Как будто на расстоянии вытянутой руки от меня сидел не хорошо знакомый бродяга, который в своё время привёл меня к новой жизни, где почти позабылся душащий ночной кошмар, а нечто чуждое, суровое, древнее.
Засыпая, я видел убийство. Кошмар был душащий, мучительный… Мне казалось, что руки мои гладили что-то холодное и что стоило бы мне только открыть глаза, и я увидел бы труп… Мерещилось мне, что у изголовья стоит Урбенин и глядит на меня умоляющими глазами…
Нестерпимейшая досада, негодование и гнев — гнев душащий, но бессильный, все это меня погоняло и шпорило, и я шагал и шагал и… вдруг, милостивые мои государи, столкнулся лицом к лицу с седым человеком очень небольшого роста, с огромными усами и в мундире, застегнутом на все пуговицы.
И — // как в гибель дредноута // от душащих спазм // бросаются в разинутый люк — // сквозь свой // до крика разодранный глаз // лез, обезумев, Бурлюк. // Почти окровавив исслезенные веки, // вылез, // встал, // пошел // и с нежностью, неожиданной в жирном человеке, // взял и сказал: // «Хорошо!»
Как будто на расстоянии вытянутой руки от меня сидел не хорошо знакомый бродяга, который в своё время привёл меня к новой жизни, где почти позабылся душащий ночной кошмар, а нечто чуждое, суровое, древнее.
– Я развернулась к нему, не скрывая душащих меня слёз.
Я опять оказываюсь в окутывающей, душащей тишине. Хотя нет. Душит меня ошейник. Нет, не тем, что сжимается, просто своим наличием.