные внутри его демоны безвредны, но они прислушиваются к речам человека, а тебе, конечно же, не хотелось бы, чтобы твои секреты стали известны демонам, пусть даже и связанным. Как думаешь, почему я решил перенести лагерь подальше от этого создания преисподней?

— Правда, что ли?

Мрачный почувствовал холодок, словно ворон взмахнул крыльями над его головой. Эта песня отличалась от всего того, что рассказывал Хортрэп о рябине, но в отличие от других, откровенно пугающих сказок она почему-то казалась правдивой.

Хортрэп сдерживался не дольше мгновения, а затем рассмеялся над невежеством Мрачного:

— Нет, конечно, это просто бабушкины сказки, предания Эмеритуса. — Его распухшее лицо снова приняло угрюмый вид. — Или правда? Кто знает, какие духи бродят сейчас вокруг, освобожденные… лунной магией?

Хватальщик от души посмеялся над Мрачным, и тот в ответ показал неприличный жест. После того как его дважды подняли на смех, он был не в том настроении, чтобы корчить страшные рожи.

— Ну хорошо, я передам от тебя привет маме и демонам рябины.

— И я могу пойти, могу помочь, — проговорил брат Рит, напомнив Мрачному, что его жизнь стала теперь несравнимо сложней.

Толстый монах сидел в стороне от костра, и это были первые его слова с тех пор, как Неми вывела спутника из повозки и передала под опеку Мрачного. Ведьма утверждала, что этот самотец принадлежал его матери, поэтому теперь Мрачный должен отвечать за монаха. Он уже готов был заспорить, но вдруг узнал мальчишку из своего прошлого. Неми тут же удалилась в свой дом на колесах, где давала Пурне урок музыки, а Мрачный при виде знакомого лица ощутил странную смесь радостного возбуждения и полной растерянности. Тогда они не перемолвились с пришлым мальчишкой и парой слов, ученик отца Турисы вовсе не собирался сходить с пути истинного и водить дружбу с деревенским анафемой, и все же встретиться с ним здесь было не просто неожиданно, а неожиданно приятно. Когда стало ясно, что от неловкого, но дружеского приветствия миссионер пришел в такой ужас, словно его бросили на растерзание слюнявому королю демонов, Мрачный поспешил успокоить брата Рита, мол, ты свободный человек, никто тебя не держит, можешь катиться на все четыре стороны.

Но монах не поблагодарил Мрачного и даже не сбежал от невольных похитителей. Он сидел сгорбившись и плакал, вместо слез роняя из сверкающих аметистовых глаз зернышки драгоценных камней. Только теперь Мрачный понял, что это не просто необычные очки, которые парень надел после ухода из деревни, согласно неведомым обычаям имперцев или цепистским ритуалам, а нечто еще более диковинное… Однако Мрачный кое-что знал о людях, которые смотрят на тебя нехорошо из-за твоих странных глаз, и потому сказал Риту: если не хочешь, можешь не уходить. Это наконец успокоило мальчишку, но после разговора у костра с Хортрэпом все началось по новой, и, похоже, монах нуждался в любом предлоге для отлучки не меньше, чем сам Мрачный.

А может быть, он действительно хотел помочь маме Мрачного, ведь они проделали вместе долгий путь, мама и монах, и это само по себе удивительно. Как его суровая ко всем и каждому мать нашла в себе терпение нянчиться с этим впечатлительным мальчишкой, недавно ослепшим и потому не способным ходить самостоятельно, не опираясь о чей-нибудь локоть?

— Нет, оставайтесь все здесь… Я хочу поговорить с ней наедине, — сказал Мрачный, в самом деле желая обойтись без свидетелей в тот момент, когда мама наконец-то удостоит его чем-то большим, чем молчание и сердитый взгляд. — Корни готовы? Хочу ее покормить.

— Если бешеная волчица откроет рот, чтобы поесть, пусть заодно попросит о милосердии, — заметил Гын Джу с вполне простительным ядом в голосе. — Она пыталась убить нас и отказалась что-либо объяснять, когда мы попросили ее об этом, а ты беспокоишься из-за того, что она голодна.

— Ладно… Никто не станет вести себя лучше с пустым желудком, — возразил Мрачный, чувствуя себя полным идиотом, продолжающим заботиться о матери даже после всего того, что она натворила.

— Думаешь, она набросилась на нас только потому, что пропустила ужин? — усмехнулся Гын Джу и обернулся к Риту. — Цепист, ты был с ней все время, пока она охотилась за нами. Тебе не показалось, что она при этом сильно голодала?

— Э-э-э… нет? — пробормотал монах.

Теперь, когда с ним заговорили, он выглядел более несчастным, чем прежде, когда никто не обращал на него внимания.

— Как будто ты мог видеть ее за едой, — усмехнулся Хортрэп. — Шучу, шучу!

— Шутка как раз в твоем духе, — заметил Дигглби и пересел поближе к монаху. — К вашему сведению, у парня есть имя, и, может быть, в его глазах больше сокровищ, чем у самого зажиточного горожанина, но с ушами-то ничего страшного не случилось. Так ведь, брат Рит?

— Э-э-э… нет?

— И раз уж об этом зашла речь, дорогой брат, где ты раздобыл эти замечательные глаза? — спросил Хортрэп. — Только не говори, что Неми сама вставила их тебе в глазницы!

— Вот. — Гын Джу проткнул веткой скрюченный корень кудзу и протянул Мрачному, пока брат Рит запинался и мямлил, расстроенный недружелюбным тоном Хортрэпа. — Только следи, чтобы она не откусила тебе пальцы, когда будешь ее кормить.

К горлу подступил ком, горячий клубень жег пальцы, однако Мрачный с покорным вздохом принял и совет, и пищу, а затем направился к темному дереву проведать свою маму. Он не знал, что еще можно сделать. Как всегда.

Кроме того…

Кроме того, он действительно не знал, что делать, драть твою мать! Мрачный не был силен в том, что Чи Хён называла математикой, но он точно знал, каков будет итог. Ему не нравился результат, и поэтому он колебался, мучился, пока не закружилась голова от всех этих «во-вторых», «в-третьих», «в-четвертых». Точно такая же слабость стоила Гын Джу руки и едва не обошлась самому Мрачному еще дороже, когда мама снова ворвалась в его жизнь с единственной целью эту жизнь отнять. И все же Мрачный не держал зла, он любил родительницу так сильно, что готов был умереть за нее, лишь бы не совершить еще более ужасную ошибку — не убить ее. Если бы Хортрэп не подоспел вовремя, Мрачный и Гын Джу были бы уже мертвы.

И ради чего? Ради чести клана Рогатого Волка? Глупейшая причина, даже если предположить, что эта честь в самом деле существует. Не было даже самой хреновой догадки насчет того, почему мама явилась по его душу, потому что каждый раз, когда Мрачный подходил к ней и пытался поговорить, она лишь ухмылялась, отплевывалась и сверлила его злобным взглядом, пока он не оставлял ее в покое.

До места, где привязали маму, идти было совсем недалеко — пока не закатилось солнце, Мрачный мог разглядеть, как она сидит в чаше из корней большой рябины, наблюдая за ним и его друзьями. Но он не спешил, пытаясь справиться с поднимающейся в душе озлобленностью, прежде чем снова заговорить с мамой. Обычно Мрачному удавалось успокоиться, думая о том, что своей неловкостью он может ухудшить и без того напряженное положение; сейчас же все эти размышления лишь распаляли его. Он крепко сжал копье, в наконечник которого переселился дед, и оперся на оружие, как на костыль. Это копье Чи Хён приказала изготовить в его отсутствие и послала Хортрэпа через половину Звезды, чтобы вручить подарок Мрачному. Хотя это означало, что она останется без одного из самых сильных капитанов, когда поведет Кобальтовый отряд через Врата у Языка Жаворонка к последней, возможно, битве в своей жизни.

Прошлой ночью Гын Джу со слезами на глазах рассказал Мрачному то, о чем не решался заговорить раньше: пока Мрачный лежал в отключке после встречи со своей родительницей, Хортрэп сообщил всем остальным, что Хвабун оказался первым островом, павшим под натиском армии Джекс-Тота. Погибла вся семья Чи Хён, а также слуги, друзья и простые жители. У принцессы нет больше дома, за который можно сражаться, однако она ответила императрице Рюки на просьбу о помощи в защите Непорочных островов. Их с Гын Джу возлюбленная бесстрашно выступила против армии демонов, подобные которым, как полагал Мрачный, встречаются только в безумных песнях его народа. Чи Хён готова пожертвовать собой ради всех смертных, в то время как сам Мрачный едва не лишился жизни ради… ради… Драть твою мать, ни ради чего, просто так!

Нет, даже еще хуже. Много людей каждый день умирают просто так, в этом нет никакой доблести, но и позора тоже нет… Но после всего, что испытал Мрачный, с какого хрена он должен умереть за клан Рогатого Волка? Он решил больше не терять времени, со всей силы швырнул в чащу поджаренный корень кудзу и перехватил копье так, как должен держать оружие воин, а не беспомощный старик. Луна еще не взошла, но он двигался в сторону от костра так, как учил дед. Глаза дикорожденного видели немного больше, чем обычные глаза, и когда он подходил к знакомому силуэту, то разглядел маму лучше, чем когда-либо прежде; не только ее бренную оболочку, привязанную за лодыжки и запястья к мощным корням рябины, но еще и истинную сущность этой женщины, которую прежде отказывался замечать. Да, она была его матерью, но прежде всего она была Рогатым Волком.

Мама следила за его приближением, оскалив зубы то ли в угрозе, то ли в холодном приветствии. Так же молча, как она сама напала на него и Гын Джу, Мрачный подошел к ней, сжимая обеими руками копье с наконечником, сделанным из праха ее отца. Мама не вздрогнула, когда сын направил на нее оружие, только глаза округлились, а слабая усмешка сделалась чуть шире. Но самое дерьмовое заключалось в том, что она обрадовалась. Она предпочла бы, чтобы сын пронзил копьем собственную мать, а не держал ее в плену или, что еще хуже, отпустил на свободу.

Только с этим ни хрена не получится, потому что Мрачный никогда не выполнял желания других Рогатых Волков. Широкий, как лист, наконечник копья наполовину ушел в глинистую землю рядом с тем местом, где сидела мать, и, когда безумная гордость на ее лице сменилась отвращением, Мрачный наклонился так низко, что его длинные волосы упали бы на глаза мамы, если бы не наткнулись на ее косу.

— Выслушай меня, мама! — прорычал Мрачный. — Мне насрать, ответишь ты или будешь молчать и морщиться, только сначала выслушай.

Ее губы дернулись в усмешке, но Мрачный, даже не успев подумать, что делает, ударил ее лбом в лоб. Правда, несильно, но этот поступок, похоже, удивил ее не меньше, чем самого Мрачного. Покрытый коркой шрам, появившийся по ее вине, отозвался болью. Приблизив к матери перекошенное лицо, он проговорил:

— Выслушай меня, мама. Прямо сейчас. Потому что пришел конец гребаной песне.

— Конец песне! — Это были ее первые слова после поединка с ним, произнесенные сквозь зубы, явно передразнивая. — Каждый день я молилась, чтобы ты вырос из своих песен. Понимаешь? Каждый день. Молилась Падшей Матери, Черной Старухе, Среброокой и всем другим маскам, которые носит наша создательница… Все, чего я хотела, — это чтобы ты забыл песни и начал жить настоящим.

— Неправда! — От ее лицемерных слов ярость и возмущение Мрачного превратились в нечто острое, способное проткнуть всю ту чепуху, что внушали ему в клане. — Ты просто хотела, чтобы я поверил в ваши песни, в гимны цепистов, наставивших на истинный путь клан Рогатого Волка. Но знаешь, что я тебе скажу, мама? Эти песни — полное дерьмо. Они слишком утлые и слишком мерзкие, и я давно вырос, на хрен, из них.

— Жизнь — это не гребаная песня!

Он никогда прежде не слышал, чтобы голос матери ломался, но, вместо того чтобы вздрогнуть от боли, прозвучавшей в ее словах, почувствовал удовлетворение. Так истинный Рогатый Волк наслаждается мучениями врага.

— Дело в том, мама, что я тоже так считал. Правда. — Он наклонился и снова коснулся лбом ее головы, на этот раз мягче. — Я покинул дом и отправился странствовать по свету. Толковал с ведьмами, сражался с чудовищами. Вмешался в ссору между забытым богом и воином из легенды. Влюбился в принцессу и в ее ухажера. Но даже после всего этого я повторял себе, что был круглым дураком, когда искал силу и мудрость в ваших древних сагах. Я повторял себе, что был глупым ребенком. А сам все это время жил песней, в которую сам бы не поверил, если бы услышал ее, будучи мелким щенком на коленях у Мудроустого. И я… я хочу спеть ее тебе, мама, и на этот раз ты ее в самом деле выслушаешь. Потому что это песня о тебе и обо мне, и если мы должны убить друг друга из-за какой-то хрени, считающейся древним законом нашего клана, то в этой песне поется об опасности, угрожающей всему миру. О том, как Изначальная Тьма накрывает Звезду, прямо сейчас, драть-передрать, и если мы не справимся с ней, то погибнут все люди, везде, от Кремнеземья до Ранипутри. Так что, пожалуйста… разреши мне спеть эту песню для тебя.

Что-то в словах Мрачного застало ее врасплох и, более того, затронуло какую-то струну в душе, потому что она тяжело сглотнула и отклонилась назад, подальше от его головы, глядя туда, где Среброокая едва поднялась над деревьями леса Призраков. Возможно, помогла зоркость глаз или сыновняя чуткость, но он понял, что мать действительно хочет выслушать его, хочет узнать нечто такое, что можно противопоставить безумным законам Рогатых Волков, заставившим ее охотиться на собственного сына. Но затем лицо ее напряглось, и она, сощурившись, произнесла:

— Спой свою песню, Мрачный, но, если она не убедит меня, тебе снова придется драться со мной.

— Ты не дождешься этого дерьма! — Мрачный выпрямился, придя в бешенство от ее слов, которые не мог принять. — Я спою песню, мама, а потом уйду, на хрен. Отправлюсь за пределы Звезды, чтобы сражаться с древним злом, а ты либо пойдешь со мной, чтобы помочь, либо останешься привязанной к этому гребаному дереву.

Как обычно, она все поняла неправильно:

— Если снова сбежишь, как твой дядя, то даже не надейся найти нору, которая укроет тебя от моего гнева, сын.

— Что ж, если так и случится, то хрен с ним, мы будем драться! — Мрачный выдернул копье из земли и помахал наконечником перед ее лицом. — Этим копьем с прахом деда я отрежу тебе ноги и оставлю тебя еще раз, потому что ты ничем не заслужила смерти от моей руки, сумасшедшая драная дикарка!

Он замолчал, тяжело дыша и не отводя взгляда от матери, а она с едва заметной улыбкой посмотрела на него и кивнула. Никогда прежде она так на него не смотрела, и Мрачный понял, что она гордится им. Парень, ты говорил как настоящий Рогатый Волк, вот в чем самая жопа.

— Мой отец умер достойно? — спросила она, разглядывая копье, и Мрачный слишком хорошо знал мать, чтобы не расслышать тревожную интонацию в ее голосе, как бы она ни пыталась скрыть волнение от сына.

— Он сделал даже больше — он достойно жил, — ответил Мрачный, покрутив копье, чтобы его наконечник напитался лунным светом. — И он отправился в Медовый чертог Черной Старухи с куда большим количеством убитых за душой, чем имел бы, если бы умер в саваннах много лет назад, когда ты бросила нас.

Мать покачала головой:

— Ничего такого я не делала. Клан не заботится о тех, кто не может сам позаботиться о себе. Ты об этом знал, но решил остаться с дедом. Никто, кроме тебя, не…

— Ты бросила нас, — повторил Мрачный, но слова застревали у него в горле.

Демоны его дери! Даже оставив саванны, даже потеряв деда и уйдя из лагеря кобальтовых на поиски дяди, он продолжал оправдывать мать, направляя всю свою ярость против глупых обычаев клана.

— Ненавидишь брата за то, что он повернулся хвостом к соплеменникам, а как насчет тебя самой? Разве ты не сбежала от нас с дедом, когда нам больше всего нужна была твоя помощь?

— Ты прекрасно понимаешь разницу, даже если она не подходит для твоей песни, — ответила мать. — Твой дядя Трусливый предал все…

— И охренеть, как он был прав! И так же поступил твой сын и твой отец, и мы оба оказались болванами, не поняв, что сделали это по одной и той же причине. — Это было так очевидно, что Мрачный рассмеялся лающим смехом. — Знаешь, мама, что я делал в этом лесу, перед тем как ты нашла меня? Охотился на Марото, точно так же как ты охотилась на меня. Однажды мы с дедом поймали его, а потом он снова пропал, но Рогатые Волки не потерпят, чтобы кто-то убежал от расплаты, так ведь? У нас заложено в крови, что каждый должен драться и, возможно, умирать там, где мы ему скажем. Я настолько был увлечен мечтой всадить солнценож в лицо дяде, что даже не нашел времени подумать о том, что он заслуживает благодарности за показанный пример.

— Ты и так слишком часто следовал его примеру.

— Да, потому что искать оправдания для своих дурных поступков — это тоже позорно, — произнес Мрачный, уже перестав злиться на маму и лишь испытывая жалость к ее безумному упрямству. — Ты судила обо мне почти так же, как я судил о дяде, но теперь мне ясно: отказ от битвы — это тоже битва, причем более трудная. Насколько меньше горя и смерти было бы в этом мире, если бы мы каждый раз, когда были с кем-то не согласны, просто оставляли его в покое, вместо того чтобы набрасываться? Дядя ушел от Рогатых Волков вовсе не потому, что ему не было до нас никакого дела, просто он понял, что этот путь не для него.

— Но ты сказал, что вы с дедом поймали его и тут же упустили и вам снова пришлось отправиться на охоту за ним. — Мама пыталась говорить с ним так, как привыкла, но теперь у нее ничего не получалось — и больше никогда не получится. — Ради какой достойной цели он сбежал на этот раз, Мрачный? Ну же, объясни мне. Уверена, что Обманщик подскажет тебе много оправданий предательству твоего дяди.

— Он отправился в разведку на Джекс-Тот, — объяснил Мрачный, отбросив застарелые сомнения в том, что Хортрэп способен рассказать всю правду о его дяде. — И это именно то, о чем я тебе говорил: мы всегда думаем плохо об ушедшем, даже не зная причин, вместо того чтобы подождать, когда все прояснится, и тогда уже судить о нем. Я тоже думал, что он просто трус, спасающий свою жизнь, но потом узнал, что он сейчас рискует гораздо больше, чем любой из нас; один, во враждебной стране. И делает он это без всякой выгоды для себя. Если ты гребаный герой, твой долг — помочь остальным смертным одолеть монстров, которые скоро вторгнутся в наши земли.

— Трусливый — герой, — проговорила мать таким тоном, словно верила этому в той же мере, что и Мрачный… то есть гораздо меньше, чем ему самому хотелось бы. — Пока я привязана к этому дереву, тебе никто не помешает петь, но эта песня останется пустым звуком, если я сама не увижу, как мой братец делом подтвердит свою доблесть.

— В этом ты права, мама, — решил пойти на компромисс Мрачный. Да, он не был наивен и не надеялся переубедить ее сразу, но, может быть — всего лишь может быть, — этот разговор станет первым шагом к пониманию. — Один Блудливый знает, сколько я повидал такого, во что сам верю с трудом. И это еще одна причина, чтобы ты пошла с нами и разнообразия ради подняла свое копье против Изначальной Тьмы, а не таких же смертных, как и ты. Просто выслушай меня… А потом, я тебе обещаю, мы снова встретим дядю и решим, что с ним делать, когда у нас будет возможность судить по его делам и глядя ему в глаза.

Наступила долгая пауза. Они оценивающе смотрели друг на друга в не по сезону душной ночи, лунный серп расплескивал свет по кистям белых, как слоновая кость, цветов раскидистой рябины и сверкал на перечеркнутой шрамами щеке матери. Мрачный вспомнил предупреждение Хортрэпа о заключенных в дереве демонах, что охотятся за чужими секретами, но, даже если в рассказе Хватальщика и крылась какая-то доля правды, он все равно не жалел о том, что сказал матери. Пока та слушала его, все зло этого мира тоже могло подслушивать… и дрожать при виде такого героя, как Мрачный.

— Ну хорошо, спой мне свою песню, — сказала наконец мать теми же словами и с той же интонацией, что сотни раз повторяла, когда Мрачный был маленьким, прежде чем устало опуститься на его травяной матрас и послушать новую сагу, сочиненную им.

А ему оставалось только надеяться, что на этот раз она заснет позже, чем обычно. И если каким-то образом удастся убедить ее, а потом добраться до Джекс-Тота и найти Марото, пусть дядя для разнообразия докажет, что действительно сражался за правое дело, а не бесцельно таскал по дорогам свою старую вислую задницу.

Глава 6

Марото сковали руки. Но не обычной цепью, нет, это было бы слишком просто для его молчаливых похитителей. Вместо наручников его запястья обмотали толстой липкой паутиной. Такая же липкая петля из того же материала обвивала его шею и тянулась от затылка вверх, к бледной раздувшейся твари, которая и плела оковы. Она ползала по потолку тоннеля, следуя за пленником и охранниками, ведущими его вглубь пещер с тяжелым, спертым воздухом, в гротескное царство пульсирующих стен из живой плоти и сверкающих костяных выступов.

Поначалу Марото думал, что под черными доспехами с шипами прячутся люди или, может быть, дикорожденные. Пока дракон-кальмар нес его над верхушками деревьев, он даже тешил себя иллюзиями, что тотанцы окажутся добродушными и симпатичными, что они с радостью пригласят его на свою пирушку, как только выяснится, что Марото и Бань не шпионили за ними, а попали на Джекс-Тот совершенно случайно. Но он разочаровался в своих фантазиях, едва очутился в пещерном лабиринте, где земля и камень уступили мерцающей плоти стен и мягким, сочащимся какой-то жидкостью сталактитам. Ни одно существо, хоть отдаленно похожее на человека, не согласилось бы жить в таком кошмарном аду, и какие бы вечеринки ни намечались здесь, лучше держаться от них подальше.

Когда чудовище выпустило его из своих щупалец, он плюхнулся в бассейн с теплой слизью, кишащей невидимыми, к счастью, существами, которые быстро разъели сетеподобную паутину. Как только Марото освободился от разлагающихся пут, тотанцы, уже в большем количестве, вытащили его из вязкой жижи, и не успел он прийти в себя, как его руки и шею опутала свежая паутина, которую белая тварь вытаскивала из почти по-человечески ухмыляющейся пасти на своем мохнатом брюхе. Потом она вскарабкалась обратно к потолку живой пещеры и затянула петлю на шее Марото, и он решил: положение настолько хреновое, что не осталось времени для угрызений совести, сожалений и самоуничижения. Пока он не сбежит из этого кошмара — или не откусит себе язык, чтобы истечь кровью и умереть, если с побегом ничего не получится, — все его мысли будут посвящены выживанию.

И Могучий Марото покорно зашагал дальше, старясь сохранить холодный разум в этом адском пейзаже, напоминающем кишечник огромного животного, где воняло как в переполненном инсектариуме затрапезной ужальни. Этот приторный маслянистый запах, от которого слезились глаза, определенно принадлежал насекомым, а быть может, их близким родственникам. Что неудивительно, если не забывать о паукоподобной твари, с помощью которой его связали, и похожих на хитиновые панцири доспехах.

Теперь он сумел рассмотреть усеянные шипами шлемы тотанцев и заподозрил, что они не просто похожи на жучиные панцири, а действительно принадлежали какому-то ранее неизвестному виду гигантских насекомых. Они казались составными, но пластины были так плотно подогнаны друг к другу, что Марото не заметил цепей или ремней, соединяющих их, и даже прорезей для глаз в гладких остроконечных шлемах; при этом охранники двигались вдвое изящней, чем смог бы Марото, надев доспехи вдвое меньше весом. У них не было оружия — или, по крайней мере, его не было видно, — но, взглянув на острые когти перчаток, Марото решил не нервировать чужаков.

От облаченных в причудливый хитин воинов тоже воняло, как из норы уховерток. Прирученная паукоподобная тварь была размером с небольшую собаку, но на поводке оказался как раз Марото. Он допускал, что когда-нибудь увлечение жуками сведет его в могилу, но даже в самом диком опьянении их ядом не мог представить себе такой ужасный конец. Оказавшись в этом кошмарном кишечнике, он вдруг вспомнил слова Карлы Росси, старой подруги, сказанные в ту ночь, когда они перебрали мяса черной многоножки после спектакля, чье название, как и название города, в котором это случилось, он никогда и не пытался вспомнить.

«Ад не станет придумывать новые ужасы для таких, как мы, — сказала Карла, еле шевеля посиневшими губами и утирая слезы, что навернулись на глаза то ли от жалости к себе, то ли от плохо смытого грима, а может, от того и другого сразу. — Нет, если боги действительно жестоки, в чем мы с тобой ни хрена не сомневаемся, то ад — это всего лишь возвращение к тому, с чего все началось… Только теперь уже без возможности сбежать».

Марото решил тогда, что одуревшая от яда комедиантка говорит о своем поганом городишке на окраине империи, но, учитывая то, как повернулась его судьба, он задумался, не была ли Карла куда лучшей предсказательницей, чем актрисой. Как это ни назови — хоть иронией, хоть заслуженной карой, хоть чем-нибудь еще, — но есть что-то впечатляющее в том, как перебравшая Карла предсказала этот сногсшибательный трюк на полжизни вперед. И вот что обидно: стоило Марото наконец-то отказаться от жуков раз и навсегда, и он очутился здесь! Надо признать, он и прежде несколько раз думал, что завязал, но вскоре возвращался на знакомую муравьиную тропу; однако сейчас, глядя на этот кишащий насекомыми ад, Марото точно знал одно: если удастся убежать, он больше никогда не прикоснется к жукам, до самой смерти. Ни за что!

Неровный проход, что вел их в темноту, был темным, как запекшаяся кровь. Но когда босые ноги Марото ступали по покрытому пленкой полу, та вспыхивала в черноте и освещала стены шахты. Оглянувшись назад, он увидел мерцающие отпечатки своих ног на полу и более слабый след на потолке. Странно. Однако и это следует учесть — даже если каким-то образом удастся ускользнуть от обоих охранников и твари над головой, его легко отыщут по следам, куда бы он ни направился в лабиринте пещер. Чем дольше Марото смотрел на этот подземный ужас, чем больше поворотов делал постепенно сужающийся тоннель, тем яснее становилось, что отсюда можно выбраться лишь одним способом: если кто-то выведет тебя наружу.

— Э-э-э… хорошенькая у вас здесь берлога, — сказал Марото по-непорочновски, еще раз попытавшись привлечь внимание охранников. — Конечно, вы не говорили, что понимаете багряноимперский или любой другой язык, на котором я к вам обращался. Но ведь вы и не говорили, что не понимаете. Так почему бы вам просто не кивнуть или не подать другой знак? Наверное, вам запрещено разговаривать с пленными, но было бы приятно знать, что вы слышите мои слова, правда же?

Если они и слышали, то не подали виду и не повернули голову в его сторону. Их упорное молчание, поначалу просто неприятное, постепенно становилось угрожающим. Но вероятно, кто-то здесь все-таки понимает человеческую речь, иначе зачем было оставлять в живых потенциального врага? Впрочем, на самом деле не хотелось задумываться над этим вопросом.

