Infernal

Алексей Сергеевич Вилков, 2012

В жизни московского промоутера Германа Ластова было все: успешное дело и любимая женщина. Но в один миг все исчезло, оставив странные знаки. В поисках потерянной любви Герману суждено выбраться из привычной суеты мегаполиса и проникнуть в другой мир, прочувствовав обратную сторону города с его пороками и оголенной психопатологией. Призраки прошлого не дают покоя, посылая сигналы и ведя по заранее заготовленному маршруту. Исчадия ада поднимаются на поверхность, а привычное существование переворачивается вверх дном, превращая его самого в потустороннее порождение тьмы… Содержит нецензурную брань.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Infernal предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

***

По ту сторону добра и зла,

Ангелам и демонам посвящается…

Глава первая

Сладкая девочка

Острый вкус имбиря щекочет десны. Палочки не слушаются пальцев, роняя влажные роллы. Сегодня я ошибся с выбором. Восточный лоцман явно не удался, и даже васаби его не исправит. От янтарной пепельницы струится тонкое веретено дыма. В ней покоится угасшая сигарета. Сейчас не до сигарет.

На сцене ускользающим фоном мелькают атласные тени. Грациозные женские силуэты бросают в зал порцию сладострастных флюидов. Их плавные, но с надрывом движения всем хорошо знакомы, и ничего нового они уже не придумают. Все создано за них тысячу лет назад в эпоху древних цивилизаций, фараонов и римлян. С тех пор ничего не изменилось. Лишь внешний колорит и количество возбуждающих огоньков. Танец же не меняется. Он что-то вечное. Навсегда. В стереотипной повторяемости движений особая красота, особая манящая ценность, что заставляет пересматривать его вновь и вновь, посещать одни и те же клубы, усаживаться за центральными столиками, или вовсе прокрадываться к сцене, дабы уловить счастливый момент. И дождаться встречи с красавицей, когда она, как золотая рыбка на живца, подползет к тебе тонкой талией, чтоб заполучить под резинку влажных стрингов несколько блестящих купюр. Долларов пятьдесят — максимум. Большего она не стоит.

Перед глазами мелькают несколько мерцающих звезд. Первая танцует в центре. Без примечательных знаков. Универсальная сексапильная машина. Полный боекомплект: идеальные формы, идеальный взгляд, идеальная утонченность линий. Высший пилотаж. Огненно-рыжие волосы рьяно колышутся, закрывая безликое лицо. Ее черты неразличимы, а взгляд невозможно поймать. Его просто нет, как нет и подобия глаз. На их месте лишь встроенные линзы томного лунного цвета, дающие понять о чем угодно, кроме внутренних качеств их обладательницы. Красотка уже успела стянуть стесняющий лифчик. Он ей ни к чему. Он ей совершенно не нужен. Так гораздо естественней. Ее молочные груди с кисельными берегами стоят сами по себе, не требуя внешней поддержки, разве что крепких мужских ладоней, но это уже не входит в прайс-лист заведения. Красотка обволакивает фиолетовый шест и изгибается в изящных акробатических па.

Отвожу взгляд в сторону. Я не любитель художественной гимнастики.

Меня привлекает худенькая блондинка слева. Совсем юная. До крайности. Дай Бог, ей исполнилось восемнадцать буквально вчера. Это иллюзия? Галлюцинация? Миф? Возможно. Восемнадцать с натяжкой. Она как приторная нимфетка, не собирающаяся взрослеть. В ее движениях привлекательное несовершенство. Она брызжет сахаром, словно из сита. Девочка еще учится. Не мастерица. Пока набирается опыта у более изощренных мастериц. Ей суждено стать благодарной ученицей. Сначала на подтанцовке, а потом она превратится в салонную королеву стриптиза с перспективой махнуть за кордон, подцепить долгоиграющего папика, чтоб потом легким движением бедер остановить его заевшую шарманку. В общем, милашку оценят. Серьезно, очень симпатичное личико. А сегодня ей гарантирован приз зрительских симпатий. Большая часть мужских ртов устремлена на нее. Прелесть цветущих нимфеток божественна.

Справа начинает показательный танец не в меру высокая шатенка с не в меру маленькой грудью. Непропорционально. Слишком непропорционально. Девочка — переросток кончиками взъерошенных волос почти догоняет макушку шеста. Недостатки хореографии. Так и хочется встать и воскликнуть: «Таких не берут в космонавты!» Но это не космос, и Гагариных здесь гораздо больше, чем можно себе представить. И каждая бестия по-своему призывает: «Поехали!», заставляя взлетать блеклые прежде ракеты-торпедоносцы развалившихся в портерах толстосумов. Ее смуглые коричневые соски на тоненьких ореолах похожи на бусинки и нарочито оттопырены в разные стороны. Это компенсирует недостаток объемов. Бедняжка. Похоже, еще не скопила на пластику. Все впереди.

Тонкие китайские палочки автоматически берут роллы. На сей раз без промаха. Инстинктивно. Извивающиеся женские прелести вызывают аппетит. Проще утолить голод, чем плоть.

За столиком я не один. Еще не настолько свихнулся, чтоб в одиночестве поглощать кукольных стриптизерш, теребя под столом брюки. Меня пригласили в клуб. Умалять себя созерцанием сказочных фантазий я не привык. Слишком иллюзорно. Постучу по дереву, но в ближайшей перспективе, хочется верить, импотенция мне не грозит, и, не в пример половине собравшихся завсегдатаев клуба, с личной жизнью у меня все в ажуре, по крайней мере, пока.

— Герман?! — громко окликает меня распоясавшийся сосед. — Отличные девочки, да? Я готов раскошелиться!

— Закажем еще бакарди?! — отвечаю я, не разделяя его дутого оптимизма.

— Да, ну тебя! — дуется он. — Ни черта ты не понимаешь в искусстве!

Страстным наитием мне хочется вспылить и отрезать колким словцом в адрес обидчика. Но невыносимым усилием я сдерживаюсь. Как это я ничего не понимаю в искусстве?! Ведь я непосредственный носитель высокого, продвигаю его в массы и даю возможность зрителю наслаждаться грандиозными творениями. Как раз я-то и понимаю, а уж он точно ни хрена в нем не смыслит, разве что только в стриптизершах, но и то без подсказки не отличит третий размер от второго. И уж точно не даст исчерпывающий ответ, в чем типичные различия в строении бедер у представительниц европейской и монголоидной рас. Он даже не разберется в терминах. Для Белкина это запредельная информация.

— Ластов?! — словно читая мысли, Влад позволяет себе небрежно назвать меня по фамилии.

