Соловушка НКВД

Юрий Мишаткин, 2018

В новой книге волгоградского писателя повествование о закордонной деятельности перед Отечественной войной агентов ОГПУ-НКВД певицы Н. Плевицкой и ее мужа, белого генерала, судебных процессах, казнях главных чекистов страны Ягоды, Ежова, Берии, Абакумова, Меркулова, невыдуманные рассказы. Автор – лауреат Всероссийской литературной премии «Сталинград», победитель Всесоюзного конкурса произведений о сотрудниках государственной безопасности, отличник МВД, награжден Крестом Министерства юстиции, медалью КГБ СССР. Издано 40 его книг, в журналах, альманахах более 100 публикаций, его произведения включены в программу начальной школы, переведены на чешский, монгольский, грузинский, армянский, украинский, белорусский, удмуртский, молдавский и другие языки, в театрах поставлены пьесы.

Оглавление

  • Соловушка НКВД

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Соловушка НКВД предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© Мишаткин Ю. И., 2018

© ГБУК «Издатель», оформление, 2018

© Волгоградское региональное отделение общественной организации «Союз писателей России», 2018

Соловушка НКВД

О необычной, счастливой и в то же время трагической судьбе истинно народной певицы Плевицкой я знал довольно много (но далеко не все) из воспоминаний русских эмигрантов первой волны, довоенных публикаций газет Парижа, Берлина, но главная, тайная, тщательно скрываемая от посторонних жизнь Надежды Васильевны осталась спрятанной за семью печатями.

Почти четверть века я, автор ряда книг и пьесы о чекистах, литературной записи воспоминаний начальника Сталинградского УНКВД, добивался допуска к материалам Иностранного отдела ОГПУ — НКВД СССР 1930–1939 годов о Н. Плевицкой и ее муже Н. Скоблине, не раз обращался с ходатайствами в пресс-центр на Лубянке, но неизменно получал отказ: писать об интересующих меня лицах нецелесообразно по оперативным соображениям, материалы составляют государственную тайну, затрагивают частную жизнь и достоинство проходящих по делу лиц, и в соответствии с законодательством подобные сведения не подлежат разглашению.

Прошла вереница лет. Комитет государственной безопасности страны был преобразован в Межреспубликанскую службу безопасности, Агентство Федеральной безопасности, Министерство безопасности, затем в Федеральную службу безопасности России, и я наконец-то получил долгожданные документы.

На обложках серых папок Объединенного Государственного политического управления СССР с грифом «Строго секретно» было выведено каллиграфическим почерком: «ЕЖ-13 — «Фермер», «Фермерша».

Аккуратно пронумерованные, подшитые агентурные сообщения разведчиков-нелегалов из Парижа, Варны, Риги, Нью-Йорка, копии отправленных из Москвы инструкций, приказы с очередными заданиями, справки, вырезки белоэмигрантских газет о шумном политическом процессе 1938 года. Последними в папке были ходатайства о получении советского гражданства бывшего генерала Николая Скоблина и его жены Надежды Плевицкой, чей чарующий, завораживающий голос сохранили старые граммофонные пластинки фирм «Патэ» и «Амур».

Пролог

Горек хлеб изгнанья

И круты чужие лестницы.

Данте Алигьери

Это казалось весьма странным, даже диким, но ко второму году заключения узница одиночной камеры женской каторжной тюрьмы во французском городке Ренн привыкла к несвободе.

Когда от одиночества, чувства безысходности становилось совсем невмоготу, хотелось кончить счеты с жизнью — затянуть на шее поясок халата, осколком оконного стекла перерезать на запястье вены, заключенная № 9202 прогоняла страшное желание. Начинала мерить камеру шагами и восстанавливать в тускнеющей день ото дня памяти пережитое, где были охапки цветов многочисленных поклонников, гром аплодисментов зрительного зала, восторженные рецензии в газетах, журналах, любовь и измена, бегство из объятой Гражданской войной России в пугающую неизвестность, гастроли в странах Европы, Америки, четыре замужества… Одновременно с греющими душу воспоминаниями о радостном, истинном женском счастье всплывало печальное, впрочем, без печали жизнь показалась бы неполной, обделенной. № 9202 старалась не думать о том, что привело к пропаже мужа, а ее на скамью подсудимых и в тюрьму (не желала бередить раны изболевшейся души), гасила все тщательно утаенное от следствия:

«Моя тайна не принадлежит мне, тайну следует позабыть, чтобы не дай бог ненароком не проговориться во сне. Обязана вычеркнуть из памяти все, что знала «Фермерша», — имена товарищей, явки, адреса, пароли и, главное, шифр! Все это должно умереть вместе со мной».

Каторжанка мысленно представляла, что находится в своем любимом загородном доме в Озуар-ля-Ферар, где уютно, до слез все трогательно. В такие минуты приходила необходимая в тюремном одиночестве безмятежность, которая ненадолго помогала забыть о зовущих в могилу мыслях. Единственное, что продолжало мучить, было непроходящее беспокойство о муже: где Коля, что с ним, раз не попал на скамью подсудимых, приговорен заочно, значит, сумел покинуть Францию, быть может, добрался до Москвы?

«Но тогда отчего молчит, не дает о себе знать, не подает сигнал, что товарищи с Лубянки ищут возможность вызволить меня из заключения, тайными тропами, несмотря на войны в Европе, доставить на Родину, как это успешно сделали с Сережей Эфроном?.. Почему Москва набрала в рот воды? Ведь «Фермерша» на допросах и процессе никого и ничего не выдала: ни известных ей адресов-явок, ни шифра — перед Родиной я безгрешна! Другая на моем месте давно ступила бы на тропу предательства, имела бы утешительный приговор, продолжала успешно вести концертную деятельность…»

Вспомнившийся Эфрон, муж поэтессы Цветаевой, тайный сотрудник ОГПУ, благополучно избежал во Франции ареста за участие в похищении (точнее, устранении бывшего агента-чекиста, ставшего невозвращенцем), чуть позже за ним в Москву уехали жена с сыном. По дошедшим слухам, Сергей получил престижный пост в Наркомате внутренних дел. Пребывая в полной изоляции от внешнего мира, каторжанка не могла знать, что в начале осени 1939 года арестовали дочь Цветаевой Алю, спустя два месяца пришли за Сергеем и расстреляли в Орловском централе, сын Георгий (Мур) погибнет в бою в первый год грядущей войны в России, дочь пробудет в заключении и ссылке семь лет…

Заключенная № 9002 отличалась от других обитательниц тюрьмы стойкостью и еще тем, что была единственной иностранкой, русской, эмигранткой. Но главное, получила срок не за банальное воровство, мошенничество, сводничество, торговлю наркотиками, а за шпионаж, участие в покушении на чужую свободу. Известная всему музыкальному миру, сумела в тюрьме сохранить шарм, который на свободе сводил с ума, заставлял совершать глупости многих мужчин, среди которых были даже коронованные особы.