А потом появился настоящий свет в конце тоннеля, ярко-желтый и радующий, как солнце, которого Марото не видел неизвестно сколько часов, с тех пор как угодил в утробу Джекс-Тота. Но радость оказалась преждевременной. Они остановились на выступе, за которым открывался огромный грот шириной в добрую милю. Высоко над головой светился веерный свод, какому позавидовал бы любой собор цепистов на Звезде, если бы только ребра свода не были на самом деле ребрами. Огромный, уходящий вниз зал выглядел даже отвратительней, чем все остальное. Фосфоресцирующая река пересекала и без того влажный пейзаж из живой плоти, из неприлично подмигивающих ям вырывался пар, над водой в центре пещеры вздымался неуклюжий зиккурат. А за ним, на покрытом полипами берегу светящегося озера, разлеглась рыхлая, как тесто, груда белого мяса, подергивающаяся и пускающая вверх черные гейзеры. И при виде ее у Марото возникло желание опуститься на колени.

Не хватало воображения, чтобы представить, что за темная жидкость бьет в этих фонтанах и откуда она могла там взяться. Он даже и близко не догадывался, что это за несусветная хрень, но чувствовал, что уже подошел к ней ближе, чем хотел бы. Когда он коснулся коленями мерзкого губчатого пола, петля из паутины сдавила шею, но сразу ослабла, не задушив. Неужто поэтому люди становятся на колени, когда молятся? Не от благоговения перед высшей силой, а потому, что бывают существа настолько огромные и ужасные, что единственный твой шанс на спасение — сделаться как можно меньше и надеяться, что тебя не заметят?

Липкая веревка с силой потянула вверх, заставляя подняться на ослабевшие ноги, и он закрыл глаза, едва не плача. Еще никогда Марото не испытывал такого животного ужаса. Конечно, он, Марото, готовился к худшему, когда решил пожертвовать собой ради спасения Бань, но что вообще за хрень здесь творится? Это его могила — тут сомневаться не приходится. Разве может смертный противостоять такому кошмару, если даже не в силах смотреть на него дольше чем мгновение?

Один из охранников подтолкнул, и Марото Свежеватель Демонов, Бесстрашный Варвар, жалобно заскулил.

Что-то тяжелое опустилось на плечо, толстая, как кнут, конечность обвилась вокруг туловища. Марото коротко вскрикнул, и его голос неприятно громко отразился от стен грота. Он попытался сбросить с себя шипящую паукоподобную тварь, но даже если бы сумел упереться в нее обмотанными паутиной руками, ничего бы не вышло — она сжимала лапами его шею с такой же силой, с какой охранники держали за плечи, подсказывая ему, как плохо может закончиться этот день… после столь многообещающего начала.

По крайней мере, он спас от подобной участи капитана Бань с ее сладкими ручками. Уцепившись за этот жалкий клочок облегчения, он уже не сопротивлялся, когда тварь принялась удобней устраиваться на его спине. Бань спасена, а вместе с ней Донг Вон и Ники Хюн.

Марото глотнул тошнотворного воздуха и приказал успокоиться своему гребаному сердцу. Возможно, как раз в эту минуту Дигглби обдолбался в своей роскошной палатке, и, пожалуй, Бань была права, когда пыталась подбодрить Марото. И в конце концов, Пурна действительно выжила в битве у Языка Жаворонка. Может быть, Чхве, Дин и Хассан тоже выбрались без потерь из всех передряг. Все они сейчас живы и здоровы, по другую сторону океана от того ада, в который опускается их старый друг.

Петля снова ослабла, двое охранников потащили Марото вперед и неожиданно отпустили, как только он встал босыми ногами на гладкую лестницу. Марото открыл глаза, но смотрел при этом вниз, на глянцевые с темными прожилками каменные ступени, прорубленные в отвесной скале, — ненадежную тропу, ведущую с возвышения на дно пещеры. Он должен был броситься с обрыва, избавить себя от всего того, что произойдет дальше, поскольку ничего хорошего с ним случиться уже не может. Легионы монстров, обитающие в недрах Джекс-Тота, хотят, чтобы он еще пожил, и это, скорее всего, означает, что он должен умереть ради спасения Звезды.

Он глубоко вдохнул, готовый прыгнуть со скалы и разбиться насмерть… но не совсем готовый. Колени едва не бились друг о дружку, и он сделал первый шаг по лестнице, вместо того чтобы шагнуть в пропасть. Вспомнил, как отец рассмеялся ему в лицо, сообщив, что клан решил дать ему имя Трусливый; вспомнил и полный презрения взгляд племянника, с которым много лет спустя встретился в лагере кобальтовых. Родичи не ошибались, оценивая его, — он был трусом, и как ни внушай себе, будто пойти навстречу тому, что ожидает внизу, — поступок более смелый, чем самоубийство, это не будет звучать убедительно. В конце своих приключений Марото остался наедине с собой, и такая компания не кажется ему подходящей.

Разумеется, одиночество — это все, чего он достоин, но жаль того простака, который не пожелал бы чего-то большего.

А если бы кто-нибудь один мог оказаться рядом в этом ужасном, непостижимом месте, чтобы держать его за руку, когда оба они встретят свой последний миг? Это все равно была бы она. Это всегда будет она. Только ли потому, что она единственная из всех его знакомых, кто смог бы усмехнуться даже здесь и спросить, чего еще, демоны его подери, Марото ожидал встретить в самом конце той жизни, какую они прожили? Небеса — не для них.

Но если честно, главная причина, по которой он хотел бы увидеть ее здесь, состоит в том, что если даже один из них и заслуживает всего этого дерьма, то ни хрена не он. Его бы вообще здесь не было, если бы не Холодная София.

Новый, более мощный толчок колючей рукавицей, и он сделал еще один неуверенный шаг вперед. Высота никогда не страшила его, но сейчас очень не хотелось поскользнуться, голова ужасно кружилась, и Марото был бы только рад, если бы чья-то крепкая рука поддержала его на стертых ступенях. Но охранники остались наверху, предоставив пленнику спуститься самостоятельно. Или почти самостоятельно, если учесть, что на спине у него повисла горячая и раздражающе мягкая паукообразная тварь.

Спускаясь, он снова ощутил знакомое жжение в голенях и едва не рассмеялся, подумав, что не так уж и много часов назад взбирался по склону живописной горы в сопровождении прелестной пиратки, а теперь, возможно, находится несколькими милями ниже того самого места.

Только вот хрен тут рассмеешься. Он остановился подождать, пока не уймется головокружение, и прислонился к вздрагивающей стене из плоти, но тварь на спине тут же натянула веревку, и стало совсем не до смеха. Всему есть предел, даже юмору висельника. Когда он добрался до нижнего края скользкой лестницы и наконец-то заставил себя поднять глаза, то сразу понял, что в ближайшее время не случится ничего забавного.

Кто-то двигался навстречу по волнам светящейся, колышущейся плоти. Существо выглядело почти по-человечески, что в нормальном состоянии успокоило бы Марото, но сейчас напугало еще сильней. Он верил, что всякое возможно в этом мире, где демоны вытворяют любые чудеса, где бродят и ревут самые разнообразные чудовища. Особенно теперь, когда он, в буквальном смысле пройдя по утробе давно забытого королевства, готов принять все, что откроется его взгляду… или почти все. Даже увидев это существо прямо перед собой, он не мог поверить глазам.

Мертвые не оживают — это одна из немногих бесспорных истин на всей Звезде. Никто и ничто не заставит их двигаться — ни демоны, ни колдуны, ни жуки, ни снадобья… Но, глядя на тварь, приближавшуюся по складкам плоти, оранжево мерцающей под его ногами, Марото понимал: хотя этому незнакомцу давным-давно полагалось быть мертвым, он таковым не был. Несмотря на яркое сияние похожих на анемоны вееров из плоти, худощавую фигуру окутывала тень; она же стелилась за ней мягким шлейфом. И когда существо приблизилось, Марото разглядел, что тень — это тысячи тараканов, ползающих по голому телу, настолько иссохшему, что трудно определить, кому оно принадлежало — мужчине или женщине, хоть по рождению, хоть по самоощущению. Полупрозрачная кожа туго обтягивала скелет, словно каннибальский барабан.

— Демоны меня подери! — всхлипнул Марото, когда облаченная в наряд из жуков мумия с яркими, не имеющими возраста глазами на бесцветном и безжизненном лице подошла на расстояние плевка.

Мумия наклонила к нему голову — так петух разглядывает червяка. Рой насекомых на ее теле замер, сложившись в подобие древнего непорочновского платья. Кроме хитиновых туфель, шаровар, рубашки и халата, ее украшали кольца из выцветших позвонков на левой руке и довольно-таки безвкусное ожерелье из желто-золотых и рубиново-красных камней в форме миниатюрных черепов.

— Я… э-э-э… пришел с миром? — пробормотал Марото, увидев, что существо пока не намерено ничего с ним делать, и вообще у человека остается надежда на лучшее, даже когда худшее подошло к тебе с прощальным слюнявым поцелуем.

Иссохшие губы растянулись в усмешке, обнажившей поразительно белые зубы. Дребезжа тяжелыми кольцами, существо поднесло руку к его лицу.

Нет уж, на хрен, так дело не пойдет! Раньше Марото просто набросился бы на монстра, протянувшего к нему грязные пальцы, но сейчас очень не хотелось прикасаться к этой твари, даже самозащиты ради… чтобы не спровоцировать тварь на что-нибудь еще. При виде этого демона Марото наполнился чистым, концентрированным страхом, и вместо того, чтобы атаковать или хотя бы оттолкнуть протянутую руку, он отскочил назад… и наткнулся на другой живой труп.

Этот монстр оказался мужчиной, о чем говорил распухший член, вздымавшийся, словно мачта, из роившихся вокруг паха насекомых. Вскрикнув от отвращения, Марото оттолкнул труп. Этот предок с запавшими глазами выставил напоказ свое раздутое брюхо и печеночного цвета складки на подбородке, отчего казался еще более отвратительным, чем его высохший сородич. Толстый мягкий язык высовывался между толстыми мягкими губами, и только голодный взгляд оставался твердым.

Мир Марото сжался, как сжимался только в самом дерьмовом дерьме; мгновения тянулись ужасно медленно, давая возможность подумать, что нужно сделать, вместо того чтобы просто действовать.

По крайней мере, так бывало с ним прежде, но теперь, как бы скор ни был Марото в мыслях и движениях, эти твари оказались гораздо быстрее. Появилась третья, словно материализовалась из воздуха, и ударила ногой, такой тонкой, что должна была разлететься на куски, но на деле оказалась прочной, как железный прут.

Кто-то другой на его месте рухнул бы на пол, и тяжело рухнул, но Марото перекувырнулся, вскочил на ноги и бросился бежать. Не стоит недооценивать важность своевременного кувырка после головокружительного полета. Мягкая на вид плоть на самом деле напоминала колючие кораллы. Паук за спиной затянул петлю, пытаясь задушить. Марото хлопнул себя по плечу, продавил оказавшийся на удивление мягким панцирь и разорвал тварь на липкие клочья, хотя в глазах уже потемнело от нехватки воздуха.

Страна Трусливых Мертвецов! Да простят Древние Смотрящие, но Марото никогда не доверял предупреждениям предков, не верил, что в старинных обычаях есть что-то еще, кроме суеверий. Но теперь, продвигаясь вперед на нетвердых ногах, он понимал — да, понимал, драть твою мать! — что в конце концов оказался там, от чего его пытались уберечь отец и сестра, и это вовсе не гребаный Медовый чертог Черной Старухи. Он мертвец, и он попал в ад. Уже не в первый раз он приходит к такому печальному заключению, но теперь это действительно похоже на правду.

Чудовище, вставшее перед ним из похожей на кустарник живой плоти, выглядело еще ужасней из-за знакомого облика. Это был более крупный родственник монстра, чьи яйца Марото и Бань украли, казалось, десятки лет назад, — огромный, покрытый черным панцирем ночной кошмар, нечто среднее между крабом и таракоброй, с почти человеческим лицом на брюхе, с острыми клыками и волосатыми руками вместо жвал. Тот монстр, которого Марото выманил на берег моря, мог сожрать человека в два прикуса, а этот, если захочет, легко проглотит варвара целиком.

И похоже, что именно так он и собирается поступить. Марото метнулся в сторону, но руки и ноги не слушались… Он растерзал тварь, что сидела на спине, но паутина продолжала душить, а пальцы никак не могли зацепиться за обжигающую шею петлю…

И вдруг огромный монстр убежал, словно испугавшись троицы, пробиравшейся сквозь вееры из живой плоти к задыхающемуся Марото. Длинные руки, ощупывающие все его тело, неприятно напоминали разорванную недавно паукообразную тварь. Раздувшийся монстр щипал и колол Марото, с толстых, словно сосиски, губ капала слюна. Затем иссохшаяся женщина схватилась пальцами за петлю и разорвала ее, дав жертве возможность снова вдохнуть зловонные испарения пещеры.

Осматривая Марото, они обменивались удовлетворенными взглядами, а из-за сочащихся кровью неровностей пейзажа появлялись все новые и новые сморщенные фигуры, и вот уже варвара окружает дюжина тварей. Спертый воздух начал потрескивать, когда они сгрудились, а Марото, задыхаясь, словно выброшенная на берег форель, по быстро меняющимся выражениям лиц понял, что эти существа каким-то неизвестным способом беззвучно общаются между собой. Они разумны. Да, он не мог даже предположить, какого свойства этот разум, и ничуть не сомневался в их демонских намерениях, но это были мыслящие существа, и, когда один невообразимо древний предок пожевал беззубым ртом бицепс Марото и одобрительно крякнул, варвар решил, что, по крайней мере, сумел их заинтересовать.

— Я помогу вам! — воскликнул он на непорочновском, надеясь, что всеобщий торговый язык добрался и до самых глубоких подземелий Затонувшего королевства Джекс-Тот. — Я вам пригожусь. Кем бы вы ни были и чего бы ни хотели, я буду служить вам. Только отпустите!

Толстый предок, осторожно ощупывавший ему голову, остановился, другие тоже. А затем они закричали. Прямо в лицо Марото. Пронзительные голоса звучали так грубо, что его горло завибрировало в унисон, хотя все остальное тело дрожало от страха. Первый, покрытый тараканами предок, стоявший в стороне от других, протянул руку с кольцами-позвонками и дотронулся до носа Марото… и того сразу захватили жуткие видения…

Пылающие миры.

Застывшая тьма между звездами, за гранью Врат.

Группа жрецов, проводящая ритуал связывания демонов, в каком некогда участвовал и Марото, но весь ужас заключался в том, что вместо животных они приносили в жертву самих себя.

Марширующие армии, горящие города. Рай для монстров.

Легионы тотанских солдат в черной броне, проходящие через Диадему, через острова и доминионы. Мерзлые саванны, тающие от отвратительных выделений огромных боевых чудовищ, снег, падающий на опустошенную Усбу из проделанных колдовством дыр в реальности. Армии Джекс-Тота, захватившие всю Звезду.

Целый мир, принесенный в жертву.

— Драть твою…

Марото подавился словами, и горячая тошнота поднялась к горлу из желудка, как только видение угасло, вернув его сознание в преисподнюю со стенами из живой плоти и дышащим потолком, в руки высших жрецов Джекс-Тота, исчезнувших вместе со всем прочим на полтысячелетия. Нет, он очутился вовсе не в Стране Трусливых Мертвецов и теперь должен считать, что все еще жив, пока не доказано обратное… Хотя, возможно, не придется долго ждать смерти, если не забывать об исчадиях ада, столпившихся вокруг своей распростертой на полу добычи.

Глаза смотрели на него из черных ям на бледных лицах, пальцы скользили по телу с ощутимой угрозой. Живой человек удивлял этих существ почти так же сильно, как Марото поразили сами мумии. Они больше не кричали все разом, и Марото высвободил руку из-под ощупывающих лап и протер слезящиеся глаза. Вместо слез тыльную сторону кисти покрыли полосы крови.

Монстр с кольцами на пальцах растолкал собратьев и снова закричал в лицо Марото. Тот отпрянул от пронзительного мертвенного скрежета, но вдруг уловил знакомое слово из древнего высокого непорочновского диалекта, затем еще одно, и, хотя трудно было что-то разобрать одним здоровым ухом, с некоторым усилием он сумел приспособиться к этим пронзительным звукам.

–…Ты нам поможешь! Это правда! — кричало существо, извлекая из-под своего суетящегося одеяния грубый кинжал, изготовленный из черного завитого рога. — Ты будешь нашей первой жертвой!

Тонкие, твердые как сталь пальцы сжали Морото, но, пока вся свора увлеченно мяла его тело, раздутый монстр, похоже, оскорбился этим предложением почти в той же степени, что и жертва. Предок не кричал и вообще ничего не говорил, но по дрожанию обвислых щек и шевелению похожих на тухлые колбасы пальцев было ясно, что он недоволен. Волны энергии с треском проносились взад и вперед над Марото, и он понял, что двое монстров каким-то образом обмениваются сообщениями, пусть даже и без слов. Может быть, зрительными образами?

— Убейте меня, если вы должны это сделать, но убейте последним! — крикнул Марото на высоком непорочновском… или настолько близко к правильному диалекту, насколько это было ему по силам. — Вы хотите принести в жертву всю Звезду? Я помогу вам в этом! Убейте меня последним, и я сделаю все, что вы захотите!

Последние клочки гордости Марото слетели с его губ вместе с этими бесполезными словами. Но зато он испытал облегчение. Со дня встречи с Пурной он планировал умереть как герой, но с планами всегда так — они непременно найдут способ отыметь тебя без кокосового масла.

Но по крайней мере, его слова оказались услышаны. Двое монстров тотчас отпустили его и повалились с самыми отвратительными звуками, какие только можно вообразить. Звуки оказались скрежещущим смехом или чем-то близким к нему — этим высохшим мумиям нелегко было смеяться. Женщина, что сбила Марото с ног, всхлипнула и провела рукой по его шее. Ее тонкие волосы, кишащие пауками, нависли над лицом варвара. Несмотря на отвращение, он все же различил в ее слабых шипящих рыданиях несколько слов на высоком непорочновском. Острые когти слегка царапнули его подбородок.

— Ж-ж-жертва! Хорош-ш-шо! Первый с-с-станет пос-с-следним!

— Что он может? — прокричал тот, что с кинжалом.

И каким бы напряженным и ужасным ни казалось это обсуждение, Марото счел его благим признаком. Теперь они общаются понятным ему способом, и чем больше он понимает, тем больше шансов добиться их расположения.

— Он даст нам заглянуть внутрь и найти подтверждение?

— Даст! — провыл толстый предок и положил пухлые пальцы на шею Марото. — Открой свое сердце! Открой мозг!

— Эй, давайте не будем торопиться с… — начал Марото, пытаясь вырваться, но первое ужасное существо уже протянуло к нему руку с кольцами.

Это было лучше, чем кинжал, но не намного… На самом деле это было даже хуже. Холодные, словно вырезанные изо льда, пальцы коснулись вспотевшего лба и вдавились в плоть. Даже нестерпимую боль можно как-то вынести, но пальцы мягко прошли сквозь кожу и погрузились в череп почти безболезненно, отчего судорожно сжавшемуся Марото стало еще страшней. Ничего похожего он прежде не испытывал и даже не смог бы описать свои ощущения. Он стиснул зубы так крепко, что едва не раскрошил.

Но когда первый ужас приутих, снова нахлынули видения, только на этот раз они не исходили от украшенной кольцами руки тотанца, а рождались в мозгу самого Марото, растревоженном грубым вторжением. И лучше от этого не стало, ни хрена подобного, только хуже, поскольку кровавые картины теперь воспроизводили не пророчества одного из монстров, а собственную историю варвара — воспоминания об убийствах и, что еще паскудней, о том, как он помогал Софии занять багряный престол. Потом увидел, как они с друзьями связывали заклинаниями демонов в Эмеритусе, и в первый раз с того момента, как поток памяти захлестнул Марото, у него появилась возможность перевести дух, пусть даже и тотанец сделал то же самое.

Предок не позволил ему полностью выйти из транса, заминка вышла слишком короткой, но этого времени хватило, чтобы Марото сообразил: чужак в его голове не знает, что произойдет дальше, он точно такой же наблюдатель… И если никто не управляет повозкой, почему бы сообразительному варвару не взять поводья в свои руки? Он попытался это сделать, усиленно вызывая в памяти свою старую театральную труппу, великих мастеров искусства вживания в образ, — и у него получилось! Почувствовав облегчение, он сосредоточился на том случае, когда они с Двуглазым Жаком и Карлой подожгли театр своих конкурентов. Конечно же, воспоминания были ясными, как звезды на небе той ночью, когда все это произошло. Густой дым и вонь паленых париков, крики попавших в западню зрителей и смех товарищей… Краем сознания Марото уловил дрожь удовольствия тотанских наблюдателей, поселившихся в его больной голове.

«Нравится, да? — подумал Марото, обращаясь и к себе, и к гостям. — Вы искали подтверждений? Не знаю, что именно я должен подтвердить — свою полезность для вас или готовность продать Звезду таким подонкам, как вы, но вот вам старый прогнивший бочонок, полный этих подтверждений. Пейте до дна!»

И теперь, поняв, как все происходит, Марото постарался протащить просматривающих его голову древних монстров через свои самые отвратительные поступки. Счастливым воспоминаниям о Пурне и всей команде здесь не место, как и сладострастным мечтам о Чхве или Бань. Не станет он делиться и почти непрерывной жалостью к себе и пустыми обещаниями стать лучше. И вскормленное долгими годами пристрастие к жукам тоже нужно исключить из этой версии прошлого, и те редкие добрые дела, что он все-таки совершил. Нет, ему придется хорошо поработать, чтобы убедить бессмертных колдунов, или кто они там на самом деле, что Могучий Марото — ценное приобретение для войны против человечества.

Падение Хеммиса, битва за Ноттап и казни, что он проводил в Эйвинде…

Взятие Дикого Трона, куда он повел отряд самоубийц, чтобы заманить имперцев в ловушку кобальтовых.

Безумие в Виндхэнде, где Марото в первый раз увидел, как багряноимперские солдаты превращаются в берсеркеров и набрасываются друг на друга, поедая живьем каждого, до кого смогут дотянуться, даже самих себя. Наконец, битва у Языка Жаворонка, где история повторилась, и его эпический гнев и клятвы отомстить бывшим друзьям — сначала Софии, а затем и Хортрэпу. Этот кусок тотанцам уж точно понравился. Марото заново пережил свою былую ярость, возродил готовность сжечь весь мир, если это потребуется, ради мести за Пурну, чью смерть на поле боя можно было предотвратить. И поскольку ему больше нечего было предложить из каталога своих преступлений, он попробовал кое-что новое — чем вспоминать прошлые бесчинства, он вообразил, как облачается в шипастые черные доспехи и ведет легионы тотанцев против обитателей Звезды. Используя весь свой опыт, чтобы подсказать, где и как следует атаковать каждый Луч, наслаждаясь кровавой бойней и зная, что тоже попадет под меч, но самым последним из всех… И это будет его награда!

— Это твоя награда! — простонала ему в лицо пауковолосая женщина.

Марото вздрогнул, когда наблюдатель вытащил руку из его черепа. Каким-то образом варвар понял, что плоть и кровь чужих пальцев на самом деле не проникла в него, что он не умрет от страшной раны… Но было охренеть как похоже.

— Первый станет последним! Ты должен добровольно выложить все твои секреты, предложить свою податливую плоть, и тогда первый станет последним!

— Последним в очереди, по крайней мере, — пробормотал Марото, пока монстры поднимали его на ноги.

Он должен был почувствовать отвращение к себе, после того как согласился помогать этим тварям и продал всю Звезду, чтобы получить незначительную отсрочку. Но испытал лишь облегчение. Ему с самого начала суждено было сыграть эту роль, и он слишком практичен, чтобы отказаться. Пришло время встать на сторону зла.

— Но прежде чем я пообещаю служить вашему делу, нужно обсудить условия.

— Ус-с-словия? — прошипел тотанец с кольцами, оборачиваясь к Марото с ясно написанным на бледном лице гневом.

Остальные разразились безумным смехом. Раздутый монстр что-то скептически проблеял, и даже стонущая женщина отшатнулась.

— Да, — сказал Марото, чуть не поскользнувшись на сочившемся кровью свободном пространстве, что осталось на месте сломанных кустов.

Озлобленные и явно безумные древние жрецы Джекс-Тота окружили его. Он хотел выяснить, играют с ним эти твари или действительно принимают к себе.

— На острове осталось трое моих слуг. Я скажу, где они прячутся, а вы схватите и приведете ко мне. Это первое условие… И когда я получу своих людей, мы поговорим о том, что еще мне нужно и что мы можем предложить взамен.

Предки засмеялись громче, и некоторые из них покинули сцену, но Призрачнорукий, Раздутый и Пауковолосая, похоже, заспорили. После того как один из них проник в череп Марото и понаблюдал ужасные видения, приспособиться к способу общения предков было уже проще. Их мысли проносились мимо глухого уха варвара, тишайшим шепотом проникали в здоровое… а заодно щекотали нос. Раньше он ничего не замечал, кроме общего зловония, но сейчас, настроившись, уже не сомневался, что каждая из этих тварей испускает собственный, особый, но такой же отвратительный запах, как у остальных, и этот смрад словно бы отмечает ход разговора. Марото попытался уловить слабые волны мыслей и сопровождающую их вонь, надеясь как-нибудь научиться этому языку без слов. Но тут Пауковолосая выставила руку в его сторону, выкрикнула что-то непонятное и в ярости атаковала. Что ж, прощайте, блестящие планы… Вместо того чтобы уклониться от острых черных когтей, Марото шагнул навстречу и попытался одной рукой схватить каргу за запястье, а другой проломить сморщенную голову. Он должен уложить как можно больше тотанских мумий, прежде чем их приспешники одолеют его самого. Первоначальный ужас от их внешности и выносящих мозг способностей уже ослаб, и теперь Марото готов был поспорить, что предки не устоят под его мощными ударами. Он прикончит их голыми руками, одного за другим, пока…

Пауковолосая двигалась охренительно быстро, и у Марото закружилась бы голова, даже если бы она не ударила его слева в висок. Он отлетел и упал на рифы коралловой плоти, лопнувшие под ним, словно гигантские волдыри. Марото лежал в мокрых, теплых обломках, слишком ошеломленный, чтобы даже просто шевельнуться, и едва он сообразил, что должен что-нибудь предпринять, как она напала снова. Он пытался сопротивляться, но беспомощно, как ребенок. Руки, казавшиеся хрупкими веточками, пробивали его защиту. Он не мог отвлечься даже на крик, зато она продолжала завывать, даже когда оседлала свою добычу.

Пальцы с острыми когтями вцепились в его горло, глаза ухмыляющегося скелета сверкнули яростью, десятки серых пауков попа́дали с ее волос в его раскрытый рот. Перед глазами все поплыло, он задыхался, сознавая, что приходит конец, но все еще чувствовал, как мелкие твари кусали губы, язык и нёбо, словно кололи раскаленной добела булавкой. И тогда он собрался с силами в последней попытке защититься и отбросить слишком уж ловкую каргу, что сидела на его животе, прижав шишковатыми коленями его руки.

Но тело не слушалось. Все кончено. Или нет?

— Тебя зовут Свежевателем Демонов, — послышался чей-то царственный голос, когда женщина перестала его душить.