Я не обижаюсь. Люблю свою фамилию. Но в столь превратной обстановке она звучит чересчур официально, претенциозно, пошло и даже как-то гротескно. Мы не в общественной палате на приеме в Кремле, а в суперзлачном притоне около Тверской.

Влад никогда раньше не позволял себе подобных оплошностей. Видимо, сегодня старпер перебрал с коктейлями. «Мохито» никогда не доводит до добра, а Белкин трескает его с полудня. Не мудрено.

— Что? — отвечаю я недовольным тоном. — Ластов, блин! Я тридцать два года Ластов. Только не сейчас и только не здесь! Понятно, Белкин?!

— Ты забыл, зачем мы сюда пришли? — спрашивает недотепа. — Нам бы успеть обсудить пару проектов.

Крейзи мен! Проектов! А я был о нем худшего мнения. В свете ослепляющих сафитов и силикона Влад вспомнил о насущных делах. О мазефакинг работе! Феноменально. Иногда не перестаешь удивляться неординарности нашей сплоченной команды.

— Не время, Влад! — выходит из гипнотического транса Секир, за последний час не проронивший ни звука. — Ты портишь атмосферу!

Настоящее его имя Михаил Дынин. Давным-давно, когда деревья были большими, он работал рядовым вышибалой в охранном агентстве и носил на спине черной синтетической майки недвусмысленную надпись «Секьюрити». С юных лет Миха крутился в спортзалах, занимаясь культурой тела, и к совершеннолетию нарастил убойные бицепсы. Без проволочек его взяли охранять десяток попсовых звезд на лужниковских концертах и провинциальных площадках. Так он прилип к эстраде. Случилось это давно, в конце девяностых. С тех пор Дынин забросил спортзал, стеройды и бицепсы, немного поумнел, кое-как получил диплом стилиста и визажиста, не отличая первого от второго, и подался из секьюрити вон, но остался в родной стихии. Дальше карьера развивалась муторно. Темных пятен было не счесть, собственно, никто и не собирался в них разбираться, полоща его грязное белье. У каждого своего белья хватает. И обычно оно очень грязное. Ну, а прозвище в память о славных летах осталось. Дынин не возражал, считая свой ник вполне респектабельным. В нашей среде концертно-клубных промоутеров многие склонны давать себе красноречивые псевдонимы. У кого-то они получаются даже весьма приличные. У кого-то требуют пересмотра или полного аннулирования, а у некоторых фантазии не хватает на самую малость.

Тот же Белкин почему-то без псевдонима. Справедливости ради, он и не промоутер, а всего лишь технический организатор праздников и публичных выступлений. Полупродюсер, полутехнарь, полуневежда… Должности не найти ни в одном справочнике профессий. Ее просто не существует. Он занимается всем, чем может, и нигде особо не преуспел. И фрилансером его не назвать, если только с натяжкой. Он неофициально зачислен в штат нашей конторы, хотя никто не зарекнется утверждать, что Белкин не колымит где-то на стороне. Получать неплохой кеш в свободное время норовит каждый. И Белкин не феномен. В мире шоу-бизнеса не бывает исключений. Тогда это не шоу-бизнес, а затейный колхоз, коим, по мнению ряда уважаемых критиков, наш шоу-бизнес и является. Однако, я по натуре реалист, а местами даже осторожный оптимист. Верю в лучшее, но с натяжкой. Осторожно смотрю вперед, закрывая глаза на недостатки, стараясь выделять позитив. Позитив — лейтмотив современной музыкальной индустрии. Никакого негатива. Positive! Only! No negatives!

But this is an ideal… Многое действительно бесит и будоражит кровь. Многое. Но не все. И пока есть креатив и стабильный доход, не стоит протирать задницу в подобных местах, а лучше трудиться над чем угодно, над любой мало — мальской фигней, лишь бы как-нибудь убить время, иначе время убьет тебя.

К нам подкатывает безликая официантка и ставит на столик бакарди с колой. Каждому. Зря я напросился на новую выпивку. Совсем не хочется, а вечер только набирает обороты. Мне предстоит созвониться с кучей нужных людей, обсудить кое-какие детали, но и Лиза не будет рада нарваться на накаченного алкоголем обалдуя. Я никогда не напивался перед ней и не выглядел в ее глазах в неприглядном свете. Ну, почти никогда, не считая пару вечеринок на Ибице и тот незабываемый амстердамский вояж. Его не забыть никогда. Похоже, и все. Нет! Я точно не напивался в хлам. И чуваки мне свидетели. Отчего вдруг меня стала волновать пьянящая перспектива? В глазах ни стеклышка, кровь не заполнили до отказа промилле, и я бы сдал пробу Раппопорта, если бы любой мент догадался об этом спросить. Легко. Уж не переоцениваю ли свои возможности? Отвязность и утрата критики? Возможно. Но она иного происхождения. Я склонен переоценивать себя, но с алкоголем это не связано. Проверено.

Прерывая мои размышления, Белкин предлагает осушить бокалы до дна.

— Ты чего призадумался? — спрашивает он, вытирая нос. — Придумал что? Так давай обсудим! Мысли вслух, Герман! Уловил меседж? Без тайн и недомолвок. Один ты не справишься. По любому.

— Не задумался, а слегка задремал, — отвечаю я невпопад. — Устал пялиться в одну и ту же точку.

— Бывает! А я никогда не устану любоваться девчонками! — нагло заявил Белкин. — Тебе простительно. Домашний очаг за спиной.

На что он намекает, подлец? Я свободный человек без штампа в паспорте, и в ближайшие годы не собираюсь портить документы. Только печать о московской прописке увековечивает его священные белые страницы. Но как знать, если ради Лизы…

— Какой очаг? Я же не семейный человек. Так… Живу не один. Ну, это же не повод? Верно? Кто из нас не приглашал на каникулы безотказных фанаток легендарных рок-групп, готовых отдать тебе самое сокровенное? Ради пропуска за кулисы, чтоб получить кривую роспись задрипанного рокера?!

— Не всем так везет, — обиженно замечает Белкин.