В заключении долго не решалась взглянуть в зеркальце, опасаясь, что испугают появившиеся бледность, новые морщины, увядающая кожа. Радовало лишь похудение, чего безуспешно добивалась на воле.

Она тихо улыбалась, вспоминая взбитые сливки в Риге, рыбные фрикадельки в Мадриде, блины с икрой в русском ресторане в Париже, запеченные в тесте сосиски в Нью-Йорке, жареную осетрину в Берлине, горячий шоколад в Риме… «Знала, что сладкое, мучное вредно, но ничего не могла поделать и не отказывала себе в удовольствии полакомиться…»

Когда все же рискнула посмотреть в зеркало, расстроилась:

«А чего было ждать? Дышу спертым воздухом — прогулки лишь на полчаса, питаюсь одними кашами, картофельным супом, тушеной капустой. Скоро стукнет шестьдесят — годы не в силах скрыть никакой косметикой… Прознай толстушки, что тюрьма способствует избавлению от лишнего веса, и толпами бы повалили в мой Ренн!»

Беззвучно рассмеялась и стала вспоминать день недели и, главное, месяц, число.

«Ноябрь — это точно, а какое число, не скажу… А то, что нынче пятница и завтра суббота знаю без ошибки…»

По субботам в тюремной часовне проходила спевка хора, № 9202 в нем солировала, исполняла песнопения, при этом чувствовала себя приподнято, как бывало на сольных концертах, когда после каждого романса публика неистовствовала, требовала повторения, забрасывала цветами, выносила после концерта из театра к автомобилю на руках…

«Неужели все это осталось в прошлом, никогда уже не повторится?..»

За почти двухлетнее пребывание в тюрьме не получила с воли ни одной передачи, лишь один раз посетил адвокат, не сообщивший ничего утешительного.

«Доложил о неудачных хлопотах по снятию ареста с виллы и находящихся там вещей, чтобы сдать в скупку шубу, получить для меня деньги, необходимые для покупки в тюремном ларьке продуктов. Попытался хитростью выведать номер счета в банке, но я ловко ушла от ответа: адрес банка, счет на мое имя останутся тайной…»

В начале зимы 1940 года, когда Францию оккупировали германские войска, в Ренн с инспекцией женской тюрьмы прибыл обер-лейтенант. Первым делом ознакомился с личными делами обитательниц мрачного здания за высоким забором. Перелистал подшитые в папках документы, и скука, безразличие улетучились, стоило прочесть на деле четкую надпись:

П л е в и ц к а я (Винникова) Н а д е ж д а № 9202 двадцать лет каторги.

«Русская во французской тюрьме? Статья не уголовная, а политическая, такую дают шпионам. Фамилия знакома, надо припомнить, где встречал прежде…»

Немец изъявил желание увидеть русскую, прошел с сопровождающим по длинному коридору, поднялся по узкой лесенке и перешагнул порог никогда не проветриваемой камеры, настоящего каменного мешка.

— Мадам Винникова?

С койки поднялась небольшого роста женщина.

— Правильнее сказать, Плевицкая, как значилась на афишах, Винниковой была до первого замужества в девичестве.

— Обладаю довольно цепкой памятью, и она говорит, что фрау была певицей, которую называли «Русской шпионкой», «Тайным агентом советской полиции».

— А также «Курской соловушкой», — грустно напомнила заключенная.

— Газеты писали, что вы способствовали похищению в центре Парижа высокопоставленного русского генерала, — продолжал обер-лейтенант.

— Не стоит во всем доверять прессе: у репортеров, как правило, богатая фантазия, могли назвать и палачом, колдуньей, виновной в разных грехах, в том числе абсурдных. Журналисты врали без зазрения совести. Вынуждена разочаровать: к шпионажу, похищению не имею касательства, о чем заявляла на следствии и в суде.

Обер-лейтенант потер переносицу, точно будил спящие воспоминания.

— Газеты писали, что исчезнувший генерал был вождем русской эмиграции, главнокомандующим покинувших Россию вооруженных сил, тяготел к Германии, так как был немцем.

— Генерал Миллер, как и его предки, родился в России, являлся, так сказать, обрусевшим немцем. Была с ним хорошо знакома, а с женой даже дружила. — Плевицкая умолкла и подумала, что германец странным образом хорошо информирован о ее прошлом. — Меня можно осудить за любовь к славе, расточительство, наконец за непостоянство в любви или иные грехи, но только не за шпионаж.

Обер-лейтенант изучал заключенную, точно желал разглядеть тщательно скрываемое. Бывшая певица говорила совсем не то, что немец желал услышать, не переступала невидимую черту-границу, за которой прятала сокровенное.

«Умна и хитра как лиса».

Спросил о муже, который избежал ареста, но Плевицкая сослалась на отсутствие информации и подумала, что немец бесцеремонно лезет в душу, спрашивает не из праздного любопытства: «По всему, имеет приказ выведать секреты, надеется услышать то, что осталось неизвестно французам. Буду контролировать каждое свое слово…»

— Отчего вас держат в захолустной дыре, а не в более комфортабельных условиях в Париже? Вы не воровка, не фальшивомонетчица, не содержали притон, были весьма популярны, имели связи в правительстве…

— Пыталась добиться перевода в столицу, но прошения оставили без последствий.

Представитель оккупационных властей задал еще пару вопросов, получил обтекаемые ответы и потерял интерес к русской шпионке.

В конце лета 1940 года Плевицкая подала очередную апелляцию о пересмотре приговора, просила не помилования, а снижения срока и вновь не дождалась ответа.

«Наберусь сил, злости, соберу волю в кулак — ничего другого не остается, не перестану ждать весточки от Коли или товарищей из Москвы…»

Ближе к зиме почувствовала себя хуже — началась бессонница, стало давить в груди, ухудшился аппетит, ослабли ноги, появились боли в суставах. Плевицкая изъявила желание встретиться со священником. Надзирательница доложила начальнику тюрьмы, тот удивился: не была № 9202 на последнем издыхании, чтобы перед уходом в загробный мир каяться. Плевицкая была настойчива, обещала в случае неудовлетворения прошения пожаловаться в Париж. Начальник не желал неприятностей, запросил столицу, и спустя сутки в Ренн прибыл человек с благообразной бородкой, зачесанными на затылок, тронутыми сединой прядями. У начальника тюрьмы приезжий достал из чемодана и облачился в рясу, надел на шею цепь с крестом. Отказался от завтрака и поспешил к русской. Осенил ее крестным знамением и заговорил тихо, вкрадчиво:

— Благодарю рабу Божью за оказанное доверие открыть душу, проститься со всеми греховодными мыслями и чаяниями, которые приходят от неверия во Всеведущего. Дерзость мысли следует умирять, дабы не впасть во искушение, ибо разнузданная, не связанная верой мысль есть острейшее орудие дьявола. Разум от плоти, сила же души — частица духа Божьего, откровения даруется праведному через созерцание. С вниманием выслушаю все, что пожелаете поведать, постараюсь понять и простить прегрешения, кои совершили, в том числе нарушение заповедей, произнесенных Иисусом перед народом в Нагорной проповеди…

— Спасибо за отклик на мой призыв, — смиренно опустила голову Плевицкая. — Безмерно рада видеть и говорить не просто с русским, а слугой Господа нашего.

