После пятичасовой дороги девочке не терпелось увидеть школу, и она с удовольствием пустилась бы в галоп, но вместо этого скатилась со спины своего утомлённого серого пони и ласково потрепала его за шею.
— Одно мне больно, — начал Егор Никифоров после некоторой паузы. — Когда моя дорогая девочка, которую я, быть может, никогда не увижу, но которую всю мою жизнь буду горячо любить, подрастет, ей скажут: «Твой отец сослан на каторгу». Как больно будет ей это услыхать. Не правда ли, Иннокентий Антипович, что тогда вы, вы скажете ей… ну… хоть всю правду.
С ребятами, с дево́чками // Сдружился, бродит по лесу… // Недаром он бродил! // «Коли платить не можете, // Работайте!» — А в чем твоя // Работа? — «Окопать // Канавками желательно // Болото…» Окопали мы… // «Теперь рубите лес…» // — Ну, хорошо! — Рубили мы, // А немчура показывал, // Где надобно рубить. // Глядим: выходит просека! // Как просеку прочистили, // К болоту поперечины // Велел по ней возить. // Ну, словом: спохватились мы, // Как уж дорогу сделали, // Что немец нас поймал!
Все её дорогие девочки обрели счастливое замужество и милых деток.
После пятичасовой дороги девочке не терпелось увидеть школу, и она с удовольствием пустилась бы в галоп, но вместо этого скатилась со спины своего утомлённого серого пони и ласково потрепала его за шею.