Ее руки все еще сжимали горло Марото, но уже мягко, без прежней ярости. Она провела по его содранной коже пальцами, а он жадно вдохнул удушливые пары этого живого болота. Когда зрение вернулось, Марото понял, что говорит сама Пауковолосая, и прилив облегчения из-за полученной отсрочки тут же сменился ужасом при виде изменений, что произошли с каргой, пусть те и не были слишком резкими. Дикие, налитые кровью, но все же человеческие глаза почернели до могильной тьмы. Быстрые и резкие движения сменились плавными, неторопливыми. Но больше всего пугал голос… Да, пронзительные крики тотанцев были отвратительны, но этот густой, глубокий тембр оказался во много раз страшней.

— Ты уже имел дело с подобными нам, смертный. Ты не только смотрел в Изначальную Тьму, но и отнимал наши способности.

Марото не знал, нужно ли вообще отвечать, а если нужно, какими словами, и потому лишь молча сглотнул. Это показалось ему правильным ответом, но кончилось тем, что в горло забрались пауки. Однако он был так напуган и заворожен, что едва почувствовал их.

— Отбрось свои хитрости, обезьянка, — сказала карга с глумливой усмешкой, а затем провела рукой по его оглохшему уху… и мгновенно излечила докучливую рану давней войны, так что теперь он превосходно слышал ее речь обоими ушами. — Служи честно или предавай, сражайся или убегай, будь первой жертвой или последней, это не имеет значения… Ты теперь наш, и очень-очень скоро мы отправим тебя домой. Даже спустя бесчисленные тысячелетия, после того как этот мир умрет, подобно всем прочим, мы все еще будем прижимать тебя к груди, и твоя награда будет такой же бесконечной, как наша любовь… Но сначала мы должны собрать урожай, и ты станешь свидетелем последних дней смертных на Звезде.

— Благодарю вас, — всхлипывал Марото, веря каждому слову демона. — Благодарю вас… Благодарю…

Глава 7

София заметила перемены, как только вышла наружу. В морозном воздухе все еще чувствовался привкус дыма, как в ночь ее появления, но теперь его можно было считать просто запахом города, не обязательно горящего. Мордолиз вывел ее по тайному ходу в переулок за несколько кварталов от фасада замка Диадемы. Выбравшись вслед на главную улицу, София поняла, что правильно поступила, воспользовавшись не самым приметным выходом.

В дальнем конце улицы не слишком большая толпа пыталась с помощью упряжки волов поднять решетку на одних из многочисленных ворот замка. Если бы София не знала, сколько тяжелых дверей, запечатанных каменной кладкой и колдовством, отделяет этих людей от внутренних помещений замка, она забеспокоилась бы за Индсорит, оставшуюся в одиночестве в огромном склепе своего дворца. Но Черная Папесса, покидая его, так старательно заперла за собой все входы, что пройдет не один год, прежде чем обычные люди, не обладающие силой и не имеющие в подчинении демона, смогут пробраться внутрь.

Мордолиз свернул в другой переулок, и София направилась в город следом за ним.

Та первая ночь прошла слишком беспокойно, и ей не удалось осмотреть Диадему после стольких лет отсутствия. Но теперь, когда волнения улеглись, появилась возможность прогуляться по притихшему городу, удивляясь тому, как мало он изменился. Высокие дома, стоявшие вплотную друг к другу, превращали улицы в ущелья. Выглядели постройки настолько обветшавшими, что только теснота мешала им обрушиться. Почти в каждом квартале дополнительные арки соединяли между собой здания по разные стороны улицы, чтобы предотвратить обвалы. Огонь уже поглотил многие дома, и весь город выгорел бы дотла, если бы не бесконечно моросящий дождь пополам с пеплом, из-за которого шкура Мордолиза стала такой же черной, как его душа. Если предположить, что она есть у демона.

Лабиринт улиц был совершенно пуст, но из-за ставней за Софией следило множество глаз, и сверху доносились разговоры высунувшихся в окна или прохлаждающихся на балконах жителей. Время от времени она слышала ругательства и угрозы, а однажды обломок камня размозжил бы ей голову, если бы Мордолиз взмахом хвоста не изменил его полет. Однако она так ни разу и не встретилась взглядом со своими поклонниками, вероятно юными. Только увидев собственное отражение в масляной луже посреди клаустрофобически мизерного двора, она поняла, что привлекает больше недружелюбного внимания, чем мог бы кто-либо другой в этих неблагополучных кварталах. Темный плащ с капюшоном напоминал сутану новообращенного, под закрывающим нос и рот шарфом могло прятаться лицо цепистской ведьмы, а на длинной ручке молота, который она несла на плече, чтобы отпугнуть грабителей, были выгравированы святые символы. София беспокоилась, как бы в ней не признали бывшую королеву, но на самом деле она выглядела как настоящая цепистка. Хорошая маскировка.

Оглянувшись назад со своей наглой ухмылкой, Мордолиз свернул в галерею, ведущую во внутренний двор. Широкий проход был завален битым камнем, гнилой древесиной и зловонными отбросами, и груды мусора почти достигали арочных перекрытий, однако между ними петляла узкая тропа. Едва София шагнула под крышу, прячась от дождя, со стороны ближайшего здания донесся резкий свист, и такая же трель ответила ему откуда-то сверху. Должно быть, Холодный Кобальт подошла к какому-то важному месту, раз уж здешние обитатели, вместо того чтобы просто сообщить о появлении чужака, пытаются его отпугнуть.

Она прошла за Мордолизом по галерее. Запах погашенного дождем костра сменился миазмами черной плесени, разросшейся по всей свалке. Все это напоминало катакомбы, только выглядело еще менее приятным, и София была бы рада не заходить глубже, но тут Мордолиз вывел ее к тайному проходу, правда замаскированному не так удачно, как тот, по которому они выбрались из замка. Даже если бы демон не остановился перед старинными часами, слишком надежно установленными на слишком тщательно сложенной груде мусора, она все равно заподозрила бы что-то по отпечатавшимся в грязи следам, ведущим к громоздкому часовому шкафу из грецкого ореха. София потянулась к ручке двери, но Мордолиз опередил ее, залаяв и оскалив зубы. Она сделала вид, будто бы собирается разбить эту штуку своим молотом.

— Не вздумай! — раздался крик из-за ржавого циферблата.

— Значит, сам откроешь? — спросила она, представляя, как пугающе должна выглядеть со стороны пожилая женщина, разговаривающая с часами. — Я ищу Бориса.

— Никакого Бориса здесь нет, — ответил невидимый лгун. — Только дюжина хорошо вооруженных головорезов, заплативших мне за то, чтобы никто их не побеспокоил, пока они пьют чай. А теперь проваливай, или на месте пристрелю.

— Брр, ты правда хочешь это услышать? — пробормотала София под нос, а Мордолиз радостно фыркнул, почуяв ее раздражение.

— Считаю до трех, мамаша, и если не уйдешь…

— София жива, — сказала она, смущенно оглянувшись на узкую тропинку.

Какой позор!

После долгой паузы из часов послышалось:

— Как ты сказала?

Прочистив горло и погрозив Мордолизу пальцем, София наклонилась и повторила фразу, которая, по заверениям Бориса, служила паролем повстанцам Диадемы:

— София жива.

Снова последовало долгое молчание, а затем сидевший в часах человек заговорил уже более узнаваемым голосом:

— Боюсь, я опять не расслышал. Скажи громко и внятно.

— София жива! — прорычала она. — А вот Борис вряд ли долго проживет, если будет и дальше надо мной издеваться.

— Давайте не будем больше так встречаться, ваше величество, — сказал невысокий человек с обмороженным лицом. Дверца массивных часов со скрипом открылась, и он поклонился Софии. — Если узнают, что ваш демон обожает запах моих следов, меня перестанут приглашать в гости.

— Уверена, тебе не терпится представить меня друзьям, — ответила София, а Мордолиз тем временем сунул нос в промежность Борису, чего тот терпеть не мог.

— У меня нет выбора, раз вы уже пришли, — заявил Борис, держа руки над головой Мордолиза с таким видом, будто не мог решить, что опасней — отпихнуть демона или почесать его за ухом.

София отметила, что Борис все еще носит безвкусную темно-рыжую накидку из шкуры гориллы и жилет из шерсти лемура, которые она нашла для него в лагере у Языка Жаворонка. А боевого топора, взятого по настоянию Софии в кузнице Улвера, при нем не было.

— Но если видеть во всем светлую сторону, то я стрясу уйму денег со всех, с кем спорил о том, что действительно видел Поверженную Королеву. Так что давайте зайдем внутрь, и я представлю вас тем, кто управляет Диадемой, с тех пор как цеписты сбежали, а корона погнулась.

София вошла вместе с Мордолизом и захлопнула дверцу часового шкафа. Под ложной кучей мусора скрывалась тесная каморка с маленьким столом и двумя стульями, освещенная чадящим светильником на рыбьем жире, — в проливе Скорби ловилась такая жирная рыба, что фитиль просто вставляли ей в рот, и получалась дешевая лампа, хоть дым от нее и щипал глаза.

— Впечатляющее местечко, Борис, — заметила София. — Может быть, оно и меньше твоей лагерной палатки, зато такое же вонючее.

— Хо-хо, — отозвался Борис и, пока Мордолиз принюхивался к запаху лампы, подошел к задней стенке и постучал по деревянному брусу. — Моя комната, увы, не так прекрасна, как эта прихожая. Я ожидал вашего визита и поэтому попросил у друзей разрешения впустить старую каргу и ее собаку, если те будут крутиться поблизости.

Сквозь появившуюся в стене щель потек свет, и открылась еще одна хорошо замаскированная дверь. Борис с Софией оказались на открытой веранде таверны, примыкающей к галерее, где и в самом деле пили чай с дюжину крепких ребят. Две женщины поднялись с лавки и, бросив на Софию хмурый взгляд, отправились вместо Бориса на пост у часов. Остальные не уделили вошедшим особого внимания, и Борис, стащив со стола бутылку пива, повел Софию через люк у дальней стены таверны в подземный лабиринт кладовых и коридоров, больше напоминавших шахты. Проходя мимо очередного охранника, он каждый раз произносил дурацкий пароль и кивал на спутницу, словно нарочно наступая ей на больную мозоль.

— Вот что я скажу тебе, Юб: София жива и я хочу получить свои пять крон прямо сейчас, спасибо и извини за беспокойство.

— София жива, Алака, и, значит, ты должен мне один таэль.

— Какое прекрасное утро, госпожа Пнатхвал. Вас не затруднит отдать мне три блестящих шестерика? Нет, не в долг, просто, видите ли, какое дело… София жива.

Ни один не заплатил ему, даже после того, как София с большой неохотой подтвердила недоверчивым охранникам, что это она и есть. Однако Борис не сильно расстроился:

— Все возвращается на круги своя, и, как только власть имущие признают вас, они забудут про свои обещания. Пусть думают, что это мошенничество продлится долго, но нам-то известно, как коротко ваше терпение.

— А ты быстро сообразил, как заработать на моем имени, — заметила София.

— Я не из тех, кто тратит время даром, — ответил Борис, развязывая свою рыжую накидку. — К тому же каждый, кто назовет меня лжецом, заслуживает того, чтобы его кошелек похудел на пару монет, ведь я столько пережил, провожая вас сюда. Ну и наконец, они сами придумали этот пароль, так что можно было ожидать, что они первые и поверят… Подождите минутку… София жива!

— Если это можно назвать жизнью, — проворчала София и отпила из бутылки глоток репного пива, когда они миновали последнего охранника и оказались в сыром каменном подвале с колодцем посередине. — Какая часть выигрыша достанется мне, когда соберешь все деньги?

— Такой же процент, какой вы посчитаете нужным выделить мне из королевских сокровищ за организацию этой встречи будущего Диадемы с ее прошлым.

— Послушай, Борис, ты опять меня недооцениваешь. Я не просто прошлое, а то прошлое, что будет вечно преследовать тебя.

Мордолиз приподнял уши, замахал хвостом и подошел к краю колодца, откуда во мглу скального основания города спускалась винтовая лестница. София тоже прислушалась и уловила отдаленный гул, как будто в глубине резвилась стая демонов.

— Что там у вас? Гладиаторская яма?

— Почти, — сказал Борис. — Там сейчас собрались все партии, считающие себя достойными управлять городом.

— Брр! — София предпочла бы политическим склокам встречу в открытом бою с десятью противниками. — Привести меня туда — все равно что бросить плитку торфа в костер. Я искала тебя, чтобы получить ответ, что за ад здесь творится, а вовсе не для того, чтобы поднять ставки тем, кто пытается склеить разбитую чашу. Проводи меня обратно в замок и по дороге расскажи обо всем, а тем, кто захочет управлять этой помойкой, передай мои наилучшие пожелания. Готова признать, что я дура, но все же не настолько, чтобы снова совать голову в ту же петлю.

— Никаких шансов, — возразил Борис и указал на лестницу. — Вы все равно пойдете туда, ваше величество, так что не стоит упираться.

— Извини, что ты сказал?

Софии казалось, что она слишком устала, чтобы всерьез разозлиться, но, когда этот сопляк начал распоряжаться, заскрежетала зубами, и не столько из-за его дерзости, сколько из-за собственной глупости. Недомерок не казался ей большой угрозой, и она даже не подумала об осторожности, когда он уводил ее все дальше по незнакомым местам, мимо десятков вооруженных охранников. Мордолиз наконец-то пришел в себя после таинственной отлучки, из которой он вернулся с покореженной Сердоликовой короной, однако таким ослабевшим София его еще не видела… Но от чьего бы имени ни говорил Борис, они должны были знать, кто она такая, и все же ее впустили вместе с Мордолизом прямо в святилище. По всей Звезде ходят легенды о ритуалах и реликвиях, якобы способных противостоять силе демонов, так, может быть, кто-то действительно нашел способ одолеть ее жуткого защитника? Неужели она по собственной воле прискакала прямо в ловушку?

— Вы моя сказочная удача, королева София, — усмехнулся Борис.

Она дернулась вперед, чтобы спихнуть коварного крысеныша, но Мордолиз неожиданно преградил ей дорогу — этому засранцу вдруг захотелось понюхать соблазнительно пахнущее пятно на грязном полу. Он задержал Софию всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы Борис как ни в чем не бывало закончил свою речь:

— Или ваши обещания настолько пусты, что вы их забываете, едва они слетают с уст?

— О чем ты?

София понятия не имела, к чему клонит Борис, но держался он так уверенно, что она прикусила губу и решила услышать ответ.

— А как же та прекрасная песня, что вы спели мне в лагере кобальтовых?

Борис выглядел таким расстроенным, словно это действительно была какая-то чудесная песня и ему, демоны его подери, просто необходимо услышать ее снова, чтобы успокоиться. Проблема заключалась в том, что София так устала, что не могла вспомнить, какого хрена она ему пообещала. Догадавшись об этом по выражению ее лица, Борис подсказал:

— Когда вы вместе с демоном пришли к моей палатке, то посмотрели мне в глаза и сказали, что сожалеете и готовы меня выслушать.

Она так и сказала? Звучит не очень-то правдоподобно… Но еще трудней поверить, что он сам сочинил эту небылицу.

— Вы сказали, что готовы помочь нам восстановить Диадему, восстановить империю. — Жалкий свет надежды смотрелся совершенно неестественно на чумазом лице парня. — Все правильно вы сказали: сначала нужно сообща избавиться от Вороненой Цепи. Мы отправимся в Диадему, и ваши люди вместе с моими друзьями сокрушат церковь. Но поскольку цеписты сбежали и сами себя вычеркнули из песни, мы можем перейти к другим вашим обещаниям. Насчет того, чтобы все исправить.

Во имя всех шести демонов, которых она связала, это прозвучало знакомо. Хотя София с трудом представляла себе, как могла такое сказать. Дело не в необычности самих слов, а в тех чувствах, что в них заключены. Правда, она и любила сдабривать призывы к оружию преувеличенным оптимизмом… Пообещать, что наступит день, когда общий враг падет и можно будет заняться восстановлением прежней жизни. Неудивительно, что она не помнила свои ободряющие речи, это были пустые слова, сказанные лишь для того, чтобы сомневающийся еретик отправился вместе с ней в самоубийственный поход. Сколько лет прошло с тех пор, когда она искренне верила, что сумеет освободить угнетенных крестьян империи? Сколько десятилетий?

— Если твои друзья верят, что Цепь ушла навсегда, то они прекраснодушные мечтатели. — София тотчас почувствовала на языке горечь этих слов. — Куда бы ни отправились цеписты, они скоро вернутся, или их место займет кто-то другой, и станет еще хуже. Так всегда и бывает.

— Может быть, так было раньше, София, но это время прошло. — Борис с чувством превосходства посмотрел на бывшую королеву Багряной империи. — Город сейчас в наших руках, и, возможно, мы удержим его лишь несколько веков, а может, тысячи лет, но я могу гарантировать одно: мы будем управлять лучше, чем любой напяливший корону угнетатель из тех, что были до нас или придут после. Так что спуститесь и помогите нам или проваливайте на все четыре стороны и дожидайтесь шанса поднять молот Портолес, чтобы разбить чью-то голову, а не чьи-то цепи. Только, если уйдете, вам придется самой искать дорогу. У меня здесь слишком много дел.

София посмотрела на своего дьявола, а тот в ответ посмотрел на нее, и она снова спросила себя, не потому ли изгиб его губ кажется зловещей усмешкой, что именно это она и ожидала увидеть.

— Должно быть, ты слушал в свое время хорошие речи, Борис, — сказала она наконец, кивнув в сторону лестницы.

Не то чтобы у нее были более интересные планы на этот день, даже если она и боялась панически встречи с людьми, которые считали ее мученицей, тогда как на самом деле она предала их ради спокойной жизни в Кутумбане. Она заслуживает самого страшного наказания от этих людей, но при этом способна утешить себя тем, что уже потеряла куда больше, чем могут потерять они.

— Ну так идем, пока я не поумнела и не передумала.

Борис широко улыбнулся и поспешил вниз по лестнице, не переставая болтать:

— Хорошо, что вы пришли именно сейчас. Несколько дней назад здесь такое творилось! Они пытались справиться с волнениями еще до нашего прихода, если вы способны в такое поверить, а сам-то я не верю, памятуя о том, в каком состоянии мы застали город. Трудно представить, что все эти бесчинства были лишь заключительным аккордом, а самое худшее происходило две недели назад. Они говорят…

— Кто «они», Борис? — спросила София, когда шум голосов под лестницей превратился в рев. — Какие партии борются за контроль над городом?

— Ну, часть мест занимают мои друзья, это правда. Но еще там есть наши конкуренты из гильдии воров и из других банд. А также преданные империи солдаты, они попрятались, когда начались беспорядки. И благочестивые дикари, брошенные Цепью, и мятежные священники, избежавшие распятия, и сообщество городских нищих. А также аристократы и торговцы, которым удалось откупиться от беснующейся толпы, и…

— Я уже поняла, — сказала София, все острее чувствуя себя пленницей, пока они спускались мимо светильников с рыбьим жиром, установленных в нишах колодца. Она повысила голос до крика, чтобы Борис услышал сквозь долетавшую снизу какофонию. — Удивляюсь, как они не перебили друг друга!

— Еще не вечер! — прокричал в ответ Борис и, добравшись до конца лестницы, поприветствовал еще одного охранника: — София жива!

— Что это за место? — спросила София, разглядывая огромный зал, грубо высеченный в обсидиановом сердце горы.

От мерцающего моря фонарей, что держали тысячи рук, поднималось густое облако чада, но, судя по эху, так и не добиралось до высокого свода.

— Здесь хотели устроить гетто, — объяснил Борис. — По приказу короля Калдруута. Он решил очистить трущобы. Загнать сюда таких, как я. Но вы его остановили!

— Кто остановил?

У Софии звенело в ушах, и это было похоже на…

— Вы! Когда стали королевой! Вспомните!

Он скорее приказывал, чем просил, и, конечно же, из самых дальних закоулков памяти Софии тут же донесся ответ. Калдруут осуществил столько своих демонски глупых идей, что ей действительно пришлось со всей строгостью проследить за тем, чтобы все это прекратилось.

— Почему вы встречаетесь именно здесь? Это какой-то символ?

— Единственное помещение, где все могут поместиться.

— Ага. — София припомнила еще один свой указ, направленный против Калдруута и продажных политиканов, и сказала: — Я знаю более удобное место.

— Да?

Борис забеспокоился, как будто у него возникли подозрения, но не решился их высказать, опасаясь разрушить свою мечту.

— Получай ключи от замка, товарищ! — выкрикнула София, а Мордолиз одобрительно гавкнул.

Как отнесется Индсорит к наводнившей замок Диадемы толпе — вот уж вопрос так вопрос. Но София надеялась, что девочка одобрит ее решение. В конце концов, Индсорит была одной из двух самых умных монархов, когда-либо управлявших Багряной империей.

Глава 8

Эти необычные ангелы обладали своеобразной пугающей красотой, изяществом Падшей Матери, очевидном даже в изуродованных порочностью отца формах. Ни огромных летучих серафимов, ни оседлавших их молчаливых солдат не было в тех видениях, что открылись И’Хоме в День Становления, но эти существа в черной чешуе, вероятно, состояли в родстве со стаей херувимов, которых она узрела, когда Врата Диадемы превратились в мерцающее окно в рай. Но даже если бы она видела их во время ритуала или позже, в повторяющихся снах, зрелище не стало бы менее ошеломляющим. Разве может смертный подготовиться к облику божественного? Глядя в благоговейном страхе на серафима, несущего ее в Сад Звезды, И’Хома потрясенно думала о том, как описать его в словах или даже в мыслях; он просто явился ей во всем своем овеянном крыльями и щупальцами величии.

Когда он поднял И’Хому с носа корабля и унес по воздуху, она ощутила такой экстаз, какого ее сердце никогда прежде не знало, и, глядя сверху на свое новое королевство, поражалась, насколько все здесь знакомо и в то же время загадочно. Вместо мирских кораблей гавань Алуна заполнили огромные, поросшие ракушками левиафаны, что покачивались на воде возле белых каменных опор, а на спинах гигантов толпились воины в черной броне. Вскоре древний город остался позади, и, пока ангельская свита несла И’Хому вглубь страны, ее согревала уверенность в том, что она заново переживает видения, открывшиеся ей во Вратах Диадемы… в какой-то мере.

Вместо того чтобы отправиться прямо к ангельскому воинству Всематери, дожидающемуся, когда его пошлют очищать Звезду от греха, она улетела к далеким изумрудным горам, а затем опустилась во влажное устье пещеры. Неуверенность, возникшая было от такого несовпадения с пророчеством, мгновенно испарилась, когда она заметила столпившихся у стен ее нового святилища херувимов в эбеново-черных панцирях, с лицами цвета слоновой кости, точно таких же, как в прежних видениях. И’Хому опустили в бассейн, где незримые духи избавили ее от мирских одеяний; митра и скипетр тоже остались там, когда ее плоть отмыли от грязи и натерли пряными маслами. Это было волнующее ощущение. Наконец ее одарили рукавицами из паутины и церемониальным ярмом, сплетенным еще одним ангельским чадом Падшей Матери, и повели по сверкающим тоннелям к трону, откуда она будет управлять Садом Звезды. Прогулка оказалась более длительной, чем рассчитывала И’Хома, а крепко стянувшая шею петля мешала глубоко вдохнуть влажный воздух, но это были суждения смертного, и она отогнала их прочь… или, по крайней мере, попыталась. Она откровенно не ожидала, что в доме святости окажется такой сильный запах или что построен он будет из пульсирующей плоти. И’Хома привыкла не удивляться удивительному, поскольку сама являлась живым чудом, но, с каждым шагом углубляясь вместе с эскортом в потустороннее царство, ощущала растущее беспокойство.

И в этом, очевидно, заключался какой-то смысл. По наивности она предполагала, что последним ее испытанием станет прибытие в гавань, пока не увидела первого ангела. Падшая Матерь, представив Сад своей наследнице в столь кошмарном обличье, дала И’Хоме возможность еще раз подтвердить, что она достойна своего предназначения, и пройти с гордостью и уверенностью по этим диковинным коридорам. Она не должна бояться. Не должна. Все здесь принадлежит ей по праву рождения, и как только она воссядет на трон Всематери, то сразу увидит подлинную картину рая.

Ну конечно же! Вот в чем все дело! Глупо было думать, что глаза смертного способны узреть истинное величие небес, — грешник видит только грех, куда бы ни посмотрел, и, все еще находясь в плену плоти, она способна различить вокруг себя одну лишь плоть. Скверна Звезды все еще застит, подобно вуали, ее глаза, и необходимо избавиться от этой маски, но ритуал очищения, очевидно, еще далеко не закончен.

Пусть же испытания продолжаются!

И’Хома распрямила плечи и широко улыбнулась, хотя веревка херувимов все еще царапала смертную шею. Она родилась грешницей, как и всякий другой человек, но Падшая Матерь выбрала ее, чтобы возвысить над родом человеческим. Воплотившая в себе шесть священных добродетелей, она каждый день, с тех пор как научилась говорить, читала по шестьдесят шесть молитв. И вот теперь награда лежит перед ней.

Наконец эскорт в почтительном молчании доставил Черную Папессу в наос огромного собора. Ангельское дитя, соткавшее ярмо и рукавицы, спустилось с потолка и перебралось на обнаженную спину И’Хомы. Она постаралась восстановить дыхание, готовясь узреть новые чудеса, а маленький херувим обвил длинными лапами ее грудь и ребра.

Но это не был обычный собор. Вдали, за удивительным садом из мерцающих вееров, раскинулось пылающее озеро, посреди которого возвышался дворец из кости и плоти. Вершина зиккурата расплывалась в тумане испарений, что поднимались от дымящейся поверхности величественного зала, но И’Хома заранее знала из гимнов Цепи, что ее ожидает. Там было написано, что трон Всематери возвышается над огненным озером, и вот еще одно пророчество сбылось. Черная Папесса вернулась домой.

И’Хома помедлила лишь для того, чтобы херувим удобней устроился на ее спине, а затем спустилась по лестнице, растущей из стены огромного тронного зала. Хоть ей и не терпелось занять свое законное место, она заставила себя медленно и величаво пройти по этому истинному Саду Звезды. Игра света в живых райских кущах снова сделала И’Хому счастливым младенцем, восхищенным фигурками ангелов, подвешенными над колыбелью.

Выйдя из леса светящейся плоти, она перешла на другой берег озера по сплетенному из сухожилий мосту. Огромные херувимы сновали вдоль топких берегов, и еще более могучие ангелы вспенивали густую желтую воду, но И’Хома не сводила глаз с зиккурата. Он возвышался, словно остров, посреди священного озера, и, когда она взошла на нижнюю ступеньку у подножия башни, пылающая волна разбилась возле босых ног. Но не обожгла ее. Не могла обжечь.

И’Хома поднималась на зиккурат, смиренно глядя под ноги, пока не оказалась на самой вершине. Лишь когда теплые костяные ступени закончились, она подняла взгляд от окрашенных шафраном ног и узрела тронный зал Всематери. И ахнула от удивления. Вместо одного трона там стояло множество, полумесяцем выступая из верхней площадки зиккурата, словно зубцы короны.

Бо́льшая часть кресел оказалась занята.

Как бы ни потрясло И’Хому это несоответствие истинной природы рая ее ожиданиям, такое случилось далеко не в первый раз. Простой смертный почувствовал бы неуверенность, встретившись с диковинными древними созданиями, что расселись полукругом в этом святом месте, или даже испугался бы их зловещего вида.