Он прав. Ему не везет. Почти всегда, если не постоянно, особенно в течение последнего полугода Белкин не хвастался казановским успехом. Прошлой осенью он встречался с какой-то пигалицей. Дура она была редкостная и совсем не несимпатичная, правда и Белкин не Ален Делон. Многое было между ними общего, что-то их сближало, отчего они подошли друг другу, как пазлы. Так и склеились моментально. Наташка Синицына, так ее звали номинально, Сергеевна — по батюшке (а папа у нее, по слухам, чуть ли не медийный магнат), Натали — так называл ее на людях (и наверняка тет-а-тет) Белкин, Синька — как прозвали ее недоброжелатели (и мы с Секиром). Уж больно цианотична была ее кожа: никакого поцелуя солнца, без золотистого румянца, как будто девочка принимала ледяной солярий в центральном морге и натирала себя нежным, фармалиновым кремом, лежа на кушетке рядом с Витьком с перерезанным горлом и подгнившим таксистом, которого месяц не может опознать ни родня, ни сотрудники уголовного розыска, ни волновая ДНК-экспертиза. Бывает же находка для криминалистики!

Белкин талдычил ей постоянно, как юный пионер, о присяге и ленинской клятве. В каких-нибудь «Б-52», «30/7» и «33/666» и еще с полсотни неисчислимых цифровых выражений. Неужели так модно нарекать кабаки арифметическим сумасбродьем? Модно. Скоро и детей начнут называть по образу и подобию. Прецеденты были. Масс-медиа бурно сообщали об этом. А у Наташки Владик был первым серьезным увлечением (если не считать десяток несерьезных). Но между ними все закрутилось и помчалось вверх американскими горками со скоростью света, что Влад думал (если мы ему льстим) даже потащить ее в загс под марш Мендельсона. Секир бросился его отговаривать, охлаждая пыл жениха джин-тоником с водкой. Ни в какую! «Это любовь!» — голосил вещий Влад, и точка! Точно околдовала его эта Синька, как босоногого мальчика. И зачем он ей сдался? Чем зацепил ее наш малосольный огурчик? Неведомо. Влад часто влюблялся без оглядки.

Знал бы папа-магнат о проделках неприкаянного сердца дочери, то не обрадовался бы неожиданному повороту сюжета. Но папа чаще заседал в Лондоне, а с дочкой перекидывался эсемес на Т9 по ее редкой инициативе. Влад же не мог гордиться выгодным семейным положением. Сам он, как водится, не коренной москвич. Приперся откуда-то с юга, оставив куковать мать — училку начальных классов, отца — ведущего механизатора совхоза имени Брежнева и деда из или стертого с карты засекреченного Краснодарского завода по переработке Урана (примерно так и есть, но Белкин об этом не распространялся, а молчал, как суслик, когда речь заходила о родственниках). Следуя народным традициям, не было бы счастья, да несчастье помогло. Не довел он Наташку до венца и не надел обручальное колечко. Не успел. Невесть откуда пришла дурная весть. Бывшего уже в летах папочку магната (Синька была очень поздним ребенком) свалил мозговой удар. Инсульт приковал его к постели на второй родине — туманном Альбионе. И из Наташки любовь как ветром сдуло. Тотчас позабыла обо всем, включая Белкина, устроила многочасовую истерику собственной вины, что не доглядела, не навещала папочку. А после и вовсе обвинила себя, что не раскрыла отцу их телесно-платонических отношений, якобы от этого он чуть не скончался в лондонском госпитале. Просто дура, чего же более! С данным фактом согласился даже сам Белкин спустя месяц после расставания.

А Синька тем временем покончила со всеми работодателями, заявив Белкину, что их отношения до добра не доведут, кроме папочкиного приступа. И вообще он ей не пара, раз не поддерживает ее в столь сложный момент и не рвется с ней на Oxford Street, не вытирает ее слезы и не таскает за ней горшок. В общем, обвинила она Владика во всех смертных грехах, а Влад оправдывался, умолял, вставал на колени, пытался и слезы ей утереть, и горшок поднести, и готов был помчаться на знакомство с родителями, но это уже было чересчур, что, возможно, окончательно отправит отца на тот свет (Белкин на это и рассчитывал), но помраченное сознание Синьки уловило крамолу затеи. К ее чести, девочка не окончательно выжила из ума. Перевернув прошлое вверх дном, Синька припомнила старые обиды, вдруг обвинила его в мнимой неверности, намекнув на измены, коих за Белкиным не водилось (он был моногамен, что достойно восхищения и научного изучения), и рванула в Лондон, разрушив последние мосты погибающей любви.

Следуя славянским традициям, Белкин отправился в глубокий запой. Забросил работу и пил, не просыхая: сначала в выходные, а затем и в будни предавался Бахусу, но когда деньги кончились, и последняя капля вина растворилась в желудке, Белкин пришел в себя, поняв, что зря убивался. Пересмотрел всю коллизию задом наперед и осознал, что лондонская Синька и мизинца его не стоит, а он, такой замечательный, верный и постоянный, что найдет себе единственную и ненаглядную, чтоб на века, чтоб на всю жизнь, чтоб без разборок и без скандалов. Возвысившись над ней в собственных глазах, Белкин выбрался из состояния утраченной любви, спустившись с небес на землю. Бросил неуемно пить, восстановился в деле и пытался познакомиться с новой суженой, но после трех-четырех неудачных love story перешел к более простому варианту — снятию средненьких проституток, чтоб без разборок, скандалов и истерик.

От Секира не дождаться романтических искушений. Он — титановый сплав по накачке брезентовых труб оргазмом. Во истину секс-пропеллер. Сопли и слезы для него — атавизм. Как гусар, он бравирует и клянется, что никогда не любил, а только жарил цыпочек налево и направо. И черт его разберет, лжет ли он, как бессовестный азиат с подмосковного рынка, или доля правды в его словах есть. Сам дьявол не разберет. Судя по внушительному списку телок в мобильнике, который Секир для понта иногда демонстрирует, желающих накачаться оргазмом хватает. Что ж, если здоровье позволяет, почему бы и нет?! На то он и Секир, чтоб беспощадно и до последнего вздоха рубить мясо титановой секирой.

Тройной номер стриптиза подходит к завершению.

Белкин так и не успел вложить своей фаворитке купюры под стринги. Здесь нет его вины. Девочка не соизволила подойти поближе, а лезть кубарем на сцену, чтоб стянуть с девочки трусики, ни одна вменяемая администрация не позволит. Нокаутируют на месте, и пиши кривые больничные письма, сидя в инвалидной коляске.