— Внемлю, сестра, всему, что поведаете. Откройте душу не мне, а Господу нашему на небесах, который все видит и слышит, готов прийти на помощь страждущей в минуту ее печали. Покайтесь в содеянном грехе, тем самым облегчите душу.

— По приговору пробуду тут еще восемнадцать лет. Вряд ли дождусь свободы, видно, помру под чужими небесами. Не раз в жизни оступалась, совершала непозволительные ошибки, шла не туда и не с теми, но в главном старалась быть твердой, не пятиться… В четырех стенах, с дверью под запором время тянется медленно, есть возможность вспоминать, осуждать или оправдывать себя, ведь в многотрудной, отнюдь не праведной жизни бывало все, начиная с полуголодного деревенского детства до признания и славы…

Плевицкая умолкла, точно собиралась с силами перед трудной и дальней дорогой в прошлое.

«Выговорюсь, и чуть полегчает, избавлюсь от непосильного груза. Расскажу о пережитом и, конечно, ни слова о том, что не принадлежит мне — тайну унесу с собой в могилу, чтобы не пострадали курьер «Сильверстов», содержатели явок и, главное, «Фермер», хотя он вне опасности…»

— Простите, батюшка, что моя исповедь будет долгой, но постараюсь не утомить. Итак, раба Божья Надежда Винникова, известная в артистическом кругу и среди почитателей народной песни как Плевицкая и еще «Соловушка», явилась на свет 17 сентября 1884 года в глуши Курской губернии, в деревеньке Винниково, которая дала фамилию многим тамошним крестьянам. Рождение пришлось на день святых Софии, Веры, Надежды и Любови, посему при крещении нарекли Надеждой, но на улице звали Дёжкой…

Глава первая

Солистка Его Величества

Цветут тюльпаны синие

В лазоревом краю,

Там кто-нибудь на дудочке

Доплачет жизнь мою.

А. Ремизов
1

В большой и дружной семье она была последышем. Мать родила семерых, но выпестовать, поставить на ноги, отправить в большую жизнь смогла лишь пятерых.

Радостей в детстве испытала мало, больше было всякой работы по дому, на огороде, в поле. Ласковость матери Акулины Фроловны скрашивала многое, помогала не горевать, забывать об усталости, недоедании, о чем спустя вереницу лет, простившись с уличным прозвищем, вспомнила:[1]

Бывало, сидит моя мать за прялкой и тихо поет, а у самой слезы. Пела она для себя, уходила печаль песни, а я, бывало, выбегу на поляну в вешний день, осмотрюсь кругом на Божий мир, и нахлынет вдруг на душу пресветлая радость, и зальет сердце счастьем. И не знаешь, откуда такое счастье взялось, кого благодарить, какими словами — душа возликует, и сама зальешься радостной песней. А слушают только цветики-травы, светлый простор да птицы щебечут, точно наперегонки славят Того Деятеля Радостей, кто наполняет всю вселенную такой красотой…

Полные хлопот дни начинала в потемках и завершала с заходом солнца, когда ноги от усталости не держали, подгибались, спина не разгибалась, руки каменели, в рот не лез кусок хлеба. Добредя до палатей, валилась точно убитая на лоскутное одеяло. Но услышав за окнами переборы гармошки, вскакивала (куда девалась усталость?) и тайком от матери, сестер убегала на пустошь, где молодежь лузгала семечки, перешучивалась, парни ходили гоголем, девки жеманились.

Наконец все рассаживались на пригорке под кривой березой. Гармонист играл пару-другую прибасок (наигрышей) и переходил к спевке.

Старшие подруги подталкивали Дёжку, дескать, не тушуйся, покажи на что способна — голос ангельский. И младшая дочь государственного крестьянина (в дореформенные времена такие считались свободными, жили на казенных землях, платили ренту) отводила тоскующую по песне душу:

Рассыпался дребен жемчуг, рассыпался,

Подсыпался к красным девкам, к карагоду —

Поиграйте, красны девки, поиграйте,

Пошутите вы, молодушки-молодые,

Приударьте во ладони, приударьте,

Чтоб ревнивые жены выходили,

За собой молодых мужей выводили…

На пустоши все застывали: чистый сильный голос завораживал парней и девушек. Много лет позже повзрослевшая Дёжка довольно часто вспоминала милое сердцу Винниково и песни Курского края:

Хорошо радоваться и горевать с песней наедине, но еще лучше стоять вот так перед толпой и рассказывать людям про горькую долю-долюшку горемычную, о том, как «гуляюшка-голубок, сизы крылья, перья голубок» подслушал тоску девичью, что отдают за постылого…

Стоило умолкнуть, как молодежь, не сговариваясь, в один голос требовала петь еще, и девчушка с пухлым лицом, черными, как спелые ягоды черники, глазами не отказывала.

Ой да на речке, на реченьке,

На пенечке, на камушке,

На беленьком самородушке

Селезень косицы вьет,

А утица купается, серым щеголяется…

Дёжка любила слушать церковный хор в соседнем Осташково — вместе с хоровым пением в сердце входила неуемная радость. А возвращаясь из церкви, неизменно сворачивала в рощу Липовцы, где березы казались невестами в подвенечных нарядах.

Вы комарики-комарики мои,

Комарушки-мушки маленькие,

Всю ночку на лужочку провели,

А мне, молодой, спокою не дали…

Пела, и голос улетал за рощу, холмы, заставлял умолкать и слушать лесную живность, вроде промышляющего в чащобе филина…

Маленький концерт Дёжка завершала песней про спешащего на ярмарку ухаря-купца. В роще, без свидетелей, пелось легко, песни взмывали к небесам и отзывались эхом… Днем из-за нескончаемых работ по хозяйству для песен не находилось времени, как и для учебы, поэтому девушка проучилась в церковно-приходской школе лишь три года, всю жизнь писала с ошибками, не могла проверить приходящие из магазинов счета, правильность гонораров, начисление налогов — все это перепоручала другим, то ли мужу, то ли антрепренеру.

Как-то ранней весной, не дотянув до пятидесяти лет, в одночасье преставился отец Василий Абрамович. Прощаясь с усопшим, мать неутешно причитала:

— И на кого покинул нас, сирот? Как теперь прикажешь одной выводок дочерей поднимать, с хозяйством управляться? Неужто придется с сумой по миру пойти, подаяние просить?

