Я возвратилась в свою дымную лачужку, очень довольная тем, что заставила проклятого жида дать лошадей; я ещё не забыла тех придирок и задержек, которые испытывала на станциях, когда ездила в отпуск.
Теперь они сделались еще глуше и уединеннее: фонари стали мелькать реже — масла, как видно, уже меньше отпускалось; пошли деревянные домы, заборы; нигде ни души; сверкал только один снег по улицам да печально чернели с закрытыми ставнями заснувшие низенькие лачужки.
Полный месяц светил на камышовую крышу и белые стены моего нового жилища; на дворе, обведенном оградой из булыжника, стояла избочась другая лачужка, менее и древнее первой.
Наша ветхая лачужка // И печальна и темна. // Что же ты, моя старушка, // Приумолкла у окна? // Или бури завываньем // Ты, мой друг, утомлена, // Или дремлешь под жужжаньем // Своего веретена?
Мы вошли в узкий проём между зарослями лиан и увидели маленькие лачужки, расставленные амфитеатром.
– Можно ли, у меня убогая лачужка, – начал он было отнекиваться.
Я возвратилась в свою дымную лачужку, очень довольная тем, что заставила проклятого жида дать лошадей; я ещё не забыла тех придирок и задержек, которые испытывала на станциях, когда ездила в отпуск.