Спиртное больше не лезет в глотку. Значит, я дошел до кондиции, но не пьян! Чего нельзя сказать о Секире: он выпивает еще три порции, зачем-то заказывает шампанское и начинает высматривать девочку на ночь, что совершенно бесполезно в этом постыдном клубе старых онанистов и облезлых клерков с дешевыми содержанками. Приличные цыпочки здесь отсутствуют, а шалав везде хватает, но по молчаливому согласию они достанутся Белкину. Секиру они не интересны. Он еще тот кривляка! И халява для него расценивается как поражение. Это ниже его достоинства, как будто он думает, что склеенная лохушка за пару коктейлей вперемежку с порядочным виски и возможностью прокатиться по садовому кольцу на клевой тачиле, чем-то отличается от белкинских путан?! Разве что мотивацией и осознанностью, но это уже высшая математика, запредельная для мозга Секира.

Компаньоны теребят воротники сорочек то ли от скопившейся духоты, то ли от предвкушения нового номера, слепо надеясь, что их что-то может удивить. Серьезно? И этот прокисший клуб выполняет их желания. Вместо очередного номера с вшивыми танцовщицами на сцене появляется настоящий кардебалет. Клуб словно перевоплощается в кабаре. Поистине «Мулен Руж» в миниатюре с той же легендарной атмосферой, хотя я там никогда не бывал, но примерно могу представить.

Ву а ля! И настроение стремится вверх. Мужчины отставляют недопитый коньяк, убирают ладони с бедер собеседниц, и все внимание устремляется на танцовщиц. Кто-то встает со стула и пританцовывает в такт. Зрелище грандиозное. Мы словно окунаемся в дух Чикаго, безбашенных гангстеров и первого мюзикла, успевшего потерять невинность.

— Вау! Шоу-герлз! — искренне радуется Белкин, позабыв о всех куртизанках на свете, или наивно думая, что они в полном составе телепортировались на сцену. Бывает.

Моя рука вновь тянется к бокалу, но я останавливаю себя. Нельзя отвлекаться от зрелища. Секир хлопает в ладоши. Словно малыш на утреннике, он разевает рот до ушей перед Белоснежкой в просвечивающем сарафане, что на него не похоже. Он никогда не открывался со столь неожиданной стороны

— Супер! У–у–е-е! — присвистывает он в зал, как былинный соловушка.

— Банзай! — подхватывает Белкин.

Если бы он был послушником монаха Шаулинь, то наверняка бы изобразил несколько кувырков на столе и показал пару приемов у-шу громоздким причиндалам-охранникам.

— Ластов?! — окликает Секир.

— А?

— Ты тормоз!

— Почему?

— Полный дзен вокруг, а тебя не вставляет!

— А…, — меланхолично отвечаю я.

Не знаю почему, но меня совсем не вставляет. Или вставляет, но не до такой степени, чтоб пускать слюни. Или я не привык так яростно выражать эмоции, выплескиваясь в толпу. Не на публику. Не здесь. Не при столпотворении у десятка каблуков муленружного кабаре.

Не медля, Секир встает из-за стола и присоединяется к собравшимся любителям ретро. Девочки протягивают ножки и даже разрешают дотронуться. К лодыжкам привязаны специальные кружевные узелки, чтоб особо сентиментальный любитель грациозных форм мог всучить туда сотенку-другую. Некоторые так и делают на радость танцовщицам. Вот долгожданный бенефис Белкина. Последний шанс, чтоб расстаться с честно заработанным налом. Но Белкин не отрывает зад от стула. Я осторожно спрашиваю, что же он медлит? Белкин отвечает, что этот танец не увлекает его, как предыдущий. Теперь я начинаю втирать ему, что он ничего не понимает в стриптизе, и чуть ли не прочитываю лекцию об истории кабаре, приводя пример из кинематографа, глянцевых журналов и немного привирая — не без этого. Мои увещевания действуют. Белкин берет свои слова обратно и встает, скрипя подошвами по паркету, и идет на линию фронта, успевая к финалу танца.

Девочки собираются уходить, а Белкин протискивается сквозь толпу, небрежно оттолкнув двух ротозеев, и последним движением вытянутой руки успевает просунуть сквозь узелок тысячу рублей. Купюра не липнет к коже и падает на пол. Смекалистая танцовщица успевает виртуозно наклониться, обнажив полные, но обвисшие груди, и приподнимает его кровные, приводя в изумление Белкина. Эпатажный танец заканчивается поклоном и победоносным хоровым подъемом ножек. Не весть откуда опускается кружевной занавес, чуть не накрывая голову Владика. Тот ретиво выпутывается из паутины и с сияющим блеском в зрачках возвращается к столику. Публика требует продолжения, но ведущий сообщает, что это апофеоз программы. Из динамиков звучит печальная сонливая мелодия, напоминая собравшимся, пора убирать отсюда свои толстые задницы.

Потной ладонью Белкин протирает намокший лоб. Секир достает из груди платок (откуда — ему самому неизвестно) и прижимает нос, будто останавливает кровотечение. Похоже, парни получили порцию удовольствия, и наверняка в зале кто-то реально спустил пар, но мне параллельны эти подробности. Я смотрю на серебристые «ролексы» и к огорчению понимаю, что наступает утро. Я подзываю бежавшего мимо официанта, заказываю по тонику, и прошу счет. Тот понимающе скалится и устремляется выполнять заказ.

Секир шмыгает носом и чихает в платок.

— Тьфу! За живое взяли старого жеребца. Намечался разговор о важном, а получилась привычная Калигула. Ничего толком не решили, только в который раз набухались, а в десять снова вставать! Хоть внеочередной выходной бери! Хрень!

— Бывает, — с созерцательным видом говорю я, показывая, что мне абсолютно наплевать на его выжитое, как лимон, душевное состояние. Собственно, так и есть. С чего я должен сочувствовать кобелю, у которого в мобильнике список отборных телочек. Зависть? Возможно. Иногда мне кажется, что я очень завистливый. Разве что Белкину завидовать нечего.

— Сегодня же встреча с Моховским, — неожиданно вклинивается Белкин.

— По поводу? — оттаскивает от красного носа платок Секир.

— Дурень! Намечается корпоратив. Иглесиаса заказали. Кучка взбалмошных нефтетрейдеров. Можно оторвать неплохой куш, и аванс приличный. То ли пять, то ли десять кусков.

— Это принципиально! — оживаю я. — Так пять или десять?

— Сколько точно? — подхватывает Секир.

— Моховской скажет! — разочаровывает Белкин. — Не прогадаем.

— А Иглесиаса какого?

— Чего?

— Младшего или старшего?

— Старшего даром никому не впаришь.

— Ладно-ка! — устало говорю я. — Помнишь прошлое рождество? Загородный закрытый пансионат «Полет»? Там наша компания организовала для пенсионной общины феминисток выступление Хулио. И ничего — сработал на ура, и много не просил. И старушки довольны. Все в доле. Короче, полный Мери Кристмас!