Наплакавшись у гроба и свежей могилы, мать била у киота поклоны Николаю Угоднику, жаловалась на ожидаемую нищенскую полуголодную жизнь, просила совета, помощи и заступничества. И святой на старой, от времени потемневшей иконе внял мольбе — вскоре одна из дочерей вышла замуж и уехала в Киев, другую приняли на работу в красильную мастерскую, третья стала подпаском, за труды получала молоком, сметаной, маслом, четвертая оставалась при матери, а пятая, Дёжка-Надя, твердо решила идти в монастырь.

— Не плети чепуху! Выбрось блажь из дурной головы! Зачахнешь среди монашек иль со свету сживут. За монастырской стеной вовсе не рай, а почти каторга; изволь от зари до заката спину гнуть, как на барщине. Ко всему прочему будешь поститься, неделями, а то месяцами на одном хлебе да воде сидеть, ты же любишь вкусно поесть — от курятины за уши не оттащишь, — увещевала Акулина, но Дёжка стояла на своем.

— Не отговаривайте, маменька, желаю не в роще петь, а в церкви — ничего великолепнее ихнего хора не слышала. Когда гостила в Киеве у сестры, целые дни проводила в храме, не могла наслушаться, как под святыми сводами звучали гимны.

— Погубишь молодую жизнь в монастыре! Схватишься, да поздно станет!

Девушка не поддалась на уговоры.

— Тут горбачусь на поле и в огороде, а в монастыре стану трудиться на Боженьку, лишь ему поклоны бить.

Мать махнула рукой и повела Дёжку в ближайший, в восемнадцати верстах от Винниково монастырь Коренная пустынь, куда богомольцы из многих краев шли поклониться лику Знамения Божьей Матери.

Над монастырским собором плыл чистый и мощный колокольный звон — было воскресенье. Дёжка замерла с открытым ртом. Мать с дочерью узнали, что необходим вступительный взнос за постриженье, затем надо выдержать трехлетнее послушание.

— Вместо денег, которых нет, примите пятерку гусей, мешок гречки и две шали из козьего пуха — сама связала, — предложила игуменье мать.

За глухой монастырской стеной все оказалось совершенно не таким, как мечталось. Среди монашек, послушниц царили жадность, наушничество, воровство, соперничество, гуляли сплетни, случались даже драки. Отрадой стали церковные праздники, и еще ярмарки, куда девиц в черных косынках посылали торговать писанками, ладанками, просвирками, крестиками, собирать в кружки подаяние. На ярмарках все ходило ходуном, пело и плясало, если ссорились, то ненадолго. От разложенного на прилавках товара разбегались глаза, хотелось приобрести и то и другое, примерить сарафан, кокошник, попробовать пирожок с зайчатиной и невиданные финики, винные ягоды, грецкие орехи.

Однажды под вечер в кругу ровесниц Дёжка затянула одну из любимых песен — плач про неразделенную любовь полюбовницы князя. Игуменья послушала и изрекла:

— Больше такое непотребное похабство не желаю слышать. Будешь петь другое, пойдешь в церковь хористкой, раз Бог не обидел голосом и слухом.

Спустя много лет Плевицкая призналась:

И зачем я выросла, лучше бы так и остаться мне маленькой Дёжкой, чем узнать, что и тут, за высокой стеной, среди тихой молитвы копошится темный грех, укутанный, упрятанный. Лукава ты, жизнь, бес полуденный…

2

В церковном хоре пела недолго, виноват в том был цирк, прибывший в Курск и установивший на Георгиевской площади шатер с ареной, лавками для зрителей. В городе запестрели афиши, приглашающие поглазеть на паноптикум, панораму кораблекрушения, громадного питона, зебру, верблюда, пони, акробатов, фокусника, силачей, глотателя огня — факира, танцующих лошадей.

В первый день гастролей цирка Дёжка сменила черное одеяние на цивильную кофту, юбку, выскользнула за ворота и стремглав бросилась на площадь.

Представление настолько заворожило, что к концу его ноги сами привели Дёжку за кулисы.

Грузный, страдающий одышкой хозяин цирка пил квас, вытирал шею платком. При виде малорослой девчушки мсье Мишель (он же Мойша Шварц) ни о чем не спросил — все было ясно и так.

— Вижу, желаешь служить у меня. Сколько лет исполнилось?

— Шестнадцать, — еле слышно произнесла Дёжка.

— По виду меньше, впрочем, сие не столь важно. Что умеешь?

— Петь.

— У меня надо танцевать на коне, ходить по канату, летать на трапеции. Явилась не по адресу, ступай в летний театр, там дают концерты, поют, играют балалаечники и ложкари.

На следующий вечер Дёжка была возле театра с большой у кассы афишей с белозубой, ослепительной красоты женщиной в расшитом сарафане и кудрявым парнем с балалайкой.

Билет на галерку стоил двугривенный. Дёжка поднялась по крутой лестнице под самую крышу, прижалась к барьеру балкона.

Раздался третий звонок. В люстре погасли лампы. Грянул невидимый оркестр. Пополз вверх занавес.

У Дёжки сдавило дыхание: на сцене в два ряда стояли парни и девушки, все разодетые, как на афише. Из-за кулис вышел плюгавый дядька, встал перед хором, взмахнул руками — и полилась песня. Тотчас девушка забыла про монастырь с его строгим уставом, о неизбежном наказании за уход в город, настолько взяла в плен песня в профессиональной обработке, с аккомпанементом…

Когда концерт подошел к концу и все зрители покинули театр, одна лишь Дёжка продолжала сидеть на галерке — ноги точно приросли к полу.

— Уснула аль некуда идти на ночь глядя? — спросила уборщица.

— Мне б работу получить, на любую согласна, лишь бы петь, — призналась Дёжка.

— С этим ступай прямым ходом к хозяйке хора и музыкантов. Не пугайся, что с виду грозная — душу имеет добрейшую. Коль приглянешься — возьмет, а нет — от ворот поворот.

Александра Владимировна Лилина в свое время была запевалой, солировала, позже стала хормейстером, дослужилась до руководительницы хора, точнее, ансамбля, куда входили певцы, танцоры, трио балалаечников, гусляр, дудочник.

— Говоришь, не чураешься любой работы, не станешь от нее бегать? Хорошо, что к лени не приучена. Спой что-нибудь.

— Без гармошки иль балалайки? — удивилась девушка.

— Пой а капелла, что, понятно, сложнее.

«Не буду волноваться», — приказала себе Дёжка и несмело, затем громче затянула «Ехал на ярмарку ухарь-купец».

— Голос довольно сильный, чистый. По тембру смахивает на цыганский. И внешний вид цыганистый, лишь нос подкачал — сильно курносый, — говорила Лилина, разглядывая девушку. — С такими, как у тебя, данными грешно зарывать талант в землю. Беру. Вначале познаешь азы музыкальной грамоты. Не будешь лениться, покажешь усердие и дорастешь до солистки. Как зовут?

— Дразнят Дёжкой, крещена Надеждой, — прошептала девушка, еще не веря в свалившуюся удачу: вместо затхлой кельи оказаться в наполненном пением мире.

