Володя принёс хозяйке папиросы, изящный дамский мундштук и зелёную папку, в которой оказалась аккуратная стопка скреплённых пачками белых листов, перепечатанных на машинке.
— Довольно, Володя, — сердито крикнул Макаров. — Что ты пылишь? Подожди, когда сделают тебя профессором какой-нибудь элоквенции, тогда и угнетай и пыли.
— Ах, дай Бог: умно бы сделали! Вы хуже Райского в своем роде, вам бы нужнее был урок. Он артист, рисует, пишет повести. Но я за него не боюсь, а за вас у меня душа не покойна. Вон у Лозгиных младший сын, Володя, — ему четырнадцать лет — и тот вдруг объявил матери, что не будет ходить к обедне.
Володя принёс хозяйке папиросы, изящный дамский мундштук и зелёную папку, в которой оказалась аккуратная стопка скреплённых пачками белых листов, перепечатанных на машинке.
Володя действительно приготовил и суп, и картошку пюре и ждал своих сонь.
Володя садится на бревно, видно, что он устал: это не первый его выход сегодня ночью.