Неточные совпадения
Насыщенные богатым летом, и без того на всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы
есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной куче, потереть одна о
другую задние или передние ножки, или почесать ими
у себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими
у себя над головою, повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми докучными эскадронами.
У всякого
есть свой задор:
у одного задор обратился на борзых собак;
другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом,
у всякого
есть свое, но
у Манилова ничего не
было.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо
было жить с
другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться
у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный вид; здесь: башня на здании.] что можно оттуда видеть даже Москву и там
пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
— Да не найдешь слов с вами! Право, словно какая-нибудь, не говоря дурного слова, дворняжка, что лежит на сене: и сама не
ест сена, и
другим не дает. Я хотел
было закупать
у вас хозяйственные продукты разные, потому что я и казенные подряды тоже веду… — Здесь он прилгнул, хоть и вскользь, и без всякого дальнейшего размышления, но неожиданно удачно. Казенные подряды подействовали сильно на Настасью Петровну, по крайней мере, она произнесла уже почти просительным голосом...
Ему даже показалось, что и один бакенбард
был у него меньше и не так густ, как
другой.
«А что ж, — подумал про себя Чичиков, — заеду я в самом деле к Ноздреву. Чем же он хуже
других, такой же человек, да еще и проигрался. Горазд он, как видно, на все, стало
быть,
у него даром можно кое-что выпросить».
Деревня показалась ему довольно велика; два леса, березовый и сосновый, как два крыла, одно темнее,
другое светлее,
были у ней справа и слева; посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темно-серыми или, лучше, дикими стенами, — дом вроде тех, как
у нас строят для военных поселений и немецких колонистов.
Известно, что
есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в
другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ
был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
— Ну нет, не мечта! Я вам доложу, каков
был Михеев, так вы таких людей не сыщете: машинища такая, что в эту комнату не войдет; нет, это не мечта! А в плечищах
у него
была такая силища, какой нет
у лошади; хотел бы я знать, где бы вы в
другом месте нашли такую мечту!
У этого помещика
была тысяча с лишком душ, и попробовал бы кто найти
у кого
другого столько хлеба зерном, мукою и просто в кладях,
у кого бы кладовые, амбары и сушилы [Сушилы — «верхний этаж над амбарами, ледниками и проч., где лежат пух, окорока, рыба высушенная, овчины, кожи разные».
В
другой раз Александра Степановна приехала с двумя малютками и привезла ему кулич к чаю и новый халат, потому что
у батюшки
был такой халат, на который глядеть не только
было совестно, но даже стыдно.
— Послушайте, любезные, — сказал он, — я очень хорошо знаю, что все дела по крепостям, в какую бы ни
было цену, находятся в одном месте, а потому прошу вас показать нам стол, а если вы не знаете, что
у вас делается, так мы спросим
у других.
Председатель принял Чичикова в объятия, и комната присутствия огласилась поцелуями; спросили
друг друга о здоровье; оказалось, что
у обоих побаливает поясница, что тут же
было отнесено к сидячей жизни.
— Отчего же вы обиделись? ведь там
были и
другие дамы,
были даже такие, которые первые захватили стул
у дверей, чтобы сидеть к нему поближе.
На это обыкновенно замечали
другие чиновники: «Хорошо тебе, шпрехен зи дейч Иван Андрейч,
у тебя дело почтовое: принять да отправить экспедицию; разве только надуешь, заперши присутствие часом раньше, да возьмешь с опоздавшего купца за прием письма в неуказанное время или перешлешь иную посылку, которую не следует пересылать, — тут, конечно, всякий
будет святой.
— Вот говорит пословица: «Для
друга семь верст не околица!» — говорил он, снимая картуз. — Прохожу мимо, вижу свет в окне, дай, думаю себе, зайду, верно, не спит. А! вот хорошо, что
у тебя на столе чай,
выпью с удовольствием чашечку: сегодня за обедом объелся всякой дряни, чувствую, что уж начинается в желудке возня. Прикажи-ка мне набить трубку! Где твоя трубка?
Наконец и бричка
была заложена, и два горячие калача, только что купленные, положены туда, и Селифан уже засунул кое-что для себя в карман, бывший
у кучерских козел, и сам герой наконец, при взмахивании картузом полового, стоявшего в том же демикотоновом сюртуке, при трактирных и чужих лакеях и кучерах, собравшихся позевать, как выезжает чужой барин, и при всяких
других обстоятельствах, сопровождающих выезд, сел в экипаж, — и бричка, в которой ездят холостяки, которая так долго застоялась в городе и так, может
быть, надоела читателю, наконец выехала из ворот гостиницы.