Лилина задумалась.

— Про деревенское прозвище забудь, останешься Надеждой. Жить станешь с хористками. Сумеешь проявить характер, поставить себя — не будут обижать. Утром не опоздай на спевку.

3

Номер в гостинице был на четверых. Соседки встретили новую жиличку настороженно, как предупредила Лилина.

— Тебе не в хоре петь, а в школе учиться читать, писать. Рано из родного гнезда выпорхнула, как бы крылышки не опалила, что в твои годы частенько случается.

— Чем госпожу Лилину очаровала? Голосом? А ну возьми верхнее ля. Не желаешь иль не ведаешь, что это такое? — Для хозяйки будешь Винниковой Надеждой, а для нас Дёжкой.

Первую ночь под новой крышей Надя почти не сомкнула глаз, причиной тому был не только храп и сопение хористок, а предчувствие прихода новой жизни, где нет места крестьянской работе, монастырским молитвам…

Утром в летнем театре состоялась спевка-репетиция. Надя послушно, усердно и очень успешно выполняла все, что говорила Лилина, и спустя неделю стала полноправной участницей концертов.

Жизнь хора была бродячей — сегодня выступать в губернском центре, завтра в заштатном городишке, который с трудом отыщешь на карте, и так чуть ли не круглый год с бесконечными переездами. Между концертами сборы в дорогу, тряский, пахнущий потом, дымом вагон третьего класса, постоялые дворы, меблирашки, новые репетиции. За восемь месяцев хор с музыкантами проехал всю Малороссию, побывал на Черноморье, по пути не пропустил ни одной ярмарки. Бывало, выступали под открытым небом по соседству с балаганом, где демонстрировали усатую женщину с острова Мадагаскар, паука с человеческой головой. Петь приходилось под звериный рык, шипение иглы на грампластинке, игру шарманки, повизгивание колеса карусели.

Не зная нот, Надя учила мелодии с голоса, делала заметные успехи и однажды солировала в марше из оперы Л. Мейербера «Пророк». Новой хористке завидовали, в глаза называли «выскочкой», «недотепой», «деревенщиной». Дёжка делала вид, будто не слышит недоброжелателей, не видит косых взглядов, и радовалась пятнадцати целковым в конце каждого месяца. Училась танцевать, чтобы выступать в дивертисменте, поставленном Вацлавом Нижинским, солистом Мариинского театра, в будущем ведущим танцовщиком «Русских сезонов» в Париже.

К концу своего первого сезона Дёжка-Надежда не заболела премьерством (хотя имела большой успех у зрителей — встречали и провожали шквалом аплодисментов, криками «браво»), осталась такой же, какой пришла к Лилиной, — скромной, непритязательной в еде, безразличной к нарядам. Как-то во время исполнения коронного номера «Ухарь-купец», после фразы «И девичью совесть вином залила», горестно взмахнула рукой и, пританцовывая, ушла за кулисы. Зал взорвался. С того дня закрепила походку и повторяла удачный уход.

Стали привычными бесконечные переезды, ночи под разными крышами, питание всухомятку или в трактирах, выступления в народных домах, ресторанах, в цирке.

Среди поклонников Нади Винниковой были не просто состоятельные люди, но баснословно богатые, которые забрасывали цветами, уставляли сцену корзинами с фруктами, дарили отрезы, драгоценности. К чести девушки, она не позволила ни одному поклоннику воспользоваться ее наивностью, неискушенностью. Как попавший из норки на свет зверек, Надя была предельно осторожна, даже пуглива, отметала предложения стать содержанкой, толстосумам давала от ворот поворот, хотя ей льстило внимание солидных мужчин.

Несмотря на успех певицы, Лилина продолжала учить молодую хористку:

— Голос у тебя, как говорится, от Бога, но не для исполнения классического репертуара, тем более арий из опер, а лишь народных песен, романсов…

Бывшая певица посоветовала ни в коем случае не курить, не употреблять спиртное, в мороз закрывать рот шарфом, одним словом, беречь голосовые связки.

Первые большие гастроли прошли в Царицыне. Хор (газеты прозвали его «кафешантанным») пел в ресторане Рахитского, репертуар был очень русским.

…Русская песня — простор русских небес, тоска степей, удаль ветра. Русская песня не знает рабства. Заставьте русскую душу излагать свои чувства по четвертям — тогда ей удержу нет. И нет такого музыканта, который мог бы записать музыку русской души: нотной бумаги и нотных знаков не хватит. Несметные сокровища там таятся — только ключ знает, чтоб отворить сокровищницу. Ключ от песни недалешенько зарыт, в сердце русское пусть каждый постучит…

Трудно сказать, сколько лет Надежда ездила бы по городам и весям, если бы Лилина без памяти не влюбилась в перса и тот не увез руководительницу хора на Кавказ. Оставшись без хозяйского профессионального глаза, хор быстро распался. Наде повезло встретить антрепренера Штейна, который взял молодую певицу в Одессу, где осень и зиму она выступала в парке «Аркадия», а потом в Москве, в саду «Эрмитаж», куда не чурались захаживать банкиры, генералы, сановники.

— Вкладываю в тебя рубль, надеюсь получить два, — признался Наде Штейн, и не ошибся, не остался внакладе.

Стоило состояться на московской сцене дебюту новой исполнительнице народных песен, как по городу разнеслась весть о чудесной певунье из глубинки, почти ребенке.

В первом отделении Надя выступала с небольшим хором, изредка была запевалой, во втором солировала. Завершался концерт под дружные «бис», «браво» — зрители стоя приветствовали рождение истинно русской певицы. Не было ни одной газеты, которая бы не откликнулась на выступления, мастерству Нади дали высокую оценку.

Жизнь сразу изменилась. Забылись завистливые хористки, бесконечные скитания с труппой, можно было ни в чем себе не отказывать, питаться в первоклассных ресторанах, переехать из гостиницы в меблированную с телефоном и ванной квартиру на Арбате, шить наряды у лучшей модистки, приобретать радующие любую женщину безделушки, белье из Франции, отсылать матери в деревню по пятьдесят, а то и по сто целковых…

Все в один голос пророчили ей большое будущее, журналисты (в первую очередь музыкальные критики) награждали Надю лестными эпитетами, соревнуясь с коллегами в проявлении восторга.