— Этот пример не катит. С таким же успехом мы могли подкатить двойника — также бы спел. Договорились бы с Пенкиным, отвалили ему неустойку, так сказать, за маленький подвох. Им все равно, кого слушать и смотреть. Старые девы и видят плохо, и со слухом у них проблемы. До сих пор я не уверен, что Хулио был настоящий, как неуверен, что феминистки бывают старыми девами.

— Он в живую пел!

— Серьезно?

— Верняк! — утверждал Секир. — Моя банда ему звук ставила. Предлагали под фанеру, так он ни в какую — это, говорит, «противоречит моей артистической концепции». И гнал нам эту пургу, пока мы его в самолет не посадили. Принципиальный оказался. Думаю, с младшим меньше проблем будет.

— Ну и славно! — вздохнул Белкин. — Ну, их всех в Олимпийский! Голова кружится. Спать, спать, спать…

Парни поскупились на чаевые, оставив основную часть гонораров в трусах стриптизерш. Пришлось отдуваться за троих. Но что не сделаешь ради компаньонов! И я бы отдал не одну сотню долларов, чтоб снова увидеть, как они радуются как дети. Забавное зрелище. Отекший мозг осенила идея: а не устроить ли этому кабаре гастроли по стране? Не обязательно срывать аншлаги в концертных залах, но охватить лучшие российские клубы, покатать девочек по регионам, объездить Урал, Поволжье, заглянуть в Сибирь и махнуть ножкой во Владивостоке — вполне коммерческое предприятие. Нужно не забыть обсудить идею с парнями. Только бы не забыть! Утром обычно мало что помнишь, а отличные идеи, как водится, приходят перед сном. Осталось придумать название, программу и продумать гастрольный тур. С этим проблем не будет. Задействуем нужных людей. Но! Ни слова Моховскому. Украдет проект, и будь здоров. Ищи ветра в поле. На том он собаку съел, да и не одну, так что цыц! Подберем продюсера почистоплотней. Но где взять на Руси чистоплотных продюсеров, тем более в испорченной первопрестольной?! Разве что в аду. Но мы и так в нем работаем.

…Дома меня ждет Лиза — моя сладкая девочка.

Ждет. Меня. Странно, но она мне даже не позвонила. Очнись! Сам же предупреждал ее, что сегодня задержусь. Буду поздно. Хм… отчет, словно за плечами десять лет счастливой совместной жизни. Как–то сухо звучит. По совковому как-то.

Слишком несовременно.

В небе появлялись первые проблески рассвета. Последние звезды сигналят об уходящей ночи, но как таковой тьмы нет и в помине. Привычная картина середины июля.

У парафета клуба лицо обдувает свежий дорожный ветерок. Я вышел первым, а компаньоны задержались, чтоб привести себя в порядок и подрочить в сортире. Рядом толпится смутный народ, раскачиваясь из стороны в сторону. Кто-то успел заказать такси, кто-то пользуется услугами частников. Все выглядят мерзко, устало. От двух господ слева разит перегаром. Они что-то напевают себе под нос и чокаются «Хенеси». Рядом курят их проводницы с очень незадачливым видом. То ли им до предела обрыдли их господа, то ли самим так тошно, что скоро каждой подавай пакетик. Взор останавливается на них, словно вот-вот ожидая увидеть фонтан последних эмоций в виде неукротимой рвоты. Не получается. Заметив нескромный взгляд, девицы демонстративно отворачиваются, сплевывая себе под ноги, попадая на платье. Ту же возникает пискливая ругань, переходящая в визг и слезы. Липкая слюна растекается по ткани, как и другие последствия вечера: слева чернеет кривое пятно, а по бокам ползет жирная полоса размазанного суши. А шмотки-то от кутюр. В следующий раз будут внимательнее.

Девицы бросают сигареты и достают из сумочек салфетки, старательно протирая тугой шелк, надеясь, будто превратившись в мистера Пропера, сведут пятна одним легким движением. Увидев старания незадачливых пассий, господа устремляются на подмогу, дружелюбно смеясь над туповатыми подругами и отвешивая каждой по крепкому словцу. Те отвечают взаимностью. Вечеринка удалась. Платья испорчены. Склока заканчивается в невесть откуда подъехавшем лимузине. Большие мальчики пихают девочек в салон и протискиваются рядом. Писк стихает, и лимузин, мигая ослепительным блеском, сворачивает за угол.

Сзади незаметно показались приятели. Мы ловим такси и мчимся навстречу угасающим звездам.

Лиза должна быть дома.

Должна давно вернуться, принять ванну, выпить что-нибудь на ночь, нечто прохладительное, слабенькое, например, тропический коктейль, и лечь в постель. Ждать меня или уснуть. Как получится. Лиза всегда поступает по-своему. У меня никогда не получалось влиять на нее. Никогда. Иногда мне кажется, что именно она на меня влияет. Чаще в хорошую, но иногда и в плохую сторону.

Мы словно плывем по отшлифованному шоссе. Смелый водитель нарушает правила на каждом перекрестке. Спидометр зашкаливает за допустимые скоростные лимиты. Мне все равно. Меня ждет она, а значит, ничего катастрофического не случится. Точнее, не случится со мной, а на двоих мудаков плевать, как впрочем, и на водителя. И он мне совершенно не симпатичен: овальный хмырь с грязной щетиной, из ноздрей потягивает дешевыми папиросами, а из рубахи несет трехдневным потом. Вот и вся лепота. Благо кондиционер в тачке исправный.

Между тем Секир напоминает водиле, чтоб тот не забыл подбросить меня. Я указываю точный адресат, несколько раз повторяя. Кружить несколько часов по кольцевой и вбирать в себя запахи пьяных в хлам компаньонов и перегар командира мне не доставит кайфа. Поэтому я тороплю, указывая пьяными жестами, как быстрее добраться. Водитель прислушивается к советам, не перечит и не указывает, кто здесь король дороги. Похвально. Все-таки неплохой малый этот метр баранки. Я спросил его имя. Его зовут Темыч. Так просто. Ни имени, ни фамилии, ни клички. Темыч он и есть Темыч — одно безымянное отчество. Не приходится напрягать извилины. А с какой стати мне помнить его?! Кретинизм. Все они Темычи, Михалычи и Коляны. Редко кто представляется полностью, а я никогда и не спрашивал, но на фоне Белкина и Секира этот трезвый осанистый жердяй казался примером для подражания — большая редкость. И за что я так идеализирую его? Не за что. Просто убиваю время.

