Слушайте! // Проповедует, // мечась и стеня, // сегодняшнего дня крикогубый Заратустра! // Мы // с лицом, как заспанная простыня, // с губами, обвисшими, как люстра, // мы, // каторжане города-лепрозория, // где золото и грязь изъя́звили проказу, — // мы чище венецианского лазорья, // морями и солнцами омытого сразу!
В тишине и свежей зелени сада, накануне омытой обильным дождем, яркое пятно нахально сияющей шумной меди показалось Фоме ненужным, не подходящим ко времени, месту и чувству, которое родилось в нем при виде больного, согбенного старика, одетого в белое, одиноко сидящего под кровом темно-зеленой листвы, в которой скромно прятались румяные яблоки.
От смерти лишь из сожаленья // Младого русского спасли; // Его к товарищам снесли. // Забывши про свои мученья, // Они, не отступая прочь, // Сидели близ него всю ночь… //.................... // И бледный лик, в крови омытый, // Горел в щеках — он чуть дышал, // И смертным холодом облитый, // Протягшись на траве лежал.