«Жаль, мать неграмотна, не то бы прочла, как ее Дёжку расписывают: приеду в деревню и зачитаю, чтоб гордилась. Знаю, станет советовать не терять головы, блюсти себя во всем, не поддаваться всякому искушению, хранить девичью честь…»

Жизнь угораздила меня прыгать необычайно: из деревни в монастырь, из монастыря в шантан. Но разве меня тянуло туда чувство дурное? Когда шла в монастырь, желала правды чистой, но почуяла там, что совершенно чистой правды нет. Душа взбунтовалась и кинулась прочь. Балаган сверкнул внезапным блеском, и почуяла душа правду иную, высшую правду — красоту пусть маленькую, неказистую, убогую, но для меня, и невиданную…

От статей, грома аплодисментов поклонников-почитателей чувствовала себя парящей под облаками — голова кружилась от нахлынувшего счастья. И очнулась лишь после скоропалительного замужества. Танцор Варшавского правительственного театра Эдмунд (он же Эдуард) Мечиславович Плевицкий, статный, красивый, вальяжный, в которого влюблялись чуть ли не все дамы, выбрал в жены не знатную и богатую, не писаную красавицу, а деревенскую, без наследства, тем более счета в банке, скуластую, со вздернутым носом, сочным ртом, раскосыми глазами, смоляной косой простую девушку, зато обладающую внутренним огнем.

Нахлынувшее счастье длилось ровно неделю, затем Плевицкий пропал на целую ночь, спустя несколько дней отлучку повторил. Возвращался невыспавшимся, еле доходил до кровати, пачкал наволочку следами губной помады на щеках и шее, звал каких-то Лолиту, Марию. Надежда с ужасом смотрела на ее несравненного Эдмунда, не могла поверить, что это тот самый красавец с манерами гусара, который недавно казался самым желанным, галантно ухаживал, чуть ли не носил на руках. Сейчас на кровати лежал совершенно чужой, мятый, похотливый незнакомец…

«Как могла клюнуть на внешний лоск, не разглядеть мелкую душонку развратника? Изволь теперь расплачиваться…»

Отоспавшись, муж жаловался на раскалывающуюся голову, требовал шампанского, корил Надю за поклонников, читал скучные нотации, а вечером вновь пропадал.

«У кого-то первый месяц замужества медовый, у меня он горький».

Будучи от рождения решительной, обладая сильной волей, Надя одним махом разрубила все, что связывало с Плевицким, переехала от него в другую гостиницу, в душе все же надеясь, что Эдмунд одумается, перестанет волочиться за танцовщицами, приползет на коленях, попросит прощения.

«Нет! — останавливала себя Надя. — Извинения, клятвы не помогут, измену, предательство не прощу!»

От кратковременного замужества остались горечь, жалость к самой себе и новая фамилия, которая с годами стала известна всему музыкальному миру.

Когда глубокой осенью 1924 года в Берлине после концерта передали записку, не сразу поняла, что пишет Эдмунд. Захотелось увидеть, каким он стал спустя годы, как жизнь изменила его, сухо и строго попросила передать, что не имеет времени и желания встречаться с господином.

4

Концертную деятельность Плевицкая прервала на непродолжительное время, чтобы обновить репертуар. Стала исполнять и нравящиеся публике цыганские песни (не таборные, а псевдоцыганские), душещипательные романсы — многие незаслуженно позабытые.

Выступала с оркестром под управлением Андреева. На гитаре и гуслях играли непревзойденные И. Рябов, А. Зарема, он же Розенвассер, автор популярных, ставших народными песен «Шумел, горел пожар московский», «Черные очи» на стихи Е. Гребенки. Концерты завершала неизменной, любимой публикой «Помню я еще молодушкой была». Познакомилась и спела дуэтом с лирико-драматическим тенором Николаем Фигнером (родным братом бомбистки Веры Фигнер).

Со временем репертуар пополнился знакомыми певице с детства курскими песнями, неизменно исполняла «Славное море, священный Байкал», песни о кандальной дороге за Уралом, удалом разбойнике Чуркине, не сдавшемся врагу гордом крейсере «Варяг». С легкой руки бойкого репортера Плевицкую стали именовать «Соловушкой», точнее, «Курской соловушкой», имя это прижилось, стало кочевать из рецензии в рецензию, «Соловушкой» начал звать даже Федор Иванович Шаляпин, давший ей совет не замахиваться на оперные арии, классический репертуар:

— Вы истинно народная, вот и пойте созданное в народе, а на аристократов плюйте.

Не только в губернских городах, но и в Москве концерты Плевицкой неизменно собирали полные залы, публика требовала повторять понравившиеся песни, романсы, что Надежда делала с удовольствием.

С выступлений возвращалась, не чувствуя усталости, как на крыльях. Следом одевальщица вносила корзины цветов, которым вскоре стало тесно в комнатах. Завистники (у какой актрисы их нет?) называли Надежду «кафешантанной канарейкой», но были вынуждены умолкнуть, когда стало известным высказывание Ф. Шаляпина: «Плевицкая — новая звезда русской эстрады, продолжательница и пропагандистка традиций народного искусства».

Билеты на концерты раскупались сразу, театральные кассы брали, как говорится, с боем. На растущей день ото дня популярности Надежды грели руки перекупщики билетов, заламывающие за них баснословно высокую цену. Перед концертами «Соловушки» пустели ближайшие к театру цветочные магазины.

Как правило, Плевицкая начинала с печальной «Тихо тащится лошадь», про деревенские похороны, и более чем двухчасовое выступление завершала песней про ухаря-купца.

В те годы в Новом Московском общедоступном Художественном театре (будущий МХАТ) работал композитор Илья Сац, он ободрил Надежду, заметив, что она счастливо отличается от сольных певиц:

— У вас, голубушка, все предельно натурально. Поете без наигрыша, точно исполняете не чужой текст, а высказываете сугубо личное, сокровенное, наболевшее, исповедуетесь. Не растеряйте это чувство и способности, не жеманьтесь, держитесь с достоинством, как царица.

На гастролях в Царицыне за кулисы передали визитную карточку.

Надя тут же выскочила в коридор.

— Где он? Нельзя гения заставлять ждать!

Известный тенор прохаживался у доски с расписанием репетиций.

— Простите великодушно! — залепетала Надежда, неловко оправдываясь за появление перед гостем с распущенной косой.

— Полноте, — Собинов притронулся влажными губами к руке певицы. — Вы очаровательны и непричесанная. Посчитал необходимым выразить искреннее восхищение, пришлось нарушить отдых, но пленили искушенного профессионала, который скептичен к разного рода выскочкам. Не признавал в искусстве самоучек, считал, что, как бабочки-однодневки, они быстро сгорают, пропадают с небосвода, но, услышав вас, изменил мнение.

Не слушая благодарностей от смущенной певицы, Собинов дал практические советы в сольном пении, обещал провести пару уроков, на прощание посоветовал:

— Не спалите крылышки в испепеляющем пламени славы. В недалеком будущем ожидайте приглашения в Царское Село, споете для августейшей семьи и государя императора.

Надежда слушала, прижав ладони к пылающим щекам, еще не веря, что видит самого Собинова, слышит обещание быть представленной царю. Но минул месяц, и Плевицкая оказалась в столице и с замиранием сердца приняла приглашение посетить императорский дворец.

