Шуточки и насмешки проснувшейся команды звучали в наших ушах как угодно, только не сладостно; даже оба итальянца влезли на поручень и смеялись над нами заливчато и злобно.
Каганец погасили, и в комнате все стихло, только за досчатою перегородкою два семинариста долго за полночь бубнили вслух: один отчетисто, с сознанием своего собственного достоинства и достоинства произносимых слов, вырубал: «Homo improbus aliquando dolenter flagieiorum suorum recordabitur», [Дурной человек когда-нибудь с прискорбием будет вспоминать свой бесчестный поступок — Лат.] а другой заливчато зубрил: «По-латини Homo, человек, сие звучит энергично, твердо, но грубо; а по-французски человек л'ом — это мягко, гибко и нежно».
Он рассмеялся заливчато, и можно бы назвать его смех ребячьим – если бы на дне его не звучало горечи и даже, в пределе, отчаяния.
Шуточки и насмешки проснувшейся команды звучали в наших ушах как угодно, только не сладостно; даже оба итальянца влезли на поручень и смеялись над нами заливчато и злобно.