Следом я обещаю премию Темычу, если мы уложимся в полчаса. Тот широко улыбается, поднимая монгольские скулы, и давит на газ. Условный рефлекс в действии. Предусмотрительно проверяю карманы. Счетчик в говнолимузине отсутствует. Но я и раньше недолюбливал счетчики, и на заказных драндулетах разъезжал редко. Чаще на своей. Моя новенькая Маздочка ждет меня на стоянке. Завтра я навещу мою девочку. Я очень люблю ее, почти также как Лизу, но Лизу все-таки больше, хоть она старше и выглядит не так убедительно, как моя юная «Mazda 6».

В Лизе это не главное. Что я испытываю к ней, нельзя объяснить словами. Лизу необходимо чувствовать. Каждый день, каждый час, каждую минуту, секунду за секундой проглатывая ее целиком, как невесомые мыльные пузыри.

Невыносимо. Я снова думаю о ней — это колдовство, наваждение. Я думаю о ней, а думает ли она? Обо мне? Она любит меня? — конечно. Изменяла ли она мне? Думаю — нет. Изменял ли я ей — нет! Но жарил фанаток Билана в концертных гримерках? — да!

Медленно сознание погружается в легкий транс. Уже не смущают дурные запахи. Веки смыкаются дружным хороводом, и я ничего не чувствую. Только ее одну.

— Ластов! Очнись!

От дерзкого прикосновения в плечо я поднимаю липкие ресницы.

Чья-то тяжелая ладонь хлопает по спине.

— Домчались, — еле узнаю голос Секира. — Ты наш должник. Такой крюк пропороли. В следующий раз добирайся сам. Белкин уже уснул.

Нехотя поднимая туловище, со скрипом выкатываюсь из салона наружу.

— Спасибо, ребят. Созваниваемся днем, и кровь из носу встречаемся с Моховским. Лады? Не загуляйте там, чтоб не пришлось за вас краснеть.

— Катись! — раздраженно вещает Секир и обнимает княжну за талию.

Махнув, как пушистым хвостом, выхлопной трубой, говнолимузин отчаливает.

Застыв минуты на три, я пытался вспомнить трехзначный код от подъезда и, как слепой старец, оглядывался по сторонам. Стало заметно светлее. Рядом на стоянке дремали машины, среди которых красовалась и моя «маздочка». Ее не заметил. Моя невинная девочка неприлично заставлена плохими парнями с подвеской, тонированными стеклами и не по сезону шипованной резиной. О чем это я? Оборачиваюсь на цифровое табло. Память не пропьешь. Вспомнил. Ровно в три пятьдесят.

— Лиза? От этих придурков сложно отделаться, — говорю я, закрывая за собой дверь. — Как все осточертело! Лиз?

Не отвечает. Неужели ее нет дома?

Ее терпение лопнуло, и она послала меня куда подальше?

Вздор! Я часто позволяю себе подобные экзерсизы. Любимая, отзовись? В квартире темно, и нет признаков жизни. Квартира пуста. Именно с такой обстановкой я прощался днем. Лиза не приходила?

Стянув ботинки и скинув пиджак с разболтанным галстуком, я плюхаюсь на диван. Невероятная тяжесть пронизывает тело. Но от пустого одиночества даже хмель уходит на задний план, уступая первенство одним и тем же вопросам. Что? Где? Когда? — Пожалуй, все относится к ней. В любой последовательности и под любым соусом.

Вопросы остаются без ответа.

Судорожно пытаюсь сообразить, где бы она могла быть? Не предупреждала ли, что задержится, гадаю я, перебирая возможные варианты. Пошла с подружками в караоке? Почему бы и нет! Чем она хуже?! У нас вполне либеральные отношения, и Лиза не раз поступала так, но предупреждала заранее. Предупредила ли накануне? Не помню. Провал. Предупреждала, но я ничего не соображаю!

Перебираюсь на кухню и достаю в холодильнике недопитое пиво. Не думая о последствиях, допиваю его с одного залпа и ставлю бутылку на подоконник. Сразу легчает на душе, и возвращается память. Лиза! Она предупреждала меня. Она всегда ставит меня в известность, если что-то случается. Я же позволяю себе не быть столь порядочным и пунктуальным.

С обескураженной улыбкой я вспоминаю про телефон. Возвращаюсь в прихожею, и долго шарю по карманам, коря себя за неосмотрительность. Терять мобильник — никуда не годится. На дне пиджака нащупываю что-то твердое. Телефон на месте, но Лиза не отвечает. Что-то со связью.

Со второго захода ложусь на диван, телефон кладу рядом и представляю себе ее. Мы знакомы почти тысячу лет, и почти тысячу лет мы вместе. Пусть я слегка загнул, но вот-вот будет первый год отношений, но что это значит по сравнению с вечностью? Для кого-то и год — каторга. Для других пятьдесят лет пролетают как один день вечного медового месяца. Но наш медовый месяц давно прошел, и мы давно не летаем в облаках.

В нас поселился кризис. Типичное развертывание сюжета любого романа. И я не раз это проходил, и не раз давал себе возможность не выдержать и сбежать. И не выдерживал. Уходил. Завязывал сомнительные интрижки, а иногда позволял себе окунуться в новый мир под названием: «Настоящая любовь!». Но чаще получалась любовь не настоящая, а очередная, с прелюдией, процессом и планомерным завершением. В среднем — год, от силы. Магическое число. Мало кто задерживался дольше, если только год выходил високосным. Тогда я протянул до двух безумно-безумных лет. Но дело все равно кончилось плохо. Или хорошо? Ведь иначе я бы не встретил Лизу, а с ней мне особенно сладостно. Несмотря на скорые предвестники краеугольного юбилея, никак не хочется завершения, как не хочется уготованного финала.

Серьезно, не хочется.

А ей? Не спрашивал. Нет! И ей нужно остаться со мной. Лиза дорожит отношениями в десять раз сильнее, чем я. Лиза — оплот наших чувств, она их творец, но она и судья их. И куда склонится чаша весов, решать не мне, но ей.

Будь же гуманна, милая…

В замочной скважине ретиво пробирается ключ. Это Лиза!

Прислушиваюсь, пытаясь поймать ее шаги, шорох и дыхание. Замок поддается, и приоткрывается дверь. До меня доходит ее ускользающий, пряный запах. Встать и идти к ней лень, и тело как танк. Затаившись, жду, чтоб она сама увидела меня первая.

