Юноша побежал под липку, снял с ветки кушачок красный, узорчатый, опоясался; надел на голову шапочку, шитую с собольей обложкой, откинул кудри от очей, расправил их по плечам, голубые очи засветились радостью, ланиты разгорелись полымем.
Внезапно пришло понимание – передо мной стоит красивый сильный мужчина, который мне только что спас жизнь, а я, зарёванная и в пеньюаре, наспех подвязанном шёлковым кушачком.
Усталыми шагами приближался я к жилищу Николая Иваныча, возбуждая, как водится, в ребятишках изумление, доходившее до напряженно-бессмысленного созерцания, в собаках — негодование, выражавшееся лаем, до того хриплым и злобным, что, казалось, у них отрывалась вся внутренность, и они сами потом кашляли и задыхались, — как вдруг на пороге кабачка показался мужчина высокого роста, без шапки, во фризовой шинели, низко подпоясанной голубым кушачком.
«Как я сяду поеду на лихом коне // За Москву-реку покататися, // Кушачком подтянуся шелковым, // Заломлю на бочок шапку бархатную, // Черным соболем отороченную, — // У ворот стоят у тесовыих // Красны девушки да молодушки, // И любуются, глядя, перешептываясь; // Лишь одна не глядит, не любуется, // Полосатой фатой закрывается…»
– Поскучай, поскучай! Молодая девица с голубым кушачком!
Юноша побежал под липку, снял с ветки кушачок красный, узорчатый, опоясался; надел на голову шапочку, шитую с собольей обложкой, откинул кудри от очей, расправил их по плечам, голубые очи засветились радостью, ланиты разгорелись полымем.
Внезапно пришло понимание – передо мной стоит красивый сильный мужчина, который мне только что спас жизнь, а я, зарёванная и в пеньюаре, наспех подвязанном шёлковым кушачком.