Но И’Хома не была простым смертным. Она была величайшей из всех, кто когда-либо жил на Звезде. Она шагнула вперед, чтобы потребовать ответа у потустороннего синклита, ощущая при этом лишь злость на своего дядю, не сумевшего точно описать то, что ждет ее на Джекс-Тоте. Распятие было слишком мягким наказанием для ложного папы.

В полном молчании она насчитала тринадцать причудливых тронов из живой плоти, в каждом из которых, за исключением одного, бесстыдно расселись невероятные существа. Это напоминало гротескную пародию на святой престол, с той лишь разницей, что сидевшие выглядели еще более отвратительно, чем двенадцать кардиналов, которые постоянно лгали ей и заискивали перед ней.

От полумесяца занятых тронов в сердце рая И’Хому отделяла еще одна неожиданная преграда — Врата, растянувшиеся поперек верхней площадки зиккурата. Меньше любого из своих собратьев на Звезде, всего лишь дюжину ярдов в поперечнике, — но это, безусловно, были Врата. В отличие от огромных ям, с жадностью заглатывающих все и вся, через эту миниатюрную адскую пасть были переброшены узкие мостики из сверкающей белой кости.

— Я Черная Папесса И’Хома, Мать Полночи, Пастырша Заблудших, — объявила она, так и не дождавшись, что кто-нибудь из сидевших удостоит ее чем-то большим, нежели хмурый взгляд. — Я вернулась домой.

Необыкновенно толстый мужчина, обернувшийся в тогу из мерцающих белых блесток, вдруг разразился смехом и едва не вывалился из кресла. Остальные никак не отреагировали на грубость собрата, и его рев громким эхом отразился от прочерченной жилками крыши, испускающей бледно-зеленое сияние. И’Хома сжала кулаки, неуверенность и страх, которые она, пожалуй, все же ощутила при виде этой неожиданной картины, мгновенно покинули ее, и теперь в сердце разрастался гнев на этого мерзкого урода, что отважился смеяться над ней на исходе всех ее мытарств.

— Тихо! — выкрикнула И’Хома, но, к полному ее разочарованию, голос прозвучал тонко и слабо, так что раздутый мужчина засмеялся еще громче. Еще одно испытание. Она должна оставаться добродетельной, должна оставаться гордой и еще разгневанной. — Замолчите, вы, занявшие мой тронный зал, пока я не вышвырнула вас вон!

Несколько изможденных существ тоже начали давиться от смеха, но тут длинноволосая женщина в сверкающем платье цвета слоновой кости подняла тощую руку, и все успокоились. Затем она жестом подозвала И’Хому. Черная Папесса шагнула в сторону, собираясь обойти Врата, но забытый херувим сжал все восемь мохнатых лап на ее груди и заболевшем от отвращения животе, петля на горле затянулась и потащила И’Хому в другую сторону — к одному из мостов, перекинутых через Врата, мостов, изготовленных, вероятно, из очень толстого и длинного позвоночника.

Черная Папесса не задержалась больше ни на миг, отбросив все сомнения еще до того, как они успели оформиться. Костяные ребра под ее босыми ногами были острыми и влажными, но не скользкими, а липкими и достаточно широкими, чтобы девушка такого хрупкого сложения смогла без боязни пройти по ним. Она проделала уже половину пути, когда заметила узор, вычерченный пересекающимися мостами, — белую пентаграмму, охваченную черным кругом Врат, — и этот священный символ придал ей сил. Оглянувшись назад, она увидела, что пять древних существ поднялись с кресел и развернулись веером вокруг Врат, заняв позиции по углам пентаграммы. Ни одно из освободившихся мест не было тем сияющим троном, который мечтала занять И’Хома. Вместо божественного огня эти кресла, словно поганки, прорастающие сквозь возвышение из живой плоти, были украшены подмигивающими глазами. Сердце И’Хомы затрепетало от внезапной слабости, пока ее разум отчаянно пытался соединить с ее прежними представлениями это диковинное место и не менее странную церемонию, в которой ей пришлось участвовать.

Она должна сохранять веру. Когда папа Шанату вызвал ее в Диадему, она была всего лишь Джиреллой Мартигор, наивной девочкой, не знавшей ничего ни о божественном, ни об истинной природе мира, маленькой дурочкой, не представлявшей даже, что анафемы существуют на самом деле и что Звезда переживает духовный кризис. Испытания, которым она подверглась, чтобы отринуть от себя прежнее «я» и стать Черной Папессой, тоже представляли собой ошеломляющий, жуткий ритуал, и в какой-то момент она засомневалась, что сумеет это пережить… но сумела, потому что так пожелала Падшая Матерь, так желала и она сама. Падшая Матерь нарекла ее именем И’Хома…

— Домой, — прохрипела та женщина, что подозвала И’Хому, а теперь стояла у края моста; ее волосы и одежда играли белыми вспышками.

Может быть, это… она? Но если так, то почему, во имя святой веры, она говорит на высоком непорочновском, а не на багряноимперском?

— Да, ты вернулась домой… но кто ты такая? Что тебе нужно от нашего королевства?

— Я Черная Папесса, — ответила И’Хома и сделала еще шаг вперед. До этого она старательно смотрела на узкую дорожку под ногами, но теперь доверилась Всематери и сосредоточила все внимание на древней женщине. — Мне самой Падшей Матерью предназначено возродить Сад Звезды. Совершить паломничество сюда и занять трон, воцарившись на котором я прикажу ангельскому воину наказать отступников и призвать домой праведных.

— Ты призвала нас! — выкрикнуло иссушенное белое существо с красно-золотым воротником на шее, потрясая тощей рукой с толстыми кольцами на пальцах, а затем спрыгнуло с трона и встало за спиной у женщины в белом одеянии. — Ты совершила жертвоприношение! Ты вернула нас назад!

— Да, это сделала я, — проговорила И’Хома, с трудом сдерживая инстинктивное желание поклониться. Если кто-то и должен бить поклоны, то как раз эти ангельские слуги Падшей Матери, в благодарность за то, что она вернула их на Звезду. — И я же привела сюда преданных детей Вороненой Цепи, чтобы они получили обещанную награду.

Наступила тишина, небесные духи обменялись удивленными взглядами и жестами, а затем древняя женщина задала скрежещущим голосом настолько неожиданный вопрос, что И’Хома чуть не упала с моста.

— Что такое Вороненая Цепь?

— Это церковь, — не веря собственным ушам, произнесла И’Хома. — Ее церковь!

— Ч-ч-чья-я-я? — прошипело другое существо, из тех, что стояли вокруг Врат.

Оно было в тонкой серой мантии и потому напоминало непорочновского язычника.

— А кто создал вас самих? — резким тоном спросила И’Хома, решив разом покончить со всеми возможными испытаниями или загадками. Она вскинула голову еще выше и двинулась по мосту к беловолосой женщине и ее собрату в воротнике из драгоценных камней. — Кто вы такие — синклит архангелов, посланный, чтобы помочь мне править, или демоны, вознамерившиеся помешать? Если вы дети Всематери, то должны приветствовать меня с надлежащим почтением. А если вы слуги Обманщика, то готовьтесь к божественной каре.

Толстяк снова расхохотался, еще громче, и даже древняя женщина печально усмехнулась… Но тот, кто стоял у нее за спиной, не смеялся. Он прошел мимо женщины в белом одеянии к узкому мосту и преградил дорогу И’Хоме. Его древний костюм из черных бусин мерцал, как Врата под ногами. Он поднес к лицу унизанную кольцами левую руку, прошептал что-то, щелкнув драгоценностями, и вытянул правую, свободную от украшений, в сторону И’Хомы.

Она отшатнулась, так что нога соскользнула с липкого покрытия. И’Хома потеряла равновесие, но в тот миг, когда страх перед падением во Врата уже сокрушил ее волю, существо ухватило Черную Папессу за запястье. И откровение ворвалось в ее мозг.

Ассамблея вексов древнего Джекс-Тота. Жрецы стоят на вершине пирамиды из белого камня под открытым небом, по которому звезды плывут в водовороте, пока жрецы вершат свой ритуал. Один за другим они приносят себя в жертву Изначальной Тьме… чтобы воскреснуть. Бренные становятся вечными, смертные становятся богами. Возвышение тринадцати, что спасут Звезду от нее самой.

Предательство.

Жертвоприношение, такое могущественное, что волны от него прокатываются по всей Звезде, желтое солнце чернеет, ревущие ветры проносятся над Джекс-Тотом… а затем — пустота. Нет, не совсем пустота… Затонувшее королевство опускается в глубины моря Призраков, но каким-то образом проваливается еще глубже. В Изначальную Тьму.

Годы, проведенные без света.

Голод. Отчаяние. Затем соглашение.

И наконец, возвращение.

— Да, Джирелла, ты вернулась домой… так же, как и мы.

Ненавистное имя, полученное при рождении, вышвырнуло И’Хому обратно в действительность — с тех пор как она заняла Ониксовую Кафедру, единственным, кто осмеливался так ее называть, был дядя… пока она не приказала распять его.

Голос, произнесший сейчас это имя, был теплым, как глинтвейн, и приторным, как снежный мед. Он звучал совсем иначе, чем крики и скрежет, которым Ассамблея вексов встретила ее. Избавившись от кровавых пятен в глазах, И’Хома увидела того же жреца с кольцами, который обратился к ней немного раньше. Он держал ее за руки, не позволяя упасть с моста, над самым центром пентаграммы, над тотанскими Вратами. Что-то изменилось в его древних чертах, и, как только она поняла, что именно, ей отчаянно захотелось вырваться… но тогда она упала бы как раз туда, откуда он сам появился.

— Не отчаивайся, милое дитя. Каким-то причудливым образом твои предки сумели правильно передать всю суть нашей веры, так что мы не сердимся.

— Она… она ждет… за Изначальной Тьмой…

Каждый вздох обжигал легкие И’Хомы, ошеломляющие видения продолжали вспыхивать в ее голове, как толчки землетрясения.

— И мы должны призвать ее домой, точно так же как ты призвала нас, — сказал спаситель И’Хомы. — Но сначала нужно объявить о грядущем жертвоприношении, подготовиться к кровопролитию. Твой флот как нельзя лучше подходит для этой священной службы — ты должна приплыть обратно на Звезду и предупредить своих сородичей о нашем приходе. Ты должна посеять страх и ненависть, отчего плоть смертных станет еще слаще. Ты должна принести им последнюю истину, к чему сама всегда стремилась, а затем мы выполним нашу работу.

— Нет! — только и смогла выдавить И’Хома; ее сердце билось так часто, что могло разорваться. Это какой-то кошмар — или трюк Обманщика, лишившего ее награды. — Нет! Нет! Нет!

Существо нахмурилось, сморщив кожистую оболочку, которую носило уже пять столетий… пять столетий по счету Звезды, но гораздо, гораздо больше по времени Изначальной Тьмы, где оно ожидало возвращения домой.

— Ты вызвала нас, и теперь мы должны исполнить твое желание — очистить этот мир от скверны и принести Звезду в жертву.

— Нет… не нужно… — И’Хома наконец-то сумела выплюнуть слова. — Не нужно никого предупреждать, не нужно давать грешникам время для подготовки. Нападайте неожиданно, возьмите ту армию, что я привела с собой…

— Этот мир умер в тот миг, когда ты призвала нас. — Существо улыбнулось ей, и черные глаза сверкнули, как насекомые, что ползали по всему его худосочному телу, создавая видимость одежды. — Чем упорней будут сопротивляться твои сородичи, тем приятней они будут на вкус, и чем больше они узнают, тем упорней будут сражаться. Нам не нужен твой ничтожный флот, твои слабые солдаты — мы породили своих воинов и свои корабли. Ты должна отправиться назад и свидетельствовать о нашем появлении, этого достаточно.

— Позвольте мне остаться! — взмолилась И’Хома, чувствуя, как разбивается ее сердце. — Отошлите остальных, но позвольте остаться мне! Я Пастырша Заблудших, я Мать Полночи, и это мой дом! Я принесла жертву, чтобы призвать вас! Я пожертвовала всем, и за это мне обещали трон! Мне обещали вечность! Обещали!

— Мы ничего тебе не обещали, — возразило существо, хотя и без злобы.

— Это мое предназначение!

Подобраться так близко к божественному, и все лишь для того, чтобы тебя отвергли, изгнали… Нет, такого не могло случиться. Такого не должно случиться. В душе И’Хомы запели в унисон все шесть священных добродетелей, алчность и зависть звучали даже громче, чем гордость и гнев, страстно желая того, что ожидало ее, и она больше не была девочкой-подростком, выклянчивающей награду, — она вознеслась выше всех смертных, когда-либо живших на Звезде, и поэтому могла потребовать то, что ей полагалось по праву.

— Это я вызвала тебя, нечисть, и ты обязан дать то, за чем я пришла! Немедленно!

— Твое желание будет исполнено, — сказал древний демон Джекс-Тота и отпустил ее руку.

Она даже не успела понять, что только он и удерживал ее от падения с моста во Врата, лежавшие в самом сердце Сада Звезды.

Глава 9

Когда в барона Кокспара вцепились облаченные в белые перчатки руки отеанских стражников Самджок-о, он назвал свое имя, титул и звание полковника Багряной империи, а также объяснил, что попал в плен к презренным кобальтовым… вместе со своим телохранителем. Пошептавшись между собой, непорочные не предоставили ему возможности немедленно встретиться с императрицей или кем-то из ее приближенных. Тем не менее он получил уютную комнату в глубине Зимнего дворца и ротанговое кресло на колесах, на котором мог теперь передвигаться. Такие удобства были несомненным шагом вперед в сравнении с продуваемой ветром, изъеденной молью палаткой или занозистыми досками телеги.

Еще недавно Доминго посчитал бы нелепой саму идею делить комнату с ведьморожденной, пусть даже и анафемой. Но ему довелось лежать в одной телеге с братом Ваном и прижиматься к Хортрэпу Хватальщику, и теперь полковник почувствовал облегчение уже оттого, что не должен делить с капитаном Чхве еще и койку. Да и сами койки представляли собой жалкое зрелище. В отведенной пленникам золотой клетке установили нечто похожее на два столика для калди из шлифованного топаза. Впрочем, мнение Доминго о непорочновских кроватях тут же изменилось к лучшему, когда он обнаружил, что под них кладут горячие угли, чтобы каменные плиты сохраняли тепло даже по ночам. Чхве, похоже, считала здешнюю погоду не по сезону жаркой, но южная кровь Доминго демонски быстро начинала остывать после заката. И от этого сочетания тепла и твердой поверхности под искалеченным бедром Кокспарский Лев млел, как индюк, дремлющий на нагретом солнцем подоконнике.

Однако оказалось, этих удобств недостаточно, чтобы почувствовать себя комфортно. Например, проснувшись ночью, чтобы воспользоваться фарфоровым подкладным судном, и различив в лунном свете рогатый силуэт ведьморожденной, сидевшей в глубокой задумчивости по ту сторону тонкой бумажной ширмы, что перегораживала комнату, он уже не смог забыться снова. Слишком близко для комфорта, безусловно, слишком близко.

Дома, в Азгароте, было много выродков — чересчур много, как считали сами жители, — но хотя их и не притесняли так, как в менее просвещенных областях империи, где Цепь приобрела больше власти, это еще не означало, что барон готов был пригласить кого-то из ведьморожденных к себе домой. Вовсе нет. Добрые люди всегда с подозрением относились к этой породе, а то и просто избегали встречаться с нею, что вполне понятно, поскольку эти существа — настоящие чудовища. И даже если их признавали чисторожденными, это была всего лишь жалкая попытка оправдать выродков, как тонко намекнул Доминго Люпитере, когда они наконец оправились от скандала, в который свояченица их втянула. В ответ Люпитера высказала все, что думала о высших формах жизни, которые мог бы олицетворять собой Доминго, правда он уже не помнил, как именно она его назвала — то ли пустельгой, то ли выхухолью. Она, Люпитера, всегда любила хлесткие выражения и, проведя лучшие молодые годы по ту сторону сцены, несомненно, составила для себя богатый словарь.

Выдавив из непослушного мочевого пузыря слабую струйку в фарфоровую утку, Доминго подумал, что́ свояченица сказала бы про него теперь, когда он, рискуя жизнью, спас ведьморожденную, да притом еще и непорочную? Не то чтобы у него был большой выбор… Но тут вмешался внутренний голос, которому барон позволял брать слово только в ночные часы. Конечно же, у него был выбор. Он мог предложить анафеме пройти по длинному мосту с низкими перилами. И если бы хватило мужества признаться… Он всегда твердо верил, что смерть — это конец всех проблем, а не начало новых, и редко задумывался, посылая солдат на верную гибель. Разумеется, умереть с гордо поднятой головой куда лучше, чем заключить постыдную сделку с монстром…

Но когда пришло время, он сдался без колебаний, со всей быстротой, на какую способен человек; сдался, как только сообразил, что ведьморожденная способна выполнить свою угрозу. И теперь, в конце жизненного пути, барон Доминго Хьортт, Кокспарский Лев, бежал от достойной смерти, как испуганный мерин от Врат, несмотря на то что потерял все, ради чего стоило бы жить, причем потерял уже давно. Жену, наследника, полк, друзей, королеву, империю. Даже возможность стоять прямо, хотя все остальные раны чудесным образом исцелились. И сверх всего этого дерьма, вечно обвинявший в трусости тех, с кем приходилось иметь дело, Доминго поступил точно так же, как его малодушный сын: сохранил свою бесполезную жизнь, лишившись последних остатков чести и достоинства.

«Довольно, — сказал он себе, почувствовав, что топаз под его постелью стал нестерпимо горячим, несмотря на то что морской ветер с ревом бился в тонкую стену его комнаты, словно дикий зверь, пытающийся прорваться внутрь. — Это приказ, полковник».

Его сердце взбунтовалось против этой команды и перешло в наступление, но тут с другой стороны разделенной ширмой комнаты донесся стон мнимого телохранителя. После прохождения через Врата шея Доминго зажила, как и все остальное, но он так резко дернул головой, что чуть не растянул ее снова. Пронзительная боль мгновенно забылась, когда рогатый силуэт Чхве беззвучно повалился на койку. Неужели их хитрость раскрыта и невидимый убийца бесшумно зарезал ее во время ночной молитвы? Конечно, утративший достоинство Доминго все равно должен погибнуть, но не от руки…

Ведьморожденная простонала опять, скорчившись на постели, но это был вовсе не мучительный стон, и паника Доминго сменилась смущением, поскольку то, что он случайно подслушал, ужасно напоминало звуки плотского наслаждения. То ли она посчитала, что сосед по комнате спит, и решила доставить себе удовольствие, то ли сама задремала и предалась сладострастным грезам, но Доминго был уже не рад, что задумался над этим, и поспешил зарыться головой в подушку. Как случалось в юношеские годы, в военной академии в Леми, когда непроизвольная эрекция заставляла кого-нибудь из кадетов издавать похожие звуки. Сам он уже много лет назад избавился от давнего бича, но все равно с этим вопросом нужно разобраться, чтобы обеспечить себе немного комфорта, хотя совершивший недостойный поступок Доминго никакого комфорта и не заслуживает.

Оба они не заслуживают, раз уж на то пошло, и утром он первым делом переговорит с ведьморожденной об этом безобразии… Демоны ее подери, можно было просто закусить подушку, и если даже похотливые подростки в казарме академии смогли этому научиться, то взрослая женщина тем более сможет, хоть она и монстр.

* * *

— Я… Что вы сказали?

Ведьморожденная оттолкнула миску с кашей адзуки[1] так, словно Доминго туда плюнул.

— Вы прекрасно меня слышали, капитан, так стоит ли повторять?

Доминго добавил в кашу кокосовых сливок, размешал и посмотрел на идущий от миски пар. Ведьморожденная пересадила его в кресло и подвезла к окну, откуда можно было за завтраком любоваться морем. Соленый бриз бодрил не хуже, чем калди, вот только вместо калди им принесли густой пряный чай.

— Я даже не прошу вас прекратить это, просто проявите хоть немного уважения к соседу по комнате и не шумите так.

— Я даже не подозревала, — сказала Чхве скорее озадаченно, чем пристыженно. — В лагере у Языка Жаворонка у меня была отдельная палатка…

— Не подозревали, что шумите больше, чем кадет, в первый раз посетивший бордель, или что бумажная перегородка не заглушает вашу возню?

Доминго отправил в рот ложку каши. В лагере кобальтовых ему приходилось довольствоваться только жидкой пищей, поскольку нанесенные братом Ваном раны не позволяли есть что-то другое, и он поклялся, что больше не притронется к каше, если выживет и оправится от ран. Однако теперь, когда вместо грубых швов вокруг рта образовались аккуратные свежие шрамы, он вернулся к сладкой похлебке. Поначалу Доминго скептически относился к этой еде, слишком напоминающей пережаренные бобы — вязкое и зачастую прогорклое главное блюдо азгаротийского военного лагеря, — но на удивление быстро проникся симпатией к непорочновской кухне. Пусть завтрак и походил необъяснимым образом на ужин, в обоих случаях предлагался богатый выбор, и даже если поутру Доминго не получал свиной грудинки, салата и обжигающего супа, то всегда мог вернуться к тому или другому виду каши.

Растущая привязанность к иноземной пище была таким же неожиданным поворотом, как и решение Чхве продолжить обсуждение ее ночных песен. Но по крайней мере, он проветрил комнату, и, хотя никому не могло бы понравиться сообщение о том, что его ночные занятия слышны окружающим, Доминго решил, что любой оказавшийся в таком положении имеет право выяснить все до конца.

— Я что-нибудь говорила? — Кроваво-красные глаза смотрели в упор, словно перед переносицей висел паук и она настойчиво пыталась определить, какого именно вида. — Хоть что-нибудь? Повторите точно, что вы слышали?

— Что я слышал? — Доминго смутился, вспомнив невольное возбуждение прошлой ночи, и его щеки приобрели оттенок красного перца в кимчи.[2] — Да будет вам известно, капитан, я счел за лучшее не прислушиваться! Хоть это и было непросто, ведь вы так стонали…

— Сегодня ночью будете прислушиваться, — сказала она и, прежде чем челюсть Доминго упала в кашу, добавила с такой пренебрежительной гримасой, словно это он сам был извращенцем: — Нет… не к этому. Я просто буду спать, а вы послушаете, что я говорю во сне. Пообещайте, что утром повторите все мои слова. Если бы я сама могла это слышать…

Доминго отодвинул миску и вытер подбородок синей шелковой салфеткой. Он слишком зарос щетиной. Непорочные позволили ему и Чхве оставить при себе клинки, так что и бритву он получил бы без всяких проблем. Вопрос в том, сумеет ли он справиться с лезвием и не перерезать себе горло, если неверная стариковская рука даже простую ложку трясет так, что Доминго измазал кашей все лицо.

— Значит, послушаю, да? Я поклялся помогать вам… Да, я поклялся тем, чем поклялся, и больше об этом вспоминать не надо — по крайней мере, пока мы гостим у императрицы. Но я не клялся быть вашим дрессированным пуделем, и всю ночь сидеть у ваших ног с пером, и записывать все, что вы набормочете во сне.

— Не думаю, что собака смогла бы…

— Вы прекрасно поняли, что я имел в виду!

— Это очень важно, — заявила Чхве таким тоном, как будто выполнение ее просьбы решает все.

Изящная глазурованная чашка выглядела в ее огрубевших исцарапанных пальцах так же неуместно, как и в печеночного цвета ладони самого Доминго. Ведьморожденная явно преследует в этом деле какие-то свои интересы, или же он вообще ничего непонимает в людях.

— Ну что ж, раз это так важно, тогда…

Она не уловила сарказма, и Доминго пришлось объяснить доходчивей:

— Если это действительно важно, то стоило бы принять к сведению, что я не собираюсь проводить ночь в ожидании, не скажете ли вы что-нибудь во сне. И подумайте хорошенько о том, каким тоном обращаетесь ко мне, капитан Чхве, потому что полковник Хьортт не станет заниматься ерундой.

Дикорожденная рассеянно смотрела мимо Доминго, как будто его здесь вовсе не было. Продолжая глядеть в пустоту, она чуть приоткрыла рот, но не с целью что-то сказать или глотнуть чая, а просто провела языком по тыльной стороне клыков — через щербины на месте потерянных зубов Доминго это прекрасно видел. Может быть, она и в самом деле задумалась над его словами?

— Хорошо, — сказала она, переводя взгляд на него, и поставила чашку на место, так и не сделав глотка. — Вы будете первым, кому я доверю свою тайну, Доминго Хьортт. Поклянитесь, что сохраните ее.

— А кому я могу рассказать?

Доминго указал на розовые бумажные стены и расписанную узорами ширму. За неделю заточения они с Чхве не видели ни одного бойца из Кобальтового отряда. И ни одного непорочного, раз уж на то пошло, за исключением слуг, что приносили еду и каждый вечер провожали их по лабиринту пустых коридоров к большой купальне. В этих спускающихся лесенкой бассейнах с курящимися паром гротами и теплыми водопадами могла бы одновременно мыться половина полка, но, кроме Чхве, полковник никого там не встречал.

Было что-то тревожное в том, что они, находясь в крупнейшем городе Звезды, не видели ни одной живой души. Пусть даже и не в самом Отеане, а в одном из четырех дворцов, расположенных по углам столицы. Кажется, Доминго что-то слышал про обычай непорочновского двора кочевать между этими замками, так что императрица с придворными могла сейчас жить в какой-то другой резиденции, оставив Зимний дворец пустым, если не считать горстки важных пленных. Когда он спросил у Чхве, почему в длинном, разделенном ширмами коридоре нет стражников, она припомнила мрачную поговорку о том, что одна тихая гадюка стоит дюжины рычащих собак.

Решив, что риторический характер вопроса пролетел мимо ее рогатой головы и она опять ждет формального подтверждения, Доминго сказал:

— Я уже поклялся вам своей жизнью, капитан Чхве, так что можете продолжать. Я сохраню вашу тайну. Наши судьбы теперь крепко связаны, пусть даже это означает, что мы, вероятно, и умрем вместе.

Еще не договорив, он понял, что именно это или что-то похожее сказала ему София в лагере кобальтовых, и вздрогнул оттого, что непроизвольно повторил ее слова. Из всех призраков ее он меньше всего хотел держать в своих мыслях.

— Вы слышали когда-нибудь древние песни о том, что дикорожденные способны сливаться… э-э-э… входить в разум других смертных? — спросила Чхве, напомнив Доминго, что в последнее время его преследуют и более страшные призраки.

— Древние песни, как вы сами сказали, и ничего больше. — Изуродованная шрамом щека дернулась при воспоминании о беседе с братом Ваном, перед тем как монах попытался убить Доминго. — Ведьморожденные… то есть я хотел сказать… э-э-э… страннорожденные…

— Дикорожденные.

Она в первый раз поправила его, но, взглянув в ее лицо, Доминго осознал, что повторять не понадобится.

— Да, правильно… Вы, дикорожденные, распространяете о себе множество слухов, чтобы убедить других людей в своей полезности… и опасности тоже, — прибавил Доминго, вспомнив, каким оскверненным почувствовал себя, доверившись хитростям Вана. — Но правда заключается в том, что ваш народ просто хорошо понимает смертных за счет сочувствия, интуиции и тому подобного.

— Дикорожденные — такие же смертные, как и вы. — Чхве посмотрела на Доминго так, словно он сам был монстром с рогами на голове. — И мой народ, как вы выразились, вовсе не мой. Каждый из нас отличается от других, точно так же как и ваши люди не похожи друг на друга, даже те, кто родился в одно время, в одном месте, в одной и той же семье. Может быть, у меня иная кровь, чем у большинства моих родственников, но я прежде всего дочь Хвабуна, а уже потом все остальное.