Прислали придворную карету с лакеем в красной крылатке, обшитой желтым галуном. С трепетом вошла во дворец, поднялась по лестнице и замерла, увидев лучистый взгляд Николая II…

На вечере присутствовали близкие к престолу московский губернатор Джунковский, генералы Комаров, Плеве, фрейлина Вырубова, князь Голицын, принц Ольденбургский и, что самое главное, супруга царя, их очаровательные дочери-принцессы, наследник престола Алексей — его держал на руках рослый солдат.

Петь перед такой публикой было боязно. Волнуясь, Плевицкая исполнила «Хасбулат удалой», «Пара гнедых» на музыку Я. Пригожина, «Ночи безумные» на стихи Апухтина, «Ямщик, не гони лошадей» Я. Фельдмана и «Ну, быстрее летите, кони», посвященную флейтистом Н. Бакалейниковым Плевицкой. После песни «Вот тройка борзая несется» царь шепнул сидящей рядом супруге:

— От этой песни сдавило горло.

Перед императором, его семьей, приближенными Надя не стала исполнять рассчитанные на невзыскательный вкус «Дышала ночь восторгом сладострастья», «Зингертель, моя цыпочка, сыграй мне на скрипочке», «Лобзай меня»…

Завершила песней «Наша улица, зелены поля» в оранжировке Я. Чернявского (Цимбала), также посвященной ей. Спустя двадцать лет вспоминала:

Я пела то, что было мне по душе. Спела я и песню революционную про мужика-горемыку, который попал в Сибирь за недоимки. Я, быть может, умудренная жизнью, схитрила бы, но тогда была простодушна, молода, о политике знать не знала, а о партиях разных и в голову не приходило, что такие есть. А песня-то про горюшко горькое, про долю мужицкую: кому мне и петь-рассказывать, как не царю своему батюшке?

Что-то подтолкнуло спеть заздравную, чуть изменив слова. Пропоем заздравную, славные солдаты, Как певали с чаркою деды наши встарь. Ура, ура грянемте, солдаты, Да здравствует русский наш сокол-государь! Солнышко красно, просим выпить, светлый царь! Как певали с чаркой деды наши встарь. Ура, ура грянемте, солдаты. Да здравствует русский наш родимый государь!

С последними словами, с поклоном, поднесла хозяину Земли Русской чашу с вином, и царь медленно ее осушил, затем одарил пасхальным яйцом работы Фаберже с портретом всей августейшей семьи.

— Мне доложили, что не учились петь и не учитесь! Оставайтесь такой, какая есть. Много слышал ученых «соловьев», но они пели для уха, вы же поете для сердца. Самая простая песня в вашей передаче проникает в глубины души.

Оценку императора слышали дворцовый комендант В. Войков, врач П. Бадмаев, ктитор Исаакиевского собора Е. Богданович, лейб-медик Е. Боткин, великая княгиня Елизавета Федоровна.

Царь продолжал:

— Рад, что держава моя не иссякла талантами, вы тому пример.

«Он ничем не отличается от публики в проявлении чувств, — отметила Надежда. — Петь для такого ценителя — одно удовольствие».

Расточали комплименты и царица с дочерьми, что в эмиграции очень помогло Надежде в налаживании необходимых контактов с монархистами, оставшимися в живых членами Дома Романовых.

Сезон 1909/10 года прошел блестяще. Концерты состоялись в Крыму, Бессарабии, на Украине, в городах Поволжья, пару раз пришлось петь в Бухаресте, были записи на граммофонную пластинку, съемки в синематографе у режиссера Я. Гардина в лентах «Во власти тьмы», «Крик жизни» (одну из сцен сняли в деревне Винниково, где Надежда затеяла строительство дома-терема).

Смена городов и сцен, новые знакомства, ужины в честь гастролерши, интервью с газетчиками слились в яркое пятно, где ослепительной незабываемой вспышкой было выступление с Шаляпиным. Федор Иванович произнес речь в честь певицы и спел с ней романс «Помню я еще молодушкой была», который Надежда прежде исполняла не в той тональности, неверно делала акценты, излишне драматизировала. Были новые встречи с Собиновым (с ним Плевицкая спела дуэтом «Ваньку-встаньку» А. Даргомыжского), с истинным почитателем и знатоком фольклора великим князем Сергеем Михайловичем, который подарил романсы на стихи внука Николая I Константина «Растворил я окно», «Умер бродяга в больнице военной». Пришлось один раз делить сцену в сводном концерте с прима-балериной Александрийки Матильдой Кшесинской, которая танцевала в весьма фривольных нарядах. Записала новые грампластинки, на одной «Лучинушка», «Липа вековая», «Всю-то я вселенную проехал». Фирма «Патэ» выпустила диск громадным по тем временам тиражом, пластинки быстро раскупили, Плевицкая встречала их в Дании, Америке…

Хвалебные рецензии, почетное звание «Солистка Его Императорского Величества», высокие гонорары казались сном, чудесной сказкой.

«Проснусь однажды, и все испарится словно туман… Если это сказка, пусть завершится счастливым финалом — героиня выйдет замуж за прекрасного принца, станет королевой. А прославления не испортят, не сделают гордой, заносчивой: какой была, такой и останусь…»

Надпись на фотографии:

Моему родному Жаворонку, сердечно любящий ее.

Шаляпин

Журнал «Театр и искусство». 1910. № 28:

Из народной целины выходят Шаляпин, Плевицкая, Горький. Выйдут еще сотни и тысячи народных, оригинальных, органических натур.

Савва Морозов. Журнал «Русское слово». 1912. № 14:

В госпоже Плевицкой теплится светлая искра, та самая, которая из вятской деревни вывела Ф. Шаляпина, из патриархального старокупеческого дома Станиславского, из ночлежек Максима Горького.

Бенуа, либреттист балетов Стравинского:

Имя этого номера («Ухарь-купец» в балете «Петрушка». — Ю. М.) пришло ко мне в голову, когда я услышал популярную песенку Плевицкой, которая в те дни приводила в восторг всех — от монарха и до последнего подданного — своей типично русской красотой и четкостью таланта.

Л. В. Собинов «Рампа и жизнь»:

По-моему, всё имеет право на существование, что сделано с талантом. Возьмем Плевицкую, разве это не яркий талант-самородок? Меня чрезвычайно радует ее успех, и я счастлив, что удалось уговорить Надежду Васильевну переменить шантан на концертную эстраду.

С. Мамонтов. «Русское слово». 1910. 1 апреля:

Н. В. Плевицкая не кончала консерваторий, филармоний, дыхание у нее не развито, голос на диафрагме не поставлен, общее музыкальное образование более чем скудно, а между тем она увлекает самую взыскательную публику, как это редко удается даже певцам, награжденным золотыми медалями. Когда г-жа Плевицкая появляется на эстраде, вы видите простую, даже некрасивую русскую женщину, не умеющую как следует носить свой концертный туалет. Она исподлобья, недоверчиво глядит на публику и заметно волнуется. Но вот прозвучали первые аккорды рояля — и певица преобразилась, глаза загораются огнем, лицо становится вдохновенно красивым, является своеобразная грация движений, и с эстрады слышится захватывающая повесть переживаний бесхитростной русской души.