У иных
были лица, точно дурно выпеченный хлеб: щеку раздуло в одну сторону, подбородок покосило в
другую, верхнюю губу взнесло пузырем, которая в прибавку к тому еще и треснула; словом, совсем некрасиво.
А между тем в
других концах города очутилось
у каждого из членов по красивому дому гражданской архитектуры: видно, грунт земли
был там получше.
Но дело вот в чем: вы позабыли, что
у меня
есть другая служба;
у меня триста душ крестьян, именье в расстройстве, а управляющий — дурак.
Но прежде необходимо знать, что в этой комнате
было три стола: один письменный — перед диваном,
другой ломберный — между окнами
у стены, третий угольный — в углу, между дверью в спальню и дверью в необитаемый зал с инвалидною мебелью.
У Селифана
была другого рода приманка.
У всякого стойло, хотя и отгороженное, но через перегородки можно
было видеть и
других лошадей, так что, если бы пришла кому-нибудь из них, даже самому дальнему, фантазия вдруг заржать, то можно
было ему ответствовать тем же тот же час.
— Рассказывать не
будут напрасно.
У тебя, отец, добрейшая душа и редкое сердце, но ты поступаешь так, что иной подумает о тебе совсем
другое. Ты
будешь принимать человека, о котором сам знаешь, что он дурен, потому что он только краснобай и мастер перед тобой увиваться.
— Вот как бы догадались
было, Павел Иванович, — сказал Селифан, оборотившись с козел, — чтобы выпросить
у Андрея Ивановича
другого коня, в обмен на чубарого; он бы, по дружественному расположению к вам, не отказал бы, а это конь-с, право, подлец-лошадь и помеха.
— Вот смотрите, в этом месте уже начинаются его земли, — говорил Платонов, указывая на поля. — Вы увидите тотчас отличье от
других. Кучер, здесь возьмешь дорогу налево. Видите ли этот молодник-лес? Это — сеяный.
У другого в пятнадцать лет не поднялся <бы> так, а
у него в восемь вырос. Смотрите, вот лес и кончился. Начались уже хлеба; а через пятьдесят десятин опять
будет лес, тоже сеяный, а там опять. Смотрите на хлеба, во сколько раз они гуще, чем
у другого.
— Ведь я тебе на первых порах объявил. Торговаться я не охотник. Я тебе говорю опять: я не то, что
другой помещик, к которому ты подъедешь под самый срок уплаты в ломбард. Ведь я вас знаю всех.
У вас
есть списки всех, кому когда следует уплачивать. Что ж тут мудреного? Ему приспичит, он тебе и отдаст за полцены. А мне что твои деньги?
У меня вещь хоть три года лежи! Мне в ломбард не нужно уплачивать…
Десять тысяч
у него
было:
другие десять тысяч предполагал он призанять
у Костанжогло, так как он сам объявил уже, что готов помочь всякому, желающему разбогатеть и заняться хозяйством.
Тогда представлялась и
другая выгода: можно
было вовсе улизнуть из этих мест и не заплатить Костанжогле денег, взятых
у него взаймы.
— А дело, по-настоящему, вздор.
У него нет достаточно земли, — ну, он и захватил чужую пустошь, то
есть он рассчитывал, что она не нужна, и о ней хозяева <забыли>, а
у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше
другими лучшими землями, чем отдать ее. Обычай для меня — святыня.
— Это я не могу понять, — сказал Чичиков. — Десять миллионов — и живет как простой мужик! Ведь это с десятью мильонами черт знает что можно сделать. Ведь это можно так завести, что и общества
другого у тебя не
будет, как генералы да князья.
— Это —
другое дело, Афанасий Васильевич. Я это делаю для спасения души, потому что в убеждении, что этим хоть сколько-нибудь заглажу праздную жизнь, что как я ни дурен, но молитвы все-таки что-нибудь значат
у Бога. Скажу вам, что я молюсь, — даже и без веры, но все-таки молюсь. Слышится только, что
есть господин, от которого все зависит, как лошадь и скотина, которою пашем, знает чутьем того, <кто> запрягает.
— А зачем же так вы не рассуждаете и в делах света? Ведь и в свете мы должны служить Богу, а не кому иному. Если и
другому кому служим, мы потому только служим,
будучи уверены, что так Бог велит, а без того мы бы и не служили. Что ж
другое все способности и дары, которые розные
у всякого? Ведь это орудия моленья нашего: то — словами, а это делом. Ведь вам же в монастырь нельзя идти: вы прикреплены к миру,
у вас семейство.