От ее наставительного тона Доминго стало не по себе. Одно дело — читать свояченице лекции об очевидном вырождении и чуждости ведьморожденных, и совсем другое — обсуждать такие вопросы с одним из этих созданий.

— Ну хорошо, мы ведь сейчас говорим о совершенно определенных вещах, правильно? О том, что ваш народ на самом деле не может проникать в головы других людей, как вы пытаетесь меня убедить, и это просто шарлатанство, искусная игра на людском легковерии, своего рода лицедейство.

— Это вы так считаете, — возразила Чхве. — Хотя мне неизвестно, почему и как вы пришли к этому выводу. Возможно, этим вы только подтверждаете мою мысль: какие-либо общие черты дикорожденным приписывают те, кто видит нас со стороны. Но старые песни, о которых я говорю, не имеют никакого отношения к мошенникам, а только к сноходцам.

— Что?

Она обладала доводящей до бешенства способностью в каждую новую фразу закладывать еще больше бессмыслицы. Стоило ли удивляться, что обычно она молчала, словно меч в ножнах, как бы ни соскучился по разговорам Доминго, запертый вдвоем с этим молчаливым недоразумением.

— Может быть, выложите все сразу, капитан? Потому что я не имею пока никакого понятия, о чем вы говорите.

— Дух сноходца оставляет на время плоть и отправляется на поиски другого человека… и сливается с чужим разумом, так что оба видят один и тот же сон. — Взгляд Чхве снова стал отстраненным, а глаза казались почти такими же жуткими, как нарисованная ею картина. — Это искусство было хорошо известно в Век Чудес. Теперь оно утрачено, как и многое другое, но хранители рода на Непорочных островах веками трудились над тем, чтобы восстановить хотя бы его общие черты. Жир рыбы гарпии — один из способов освободить дух спящего, хотя считается, что есть другие пути и что многим дикорожденным не требуется для этого ничего большего, чем прислушаться к своему сердцу и отпустить на волю разум. Тогда можно влиться в сон другого человека, не только того, кто спит с вами на одной постели или в одном доме, но и того, кто находится на другом конце Звезды.

В голове Доминго пронеслись древние легенды о ночных наездницах, что норовили оседлать спящего человека и кататься на нем до самого рассвета. По какой-то непонятной причине их сменило видение, в котором его самого оседлала свояченица Люпитера, заставила надеть свой старый парик и помчалась куда-то, сидя на потной спине «скакуна». Он вздрогнул, отгоняя прочь эту ужасную картину, а ведьморожденная тем временем продолжала:

— Я никогда не пыталась этим заниматься, поскольку снохождение — опасное искусство. Сноходец может не пробудиться в минуту опасности, или, того хуже, его дух останется в Изначальной Тьме, навсегда отрезанный от мира смертных. Но затем пришло время, когда вопрос чести стал для меня важней риска, и я справилась с этой задачей, как прежде справлялась со многими другими. Мне так кажется.

— Вам кажется?

Доминго все еще не понимал, о чем речь, но в какой-то степени заинтересовался. Пусть даже это и звучит как некая непорочновская разновидность того вздора, что нес брат Ван, придумывая сверхъестественные объяснения обыденным явлениям. С другой стороны, все раны барона, кроме самого тяжелого увечья, исчезли после кратковременного воздействия так называемой Изначальной Тьмы, поэтому он не мог отрицать некие таинственные свойства этого пространства, находящегося за Вратами… Но нет, это просто чепуха!

— Простите старому азгаротийцу его скептицизм, капитан, но услышанное мной сейчас означает, что вы видели сон, в котором оставили свое тело. Нет, даже не так. Вы думаете, что видели сон, в котором оставили свое тело. Все остальное, уж простите за мой багряноимперский, — это какая-то языческая ахинея.

— Я прощаю вам и багряноимперский, и скептицизм, — ответила Чхве. — Возможно, вы правы в том, что касается моего личного опыта. Я пыталась добраться до него много ночей подряд и каждый раз была уверена, что получилось. Это было куда ярче, чем обычный сон, это было по-настоящему… Но после пробуждения все подробности ускользали, как бы я ни старалась их удержать, и при мне оставалось даже меньше чем сон, только смутное впечатление, словно силуэты, расплывающиеся в тумане.

— Простите, вы сказали, что пытались во сне добраться до него? — Теперь Доминго вспомнил уже не легенды о ночных наездницах, а сказки об инкубах, которые лучше подходили для той картины, что он наблюдал прошлой ночью. — Кто он? До кого вы пытаетесь добраться в этом вашем сноходчестве?

— Я…

И она снова отвела взгляд, внезапно решив, что ее чуть теплый чай на самом деле очень вкусен. Затем едва заметно улыбнулась, вероятно вспомнив о своем возлюбленном или, может быть, удивившись собственной робости, мешающей назвать имя избранника искалеченному старику, который уже знает куда более опасные ее тайны.

— Это Марото.

— О, капитан! — сказал Доминго с нескрываемым отвращением. — Из всех Негодяев, из всех вообще мужчин, демоны меня подери!

— Вы уже недооценили его однажды, — заметила Чхве все тем же раздражающе снисходительным тоном, каким говорила с ним о ведьморожденных. — Как и многие другие, на их беду.

— Тот трюк, что ваш отряд выкинул тогда в горах, не имеет никакого отношения к способностям самого Марото, и вы это прекрасно знаете! — Напоминание задело гордость Доминго, даже если и не задело его раны. — Просто глупое везение, и ничего больше. Если только вы, глядя мне в глаза, не поклянетесь своей честью, что каким-то образом рассчитали появление того драного рогатого волка, который сразил меня прежде, чем я успел сделать кое-что похуже с вашим Вонючим Марото.

— Нет, это и в самом деле было, как вы выразились, глупое везение, — согласилась Чхве. — И это вы сразили волка, но по еще более глупому везению он в смертельной агонии бросился на вас. Вы не посрамили тогда своей славы, Доминго Хьортт. Говоря о том, что вы недооценили Марото, я имела в виду ваши действия в битве у Вербного урочища, когда вы…

— Я знаю, что делал у Вербного урочища, — проворчал Доминго, не желая снова выслушивать ее сухие выводы. — Но от каких демонов это узнали вы? Неужели ваш отъевшийся кавалер все еще поет песни о том единственном случае, когда я двадцать четыре года назад попался в его неловкие руки?

— Нет, — ответила Чхве. — Я читала об этом задолго до того, как покинула Хвабун. Меня всегда интересовала военная история.

— Военная история! — вздохнул Доминго. — Значит, вот чем я стал? И вы говорите, что я… не посрамил своей славы?

Ему потребовалось время, чтобы справиться с раздражением, вызванным напоминанием еще об одной неудаче в борьбе с кобальтовыми, но в конце концов похвала опытного бойца сделала свое дело. Это было странное ощущение, несомненно связанное с бессонницей, помимо всех прочих бед, но Доминго вдруг гордо вскинул голову при мысли, что некий монстр с Непорочных островов знаком с его военной карьерой.

— Думаете, это просто случайность, что императрица Рюки дождалась вашего ухода в отставку и только после этого потребовала возращения Линкенштерна и пограничной стены? — Чхве снова наполнила его чашку, потом свою и, словно опасаясь, что он примет ее за шпиона императрицы, добавила: — Я не считаю это совпадением. Вы лучший из ныне живущих военачальников Багряной империи. И ваша провинция ближе всего к границе Непорочных островов. Любому непорочному, знакомому с военной историей, известно ваше имя.

— Да, мы проиграли лишь ту единственную войну, которая имела какое-то значение, правильно? — сказал он с мрачной усмешкой, впервые за долгое время не кривя душой.

По крайней мере, за то время, когда бодрствовал.

— Изучить только ходы победителя — это значит освоить только одну цепочку шагов, но, чтобы в совершенстве познать танец войны, нужно проследить за действиями обоих противников, — процитировала Чхве «Железный кулак» лорда Блика, словно знакомство с имперским рыцарским кодексом было самым обычным делом у непорочных.

Впрочем, как знать, возможно, здесь действительно так принято… Сам Доминго из множества азгаротийских книг, багряноимперских каталогов, усбанских свитков и ранипутрийских хроник, собранных в его библиотеке, удосужился прочитать лишь одну непорочновскую рукопись — перевод «Выгодных боевых позиций» Чи Юн Пака, написанных двести лет назад. Оглядываясь назад, можно сказать, что он все-таки узнал кое-что о тактике островитян, учитывая, что они не пропустили главный военный конфликт своего времени.

— Вы можете быть невысокого мнения о Марото, но я хочу сказать, что видела и его победы, и поражения. И хотя вы, возможно, побеждали чаще, он лучше учился на своих неудачах.

Доминго чуть было не отпустил ехидное замечание о том, как хорош был Марото в своих поражениях, но, посмотрев на серьезное лицо Чхве, которую никак нельзя было упрекнуть в неуважительности, сдержался и лишь пробормотал:

— Ладно, так что там насчет Марото?

— Я не рассказала своему генералу, что пыталась связаться с ним при помощи сноходчества, поскольку она и так была обременена заботами, а я даже не знала, смогу ли все сделать правильно. Лучше подождать, когда появятся результаты. Хоть я и уверена, как вы уже слышали, что мне это удалось, но не сохранила в памяти никаких подробностей. Только ощущение того, что я была с ним и мы разговаривали друг с другом… Но что именно мы делали и о чем говорили, я не помню. Поэтому я продолжаю попытки, ведь любое умение достигается упражнениями.

— И некоторые виды упражнений приносят больше пользы, чем остальные, — заметил Доминго.

Этот рассказ о ночных свиданиях напомнил полковнику, что в его собственных снах Консилия никогда не расставалась с ним, они по-прежнему были мужем и женой, и каждый раз, когда он просыпался, утро казалось таким светлым и радостным… пока Доминго не вспоминал, что она давно ушла и он остался один. Способна ли Чхве на самом деле провести колдовской ритуал астральной проекции или просто придумала хитрый способ оправдать свои сладостные мечтания? Как бы то ни было, ее нельзя обвинить в том, что она уделяет этому все свободное время.

— Я все еще не понимаю, чего вы рассчитываете добиться от моей вахты… Предположим даже, что вы говорите во сне, но это еще не доказательство.

— Это может быть доказательством, если я запомню, о чем говорила, — сказала Чхве. — У меня такое ощущение, что в сноходчестве я становлюсь умнее и больше понимаю, чем в обычных снах. Если я снова найду путь к Марото, то задам ему вопросы, на которые может ответить только он, и если я как следует сосредоточусь, то сумею повторить его слова достаточно громко, чтобы их было слышно.

— Все это напоминает ярмарочные фокусы, — проворчал Доминго. — Или еще хуже — приемчики шарлатанов, якобы умеющих говорить с умершими, а на самом деле вытягивающих у убитых горем родственников все деньги в обмен на обещание передать весточку с той стороны.

— Мертвые говорить не могут, а вот спящие часто так и делают, — решительно возразила Чхве. — Я пыталась получить нечто большее, чем разделенные с ним приятные сновидения. И теперь, возможно, мы нашли способ. Я хочу рассказать Марото о том, что случилось с генералом и с нашим отрядом, и узнать о его судьбе и местонахождении. Подозреваю, что при каждой встрече мы обменивались новостями, но, проснувшись, все забывали. Возможно, секрет в том, что нужно не тащить их всю дорогу к собственному телу, а произнести как можно громче, пока мы еще пребываем во сне. Может быть, именно поэтому древним оракулам требовался свидетель — чтобы ухватить мудрость, которую сами они не вспомнят, когда выйдут из забытья.

— Я был бы лжецом, если бы не сказал, что это кажется мне чепухой, — признался Доминго и взял с серебряного подноса толстую короткую сигару.

Непорочные проявили удивительную любезность, предоставив полковнику возможность курить после каждого приема пищи. И его ужасно бесило, что они предлагают пленным эндонские сигары, не уступающие по качеству тем, что хранились в его хьюмидоре[3] дома, в Кокспаре.

— Чепухой? — переспросила Чхве, когда Доминго отрезал ножницами кончик сигары и прикурил от свечи.

— Не придавайте значения. — Как только «древесная» сигара ровно затлела, он с удовлетворением пустил струйку дыма над резным подоконником в сторону Отеанского залива. — Вот что я вам скажу, Чхве… Я уважу вашу просьбу и сыграю роль благоговейного писца при вашем ночном оракуле в обмен на одну услугу. Согласны?

— Я не стану соглашаться неизвестно на что, — заявила Чхве. — Услугой можно назвать самые разные вещи, честные и не очень.

— Конечно, конечно, — согласился Доминго. — Но таково мое условие. У вас есть целый день, чтобы его обдумать, поскольку я точно так же думаю о ваших ночных похождениях. Только учтите, что я ужасно упрям. В обмен на услугу, и никак иначе.

— Тогда я согласна, — решилась Чхве с воодушевлением, какого Доминго не видел у нее с самого появления в Отеане. — Это очень важно.

— Видимо, да. — Доминго поставил чашку, беззаботно звякнувшую о блюдце, и коснулся кулаком ожидающего кулака Чхве. — Насчет себя я не сомневаюсь, но что, если вы забудете о своей миссии? Вдруг вы, вместо того чтобы расспросить спящую душу Марото, или как оно там происходит на самом деле, а потом передать его слова мне, станете… Ну хорошо, вдруг повторится то, что случилось нынче ночью?

— Тогда вы просто уйдете. — Чхве посмотрела на синее море за окном, наконец ощутив примерно такое же смущение, которое донимало Доминго с самого начала, так что теперь их роли поменялись. Затем она снова перевела на полковника властный, как всегда, взгляд. — А если моя попытка окажется успешной и я передам сведения — думаю, это не займет целую ночь, — то вы сможете в определенный момент удалиться. Я исполню вашу просьбу и постараюсь вести себя тихо, но, поскольку неизвестно, много ли еще ночей у меня осталось, я намерена получить все возможное удовольствие от каждой.

— Пусть будет так, — ответил Доминго, снова начиная раздражаться. — А как вы смотрите на то, чтобы поговорить о более приятных вещах? Например, о моих военных неудачах или о правах ведьмо… э-э-э… дикорожденных? Или еще о чем-нибудь?

— Это и будет та услуга, которая от меня требуется? — спросила Чхве с хитрой ухмылкой, выдающей чувство юмора куда лучшее, чем ведьморожденная проявляла до сих пор.

— За такую мелочь, как присутствие при вашем ночном свидании с одним из самых ненавистных моих врагов? — Доминго и сам невольно пришел в слегка игривое настроение. — Даже не близко к тому, капитан.

Так они и продолжали, пока не появились Стражи Самджок-о, чтобы узнать у пленного полковника, почему имперский флот, хоть и под знаменами Цепи, проскользнул сквозь оцепление непорочных в море Призраков, но вскоре отплыл обратно, а теперь просит убежища в Отеане, вместо того чтобы вернуться в Диадему.

Доминго и Чхве многозначительно переглянулись, когда она перевела вопрос, а затем барон откашлялся и заявил, что у него есть кое-какие предположения, но, будучи военачальником Багряной империи, он может поделиться сведениями только с самой императрицей.

Глава 10

Первый год Чи Хён по ту сторону Изначальной Тьмы действительно оказался хуже второго. Не потому, что вначале она была в большей опасности, наоборот, условия становились все суровей, а монстры нападали все чаще и яростней, по мере того как она приближалась к черному солнцу, висевшему в тусклом небе над самым горизонтом, но не опускавшемуся за него. Или к тому, что она принимала за черное солнце. Сверкающий эбеновый диск был единственным отчетливо различимым объектом на пустом небосводе и, похоже, излучал одновременно и жар, и лиловое сияние.

Так что вовсе не по внешним причинам первый год изгнания стал для Чи Хён таким адски трудным, что она сама никогда бы в это не поверила. Изнуряюще ужасным он казался просто потому, что был первым.

Первый год не стал бы менее жутким, даже если бы она родилась в этом мире вечных сумерек и похожего на снег пепла, где самые страшные звери ходили на двух ногах, но хватало и тех, кто охотился за ней на четырех, пяти, шести и так далее. Некоторых из них Чи Хён потом пробовала съесть, но лишь немногое из проглоченного сумела не выблевать. Основную часть ее рациона составляли серые гусеницы, напоминающие корни, и похожие по вкусу на гусениц лишайники, которые она выковыривала из слишком мягкой земли или вытаскивала из-под каменных россыпей. Принцесса и сама толком не знала, что вызывало у нее такую слабость: добытая ею еда или темная, непрозрачная вода из озер, рек и родников, которая отдавала то медью, то уксусом, то чем-нибудь еще. Но на самом деле там не было ничего, кроме пепла, покрывшего все и вся в этом пустынном мире, от невысокого горного хребта, который Чи Хён пересекла первым делом, до изрезанной оврагами равнины с цепью пронизывающих облака вершин на дальнем ее краю.

И над всем этим нависало черное солнце. Оно никогда не садилось и не сдвигалось с места, а торчало на покрытом сетью облаков небе, словно прожженная в карте дыра. Забавнее всего, что размер солнца постепенно увеличивался, и из крохотной монетки оно превратилось в обеденную тарелку, пока Чи Хён двигалась на запад.

Или в ту сторону, которую она посчитала западом. Ей нужны были какие-то ориентиры и направления в этом путешествии, чтобы не сойти с ума. Однако оказалось, что отдаленный маяк не стоит на одном месте, и, когда Чи Хён просыпалась или когда солнце снова появлялось из-за складок местности, любой компас или карта звездного неба показали бы его смещение. Если бы дело происходило в мире, где есть компасы и карты, а также люди, с которыми можно договориться о сторонах света… Чи Хён просила Мохнокрылку показать верную дорогу, но маленькая совомышь все время летела к черному солнцу, и, возможно, демон ориентировался здесь ничуть не лучше, чем его хозяйка.

Мохнокрылка… Каждое утро Чи Хён просыпалась с мыслью о том, что должна отпустить демона в обмен на возвращение домой, но потом откладывала решение. Отчасти эти колебания объяснялись тем печальным фактом, что, кроме маленькой злодейки, у Чи Хён никого не осталось. Императрица отобрала у нее все: и семью, и армию, и если принцесса мечтала о мести, то не могла лишиться последнего своего преимущества. Разумеется, ей потребовалось бы гораздо больше, чем содействие одного связанного демона, чтобы справиться со всей военной мощью Непорочных островов, но для начала нужно было сохранить хотя бы Мохнокрылку. Вернувшись сейчас на Звезду в полном одиночестве, даже без демона, она была бы вынуждена навсегда отказаться от собственной клятвы уничтожить императрицу Рюки. Купить свою несчастную жизнь такой ценой означало пожертвовать не только собственной честью, но и честью всей погибшей семьи Бонг.

Как бы ни пыталась Чи Хён убедить себя, что это единственная причина ее нерешительности, были и другие, более темные и глубокие мотивы. Сильней, чем позорный отказ от мести, ее пугало то, что Мохнокрылке может не хватить сил, чтобы доставить ее на Звезду, и все закончится тем, что совомышь печально опустит крылья, признавая свое поражение. Чи Хён многое довелось пережить, но она сомневалась, что ее сердце выдержит такое крушение надежды сбежать из этого ужасного места. Ей становилось тошно при одной мысли об этом.

Тошно? Как будто ее не мутило все время. Даже когда многострадальный живот не пытался наказать ее за очередную попытку выжить, она все равно чувствовала слабость, с самого первого дня. Слишком жарко на горных перевалах с грязным снегом — самым настоящим, а не сугробами пепла, — и слишком холодно на берегу океана цвета слоновой кости, каким бы жгучим ни было черное солнце, отражавшееся от кремовых волн, что вздымались и опадали с тошнотворной неторопливостью — так колышется рисовый сироп, если качать банку. Целый год в походах и поединках; тошнота и слабость, хриплый кашель и бесконечная усталость стали так же привычны, как и редеющие седые волосы, отросшие настолько, что наползают на правый глаз.

Целый год она прикрывала левый глаз железной пластинкой. Или, точнее говоря, левые глаза. Чи Хён знала: в ней что-то изменилось при прохождении через Изначальную Тьму, но, только когда она рухнула, едва дыша, возле дымящегося трупа змеи и увидела свое потное лицо в луже серебристой крови чудовища, стало понятно, что произошло. Нерешительно сдвинув грубую повязку, все еще прикрывавшую левый глаз, чтобы избавиться от отвлекающего буйства неописуемых цветов и призрачных образов, Чи Хён вздрогнула, моргнула давно не используемым веком… и увидела в зеркале застывшей крови еще одну серую радужку и дополнительный зрачок — горизонтальную черную полосу, как у козьего или осьминожьего глаза. Отражение начало ужасно меняться, едва демонский глаз приспособился к свету после долгого пребывания в темноте, так что она зажмурилась и поспешно вернула на место изношенную повязку.

Но демонский глаз словно бы набрался новых сил, отражаясь в крови своего сородича, и теперь мог видеть даже сквозь грязную ткань повязки. И что сбивало с толку еще сильней — даже сквозь опущенное веко. Казалось, он жаждет увидеть больше и недоволен тем, что его пытаются закрыть. А временами казалось, он хочет предупредить о чем-то таком, что она могла упустить из виду, — например, о призрачных паразитах, роившихся вокруг свежего трупа. С другой стороны, появилось неприятное подозрение, что это вообще не ее глаз, что он принадлежит кому-то другому, кто пытается с ее помощью заглянуть в этот мир сквозь вечную слепую мглу.

Промаявшись много дней из-за невозможности избавиться от таинственных видений, она выяснила, что глаз не способен смотреть сквозь ржавую броню бродячего мутанта. Убив очередную визгливую бестию, она поместила фрагмент железной пластины в мешочек из сыромятной кожи, и эта самодельная повязка наконец-то надежно закрыла демонский глаз.

Оказалось, привычкой смотреть лишь одним зраком обзавестись легче, чем приспособиться сразу к трем глазам. А пуще всего Чи Хён бесило, что измененное Вратами зрение показывало ее демона в облике куда менее приятном, чем милая миниатюрная совомышь. Но все же приходилось порой сдвигать защиту, когда даже Мохнокрылка сомневалась, что дорога безопасна или вода пригодна, или когда саму Чи Хён настолько угнетала депрессия, что, не увидев хотя бы мельком, как волны цвета окрашивают монотонную пустыню, она не находила в себе сил сдвинуться с места. Глаз искушал ее, заставлял разгадывать видения. Но если смотреть им слишком долго, то мысли постепенно замедляются, воля куда-то утекает, ноги бесцельно несут вперед, пока Мохнокрылка не начинает отчаянно махать крыльями перед лицом хозяйки, чтобы вернуть ее к действительности. И Чи Хён вдруг понимала, что бредет в опасной близости от усыпанного костями входа в логово огромного зверя. В наказание за это глаз надолго прятали под железной пластиной.

Целый год этого дерьма! Целый год отсчитывать дни — и это притом, что ночей в стране изгнания не существует вовсе! Чи Хён очень немногое пронесла через Врата Отеана, потому что, отправляясь на встречу с императрицей, без разбора побросала вещи в заплечный мешок. Но у многих убитых ею тварей были при себе всевозможные приспособления, и в конце концов накопился набор ржавых примитивных инструментов. Каждый раз, очнувшись от беспокойного сна, она выцарапывала насечку на древке копья, отобранного у монстра, которого убила в первые минуты после прибытия. Наконечник копья давно сломался о панцирь отвратительной многоножки, но древко Чи Хён использовала как трость и, что еще важнее, как календарь.

Целый год она понемногу утверждалась во мнении, что когда-то здесь была великая цивилизация, от которой не осталось ничего, кроме оскверненных могил, и что каждый город превратился в кладбище, дочиста ограбленное всевозможными стервятниками, настолько же безумными, насколько и ужасными. Причудливой формы здания были выровнены и отшлифованы пыльным ветром, на месте окон и дверей остались только пустые каменные глазницы. Чи Хён не нашла ни одного человеческого скелета, не изуродованного до звериного вида. Она последний человек в этом покинутом мире. Или же первый; кто знает, кто знает…

Целый год она пела Мохнокрылке, пока совсем не охрипла. Считала собственные шаги, мрачные окаменевшие деревья и немногие сохранившиеся колонны просто для того, чтобы доказать себе: в этом мире существует какой-то порядок, пусть даже его зовут Чи Хён Бонг. Выцарапывала короткие сообщения на каждом приметном камне, если тот не рассыпался под ее инструментом. Сообщения были такие: «Чи Хён была здесь. Она пошла в сторону черного солнца».

Целый год она провела с пониманием того, что, даже если бы ее первый отец, сестры и родня в самом деле попали в эту негостеприимную страну, у них было бы еще меньше шансов уцелеть, чем у нее самой. Если кто и заметит ее сообщения, то это будут не люди, и остается надеяться лишь на то, что они не знают высокого непорочновского языка.

Неделю она брела по ненавистному берегу, где волны сонного моря омывали лишь кости мертвых тварей, хрустевшие у нее под ногами, и едва не умерла здесь от жажды, пока не наткнулась на текущую к океану реку с солоноватой, но все же пригодной для питья водой, и направилась берегом вглубь страны. Всю эту неделю Чи Хён думала о том, что ее семья наверняка погибла и что расправа императрицы Рюки оказалась куда более жестокой, чем обычная казнь. Потому что неизвестность хуже всего, и надежда, за которую продолжала цепляться Чи Хён, была не менее жестокой, так что Мохнокрылка сделалась толстой, как маленькая тыква, и черной, как мамба, еще до того, как они спустились с первой горной гряды.

Целый год Чи Хён гадала, где были в это время Мрачный и Гын Джу. Если, конечно, они вообще где-то были. Ненавидела себя за то, что не дорожила каждым мгновением, проведенным с ними, ведь наверняка она добилась бы много большего, если бы держала их при себе, и шли бы на хрен их поиски пропавшего Марото, шли бы на хрен ее попытки спасти мир. Ненавидела себя за то, что так и не простила Гын Джу, и ненавидела Гын Джу за то, что он сам ее вынудил прогнать его прочь… Пока наконец не простила его совсем, а ненавидела теперь только себя за то, что не сделала единственного по-настоящему важного дела. В сравнении с тем, как поступила императрица Рюки с людьми, доверившимися ее слову, измена Гын Джу, выдавшего план побега, была просто смехотворной мелочью. Если бы только Чи Хён могла сейчас смеяться.

Целый год она беспокоилась о Кобальтовом отряде, взятом в плен ничтожной мстительной императрицей, о Чхве, о Феннеке и даже о Хортрэпе. Гадала о том, не было ли решение кавалерессы Сингх сбежать вместе с детьми домой, в Ранипутрийские доминионы, накануне прохода Кобальтового отряда через Врата Языка Жаворонка, самым мудрым из всех принятых кем-либо в этой военной кампании. Вспоминала полковника Хьортта, хотя и нечасто. И однажды, в самый разгар путешествия, подумала даже о Софии, с тревогой ожидавшей в Диадеме подкрепления, которое никогда не придет, и после долгого перерыва Чи Хён все же расхохоталась, и смеялась так, что по ее покрытым пеплом щекам потекли мутные слезы, смеялась до тошноты. Впрочем, ее стошнило бы и без этого.