Как же удачно, что я очутился в квартире раньше. Получится претвориться, что я полночи жду е, и никак не могу заснуть. И это действительно так. Никто не разубедит в обратном. Я словно и не тусил в клубах, а как верный семьянин дожидался беглую женушку у домашнего очага. Но мы не женаты. И никто из нас даже не зарекался.

— Зайчик?! — теплый звук нарушил безмятежную тишину.

Не удержавшись, я раскрываю себя, выходя из тени.

— Ты пришла? Уж не надеялся, что дождусь тебя этой ночью.

— Уже почти утро, — как ни в чем не бывало, отвечает Лиза.

Она проходит в гостиную и застает меня неприлично развалившимся во весь рост, задернув ноги на спинку дивана.

— Да, уже почти утро, — передразниваю я. — И где ты была?

— А ты где?

— С корешами пьянствовал и смотрел стриптиз, — говорю я, опуская ноги.

Я старался всегда быть честным и не скрывать от нее детали. В разумных пределах, естественно. Но что такого, если я поглазел на трех роскошных, но призрачных девочек топлес? Я чист. Все честно. Честно и чисто. Как законы Мерфи. И может в этом и есть успех наших отношений. Мы стараемся ничего не утаивать, давая волю эмоциям, а иногда и желаниям, но это пока не к месту.

— В каком клубе? — начинает она допрос.

— Не помню.

— Разве?

— Не важно. Какая разница?! А ты решила прогуляться?

— Да так, — кинула она сумочку в кресло. — Адель пригласила развеяться. Угадай куда? Остынь! Ты не поверишь, я тоже ходила на стриптиз. Мужской. К женщинам я не испытываю особой страсти. Получился девичник — Адель, я и две необязательные знакомые. Одна — стерва с работы, а вторая — подруга Адель. Весело провели время. Я звонила тебе, пыталась предупредить, чтоб ты не волновался, но ты был так занят разглядыванием пышных попок, что не соизволил ответить, а я набирала тебя раз пять!

— Нет, я бы ответил. Постой! Я сам звонил тебе! И ты не отвечала!

— Батарейка сдохла! — злорадно усмехнулась Лиза. — Не будем раздувать из мухи слона. Боже! Как я устала! Выпью воды и приму душ.

Я пересилил себя и приподнялся с дивана.

— Мне уже не до душа. Разве ты не рассталась с Адель? Совсем недавно вы посылали друг другу гневные террады. Как она поживает?

— Так себе.

— То есть?

— Да ну ее, Герман! Сходить в стрипклуб — не повод делиться своими успехами. И вообще она меня мало интересует.

Адель…

Не подумал бы, что они снова станут общаться. Вот так сюрприз. Эта бездарная поэтесса Адель — не псевдоним и не прозвище, а самое настоящее имя. Как ни крути, звучит поэтично. Она словно родилась для стихосложения. Само ее имя, как рифма. Но в голову приходит только бордель. И я бы не удивился, если б она имела к нему отношение. И прямое, и косвенное.

Адель была известной стихоплеткой в узких кругах, имела два неизданных сборника и иногда лишь отрывками публиковалась в малотиражных литературных журналах, а по праздникам читала свои творения на поэтических сборищах и фестивалях. Особенно она любила участвовать в конкурсах, только нигде ей не удавалось победить, даже попасть в номинанты и получить премию. Но Адель не сдавалась, и поражения нисколько не смущали. Для нее важен сам процесс, и возможность быть услышанной, возможность выступить и почитать на публику свои стихи, коих у Адель накопилось добрая сотня. Когда-то она читала их и нам с Лизой. Давным-давно, когда я только с ней познакомился. Но авторские выступления быстро прекратились, и мы не смогли в полной мере оценить ее выдающиеся способности. То ли она стала чересчур скромной, то ли решила не тратить времени на бездарности вроде нас — неизвестно. Прекратила, и все. Никто не расстроился. Мне сложно даже припомнить несколько строчек. Стихи пролетели сквозь уши, не оставив отпечатков — слишком ветреные строки абсурда.

Адель не была конченым фриком, занимала хорошую должность в маркетинговой компании, прилично зарабатывала на хлеб насущный и вполне разумно хранила в тайне свои таланты, предусмотрительно не раскрывая дар. И только субботними вечерами она отправлялась в подпольный поэтический клуб где-нибудь на Чистых прудах или Новокузнецкой, чтобы открыться публике догола.

Адель любила писать про несчастную и страдальческую любовь. Любовь мазохистскую и садистскую. В светском мире ее считали феминисткой. Она отстаивала свои права, борясь с мужским угнетением. И даже писала разоблачительные статьи про мужские пороки, но в глянцевых колонках она не задержалась, а в обществе поэтов-неудачников и непризнанных гениев Адель чувствовала себя как рыба в воде. Иногда она приводила своих дружков — именно дружков, не любовников. Такие недоноски на любовников не сгодятся. Они преданы исключительно платоническому амуру, кто-то из них наверняка евнух, а кто-то никогда не лазил себе в трусы. Но четверостишия они строчили закадычные и даже отражали дух времени, поэтому Лиза просила Адель познакомить нас с новоявленными Блоками и Маяковскими. Один из них учился в аспирантуре безымянного универа, наподобие Бауманки. Второй подрабатывал консультантом в «Евросети», а третий вкалывал кабельщиком, читая по ночам Гете и Шопенгауэра. Кто-то из них сто пудово наблюдался в психоневрологическом диспансере, а другие, возможно, попадут туда в будущем, если не пролетят мимо учета.

Как-то в заснеженный зимний вечер Адель пригласила нас на квартирные чтения, проходившие в ее завидной трехкомнатной лаборатории дореволюционной постройки. Кроме нас с Лизой в тусовке затесались два бородача в шерстяных джемперах и задрипаных джинсах. Они в наглую глушили портвейн и почтительно слушали выступающих. Первый поэт по фамилии Блудин жадно курил тонкую трубку, а затем шарахнул двести грамм водки и открыл рот. Стихи его оказались псевдорелигиозной ересью с явным подражанием Хлебникову. Об этом нам пояснила специально приглашенная редактор журнала «Высь» и, по совместительству, младший библиотекарь МГУ, некая Антонина. Она любила комментировать поэтов и совершенно не любила пить: ни водку, ни коньяк, ни даже джин-тоник, что было совершенно странно на фоне спивавшихся литераторов, но что приносило недосягаемое очко в ее пользу. Вторым выступал некто Никита Зяжских с метафизической утопией, по резюме той же Антонины, в духе англосаксонских мудаков типа Байрона. Третьим, словно хедлайнер, выступал Самуэль-Аймо Кротов с короткими миниатюрами в стиле японских изысканий: та же рифма и тот же слог, да и сам Кротов запасливо принес с собой графинчик саке. Его короткое выступление понравилось больше остальных. Разумеется, в первую очередь Адель. Самуэль стал ее любимчиком, почти фаворитом. А в завершении программы выступала сама примадонна, с забвением читая меланхоличные творения. На этот раз наизусть, отбросив листки и подсказки, будто специально выучила стихи в честь грандиозного события. Ей аплодировали долго, особенно упорно хлопали в ладоши Антонина и Самуэль. Бенефис удался. Публика получила порцию эстетического бигмака, а мы с Лизой поклялись никогда не посещать эти полоумные посиделки. Либо мы слишком чопорны, невежественны и ни черта не понимаем в высокой беллетристике, либо сборище писак было настолько убогим, что кроме отвращения на душе мало что оставалось. Но глас народа — глас божий, а мы с Лизой все-таки к нему относились.

