Она же всё это время была у них под самым носом – незаметная серая мышь среди других таких же мышей – и хранила яйцо феникса в обличье малого семечка, неотличимого от других семян.
Когда эти серые люди, неподвижно застыв, слушали Маракуева, в них являлось что-то общее с летучими мышами: именно так неподвижно и жутко висят вниз головами ослепленные светом дня крылатые мыши в темных уголках чердаков, в дуплах деревьев.
— Это значит… — говорил я в тени самому себе и мыши, грызущей старые корешки на книжных полках шкафа, — это значит, что здесь не имеют понятия о сифилисе и язва эта никого не пугает. Да-с. А потом она возьмет и заживет. Рубец останется… Так, так, и больше ничего? Нет, не больше ничего! А разовьется вторичный — и бурный при этом — сифилис. Когда глотка болит и на теле появятся мокнущие папулы, то поедет в больницу Семен Хотов, тридцати двух лет, и ему дадут серую мазь… Ага!..
Блестящие глаза принадлежали маленькой серой мыши, которая прогрызла дыру в подушке и устроила там жильё.
Она же всё это время была у них под самым носом – незаметная серая мышь среди других таких же мышей – и хранила яйцо феникса в обличье малого семечка, неотличимого от других семян.
Конечно, она пансионерка, а значит, вся из себя плакса и тихоня, настоящая серая мышь, но мне она очень нравится.