Целый год непрестанного кошмара, и тем не менее она выжила. Спасло ее то, что она отбросила все надежды встретиться с родными и близкими. Никто не мог уцелеть здесь, не имея при себе демона, который защищал бы от отравы в пище и воде, а возможно, и в воздухе. Только самой Мохнокрылке было известно, сколько она сделала для спасения хозяйки. Вот почему, когда наступал настоящий ужас, Чи Хён, какой бы изнуренной она ни была, каждый раз находила в себе новые силы. Лихорадка всегда прекращалась в нужное время, и принцесса поднималась на нетвердые ноги, вынимала из ножен измученный жаждой черный клинок и нападала на врагов… Но даже демон не мог полностью оградить ее от яда этой страны.

По крайней мере, они обе получали выгоду от сотрудничества, и, пока совомышь неустанно защищала хозяйку, та кормила ее своими нескончаемыми мучениями и самыми черными эмоциями из всех, что когда-либо бурлили в сердце смертного. Они подпитывали друг дружку в каком-то вампирском круговороте, напоминающем застежку на одном из свитков ее первого отца; там были изображены две змеи, кусающие одна другую за хвост. Отец говорил, что это символ вечности, но если это была вечность, то все свитки, над которыми она когда-то насмехалась, лишь слабо намекали на истинный ужас существования.

Однако надежда не оставила ее окончательно, а на второй год снова начала расти, потому что однажды, сдвинув защитную повязку и прищурив демонский глаз, Чи Хён рассмотрела, что на самом деле представляет собой черное солнце. Это были Врата, пропускающие толику света и тепла из мира смертных. Из мира Звезды. И по тому, как они медленно, но верно увеличивались в размере, Чи Хён поняла, что когда-нибудь, пусть даже через много лет, сумеет выкарабкаться из этого ада и отомстить не только императрице Рюки, но и всему Отеану.

Двадцать тысяч непорочновских солдат стояли рядом и ничего не делали, когда ее второго отца казнили за едва ли не единственное из преступлений, которых он никогда не совершал на своем полном разнообразного мошенничества веку. Ни один из дюжины дюжин лучников не проявил ни малейшего колебания, убивая его. А сколько бессердечных смертных тащили ее сестер, первого отца и всех домочадцев по ступеням храма Пентаклей, чтобы сбросить в эту кошмарную преисподнюю? Сколько их усердно трудились, разрушая ее дом, оскверняя Хвабун точно так же, как военные епископы Черного Папы уничтожали языческие святыни на окраинах Багряной империи, за что их потом осуждали все цивилизованные люди на Звезде?

Возможно, кто-то из приближенных императрицы и возражал против жестокого приговора, но, узнав теперь всю правду о черном сердце Рюки, Чи Хён не сомневалась, что несогласных заставили замолчать точно таким же способом. А это означало, что каждый из оставшихся в Отеане к моменту возвращения последней из семьи Бонг в той или иной степени, с мелкими различиями, не имеющими серьезного значения, будет признан причастным к злодейству. Даже если бы Чи Хён и убила принца Бён Гу, не могло быть никаких сомнений в полной невиновности остальных членов ее семьи, и каждый, кто продолжал служить императрице, способной на такую дикость, заслуживает того, что принесет ему Чи Хён.

Это были темные мысли, но они как нельзя лучше соответствовали обстановке и помогали идти дальше, даже когда она плакала от бессилия, вспоминая Мрачного и Гын Джу, а надежды на встречу с ними становились такими же хлипкими, как подошвы на ее износившихся сапогах. Но не возникло даже мысли стащить обувь с ног убитого противника, в котором под ромбическим узором чешуйчатых наростов можно было опознать женщину. Голова мертвого монстра казалась поднятой со дна моря еще до того, как Чи Хён разрубила врага на части черным клинком, взревевшим одновременно с ней, а шайка, услышав пение ее святой стали, убежала со всех ног. Вероятно, слухи об одинокой воительнице с зачарованным мечом, всевидящим оком и связанным демоном уже распространились среди здешнего племени, но если одних это отпугивало, то других, наоборот, лишь сильней возбуждало. В первый год Чи Хён только защищалась, но затем превратилась в безжалостную охотницу, нападавшую на всех, кого удавалось застать врасплох, и расправлявшуюся с врагами без всякого милосердия… А врагом для нее был всяк, кто ходил, ползал или летал в этих краях.

После двух лет непрерывных сражений Чи Хён сначала потеряла один из мечей, треснувший, когда она пронзила безымянного монстра, а затем сломала изрезанную отметками трость. Вовсе не потому, что ведение календаря стало для нее слишком угнетающим занятием, просто нужно было сделать лубок для поврежденной в схватке с рогатым чудовищем руки. Благодаря заботам Мохнокрылки кость в конце концов срослась, но отмечать дни Чи Хён все же перестала. Почему это вообще должно ее беспокоить? Она пробудет здесь, пока не найдет выход или пока не умрет. Все, конец песни.

А потом, проходя по развалинам некогда мощной стены, одной из тех, что располагались вдоль фьордов, образующих северное побережье перламутрового моря, Чи Хён попалась в ту самую ловушку, какую сама обожала устраивать другим.

Она шаталась от усталости после восхождения на высокий мыс, а Мохнокрылка, поддерживавшая силы и внимание хозяйки во время опасного подъема, дремала, устроившись на перевязи. Яростный шквал налетал с океана, высвистывая почти мелодичные трели. Ветер сдул с камня скользкий пепел, который сделал бы этот маршрут совершенно непроходимым, но непрерывные завывания вконец оглушили Чи Хён. Она решила уйти вглубь страны, продолжая путь на запад, но за прибрежными скалами тянулась стена еще одного разрушенного города, когда-то способного затмить своим величием любую столицу Звезды.

Утомленному правому глазу он казался лишь лабиринтом, раскинувшимся до самого горизонта. И если бы она вошла в это скопление обломков и осыпавшихся стен, то черное солнце скрылось бы за бесконечными милями развалин. Чи Хён уже не раз теряла из виду свою цель, иногда на целые недели, и не было ничего хуже, чем, поднявшись на очередную гряду, увидеть, что она сбилась с курса и солнце чернеет совсем не в той стороне, где его ожидали.

Приподняв повязку на демонском глазу, она увидела, что мертвый город охвачен бурной призрачной жизнью. Пастельного цвета потоки лились по извилистым улицам, отчетливые тени отделялись от стен и крыш и уплывали куда-то в разноцветном небе. Одним словом, ничего нового. В который уже раз принцесса задумалась, действительно ли эта страна так холодна и безрадостна, как выглядит, или же процветает в тепле и счастье обычной жизни, о которой Чи Хён могла лишь догадываться по случайным намекам, что удавалось уловить ее измененному глазу. Что, если это место, которое кажется всего лишь древними развалинами чужой страны, на самом деле оживленный город Звезды, но сама Чи Хён, словно обреченный на вечные скитания призрак, видит только тени, отбрасываемые живым миром?

Что ж, не лучше ли, вместо того чтобы мучиться глупыми вопросами, которые она уже тысячу раз себе задавала, просто вырвать заколдованный глаз и двинуться дальше?

Возвратив на место повязку, Чи Хён повернула от бескрайнего пустынного города к стене, идущей вдоль берега. Большие отрезки галереи, тянувшейся по верху стены, сохранились, но местами она обвалилась, и Чи Хён приходилось спускаться и пробираться через лабиринт обрушенной каменной кладки.

Именно в один из таких моментов ловушка и захлопнулась. Часть стены осыпалась в море с отвесных утесов, оставив участок свободного пространства, который Чи Хён, задержавшейся перевести дух возле отдельно стоявшей арки, требовалось как-то пересечь. Стена здесь поднималась на гребень, почти такой же отвесный со стороны города, как и со стороны моря, и тянулась в сторону, но проход наверху оставался достаточно широким, и Чи Хён, начиная от самого мыса, не встречала более крупных следов, чем следы горного кальмара. Однако она не продержалась бы в этой стране так долго, если бы не заботилась о своей безопасности.

Словно почувствовав ее сомнение, левый глаз запросился на волю, и она дала ему поблажку. Чи Хён могла позволить себе лишь один быстрый взгляд, зная, как сказывается демонское зрение на ее чувстве равновесия. Ее ноги отчаянно пытались найти опору на обманчиво ровной поверхности, даже после того, как повязка с металлической пластинкой возвращалась на место. Переждав предсказуемый рой красок, круживших вдоль узкого гребня между нею и далекими развалинами, Чи Хён сосредоточилась, высматривая маслянистые черные пятна. Эти пятна означали бы врагов, притаившихся в засаде, но все их хитрости были бесполезны против зоркого ведьмовского глаза… Однако сейчас, хотя над развалинами мерцали всевозможные оттенки красок и мелькали призрачные тени, зловещих черных сгустков нигде не было видно.

Чи Хён рывком вернула повязку на место и, как только к ногам вернулась устойчивость, двинулась вперед. Здесь, на открытом участке, вдали от заглушающих шум развалин, свист ветра превратился едва ли не в крик, и она хмуро всматривалась в пустое небо. Берег без птиц выглядел так же неестественно, как океан без воды. Хотя, возможно, он и был без воды, но Чи Хён не стала приглядываться к белесым волнам, бьющим в угрюмый берег.

Краем глаза она заметила впереди какую-то тень, мгновенно скрывшуюся за стеной. В этой унылой стране, с ее слабым черным солнцем, настоящую тень отбрасывали только изуродованные, со зловонной кровью тела чудищ. Чи Хён уже подошла к открытой площадке, и теперь она бросилась вперед со всей быстротой, какую только могла себе позволить. При первом же неловком шаге по неровной каменной поверхности она либо упала бы со скалы в море, либо скатилась бы по крутому склону далеко вниз, к городским развалинам. Дыхание стало прерывистым, в груди пекло от быстрого бега, ноги подгибались, ветер налетал с такой силой, что едва не сбрасывал ее. Держа грубый дротик в одной руке, Чи Хён другой придерживала Мохнокрылку, чтобы совомышь не ударилась ей в грудь, когда проснется.

Еще одна тень мелькнула на мгновение за россыпью обломков. Уже не в первый раз Чи Хён напрасно доверилась проклятому глазу, надеясь, что тот предупредит об опасности, но так и не решила, то ли она неправильно понимает причудливую картину, то ли глаз нарочно обманывает ее. К этому вопросу стоит вернуться, когда она перебьет всех вставших у нее на пути… Правда, за ближайшими каменными блоками разрушенной стены способна укрыться целая армия мутантов, и, если они все бросятся на Чи Хён, у нее не хватит сил, чтобы убежать тем же путем, которым она пришла. Лучше пробиваться вперед, пока чудища, сколько бы их там ни было, не разбегутся с воплями от ее черного клинка. Если бы они поменялись ролями, Чи Хён тоже устроила бы засаду на этом самом месте, но на узкой тропе или на мосту проще в одиночку отбиваться от превосходящих сил. Как всегда, у нее было преимущество в сообразительности перед четырьмя одетыми в броню, что вышли ей навстречу из-за камня.

Мохнокрылка наконец-то проснулась с отчаянным визгом, который Чи Хён едва расслышала за ревом ветра. Обессиленная совомышь взлетела с перевязи и захлопала крыльями перед лицом хозяйки. Чи Хён оценила предупреждение демона, но и сама уже прекрасно понимала, что это была не лучшая идея — пробежать последние десять метров до подножия стены.

Никто из четверки не спешил напасть, враги выжидали, когда она первая бросится на них, а сами разошлись на расстояние, позволяющее ее окружить. Они оказались смышленей большинства своих сородичей, а значит, и опасней. Хотя враги и не носили шлемы, да и броня казалась не такой мощной, как у других, клинки их выглядели острыми. Один из четверки потрясал огромным арбалетом.

Глаз Чи Хён слезился от ветра, но она заметила, что лица у них почти человеческие, более гладкие, чем у большинства других монстров, а в приоткрытых ртах не видно клыков. Чи Хён сосредоточила внимание на самом опасном противнике, на высокой женщине, вооруженной глефой. Та уперлась древком в землю перед собой и подняла вверх руку в перчатке как раз в тот момент, когда Чи Хён замахнулась дротиком, чтобы вонзить его прямо в рычащий рот женщины, а потом уже выхватить меч. Что бы они ни задумали, Чи Хён не поддалась на уловку, а то, что она принимала за вой ветра, оказалось ревом черного клинка, требующего напасть как можно скорей и убивать, убивать, убивать этих тварей, и она уже собралась метнуть дротик в растерянное лицо врага, но вдруг поскользнулась.

Один из монстров сделал ей подножку, Мохнокрылка не смогла защитить хозяйку, и все тут же набросились. Их было четверо, а Чи Хён совсем ослабела, но она заметила, что все они старые — старые и слабые, и она продолжала отбиваться, пинаясь и рыча. Попыталась ударить головой в зубы желтокожему мужчине, как только тот наклонился к ней, и укусить за руку старую каргу, прижимавшую что-то к ее рту. Нет, не ко рту, а ко лбу, что-то холодное и мокрое.

Рычание затихло, как только они произнесли какое-то хитрое заклинание. А Мохнокрылка кружила над головами нападавших — единственный маяк в пустом небе над пустым морем.

— Чи Хён… — повторяли они. — Генерал Чи Хён…

Она была так поражена, что не смогла ничего сказать, но прекратила сопротивляться; ее перевозбужденный мозг наконец-то распознал настоящих людей, а не монстров, и эти люди обращались к ней. Ее имя звучало чуждо в устах четверых стариков — трех женщин и одного мужчины, — но беспокойство на морщинистых лицах сменилось облегчением. Даже радостью. Старик заплакал. Руки, прижимавшие Чи Хён к земле, теперь помогли ей сесть. Это был сон, один из тех снов, каких она не позволяла себе уже так давно, что потеряла счет времени.

— Вы знаете меня, — с трудом проговорила она, глядя в счастливые лица вооруженных и облаченных в доспехи старцев. Они выглядели знакомо, но так, как это бывает в снах, где все смертные родня друг другу. — А я… Простите… я не…

Они на мгновение смутились и обменялись нервными смешками. Затем женщина с глефой, которую Чи Хён едва не убила, самая старшая среди них, отвесила церемонный поклон ранипутрийских рыцарей, хотя сама была, скорее всего, родом из Кремнеземья, и сказала:

— Кавалересса Сасамасо из народа Венценосного Орла, капитан личной охраны генерала Чи Хён Бонг, к вашим услугам.

Чи Хён онемела и с разинутым ртом смотрела на старуху, пока черты изможденного лица не слились с полузабытым образом дорогой телохранительницы, погибшей в первой битве у Языка Жаворонка. Нет, не погибшей… проглоченной Вратами, внезапно открывшимися посреди поля боя, исчезнувшей вместе со многими другими, как, например…

— Граф Хассан из Кобальтового отряда, к вашим услугам, — сказал усбанец голосом более твердым, чем его дрожащие колени, и поклонился так низко, как только позволяла старческая спина.

— Герцогиня Дин из Кобальтового отряда, тоже к вашим услугам, — произнесла женщина, казавшаяся менее изнуренной, чем другие, но Чи Хён рассмотрела, что это только грим, а под ним такое же морщинистое лицо, как у всех остальных.

Взяв под руку третью женщину, единственную, кого Чи Хён совсем не узнавала, Дин продолжила:

— И позвольте представить вам Мелой Ши, некогда капитана Пятнадцатого имперского полка, а ныне бойца Кобальтового отряда.

— Очень, очень давно я в этой компании, — поспешила добавить азгаротийка с прекрасными волосами, отдавая Чи Хён салют кобальтовых. — Для меня большая честь познакомиться с вами, генерал. И служить правому делу.

— Я… не могу понять. — У Чи Хён закружилась голова, пока она переводила взгляд с одного спасителя на другого, слишком потрясенная, чтобы ощущать что-то еще, кроме смущения. — Простите, я не знаю, что случилось с вами, что случилось со мной, я…

— Единственная роскошь, какую мы здесь имеем, — это время, чтобы все обсудить, когда вернемся в лагерь, — заметила Сасамасо, легко поднимая Чи Хён на ноги, несмотря на свои преклонные годы. — Но и это может подождать, пока вы не отдохнете и не поедите.

— Но может быть, вы нам что-нибудь расскажете по дороге? — взволнованно спросила Ши.

— Нет, не расскажет, — возразила Сасамасо, с улыбкой глядя на Мохнокрылку, кружившую над ними в островке спокойствия и тишины, среди развалин, защищавших от яростного ветра. — Мы ждали так долго, что можем потерпеть еще немного.

— Вы ждали меня? — удалось выдавить Чи Хён.

Земля уплывала у нее из-под ног, пока Дин и Хассан подбирали ее ветхий мешок, ржавый дротик и все прочее, что она обронила в драке.

— О да… Возможно, вы удивитесь, генерал, но мы ждали вас очень-очень долго, — сказала морщинистая кавалересса и вместе со всем маленьким отрядом заковыляла в сторону мертвого города, считавшегося древним уже в те времена, когда Звезда была совсем молодой.

Глава 11

— Выше… выше… Вот здесь.

Неми прищелкнула языком, мягко направляя движения ученицы в вечной полутьме своей передвижной хижины, которую она называла вардо.

— Вот так, туда-сюда, но не торопись, не торопись — медленно и спокойно. Хорошая девочка.

Пурна упражнялась так долго, что у нее заболели пальцы, но при звуках голоса Неми ее грудь трепетала, словно василиск ведьмы пробрался в легкие и машет там крыльями. Она держала инструмент твердо, надавливала на него равномерно, как велела Неми, и вот откуда ни возьмись прозвучала первая дрожащая награда за старания. Она продолжала, улыбка расползлась по ее лицу, а торжествующий стон заполнил вардо. Как и во всех прочих играх, начиная с карточных и заканчивая любовными, главное — понять принцип, и дальше природа свое возьмет… Нужно только не зажиматься и не жалеть времени.

— Надо же, как быстро ты учишься, — сказала Неми и отпустила локоть Пурны, поймавшей правильный баланс и нужную силу нажима, чтобы извлечь звук из певчего меча.

Это была демонски трудная работа — зажать навершие меча сапогами, а потом большим и указательным пальцем левой руки надавить на лезвие, придав ему S-образный изгиб, а правой водить тетивой лука по тупой стороне клинка, чтобы он запел. Звук напоминал надрывный вой стаи похотливых котов, но Пурна по опыту знала, что эта странная музыка может быть и красивой, если отдаться ей полностью.

— Ты сказала, что играешь на других инструментах?

— В основном кастаньеты и барабаны, — ответила Пурна. — А еще неплохо играю на губах, с тех пор как познакомилась с теми аристократами, приятелями Дигглби, о которых я тебе рассказывала, но это действительно… Упс!

Она потеряла оптимальное положение так же быстро, как и нашла его, и музыка затихла, а левая рука слишком устала, чтобы удерживать согнутый клинок. Медленно отпустив его, чтобы лезвие не цапнуло за бедро, где уже хватало порезов, Пурна протянула лук Неми:

— В следующий раз я точно справлюсь.

— Ты меня уже достаточно впечатлила. — Ведьма засунула лук в меньшее отверстие тяжелых деревянных ножен, а в большее поместила певчий меч, который передала ей Пурна. — Когда я только начинала учиться, не удавалось удерживать его так долго, но за годы упражнений пальцы стали крепче. А твои, наверное, сильно саднят?

— Нет, нужно работать куда дольше, чтобы натереть мозоли, — заявила Пурна.

На самом деле пальцы уже отваливались, причем вместе с запястьями. Если бы она хотела, чтобы после уединения с молодой ведьмой ее руки сводило судорогой, то предпочла бы сыграть на других инструментах, но Пурна не стала уподобляться Марото и торопить события. Хотя, конечно, попытка не пытка, и если не флиртовать, то никогда не добьешься желаемого.

— Мой дядя говорил: если ты не займешь чем-нибудь руки, они доведут тебя до неприятностей, но я на собственном опыте убедилась, что неприятности начинаются именно тогда, когда все твои десять пальцев очень заняты.

— Недавно один из моих простодушных спутников обвинил меня в том, что я говорю загадками. Интересно, что сказали бы о тебе, Пурна Антимгран?

Неми отбросила прядь волос, наползавшую на очки. Ее кольца на пальцах и лице поблескивали в желтом свете лампы, освещавшей тесную комнату, где не было ничего, кроме походной кровати, книжных полок и угнездившегося в нише черно-белого василиска с колпаком на голове. Хотя урок музыки закончился, Неми по-прежнему сидела на подушках рядом с ученицей. И Пурна, уже не так сосредоточенная на игре, заметила, что бедро ведьмы касается ее бедра и только кружевное платье и кожаные варварские рейтузы разделяют их тела.

— Кто из спутников не способен понимать твои слова — плакса или злюка? — спросила Пурна. — Нет, дай я сама угадаю: это мать Мрачного, правильно? Я пыталась с ней пообщаться, объяснить, что сестра Марото — моя сестра, но ничего не вышло.

— Она не захотела с тобой говорить?

— Нет, поначалу она говорила очень охотно — по-кремнеземски. Но стоило показать, что я немного понимаю ее ругательства, и она сразу заткнулась.

— Со мной она вообще больше не говорит, — сказала Неми. — И вероятно, считает предательницей, потому что ее сковали моими кандалами. Но ведь она отказалась дать клятву, так что у меня не оставалось выбора.

— Так это были твои? — Пурна чуть сдвинулась, чтобы ее нога слегка потерлась о ногу Неми. — Интересно, зачем такой доброжелательной ведьме, как ты, нужны наручники?

— Сувенир из моей прошлой жизни фокусника, освобождающегося от цепей.

Неми положила руку с длинными пальцами на колено затаившей дыхание Пурны… но лишь для того, чтобы встать, опираясь на него. С момента начала урока силы постепенно покидали ведьму. Она наклонилась вперед, что-то высматривая на полках у дальней стены вардо. Спина, еще недавно такая прямая, заметно изогнулась, темно-рыжие волосы утратили блеск и теперь казались тусклыми, как увядший плющ, зацепившийся за край ее вышитого кружевами платья. Даже сгорбившись к вечеру, Неми Горькие Вздохи все еще была выше своей угракарийской гостьи, зато она сохранила аппетитную попку, так отвлекавшую Пурну с самой первой их встречи. И сейчас продолжавшую отвлекать, поскольку находилась столь близко, что можно укусить. Как всегда, наблюдая ее вечернюю слабость или вернувшуюся поутру, после завтрака одним из тех странных яиц, бодрость, Пурна сгорала от любопытства: чем, демоны ее подери, Неми заслужила такое проклятье? Она догадывалась, что тут замешан Хортрэп — кто еще, если не он? — но какая это должна быть захватывающая песня!

— А здесь уютно, — сказала Пурна, незаметно проводя рукой по теплому отпечатку, оставшемуся от Неми на кровати.

Это было жалкое удовольствие, достойное разве что Марото, но с тех пор, как они познакомились, Пурне так же не везло с девушками, как и ему. Может, это наказание за соучастие, а может, его неудачливость действительно заразна. Неми стояла на том же месте, у дальней стены вардо, продолжая выискивать что-то среди коробочек, баночек и книг, и ее ягодицы были одновременно так близко и так невообразимо далеко…

— Наверное, приятно полежать на этой кровати после того, как целый день провела на крыше.

— Да уж, — согласилась Неми и после короткой паузы добавила: — Можешь убедиться в этом сегодня ночью, если хочешь.

— Ох…

Во рту у Пурны пересохло, а ладони, наоборот, вспотели. «Не увлекайся», — приказала она себе. При всех своих зловещих атрибутах, чудовищных питомцах и деловых повадках Неми оставалась застенчивой школьницей, далеко не такой мудрой, какой хотела бы казаться. Пурна была готова начать охоту, но прекрасно понимала, что все не может быть так просто.

— Что-то вроде того, как заночевать у подруги? Я согласна.

— Нет, не вроде того, — чуть ли не раздраженным тоном сказала Неми, оглядываясь через плечо на Пурну. — Если только «заночевать» не означает «переспать».

— Э-э-э… если повезет, то означает.

Пурна задрожала еще отчаянней, чем прежде. Неужели это происходит на самом деле?

— Тогда почему ты до сих пор не засунула руку мне под платье? — спросила Неми, слегка покачав восхитительным задом. Значит, это все-таки происходит! — Завтра мы с раннего утра тронемся в путь, и ночь уже близка, а ты — еще нет.

Сердце Пурны растаяло, тепло разлилось по чреслам, и она потянулась к раю на земле. Ее пальцы больше не чувствовали усталости, когда она ухватилась за подол платья Неми и приподняла его, ловя ведьму на слове, но тут в голове пронеслась ужасная мысль.

— Неми, я надеюсь… надеюсь, ты не считаешь, что в долгу передо мной за спасение от Хортрэпа? Если да, то скажи об этом прямо сейчас, иначе мне будет не по себе, когда…

— Во-первых, не произноси этого имени в моем вардо, — перебила Неми, выпрямившись, насколько позволяла искривленная спина, повернулась к Пурне и выдернула из ее рук подол. Затем посмотрела на гостью и добавила: — Во-вторых, это паша Дигглби спас нас обеих, когда ты помешала мне отомстить за ужасы, с которыми не сравнится ни один демон Изначальной Тьмы. Так что нет, я не задолжала тебе ни свой язык, ни пальцы, ни какую-нибудь другую часть тела… Но если хочешь, можем поменяться на время, и надеюсь, тебе понравится.

— Видишь ли, эту задачку я уже проходила, — усмехнулась Пурна, положив руки на бедра высокой девушки, стоявшей перед ней, а затем потянула вверх подол ее платья и добавила: — Меняться языками — это мое любимое занятие.

Неми и так выглядела соблазнительно, но стала еще милей, когда закатила глаза и пробормотала:

— Нужно положить тебе что-нибудь в рот, пока ты не обрадовалась еще сильней.

— Охренеть как нужно, — выдохнула Пурна, поднимая платье Неми сначала до колен, а потом еще выше, пока над чулками не показалась смуглая кожа.

— Именно твой грубый язык я и имела в виду. — Неми легонько шлепнула ее по рукам, вырвалась и отошла к дальней стене вардо. — Если уж твой рот наполнен такой грязью, что же тогда со всем остальным?

— Что ты сказала про мой рот? — Пурна впервые задумалась о том, что ее длинный слюнявый язык мог вызвать у ведьмы отвращение, но это выглядело полной бессмыслицей. — Вот дерьмо, так это ты про ругательства? Брось, все ругаются.

— Нет, не все. — Неми открыла ящик под нишей с василиском и достала оттуда одно из черных с золотом яиц, которые она ела по утрам только в тех случаях, когда чувствовала себя еще более разбитой, чем вечером. — Мне это кажется ребячеством, и я не занимаюсь любовью с подростками.

Пурну рассмешило это «занимаюсь любовью» — а впрочем, звучит всяко лучше, чем «переспать». Впрочем, каждому свое, и Пурна с радостью отказалась бы от непристойных слов ради самих непристойностей… Хотя как можно быть непристойным, даже не ругаясь, — это большой вопрос. «Возможно, все дело в том, что Неми — ведьма, — решила Пурна и наконец-то расслабилась. — Она такая же чудачка, как самые отвязные аристократы, но это ведь страшный стереотип, правильно?» Кроме того, раз Неми уже разогрета — а сама Пурна сгорает от нетерпения, — они могут сколько угодно развлекаться болтовней, используя самые крепкие слова из арсенала цирюльников, но при этом не терять времени понапрасну.

— Кое-что из того, что мне нравится, выглядит довольно странно, — сказала Неми, ковыляя обратно к Пурне. Она облизала унизанные кольцами губы, ее большие красивые глаза за стеклами очков казались еще больше и красивей. — Но надеюсь, не ужасно. Только странно. Поэтому, если я тебе что-то предлагаю… я просто предлагаю.

