– Ни за что!!! Мне, шурхе первых кланов, сидеть с какой-то низкорождённой?! – прорезал тишину истошный вопль и оборвался под ледяным взором бордовых глаз.
Тюремщик отворил дубовую дверь, окованную железом, и они вошли в просторную комнату с одним окном. В ней стояли две кровати, небольшой стол и несколько стульев. На одном из них сидел человек лет за тридцать, в синем сюртуке. Лицо его было бледно, усталость и совершенное изнурение сил ясно изображались на впалых щеках его; но взор его был спокоен и все черты лица выражали какое-то ледяное равнодушие и даже бесчувственность.
Случалось ли вам поверить в это [в смерть], поверить окончательно, поверить не умом, а телом, почувствовать, что однажды пальцы, которые держат вот эту самую страницу — будут желтые, ледяные…
И, может быть, враги предвидят, Что из России ледяной Еще невиданное выйдет Гигантов племя к ним грозой, Гигантов — с ненасытной жаждой Бессмертья, славы и добра…
Сколько могил, Сколько могил, Ты — жестока, Россия! Родина, родина, мы с упованьем, Сирые, верные, греем последним дыханьем Ноги твои ледяные. Хватит ли сил? Хватит ли сил?
– Ни за что!!! Мне, шурхе первых кланов, сидеть с какой-то низкорождённой?! – прорезал тишину истошный вопль и оборвался под ледяным взором бордовых глаз.
– Если бы ты хоть немного думала, прежде чем что-то делать, – продолжал напирать летун, сверкая ледяным взором.
Сжав голову руками, я чувствовал внутри себя всевластие изощрённой пытки пронзительным ледяным взором своего разоблачённого божества.