Все остальные обитатели лаборатории были весьма ангажированы и не могли посмотреть на происходящую вакханалию под живым углом, то есть объективно и непредвзято. Мы, конечно, не монстры и не стали в открытую хаять талант Адель и ее приспешников. Напротив, пытались даже изобразить подобие комплиментов и сочинить что-то типа похвального эссе. Однако, тонкую натуру не обманешь. Адель раскусила нас, как грецкий орех, обвинила в черствости и всех земных грехах, а под конец разорвала с нами, а точнее с Лизой, приятельские отношения. Так они и расстались из-за концептуальных различий. Не считая того, что Адель пару раз открыто пыталась со мной переспать, что очень нервировало Лизу. И скорые меры последовали сами собой. Но это уже другие воспоминания…

Вспомнив странную поэтессу, я потерял интерес ко сну. Зевнув, я поднялся и вернулся на кухню, пошарил в холодильнике в надежде наткнуться на потерянную баночку пива, но нашел только кусок испорченного торта и бутылку колы.

Слушая, как шипит вода в ванной, и представляя себя рядом с Лизой, я медленно охлаждался газировкой. Присоединиться к ней? Нет! Я не в форме, очень устал, грязен, ободран и вонюч, как бы трагикомично не звучало. И чтобы не потерпеть фиаско, я отбросил эту идею, допил колу, смял банку и вернулся к дивану, чтоб принять привычное положение.

Тяга ко сну на удивление возобновилась. Кофеин подействовал обратным образом. Шум воды стихал. Я приготовился встретить ее чистую, заново непорочную, свежую, пахнущую нежным клубничным мылом.

Собрав остатки сил, я включил настольную лампу и приглушил свет до минимума, чтоб он слегка отбрасывал тень и не раздражал глаз. Рядом нащупал «Ведомости» и стопку журналов из жизни поп — индустрии, так сказать, профессиональная литература, все равно, что пособия по финансам и кредитам для коммерсантов. Ладонь соскользнула со стола, и журналы скатились вниз, издав легкий шелест.

Ванна приоткрылась, и повеяло влагой, словно морским бризом с ароматом клубники.

— Ты собираешься принимать душ? — резко спросила Лиза.

— Нет, — лениво ответил я, перевернувшись на бок.

— А что так?

— Устал.

— Ты думаешь, я буду спать рядом с грязнулей?! И не смей подниматься с дивана. Сам виноват.

— Как хочешь.

— Ну, и замечательно.

Вот и поговорили, вздохнул я и перевернулся обратно.

— Ты не такой, как был раньше, — говорила она за стенкой. — И я не такая. Ты не замечаешь, что нам пора что-то менять? Мы остываем. Нам нужен какой-то ресурс, драйв, отчего бы кровь закипела. Помнишь, я предлагала тебе кое-что месяц назад? Должен помнить! Такие предложения, кому попало, не делают — только близкому человеку. Лишь доверяя ему, как себе. Что молчишь? Уснул? Герман?! Зря ты несерьезно отнесся к моему предложению. Подумай хорошенько! Это нечто новое для нас. Новый опыт всегда уникален. Вся наша жизнь — опыты. Монтень прав. Опыты на себе и на людях. Главное, чтобы опыт был не горьким. Сладкий опыт — кайф. И я предлагала тебе очень сладкий опыт. Не знаю, изменял ли ты мне раньше? Я не спрашивала. Спросить сейчас? Ты ухмыльнешься и не ответишь. Притворишься спящим, высмеешь меня, как дурочку. Герман?! Но мы даже перестали ревновать друг друга. Я не замечаю твоей инициативы! Ты не устраиваешь скандалов! Где я сегодня была? В клубе? Глазела на загорелых мачо с кубиками на животе?! Таких кубиков у тебя и в помине нет, и не было никогда, разве что в наивных подростковых фантазиях. А если я была у любовника? Вдруг! А что?! Ты снова рассмеешься и скажешь, что мы с тобой любовники — это верно! Мы любовники! Мы просто спим вместе, и нас объединяет только постель. Но я не забуду, как ты признавался мне в любви, Герман! Мы не просто любовники. Ты любишь меня, а я — тебя. Это говорит о многом, но это не значит, что любимые люди перестают быть любовниками. Кошмар! Я совсем запуталась! Все равно — это нечто другое, чем просто секс. Правда? Ты опять молчишь, уткнулся в подушку и делаешь вид, что не слышишь. Я знаю твои мерзкие привычки. Эта самая мерзкая, Герман! Намного омерзительней, чем твои вечерние носки на стиральной машине! Ответь?!

Лиза не выдерживает и заходит в комнату.

Я прищуриваюсь и протягиваю руки, пытаясь обнять ее. Мне достаются горячие, но еще не высохшие ножки.

— О чем ты? — неразборчиво шепчу я, подтягивая к себе ее икры.

Сначала они упираются, а потом поддаются. Это нежное клубничное мыло сводит с ума! И почему оно несъедобно? Ужасно несправедливо!

Сверху на меня падают холодные капли от покачиваний ее распущенных прядей, награждая меня гроздьями винограда.

— Ты не слышал? Повторить?

— Утром, детка. Я ничего не соображаю.

— Отпусти! Ты липкий, как слизняк.

— О чем ты?

— А где фен?

— О чем ты?

Скользкие ножки вырываются из моих объятий и покидают зал. На мне ее влага, отпечатки кожи и запах клубничного мыла….

На самом деле я, конечно, все слышал. И я помню ее предложение. Но сейчас меня уже ничто не волнует, даже оно… это потрясающее предложение в прямом и переносном смысле…

Потрясающе…

***

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Infernal предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я