— Девочка, я могу быть такой странной, как ты захочешь, и даже еще странней, — ответила Пурна, гадая, включает ли это чопорное ведьмино определение лишь куннилингус или уплывает в такие таинственные неизведанные воды, как покусывание ушей и трибадию. Что ж, пусть даже подразумеваются анальные ласки… Пурна постарается не упасть в обморок.

— Это… это возбуждает меня, — произнесла Неми, самым соблазнительным образом закусив губу.

Сдохни от зависти, мир! После долгого-предолгого перерыва Пурна наконец-то отведает что-то прекрасное!

— Открой рот.

Ах, этот тонкий оттенок властности! Пурна подчинилась, взволнованная тем, что кто-то может оценить подарок Принца — те изменения, что произвел у нее во рту демон Дига, когда спасал ее шкуру… И она найдет языку самое лучшее применение, какое только можно вообразить. Пурна высунула его во всю длину, то есть довольно-таки далеко, при этом изящно изогнув, чтобы показать во всей красе, и посмотрела на Неми с самым невинным выражением.

— Хорошая девочка, — похвалила Неми, и сердце снова взорвалось в груди у Пурны. — А теперь ни в коем случае не проглатывай.

— Мм… — Пурна втянула язык обратно. — А это не опасно?

— Нет, ни капельки. — Неми прижала к груди яйцо, которое только что протягивала Пурне; щеки ее запылали. — Но возможно, слишком странно? Да, слишком странно. Извини, я просто…

— Нет, продолжай, я доверяю тебе.

Пурна снова высунула язык, запрокинула голову и приготовилась к чему-то новому и, возможно, в самом деле отвратительному. Марото говорил ей, что нужно сохранять возбуждение, чтобы совсем не отчаяться, что лучше хоть какое-то внимание, чем никакого. Она беспечно отмахнулась от этих советов, решив, что с такой очаровательной девушкой опасность не грозит, даже если окажешься в самом жалком положении. А потом… В конце концов, ее наставника здесь нет и он не увидит яйцо на ее лице. Как бы сам он ни хотел этого, старый волчара.

Неми что-то прошептала, а потом с ловкостью повара раздавила яйцо в руке… и вылила содержимое в открытый рот Пурны. Теплая жидкость потекла именно туда, куда меньше всего хотелось, — к задней стенке горла, но Пурна сумела удержать ее во рту. Она была густая, но по вкусу не напоминала ни одно из яиц, которые пробовала в своей жизни угракарийка, а скорее устрицу, только что выловленную в Золотом Котле. Она щекотала язык и шипела, словно Пурна запила яйцо игристым вином. Как раз в тот момент, когда сердце испуганно подскочило, Неми поцеловала ее. И поцеловала крепко. Их губы приоткрылись, и обмен состоялся. Пурна едва не подавилась, ощущение от того, что жидкость соскальзывает в рот Неми, было таким возбуждающим, но она тут же представила, как все это возвращается обратно, и решила, что нет, спасибо. К счастью, Неми уже отстранилась и, проглатывая добычу, посмотрела в слезящиеся глаза Пурны. И это тоже было очень волнующе, Пурна еще больше завелась и повалила ведьму на постель.

Следующий поцелуй на вкус все еще напоминал диковинное лекарство Неми, но теперь, без яйца во рту, ощущение уже было совсем другим, и язык все еще приятно покалывало. В первый раз Пурна получила возможность опробовать свое приобретение, и, к ее полному разочарованию, все прошло не очень удачно: у Неми округлились глаза и она едва не задохнулась. Но когда Пурна попыталась мягко оборвать поцелуй, ведьма не позволила этого сделать, пососав кончик ее языка крайне соблазнительным образом.

Как бы странно ни пошло все дальше, это было гораздо лучше, чем упражнение с яйцом, а потом Неми извлекла Пурну из чисто декоративного предмета ее туалета — корсета, купленного в Змеином Кольце. Когда Марото пытался с ним управиться во время их фальшивого свидания в Пантеранских пустошах, он долго и безуспешно возился с застежками и запутался в лентах, зато Неми сразу же взялась за шнуровку на спине. Она быстро управилась с узлом, который, как уверял Дигглби, можно было только перекусить, а потом помогла Пурне избавиться от корсета, используя немало вульгарных слов при оценке наряда, который выбрала угракарийка для дружеского урока музыки.

Развязав шнуровку, Неми отпустила язык Пурны и принялась за переднюю часть корсета. Она расстегивала крючки и смотрела на Пурну таким закипающим взглядом, что оставалось только удивляться, как ее очки не запотели. Затем она с нарочитой медлительностью распахнула корсет, под которым у Пурны оставалась еще довольно простая и довольно несвежая ночная сорочка. В отличие от корсета, последний слой одежды Пурна могла бы снять и сама, но с благодарностью приняла помощь, как и Неми, когда освобождалась от сапог, шерстяных чулок, а затем и от рейтуз.

— Тебе не кажется, что ты слишком много на себя нацепила? — спросила Пурна, наконец растянувшись на кровати, которая на деле оказалась не такой уж и широкой.

Неми, все еще не снявшая платье и украшения, нетерпеливо согласилась, что ее гостья не должна чувствовать себя превзойденной, а затем встала на колени и стащила платье через голову. Теперь она выглядела еще свежей и привлекательней, к волосам вернулся прежний красновато-каштановый блеск, а с кожи исчез сероватый оттенок. Неми повернулась, чтобы сложить на полку целый фунт, если не два, своих металлических колец, и Пурна отметила, что ее спина снова стала прямой и гибкой. Прежде чем ведьма успела откатиться назад, угракарийка бросилась в атаку, положила руки на покрытые прелестным пушком лодыжки и принялась целовать нежную кожу, постепенно поднимаясь все выше и пуская слюни, словно дикая собака. И когда она достигла вожделенной цели, которую непристойные поэты откровенно недооценили бы, сравнив с какими угодно цветами или геологическими явлениями, к обоюдному восхищению выяснилось, что демонский язык Пурны, не слишком удобный во рту партнерши, очень хорошо подходит для других мест.

Той ночью она провела тщательный осмотр всех этих мест, а при необходимости даже двойную и тройную проверку и обнаружила там еще множество колец. И хотя у самой Неми язык был чисто человеческий, ее умения и аппетиты оказались поистине демонскими.

Ну хорошо, у Пурны было не так уж много опыта в чувственных делах, но все же достаточно, чтобы понять: Неми права, ведьма — странное существо. Не злое, совсем не злое. Просто странное.

Эта была самая чудесная ночь, какую только Пурна могла припомнить. На несколько блаженных часов она забыла, что ее разыскивают как преступницу, обманувшую собственную родню, что она потеряла друзей и собиралась отправиться в опасное до неприличия путешествие, чтобы спасти своего наставника, который, возможно, вовсе даже и не желает, чтобы его спасали.

Накрытый колпаком василиск разбудил их рано утром отвратительным шипением и визгом. Неми успокоила его, потом снова свернулась в объятиях миниатюрной подруги и мгновенно уснула. А Пурна еще долго лежала без сна в темном фургоне, вспоминая все те события, что хотела бы забыть, и крупные и мелкие. Внезапная страсть к Неми помогла ей на время отвлечься от проблем, но сейчас возникло ощущение, что за этот лучший в жизни секс придется заплатить с процентами.

Что, если ее узнали в Черной Моли или в Тао по портрету на объявлениях о розыске, которые дядя и тетя, очевидно, распространили повсюду, так что даже сейчас убийцы могут подкрадываться к спящему лагерю? Никому, кроме Дигглби, она не говорила правду о своем прошлом и о вознаграждении, обещанном за ее голову. Как ни крути, это мелкая ботва по сравнению с рассказом Хортрэпа о том, что орды монстров напали на Непорочные острова, и о том, что остальная часть Звезды ожидает своей очереди на гильотину. Но ведь это просто оправдание собственной трусости, разве не так? Пока остальные спали под открытым небом, где любой охотник за головами мог застать их врасплох, она пряталась в сторонке, за закрытой дверью, наслаждаясь своей долей странного, не предупредив друзей о возможной опасности. Неудивительно, что ей легче притворяться легкомысленным щеголем, чем стать настоящим героем, — роль эгоистичной засранки для нее более естественна.

Вот вам, драть-передрать, наглядный пример. Мрачному пришлось заковать в цепи свою кровожадную мамашу, и теперь он не знает, что с ней делать. Гын Джу потерял руку. И по словам Хортрэпа, весь Кобальтовый отряд сейчас в страшной опасности, потому что со дна океана всплыли бесчисленные полчища, мечтающие лишь о том, чтобы уничтожить Звезду… Но вместо того чтобы думать обо всем этом, Пурна вспотела от страха из-за своих фантазий об охотниках за головами, переживая только за собственную шкуру. Почему бы для разнообразия не побеспокоиться о ком-то еще? Иногда ей казалось, что у Марото она переняла лишь одну черту — его самовлюбленность.

Ну хорошо, это, может быть, и не к месту. Наверное, не стоит списывать привычку ее бывшего наставника обвинять себя во всех бедах на банальную самовлюбленность, это можно объяснить и чем-то другим, что никогда прежде не отравляло жизнь Пурне, — готовностью принять на себя ответственность за любую неудачу. Возможно, бессонница вызвана изменениями в лучшую, а не в худшую сторону и Пурна должна проявить к себе то снисхождение, с которым всегда относилась к Марото.

Где сейчас ее старый друг? Не грозит ли ему какая-нибудь страшная беда? Жив ли он вообще? Хортрэп признался, что отправил Марото в разведку на Джекс-Тот, и уверял, что они скоро встретятся, хотя она не сомневается, что колдун солгал и Марото так же потерян для нее, как герцогиня Дин, граф Хассан и все остальные друзья, погибшие за последнее время. Если бы Марото был здесь и мог поделиться с ней крупицей своей мудрости, он бы наверняка посоветовал не доверять ни единому слову Хортрэпа.

Неми облизала губы во сне и прижалась спиной к своей любовнице, а Пурна, ощутив тепло ее кожи, решила, что Марото мог дать и другой совет: зачем лежать без сна, думая о таком уроде, как Хортрэп, когда можно просто прислониться к его хорошенькой ученице? Возможно, эта близость окажется лишь случайной, но пусть даже и так; еще одна причина наслаждаться каждой минутой, пока все не закончилось. Если уж беспокойные мысли не дают Пурне уснуть, то лучше думать о том, как утешительно прижимается спина Неми к ее груди, а восхитительная попка — к животу…

Пурна вздохнула, но, в отличие от прозвища Неми, ее вздохи вовсе не были горькими. Она горячо надеялась, что будет еще не одна такая ночь, и не только ради фейерверка чувств, что зажгла Неми в груди своей любовницы. Теперь, когда Пурна наконец отцепила свой разум от бешено мчавшейся телеги сожалений и тревог, ее мысли сонно плавали вокруг обнаженной девушки, которую она обнимала. Неми не просто загадочная, она самая восхитительная из всех загадок. Какова ее песня? И сможет ли Пурна когда-нибудь выманить эту песню наружу, как извлекла музыку из певчего меча? Судя по колкостям, которыми обменялись Неми и Хортрэп той первой ночью, а также по некоторым позже оброненным словам, Неми инсценировала свою смерть, чтобы сбежать от учителя, но в целом связь ведьмы с колдуном казалась не менее таинственной, чем то проклятие, что каждый вечер искривляло ее спину, или рогатая волчица, что тащила ее вардо, или, чего уж скрывать от себя, все остальное в ней…

Жалок тот идиот, который не любит настоящих тайн, но пока достаточно и того, что завеса над этой тайной весьма интригующе приоткрылась. Пурна улыбнулась, вдохнула букет запахов застоявшегося дыма и острого пота, горьких трав и покрытых землей корней, исходивших от волос ее возлюбленной. Вскоре она задремала снова, прекрасно сознавая, что сон не может быть таким же сладким, как та бессонная ночь, что наколдовала ей ведьма посреди леса Призраков.

Глава 12

Каждому известно: если что-нибудь кажется слишком хорошим, чтобы случиться на самом деле, то оно, вероятно, и не случится. Но обратное утверждение редко подтверждалось обширным опытом Марото. Если все выглядело настолько ужасным, что просто не могло происходить на самом деле, это не исключало возможности того, что оно все-таки происходило. Более того, обычно выходило еще хуже, чем ожидалось поначалу… Поэтому Марото изрядно удивило то обстоятельство, что повседневная жизнь под властью Ассамблеи вексов была не такой уж и невыносимой.

Троица его непорочных друзей могла бы не согласиться с этим мнением, но такова уж пиратская благодарность — никакого чувства перспективы. Королевство Джекс-Тот не стало со временем менее зловещим или менее отвратительным, но быть гостями в этом огромном живом кошмаре гораздо предпочтительней, чем сидеть в обычной клетке. В какой-то момент даже перестаешь замечать затхлые запахи; что же касается пищи, то она со временем стала казаться почти съедобной. Почти.

Донг Вон и Ники Хюн, похоже, решили, что скорей уморят себя голодом, чем попробуют слизь и желе, что выделялись из стен их нового жилища, зато Бань последовала примеру Марото и брала все, что могла, от этого липкого помещения. Оба утверждали, что им доводилось есть и кое-что похуже, но поскольку сам Марото при этом кривил душой, то полагал, что и Бань говорит неправду. Вода тоже была, мягко выражаясь, не совсем приятной по вкусу, цвету и густоте, но даже привередливые непорочные слишком мучились от жажды, чтобы воротить нос от журчащих фонтанов плоти.

Троих пиратов привели к Марото почти сразу после их пленения. Древние жрецы проявили к новичкам весьма поверхностный интерес. Они были слишком заняты своими планами по уничтожению всего человечества, чтобы уделять внимание нескольким образцам обреченной расы, вот и отдали их на попечение Марото.

Его самого время от времени вызывали в башню, где размещался тронный зал Ассамблеи, чтобы помочь в выработке стратегии, и, к своему стыду, Марото оказывал им любое содействие, на какое только был способен. Он познакомил долго отсутствовавших на Звезде тотанцев с быстрыми течениями современной политики, рассказал все, что знал, о правительствах и армиях, начертил по памяти карты стран и планы дворцов вплоть до тех секретных ходов и удобных для засады мест, которыми пользовались сами кобальтовые четверть века назад. Более благородный пленник, наверное, попытался бы ввести врагов в смертельно опасное заблуждение, надеясь ослабить их силы, но только не Марото. Лишь дурак решился бы обманывать совет, способный в любой момент заглянуть ему в мозг, а в списке прозвищ из пяти букв, которыми награждали Марото, слово на букву «Д» не входило даже в пятерку самых популярных.

В первый раз, когда жрец в одеянии из тараканов засунул призрачную руку в череп Марото и покопался там, варвар еще пытался управлять воспоминаниями, которые иссохший колдун мог там увидеть, и на какой-то миг поверил, что хитрость удалась. Кто знает, возможно, так оно и было, но, если бы даже Марото и сумел провести бессмертных жрецов, он ничего не мог поделать с древними существами, что поселились в их телах. В день своего появления в этом аду Марото поклялся, что скорей покончит с собой, чем позволит прорваться хоть одному чувству, хоть одной мысли о людях, которые были дороги ему на Звезде. Ведь если Пурна и Диг, Мрачный и его дед, Дин и Хассан живы, они, конечно же, не захотят, чтобы эти монстры узнали об их существовании. Но стоило Ассамблее вексов надавить, как он предал своих друзей и родных, выложив все подробности, вплоть до резкого запаха изо рта его отца. Марото добровольно сообщал монстрам все, что их интересовало, а зачастую и намного больше, все сведения, которые, по его мнению, могли оказаться для них полезны. Он болтал языком, словно пьяный бард, пытающийся вернуть отданную в залог лютню. Он продал с потрохами и Багровую империю, и каждый из лучей Звезды в придачу; продал все и вся, чтобы доказать собственную ценность для иссохшего и, несомненно, безумного совета бессмертных жрецов, управлявших этим островом, какие бы падшие духи ни владели ими самими.

Какое-то время казалось, что так будет продолжаться и дальше, что Марото в самом деле купил у вождей Джекс-Тота отсрочку приговора для себя и друзей. Бань и Ники Хюн не упрекали его за сотрудничество с тюремщиками, тогда как Донг Вон вообще не сказал ни слова, но это могло не иметь ничего общего с осуждением, зато много общего с состоянием непрерывного шока, в котором все они научились жить. Ко всему этому невозможно привыкнуть, но, с другой стороны, зачем к такому привыкать? Лучше сосредоточиться на непосредственных задачах, переживая одну ужасную минуту за другой, пока наконец не заслужишь нескольких часов драгоценного сна. Поэтому постоянный труд стал для них благословением, он давал возможность занять разум чем-то одним, пока невероятное не начнет казаться почти обычным.

Человеческие пальцы были тоньше и проворней, чем когтистые перчатки молчаливых, облаченных в черную броню солдат, толпившихся вокруг, так что четверых иноземцев отправили работать в родильные водоемы для живых машин войны и в подземные доки, где содержали левиафанов, пока они не становились взрослыми. Смертные работники удаляли едкую плаценту из труднодостижимых мест на глазных пучках детенышей. Приходилось подолгу плавать вокруг новорожденных, выделявших жгучую, липкую слизь.

Это была самая трудная, но не единственная их обязанность. У Донг Вона хватало силы, чтобы поднимать броневые пластины, которыми покрывали огромные бока взрослых левиафанов, а Бань, Ники Хюн и Марото ловили паразитов в дыхательных отверстиях молодняка — отвратительная работа, требовалось забираться в жабры монстра величиной с фрегат и выдергивать оттуда колючих, похожих на саламандр тварей, которыми кишели теплые водоемы и затопленные гроты, предназначенные для разведения морских чудищ.

Марото вытащил особенно крупного и кусачего паразита и бросил его в корзину из костяных волокон, когда три члена Ассамблеи вексов появились в конце мощенной жилами дороги и окликнули пленника. Это был недобрый знак, ведь обычно они просто вызывали его к себе по окончании работы. Но по-настоящему он забеспокоился, лишь когда понял по их жестам, что Бань и Ники Хюн, очищавшие верхние жабры левиафана, тоже должны подойти. В первый раз вожди тотанцев пожелали, чтобы товарищи Марото тоже пришли на их совещание, а сами пираты были только рады, что не получали прежде такого приказа.

— Чего они хотят, Бесполезный? — спросила Бань, когда Марото позвал женщин и они все вместе побрели по сухому доку навстречу троим тотанцам.

— Наверное, просто пришли поблагодарить вас за усердную работу, — ответил Марото, стараясь сохранять беззаботный вид, хотя сердце тревожно забилось.

Это уже было маленькое чудо, что старая мышца выдержала каторжный труд на армию монстров, явившуюся из-за пределов пространства и времени.

— Ну и дерьмо, — мрачно проговорила Ники Хюн. — Если бы ты накормил нас какой-нибудь другой песней, я бы, может, и поверила, но все мы прекрасно знаем, что это не тот случай. Сомневаюсь, что ты вообще знаком с усердной работой.

— О нет, он работает очень усердно, только в нерабочее время, — сказала Бань, награждая Марото увесистым и, как хотелось верить, не последним шлепком по заднице. — Ты ведь говорил, что они побывали в твоей голове, Бесполезный, да и сам заглядывал в их головы и в какой-то степени познакомился с этими тварями. У тебя нет ощущения, что они хотят сделать с нами что-то плохое?

— Пусть только попробуют, — сжала кулаки Ники Хюн. — Если кто-нибудь из них полезет в мои мозги, я взболтаю его собственные.

Смелые слова для женщины, которая была парализована страхом, когда Марото пришел освобождать ее, Бань и Донг Вона из ямы, куда их посадили после поимки. Но даже самого Марото, при его богатом жизненном опыте, необычность всего окружающего приводила в замешательство. То, что Ники Хюн немного привыкла к обстановке и начала нести чушь, хороший признак… до тех пор, пока она не наговорит слишком много и не тому, кому следует. Марото искренне надеялся, что, когда они подойдут к Раздутому, Пауковолосой и еще одной женщине, которую он прежде не видел, непорочные предоставят ему право разговаривать с тотанцами, а точнее, лебезить перед ними.

— Здр-р-равствуй! — неестественно заверещал толстый жрец.

Из-за морщин и жировых складок он походил на голема, слепленного из огромной кучи масленых лепешек. Видимо, эти лепешки положили на землю и оставили без присмотра, если судить по полчищам муравьев, облепивших его тело, словно живая тога. Марото и перепуганные не меньше его спутники подошли к тотанцам, которые стояли на влажных мостках, проходивших над доком и под козырьком из живой плоти, и Раздутый повторил:

— Здр-р-равствуй и пр-р-рощай!

Такое начало не сулило ничего хорошего.

— Вы славно служили нам! — прокричала пауковолосая драная карга, выглядевшая особенно зловеще в своем наряде из паутины. — Настало время наградить вас за послушание!

Как и у всех остальных членов Ассамблеи вексов, голосовые связки Пауковолосой еще не полностью восстановились после вечности, проведенной в бездне, где бессмертные жрецы могли общаться только мысленно. Марото был почти уверен, что Джекс-Тот исчез всего лишь — всего лишь! — на пять веков, но один из жрецов мимоходом упомянул о томительных тысячелетиях изгнания; и хрен с ним, не спорить же с безумными монстрами. Как бы долго это ни длилось, они вернулись в мир смертных, слушающих ушами, и постарались компенсировать грубость связок громкостью, с которой выкрикивали каждое свое дурацкое слово.

— Мы отпус-с-скаем вас-с-с!

— Вы сказали, что убьете меня последним, — сказал Марото, не обращая внимания на Бань и Ники Хюн, которые изумленно приподняли брови, впервые услышав об этом условии его соглашения с Ассамблеей вексов. Конечно, он мог что-то упустить, рассказывая о своем торге, но чего они, собственно, еще ожидали? — Таков был уговор!

— Пр-р-равильно! — заявил Раздутый, тараща лишенные ресниц глаза на Марото, пока вереница муравьев забиралась старцу в ноздрю. — Поэтому вы долж-ж-жны уплыть! С флотом цепис-с-стов!

— Пр-р-равильно! Чтобы рас-с-спространить благую вес-с-сть! — провыла облаченная в паутину женщина и вместе с толстым жрецом затряслась в приступе зловещего смеха, сопровождавшего почти все разговоры Марото с безумной Ассамблеей.

Однако их спутница не рассмеялась, и Марото, присмотревшись к женщине в облачении из тараканов, поразился ее гладкой коже и черным волосам под горой насекомых, образовавших на ее голове нечто вроде высокого колпака. Марото точно не видел ее ни на одной встрече с советом, члены которого выглядели сообразно предполагаемым тысячелетиям изгнания. Эта новая жрица так ожесточенно скрипела зубами, что челюсть Марото задрожала в такт. Затем ее одеяние разошлось на животе, и она засунула правую руку с заостренными ногтями в свою молочно-белую плоть. Марото с отвращением смотрел, как ярко-красная кровь хлынула наружу… И хуже того, женщина сладостно застонала, погружая пальцы все глубже, а зрачки ее выпученных глаз то светлели, то чернели опять.

— Флот цепистов? — переспросила Бань, и ужас, который испытывал Марото при виде женщины, разрывающей свой живот, помер оттого, что бесстрашный капитан привлекла внимание древних безумцев. — Вы хотите сказать, что Вороненая Цепь прислала свои корабли на Джекс-Тот?

Услышав название церкви, женщина в одежде из тараканов уставилась изменчивыми глазами на Бань, из горла вырвалось клокочущее рычание, а затем она снова принялась яростно копаться в животе. От нее расходился затхлый грибной запах — как подозревал Марото, побочный продукт беззвучных разговоров между членами совета. Остальные жрецы-мертвецы тут же обернулись к Бань.

— Твои слуги не должны сами обращаться к Ассамблее вексов! — закричала Пауковолосая.

— Иначе их отберут у тебя! — взвыл Раздутый.

— Они больше не будут! Не будут! — проорал в ответ Марото, перенявший у монстров привычку во всю силу легких оглашать каждое слово. — Но вы сказали, что сюда приплыли корабли Цепи, да? И мы… мы можем просто сесть на них и уплыть домой? А когда?

— Сейчас!

Женщина в одежде из тараканов целиком засунула кисть руки себе в живот, и что бы она еще ни хотела сказать, это прозвучало неразборчиво даже по тотанским меркам — ликующий скрежет, от которого волосы на затылке у Марото встали дыбом, а горло сжалось от омерзения.

— Не-мед-лен-но! — завопил толстый мужчина. — Расскажите Звезде, что вы видели здесь!

— Расскажите Звезде, что ее ожидает! — вторила ему Пауковолосая.

Другая женщина просто завыла, затем выдернула пальцы из живота, запихнула себе в рот и принялась с причмокиванием обсасывать. Это было ужасно. Но наблюдать за тем, как окровавленная рана быстро затягивается, словно пленка на поверхности супа, после того как туда бросили кусок мяса, было почти так же тошно. Но не совсем так.

— Я только заберу еще одного слугу, который возится с плавающим зверем, и мы уйдем, — сказал Марото, все еще ожидавший какого-то подвоха.

Это просто самодовольная и жестокая игра кошки с мышью, так ведь? Когда столь злобные существа вдруг объявляют, что хотят тебя наградить и отпустить на свободу, следует ожидать, что земля разверзнется под твоими ногами, обнажив множество зубов, готовых растерзать жертву.

— Твой третий слуга уже подготовил транспорт, который доставит вас в гавань.

Жрец качнул подбородком в сторону взрослого левиафана, плавающего в нижней лагуне, и Марото понимающе кивнул. Значит, так оно и есть, самый жестокий вид казни, какой он только мог себе представить, — скормить пленников одному из тех монстров, которых они сами готовили к войне против Звезды. Примерно этого Марото и заслуживал.

— Пусть надежная дорога приведет вас к ее груди! — Женщина с тараканами скривила окровавленные губы в жуткую усмешку и нарисовала кровью у себя на лбу опрокинутый крест.

Ее глаза снова стали черными, она опустилась на четвереньки и умчалась прочь с нечеловеческой быстротой.

Пауковолосая рванулась следом за ней, и новая волна зловония наполнила воздух. Третий жрец уже собрался бежать вдогонку, но вдруг его глаза налились чернильным мраком, он обернулся и впился голодным взглядом в Марото и двоих непорочных. Голос был таким же холодный и сладким, как жало ледяной пчелы.

— Ее всемилость хотела составить вам компанию по дороге в гавань, чтобы попрощаться со своей паствой, но, очевидно, подготовка к возвышению занимает сейчас все ее мысли. Преображение может оказаться для смертной мучительным.

— Ее всемилость? — удивился Морото. Шестеренки в его голове крутились медленно, но все же крутились. — Вы хотите сказать, эта женщина — Черная Папесса?

В этом был определенный смысл: раз уж корабли цепистов стоят на якоре неподалеку от острова, с ними могла приплыть и папесса И’Хома.

— Нам все равно, кем она была, — сказало существо, живущее в теле жреца. — Ты сам мог стать тем, кем станет она, Свежеватель Демонов, если бы сделал правильный выбор, — первой жертвой Звезды и последней заполненной чашей. Последним членом Ассамблеи вексов.

— Ну да? Вы снова меня разыгрываете?

Марото проглотил комок, не желая больше смотреть в горящие черные глаза, но и не находя в себе сил отвести взгляд. Он не сомневался, что это существо видит сквозь его браваду отчаянно бьющееся сердце испуганной курицы… И существо ответило снисходительной улыбкой, еще более унизительной из-за своей искренности:

— Мы не похожи на вас, смертный. Это не розыгрыш и не ловушка. Вы можете быть свободны… до поры.

