Поэтому хорошие времена были почти полностью вытеснены сценами, когда мать кричала на отца в приступе гнева, а тот стоически молчал, не желая играть по её правилам.
Злая она была и несчастная, и не прощать ей хотелось, а проклинать. Горько и обидно было ей смотреть на отца: что он так благообразен, умыт и причесан, а ей некогда лица сполоснуть; что он полон каким-то неизвестным ей и приятным чувством и завтра его будут поздравлять; что он просит у нее прощения, а сам считает ее ниже себя и даже ниже пьяницы Тараски. И совсем сердито она крикнула на отца:
— Петр Петрович! — закричала она, — защитите хоть вы! Внушите этой глупой твари, что не смеет она так обращаться с благородной дамой в несчастии, что на это есть суд… я к самому генерал-губернатору… Она ответит… Помня хлеб-соль моего отца, защитите сирот.
Довольно жалоб, имейте мужество молчать! Надо молчать о своих маленьких печалях. Ведь мы умеем молчать, когда довольны днями нашей жизни? Каждый из нас поглощает свой кусочек счастья в одиночестве, а горе свое, ничтожную царапину сердца выносим на улицу, показываем всем, и кричим, и плачем о нашей боли на весь мир!
– Ты врёшь! – кричал на отца подросток. – Это всё враньё, этого не может быть!
Я понимала, что кричать на отца – последнее дело, и начала извиняться.
Поэтому хорошие времена были почти полностью вытеснены сценами, когда мать кричала на отца в приступе гнева, а тот стоически молчал, не желая играть по её правилам.