— Благодарю за милосердие, — услышал Марото собственный голос и склонился перед древним жрецом, в тучной плоти которого обитало нечто совсем уж доисторическое.

Он ощутил мимолетную вспышку раздражения, осознав, что ему позволяют уйти лишь потому, что не считают даже слабой угрозой, но недовольство угасло, когда он поклонился еще ниже. Это была смертельная агония его гордости; Марото подождал, пока гордость не затихнет навсегда.

— Я ваш слуга, как уже не раз говорил, и у меня даже в мыслях нет замышлять против вас…

— Идем! — прошипела Бань, схватила его за локоть и потащила прочь.

Жрец даже не задержался, чтобы подслушать, как оправдывается Марото, а повернулся спиной к смертным и вразвалочку пошел по помосту за своими собратьями.

— Ты хорошо отполировал им ногти, Полезный, и в самом деле добыл для нас шанс сбежать отсюда.

— Да, очень убедительно получилось, — сказала Ники Хюн, когда они спускались к докам, где плавал гигантский дракон-кальмар.

Тысячи работников суетились вокруг, вычищая костяные пластины, что покрывали растянувшиеся на сотни ярдов бока чудища. Когда эти твари вырастали, им устанавливали броню, и они уплывали в залитые водой пещеры, туда, где Марото ни разу не бывал.

— Заранее прошу прощения, если поездка на этой твари хоть немного похожа на то, чего я ожидаю, — проговорил Марото, с содроганием глядя, как двое тотанцев снимают небольшую хитиновую пластину и открывают сверкающее отверстие в боку левиафана.

— Сразу хочу предупредить, — заявила Ники Хюн, пока они на пристани пробирались сквозь толпу тотанцев, — кому-то из вас двоих придется объяснять Донг Вону, почему мы должны забраться в брюхо этого чудища. Я не собираюсь тянуть жребий.

— Поскольку мы уплываем с Джекс-Тота, это означает, что Полезный складывает с себя обязанности нашего командира, и ты будешь тянуть жребий, если я прикажу, Ники Хюн, — сказала Бань и приветливо помахала рукой тотанцу, с которым случайно столкнулась.

Он не ответил.

— Со всем должным уважением, капитан, — возразила Ники Хюн, увидев Донг Вона, полирующего костяную арку, из которой сочилась кровь, — мы пока еще никуда не уплыли.

Глава 13

В кипарисовом лесу гулял теплый ветер — болезненное дыхание умирающего мира. Лучшая шла медленно, но каждый шаг все равно отдавался болью в сломанных ребрах, которым было еще далеко до полного заживления. Однако она наотрез отказалась ехать в фургоне Неми и взять предложенное ею лекарство. Так она только предстала бы лицемеркой перед сыном, к тому же ведьма Горькие Вздохи один раз предала ее, и никогда больше Лучшая не станет доверять колдунам или принимать от них помощь.

Она знала, что вся пестрая компания постоянно следит за ней, как стадо настороженных сернобыков, заметивших вдалеке волка. Что ж, они и должны беспокоиться, пока Волк свободно шагает рядом, в рогатом шлеме, с копьем в руке и прабабушкиным солнценожом на бедре. Единственная причина, по которой эти безбожные язычники до сих пор дышат, — это клятва, вытянутая сыном в обмен на свободу. Лучшая поклялась Падшей Матерью отложить все раздоры до тех пор, пока Звезда не будет спасена от якобы угрожающих ей демонов.

Рогатая волчица тянула за собой дом на колесах, а Неми правила ею, сидя на козлах вместе с Пурной. Невысокая девушка единственная из всех могла рассчитывать на уважение Лучшей. Мрачный утверждал, что она в самом деле убила рогатого волка, чью шкуру носит вместо накидки, и, если верить песне сына, Пурна проделала это вместе с пропавшим братом Лучшей и тем странным мужчиной, что одет словно неупокоенный дух. Иноземец, в длинном парике, с бледным, как у призрака, лицом, занял место Лучшей в повозке рядом с вероломным братом Ритом, который переметнулся на другую сторону и теперь боится заговорить со своей спутницей.

Сын шел позади фургона, бесстыдно держа за руку непорочного, с которым целовался так, будто они уже поженились. Может, так оно и было, Мрачный ничего не спел о своих отношениях с чужеземным мальчишкой. Глядя на то, как ее израненный, ослабевший сын вышагивает рядом с одноруким любовником, Лучшая неохотно признала, что Гын Джу, насколько это вообще возможно для иноземцев, проявил смелость и ловкость, когда, рискуя жизнью и лишившись правой руки, защитил Мрачного от ее нападения. Но как только ей в голову пришла эта греховная мысль, она одернула себя, опознав уловку Обманщика, соблазняющего ее отказаться от праведного гнева. Кроме того, даже если непорочный и был великим воином до ее появления, теперь он без оружия и без руки, и Лучшая, когда сдержит свое обещание, легко разберется и с сыном, и с его искалеченным любовником.

Если война с демонами вообще случится. Об этой войне поет сын, и даже если сам он совершенно уверен в своих словах, все равно они мало что значат, поскольку голова Мрачного всегда была переполнена фантазиями. Если сын не предъявит обещанные магические хитрости и демонские ужасы, она будет считать, что выполнила клятву и теперь может исполнить приговор, вынесенный советом Рогатых Волков.

Посмотрев на бледные следы на своих запястьях, никогда прежде не знавших оков, Лучшая признала, что ее душа уже в опасности. Она поддалась искушению, потому что хотела поверить песням сына, хотела, чтобы оказался прав не совет племени, а ее мальчик. Как бы нелепо ни звучат его утверждения, если хоть одно из них подтвердится, значит на самом деле Мрачный сильней и мудрей, чем она могла допустить, и он вовсе не опозорил предков, а, наоборот, оказался достоин их славы. И если он действительно ведет всех на безжалостную битву с древним злом, то его душу не придется вызволять из Страны Трусливых Мертвецов, потому что она отправится прямо в Медовый чертог Черной Старухи. Возможно, он даже заслужит добродетельную смерть в бою и тем самым избавит мать от необходимости убить его собственными руками.

— Из них выйдет хорошая пара — ты должна гордиться.

Лучшая не доставила колдуну удовольствия признанием, что он опять подкрался незаметно. В первый раз ведьмак едва не прикончил ее, но сейчас она быстро успокоила задергавшееся было сердце, прекрасно понимая, что он пока не представляет угрозы. Не ответила она и на его назойливость, на своем опыте убедившись, что разговоры с колдунами ни к чему хорошему не приведут, а по словам бывшей союзницы, Неми Горькие Вздохи, этот Хортрэп Хватальщик был самым сильным среди них. Когда распухший бледный гигант появился из-за спины Лучшей, она заметила, что, кроме обычной плетеной сумки и дымящейся черной трубки, он несет на плече длинное белое бревно. На гладкой поверхности которого были тщательно вырезаны…

Лучшая зарычала, безошибочно определив знаки людей Шакала, и рванулась прочь от ненавистных символов и человека, который нес их на себе, но от резкого движения в ребрах так полыхнуло, словно она только что их сломала. Чтобы не упасть, она прислонилась спиной к стволу кипариса.

— Что случилось? — спросил Хортрэп, потирая лоб пожелтевшим черенком трубки. — Тебя нужно поддержать? У меня обе руки заняты, но мы можем попросить Гын Джу… Нет, подожди, с этим ничего не выйдет.

— Ты ищешь ссоры? — выплюнула она, забыв данное себе обещание не связываться с колдуном. — Какой же ты сильный и самоуверенный, раз подкрадываешься сзади и задираешь меня, когда я еще не оправилась от ран.

— Лучшая из клана Рогатых Волков, мать Мрачного, дочь Безжалостного и сестра Марото, я клянусь падшей болтуньей, которую ты так обожаешь, что и не думал задирать тебя, — добродушным тоном заявил Хортрэп, но волосы на затылке у Лучшей все равно встали дыбом, чего с ней не случалось с тех пор, как она, еще девчонкой, свалилась прямо на спину рогатому волку, за которым охотилась. Кивнув своей мерзкой головой на еще более мерзкую ношу, он продолжил: — Вижу, ты восхищена этим бревном. Я бы дал его тебе подержать, но оно выполняет очень важную работу, и боюсь, как бы эта штука не дернулась и не свалила тебя с ног… К тому же я не вправе ею распоряжаться: она не моя, а Мрачного. Я только нашел это бревно, после того как твой сын его потерял. Между прочим, я потратил на это уйму времени и могу объяснить почему. Когда плещешься в болоте так долго, как пришлось мне, все лужицы становятся похожи одна на другую, и стоит угодить…

— Эта вещь принадлежит Мрачному? — спросила Лучшая.

В той песне, что сын пропел ей вчера вечером, ничего не говорилось об амулете, доставшемся ему от злейшего врага клана Рогатых Волков.

— Я уверен, что они все участвовали, но да, именно ему ведьма из клана Шакала отдала это бревно, которое поможет отыскать твоего пропавшего брата. — Хортрэп зажал трубку зубами, снял ношу с плеча и держал ее теперь обеими руками. — Вот, просто ощути твердость тамаринда и…

— Отойди, — прошипела Лучшая. — Ты способен испугать кого угодно, только не меня. Я не боюсь стервятников, опускающихся до колдовства и подкрадывающихся сзади, вместо того чтобы подойти открыто. И можешь не опасаться меня сейчас, Хортрэп Хватальщик, но ты еще натерпишься страху, перед тем как я отправлю тебя в Страну Трусливых Мертвецов.

— Значит, не хочешь подержать волшебное бревно? — спросил Хортрэп, не вынимая изо рта трубки, а затем с безразличным видом снова закинул ношу на плечо и указал на удаляющихся в лес спутников. — Мы отстали, так что пошевели коленками, старушка… Но пока мы здесь одни, послушай, что я тебе скажу: если еще раз помешаешь моим планам, я забью тебя насмерть этим самым бревном.

— Не погоняй, я тебе не корова! — огрызнулась Лучшая.

— А я тебе не пастух. — Хортрэп вынул трубку изо рта. Капля слюны повисла на мундштуке, затем сорвалась и упала на роскошную одежду из выделанной кожи, пока он засовывал еще тлеющую трубку в карман. — И раз уж я пытаюсь что-то вбить в твою стоеросовую башку, — постучал он свободной рукой по торцу бревна, — то запомни: у меня большие планы на твоего сына. Не тронь его, и я не трону тебя. Хоть я и считаю, что это несправедливо, но никто почему-то не хочет, чтобы его схватил Хортрэп Хватальщик.

— Этот… этот мальчик — не мой сын, — сказала Лучшая. — Мой сын не стал бы полагаться на защиту колдуна.

— Не твой? Что ж, так даже проще. Я испытал бы угрызения совести, если бы забил насмерть мать Мрачного, но раз вы не родственники, то не придется проливать слезы.

Хортрэп ринулся на нее, держа бревно обеими руками, замахиваясь им, словно огромной булавой. Лучшая отпрыгнула, прячась за дерево, к которому только что прислонялась, и подняла копье… Или попыталась поднять, но от резкого движения ребра пронзила такая ужасная боль, что она застыла на месте. Однако Хортрэп, вместо того чтобы огреть ее бревном, развернулся и пошел прочь, посмеиваясь на ходу. Он мог запросто ее прикончить, но лишь припугнул забавы ради… а потом повернулся к ней спиной.

Лучшая была в такой ярости, что если бы могла вытащить солнценож, то ответила бы на оскорбление, но к тому моменту, когда боль прошла, она уже справилась с этим порывом. Лучшая из клана Рогатых Волков не станет уподобляться подлому ведьмаку, она дождется момента и убьет Хортрэпа, глядя ему в глаза. Она сделает это на виду у Мрачного, чтобы показать, как мало значит защита колдуна для настоящего хищника. А потом объяснит мальчику, что случается с теми, кто якшается с колдунами или, хуже того, с людьми Шакала. Лучшая исполнит клятву, потому что она верна своему слову. Но в ее клятве нет ничего такого, что помешает прирезать всех этих выродков, как только она освободится от обязательств. Лучшая понимала свои возможности, признавала, что не знает ответов на все вопросы; как и все смертные, она способна ошибаться в суждениях о добре и зле… Поэтому она и отправит их всех к той, кто вправе судить. Но вряд ли Падшая Матерь высокого мнения о Хортрэпе Хватальщике и его приятеле Мрачном.

Сначала Лучшая позволит им отыскать того, кто послужил причиной всех бед: ее брата. А потом каждый из этих еретиков предстанет перед судом Всематери, и Лучшая наконец-то заплатит за упокоение пламенем своего праведного гнева. Любой, кто окажется на ее пути, сгорит в этом огне. Любой, кто повернется к ней спиной, тоже сгорит. Вся драная Звезда сгорит, если это необходимо для ее же спасения.

Глава 14

Потрескивающий огонь отбрасывает на стены веселые тени. Возле камина дремлет пес. Сытные картофельные оладьи, яблочный мусс и кружка пьянящего охотничьего чая. Щекочущий ноздри дым необычной трубки и доносящийся из соседней печи аромат хлеба с корицей. За все годы, проведенные на багряном престоле, у Индсорит не было ни одного такого мирного вечера, ни в Змеиной башне, где прошла бо́льшая часть ее правления, ни в замке Диадемы, где она побывала с короткими визитами, ни в других домах и дворцах, где останавливался ее двор.

— Если бы я знала, что в моей кухне так уютно, то перебралась бы сюда много лет назад, — сказала она своей сиделке, вдыхая густой травяной запах и устраиваясь поудобней в плюшевом кресле, которое они притащили сюда через ползамка.

— Не думаю, что здесь было уютно, когда началось кровопролитие.

София выбила пепел из своей трубки из кукурузного початка, теплый взгляд голубых глаз скользнул по густым теням, окружавшим островок света в просторном и темном кухонном крыле замка. Не в первый раз Индсорит казалось, что ее преследуют призраки прежней жизни. Не в первый раз она призналась себе, что ей нравятся эти ощущения. И не в первый раз почувствовала вину за то, что с облегчением приняла отстранение от власти, не важно, насильственным оно было или нет.

— Я должна была найти время, чтобы зайти сюда и поблагодарить поваров, нарезчиков овощей и других кухонных работников, заботившихся о том, чтобы я всегда вкусно ела… — подумала Индсорит вслух.

Она приобрела эту привычку в долгом одиночном заключении, но сейчас вовсе не смущалась оттого, что кто-то оказался свидетелем ее сомнений и сожалений, а, наоборот, нашла в лице Софии идеальную слушательницу. Кто еще способен понять маленькие беды столь высокопоставленной особы, если не такая же королева?

— Хорошо, когда можно затеряться в толпе подданных, — согласилась София, лишь доказав этим, что присутствие обутой в тяжелые сапоги предшественницы может быть и несколько раздражающим.

Индсорит вовсе не думала, что София пытается ее унизить. После стольких лет почти всеобщего подобострастия поговорить с кем-то, кто не взвешивает каждое слово, опасаясь вызвать твое недовольство, все равно что глотнуть свежего воздуха, но тем не менее старшая собеседница время от времени срывалась на снисходительный тон.

— Надо полагать, Кобальтовая Королева не только ежедневно заходила на кухню, но и не пропускала свою очередь помешивать мясное рагу?

— Даже притом, что демон постоянно заботился о ней, Кобальтовая королева так боялась отравления, что распрощалась, на хрен, с идеей притащить свою задницу на дворцовую кухню. — София усмехнулась; как обычно, усмешка получилась одновременно естественной и вымученной, словно лицевые мышцы отвыкли улыбаться и каждый раз корчились от боли. — Я затащила старую походную кухню в покои для прислуги, прямо напротив королевских палат, и питалась только тем, что готовила на ней, как раньше в захваченных замках.

— Брр, опять эти отравления! — Индсорит глотнула чая, и все ее медленно заживающие раны вспыхнули болью при воспоминании о подсоленном вине, которым ее одурманила И’Хома. — Столько предосторожностей: и таинственная колдовская защита, и люди, которые пробовали и перепробовали по нескольку раз напитки и еду, но не бывало такого года, когда какой-нибудь яд не наносил мне больше вреда, чем семеро демонов. Если я продержалась так долго, это говорит лишь о том, как много людей прикрывали мне спину… У этих аристократов и полковников, при всей их желчности, хватило ума понять, что моя власть — куда лучший выбор, чем переворот цепистов и междоусобная война за багряный престол.

София посмотрела поверх кружки, и Индсорит, не желая доставить ей удовольствие от высказывания очевидной мысли, поспешила добавить:

— Или же Вороненая Цепь, имеющая везде приспешников, могла отравить меня в любой момент, но решила подождать с этим, ведь я год за годом невольно играла ей на руку.

— Возможно, но лично я сомневаюсь, — ответила София. — Уверена, тебя убили бы много лет назад, не будь это слишком сложной задачей. Не забывай, что ты почти одолела лучшую мечницу, какую только знала Звезда.

— Почти, — согласилась Индсорит, любуясь белым рубцом на подбородке Софии. Стареющая легенда заработала множество других шрамов, но этот был самым заметным. — Учитывая то, как ты стремилась проиграть в этой дуэли, я должна была оставить тебе куда более красивую метку.

— Если подозреваешь, что я щадила тебя, то оскорбляешь этим и мою честь, и свое искусство, — сказала София, выпятив подбородок. — Кроме того, мне нравилось мое лицо таким, каким оно было.

— Мм… — протянула Индсорит, с притворным вниманием разглядывая грубые черты собеседницы. — Нет, ты выглядишь сейчас намного лучше, можешь мне поверить.

Вероятно, дело было в том, что София не вызывала в ней прежней ненависти и отвращения, но сказано это было совершенно искренне.

— Да? Это как с хорошим сыром, когда потрескавшаяся корка скрывает гораздо более приятное содержимое. — Похоже, София сама усомнилась в правдивости этого неловкого сравнения. Она криво усмехнулась, и румянец разлился по щекам, разукрашенным шрамами. — Но я говорю совершенно серьезно: это был самый трудный поединок в моей жизни.

— Он мог быть еще более трудным, — заметила Индсорит. — Но я поняла это лишь после того, как твой любовник ворвался в замок с намерением размазать меня по всему тронному залу.

— Ко? — нахмурилась София. — Мой… О демоны ада, нет! Марото рассказывал, что дрался с тобой, после того как решил, что ты убила меня, но и тогда, и после он был для меня просто другом, и никем больше. И не самым надежным из друзей.

— Но он ведь узнал в конце концов, что ты не умерла? Вы потом встретились?

Индсорит вспомнила, каким отчаявшимся выглядел противник, когда она одолела его, сломленным, точь-в-точь как ее отец после смерти матери в трудовом лагере, и в груди что-то удовлетворенно замурлыкало. По крайней мере, у этой истории счастливый конец.

— Ну да, встретились, — пробормотала София, но по тому, как она уставилась в свою кружку, не было похоже, что эта история действительно закончилась хорошо. Возможно, так бывает со всеми историями, если проскочить мимо того места, где мудрому рассказчику следовало бы остановиться. — Так что же он сказал такого, что оставалось с тобой все эти годы?

— Дело не в том, что́ он сказал, а в том, как он дрался, — ответила Индсорит. — Он был слишком разгневан, почти так же, как и я, когда пришла за твоей головой. Я думала, что ярость сделает меня неудержимой, но, сражаясь с ним, поняла, что ярость делает человека всего лишь неосторожным. Если бы я раньше научилась сдерживать гнев, то могла бы победить тебя.

— Мм… — София обдумала ее слова и кивнула. — Во-первых, ярость необходима, чтобы твое сердце рвалось в битву. Иначе получится еще хуже, чем когда ты обмочишь штаны перед противником. Во-вторых, не будь ты разгневана, то могла бы, конечно, драться лучше, но, во имя всех забытых богов Эмеритуса, тебе ни за что не удалось бы победить меня. Извини, девочка, ты хороша, но я все равно лучше.

— Возможно, была когда-то, — не удержалась Индсорит, — но с тех пор прошло очень-очень много лет.

— Не так уж и много!

— Тогда я требую реванша, — заявила Индсорит, подавшись вперед в кресле, насколько позволяла больная спина, и вытянув вперед перебинтованную руку. — Как только поправлюсь настолько, что смогу удержать в руке Лунные Чары, мы снова сразимся.

— И какова же будет ставка на этот раз, ваше величество?

К чести Софии, она не задержалась с ответом и пожала сопернице руку.

— Единственная ставка, которая имеет значение для женщин, насладившихся всей роскошью, какая только существует в мире, и потерявших больше, чем другие люди мечтают заполучить.

— Послушай, ты очень красивая женщина, — сказала София, примирительно подняв руку. — Но я в принципе не признаю любовный интерес за достойный приз в любом состязании. К большому огорчению Марото, этот старый…

— Репутация, — перебила ее Индсорит, закатив глаза. Жизнь королевы одинока, но все же не настолько. — Я говорила о репутации.

— Конечно, конечно. — Еще одна болезненная улыбка. — Итак, раз ты считаешь, что у тебя есть шансы, значит у тебя нет прежней ненависти ко мне?

— Почему ты не сказала, что невиновна? — тихо спросила Индсорит, не сомневаясь, что знает ответ, но желая услышать его от Софии. — Когда я пришла за твоей головой и объявила, кто я такая и что мне нужно, какого хрена ты не сказала, что невиновна в случившемся с моими родными и близкими?

— Потому что была виновна, — сказала София, откинувшись в кресле и отхлебнув чая. — Ты была права, обвиняя меня в гибели Юниуса и во всем, что случилось позже.

— Но ты же не хотела, чтобы это произошло, — возразила Индсорит. — После того как я забрала у тебя корону, мне удалось найти отчеты о Карилемине и о других трудовых лагерях… Я знаю, ты вовсе не замышляла те гнусности. И положила им конец, как только узнала правду.

— Слишком поздно, чтобы спасти твою семью, — прошептала София, и хотя казалось, что Мордолиз спит, его хвост глухо застучал по камню. — Слишком поздно, чтобы спасти очень много семей.

— Ты считала, королева обязана знать, что творится от ее имени даже на другом конце Звезды, — сказала Индсорит, прекрасно понимая, что и сама считает так же.

— Какой же королевой была бы я, если бы в ответ на твой вызов стала обвинять кого-то еще? — спросила София.

— Хорошей королевой, — огрызнулась Индсорит. — Такой, какой я сама пыталась стать. Королевой, которая понимает, что она в ответе за своих подданных, но не раздавлена грузом этой ответственности, а потому не берет на себя больше вины, чем заслужила. Изображая мученицу, не поможешь ничем ни себе, ни подданным. Коря себя за бездействие, ты не сделала того, что могла бы сделать, и оставила после себя драную Звезду в состоянии куда худшем, чем она была прежде.

— А если бы я это сказала, стала бы ты слушать? — устало вздохнула София. — Если бы я объяснила, чего хотела от моих солдат в Юниусе и каким далеким от желаемого получился результат? Если бы поведала о том, как поехала в Карилемин и попыталась все исправить еще до того, как ты бросилась на штурм замка? Неужели ты поверила бы мне и вернула меч в ножны?

— Не поверила бы даже через тысячу драных лет! — Индсорит подняла кружку, словно салютуя Софии. — Но дело совсем не в этом. Легко поступать правильно, когда ты убеждена, что это спасет положение. Но, даже зная, что уже ничем не поможешь, ты все равно должна была так поступить ради меня. Ты должна была сказать мне правду, даже если ничего больше предложить не могла. Тем более должна была.

— Я отдала тебе багряный престол и Сердоликовую корону, — по-твоему, я неправильно поступила?

София поднялась с такой легкостью и непринужденностью, что Индсорит позавидовала. Еще неизвестно, будет ли она сама, даже после того, как оправится от всех тяжких испытаний, в такой же хорошей форме, как эта женщина двадцатью годами старше ее. С другой стороны, у Софии есть демон, сохраняющий ее силы, как у ведьмы из сказочной книжки.

— Мы здесь одни, и очень похоже, что близится конец нашей цивилизации, так что не трать время на ерунду, — сказала Индсорит, не без удовольствия наблюдая за тем, как София наклоняется, чтобы достать из печи коричный хлеб. Нет ничего плохого в том, чтобы любоваться покроем скромного крестьянского платья… или фигурой той, кто это платье носит, раз уж ты все равно на нее смотришь. — Я быстро поняла, почему ты так легко уступила мне место. Быть королевой — это такая задница! Ты оказала дружескую услугу вовсе не мне, а себе самой.

— Если бы я победила, то забрала бы твою жизнь. — София похлопала голой ладонью по румяной плетенке и положила ее остывать на полку. — Так что, превратив тебя в королеву, а не в труп, я все-таки оказала тебе услугу, пусть даже по самым эгоистичным причинам… Ну да, я всегда была жуткой эгоисткой, так что не стоит принимать все на свой счет.

— Вот, значит, почему ты вернулась в самый черный для империи час и готова еще раз поднять народ на борьбу за общее благо? Потому что ты эгоистичная стерва?

Индсорит была не в восторге от намерения Софии превратить замок в форум, где будет собираться и шуметь простонародье, единое только в ненависти к Короне, но ее недовольство диктовалось лишь инстинктом самосохранения. Ей бы просто уйти отсюда на своих ногах, не дожидаясь, когда голову насадят на пику. София верила в подданных Индсорит гораздо больше, но ведь это не она пыталась управлять ими последние двадцать лет.

— Ага. Возможно, когда об этом будут петь песни, меня назовут героем, но я вернулась из чистого эгоизма. — София слизнула растопленный сахар с пальцев. — На этот путь меня толкнула месть, точно так же как привела и тебя в этот замок много лет назад. Раз уж эта грустная песня повторяется снова и снова, остается надеяться, что кто-нибудь выучит ее слова и помешает нам попасть в ту же ловушку, подстроенную судьбой.

— Жажда мести могла направить тебя сюда, но я ни за что не поверю, что тобой двигала только она.

Индсорит приподнялась в кресле, чтобы добавить в кружку крепкого «бессонного рома», который превратил ее скромный чай в чудесную амброзию.

— Значит, у нас есть еще что-то общее, — сказала София. — Захватив замок, вдруг понимаешь, что больше не хочется сжечь его дотла.

— Только фанатик станет жечь, а не строить, если предоставить ему выбор, — проговорила Индсорит, и рука, наливающая ром в кружку, дрогнула, хотя бутылка стала намного легче.

Разговоры с королевой-воительницей вернули Индсорит к воспоминаниям о том, как она еще совсем девчонкой стояла у парапета на крыше своего замка. К мерцающим огням на месте полей, которые леди Шелс приказала поджечь, чтобы урожай Юниуса не достался кобальтовым. Сколь же сильное впечатление произвела эта картина на испуганную девчонку… Именно в этом и заключался замысел, и он увенчался полным успехом, превратив Индсорит в догматичного двойника своей матери. Вплоть до того момента, когда она нашла в имперских архивах документы, не оставлявшие и тени сомнения в том, что леди Шелс сама была зачинщицей бойни, что все случившиеся после этого ужасы можно было предотвратить, если бы хозяйка Юниуса проявила хоть самую драную малость желания помириться с новой королевой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть I. Путы смертных
Из серии: Звезды новой фэнтези

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Багряная империя. Пепел кровавой войны предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Адзуки (вигна угловатая) — растения семейства бобовых, второе по популярности в Японии после сои. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Кимчи — соленая капуста по-корейски.

3

Хьюмидор — ящик для хранения сигар.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я