А. Кутель, критик. 1913:

Она стояла на огромной эстраде в белом платье, облегающем стройную фигуру, с начесанными вокруг головы густыми, черными волосами, блестящими глазами, большим ртом, широкими скулами и круто вздернутыми ноздрями.

Она пела, не знаю, может быть, рассказывала. Глаза меняли выражение, движения рта и ноздрей были, что раскрытая книга. Говор Плевицкой самый чистый, самый звонкий, самый очаровательный русский говор. У нее странный оригинальный жест, какого ни у кого не увидишь: она заламывает пальцы, сцепивши кисти рук, и пальцы эти живут, говорят, страдают, шутят, смеются…

«Ялтинский вестник». 1909. 1 октября:

Артистка правильно выбрала свой жанр — народные песни. Характерная черта артистки — сочетание драматического дарования с вокальным искусством, игра с пением. Только вместе сплетенные эти свойства позволяют артистке так проникаться психологией песни, что она создает полную иллюзию жизни.

Глава вторая

Одиссея Надежды Плевицкой

Подвиг есть и в сраженье,

Подвиг есть и в борьбе,

Высший подвиг — в терпенье,

И в любви, и в мольбе.

А. Хомяков
1

Со временем ухажеров стало столь много, что Надя устала выслушивать признания в любви, предложения руки и сердца. Многим (если не всем) вздыхателям не было никакой веры.

«Желают окрутить деревенскую девушку, считают, запоют соловьем — и я растаю, сдамся. Дудки! В полюбовницы не пойду, и вновь замуж тоже. На мякине не проведут, стала осмотрительнее: не зная броду, не полезу в воду. Сладким речам знаю цену, не верю ни одному слову, мужчины все лгуны», — думала Дёжка, но стоило на горизонте появиться блестящему, с истинно аристократическими манерами галантному поручику Кирасирского полка, сразу забыла, как подло обманул муж.

Поручик Шангин очаровал с первой встречи, затмил всех вьющихся вокруг певицы вздыхателей. Надежда отменила пару репетиций и один концерт. Душа пела от охватившего счастья. Стоило проститься с офицером, как ждала новой встречи, цветов, звонков по телефону, записок. Забылось, как с презрением отзывалась о мужском непостоянстве — новое чувство захватило Дёжку.

Летом четырнадцатого года грянула свадьба. Из собора новобрачные на фаэтоне поехали в загородный ресторан, где собрались близкие люди, родственники Шангина. Было много подарков — меха, вазы, коробки со столовыми сервизами, рулоны кружев, настенные часы, морской пейзаж кисти Айвазовского. Гуляли до утра, провожая белую ночь.

— Выбрали маршрут свадебного путешествия? — поинтересовались у новобрачных. Надежда обернулась к мужу, давая понять, что это решает не она.

— Точно не знаем, — признался Шангин. — Поедем в Европу, как говорится, куда глаза глядят, быть может, остановимся в Швейцарии.

Надежда согласно кивнула, подумала, что наконец-то забудет репетиции, споры с антрепренером.

«Стану обычной женщиной, которой улыбнулось счастье. Трудом заработала право ничего не делать пару недель. Стану наслаждаться бездельем и любить, любить, любить!..» Первую остановку сделали в Праге, где посетили казино, затем покатили в Женеву, поднялись в горы за эдельвейсами. В отель возвращались под утро. Надежда на пороге сбрасывала туфли, бросалась на кровать, чтобы поспать, а вечером снова идти в ресторан, вести пустые разговоры с соотечественниками…

Очередную ночь катались в лодке по озеру, а утром Плевицкая проснулась от прикосновения мужа.

— Извини, что нарушил сон, но обстоятельства требуют срочного отъезда.

— Но нас ждет Лозанна, затем Париж! — капризно напомнила Надежда.

Всегда собранный, умеющий держать в узде эмоции, Шангин на этот раз был непривычно взволнован, говорил отрывисто, глотая слова:

— Началась война. Ее ждали, но не верили, что в нее втянут Россию. Бои ожидаются долгими и кровопролитными. Немцы предъявили ультиматум, потребовали приостановить у нас мобилизацию, министр Сазонов отверг требование, и кайзер объявил войну. Мы обманывались, когда думали, будто война не коснется родины…

— Но вчера на озере никто ни словом не обмолвился о войне!

— Это было вчера, ныне все говорят только о бомбежках с аэропланов, боях в Закарпатье, наступлении германцев.

— Война придет сюда?

— Швейцария соблюдает нейтралитет, мы с Францией, Британией вынуждены защищаться.

Не понимая всего случившегося, Надежда смотрела на мужа широко распахнутыми глазами.

— Поспеши со сборами, иначе закроют границу, мы застрянем в Швейцарии.

— Едем домой?

— Куда еще? — вопросом на вопрос ответил Шангин. — Я офицер, обязан вернуться в часть, чтобы исполнить святой долг. Впрочем, если пожелаешь, оставайся, здесь не будет эпидемий, голода…

— В чужой стране, не зная языка? Ну уж нет!

— Жаль, конечно, что свадебное путешествие приходится прервать. Не отчаивайся, хотя впереди трудное путешествие через несколько стран, главное, не стать интернированными.

Путь домой длился две недели. Не сразу добрались до турецкого порта, где пришлось ждать парохода, затем плыли в Крым. В Ялте пересели в дилижанс. Тряская езда по извилистой, петляющей дороге. Трое суток в забитом пассажирами вагоне…

В Петрограде Шангин облачился в военную форму, умчался в полк и вскоре отбыл на Румынский фронт.

Газеты не уставая трубили о скорой, почти молниеносной победе над германцами, которые пугали газовыми атаками, но минул месяц, другой, и пресса стала сдержаннее, о делах на фронтах писали коротко — хвалиться было нечем. Планы российского командования по отражению нападения агрессоров, успешному продвижению рухнули.

Почти целиком погибла в Мазурских болотах армия генерала от кавалерии Самсонова, сам Александр Васильевич попал в окружение и то ли утонул в трясине, то ли застрелился.

Читая про неудачи на передовой, Плевицкая молила Бога не дать погибнуть мужу. Чтобы круглые сутки не думать о подстерегающей Шангина смерти, развила бурную деятельность, организовала ряд благотворительных концертов в пользу раненых, обратилась к вдовствующей императрице Марии Федоровне, матери царя, с просьбой оказать содействие в отправке в один из полевых госпиталей сестрой милосердия:

Поверьте, это не прихоть, не каприз изнеженной дамочки. Желаю не на словах, а на деле выразить патриотические чувства. Трудностей не боюсь, залог тому — трудовое детство. Согласна работать сиделкой, санитаркой, менять повязки, выносить с поля боя раненых. Вы сами с великим княгинями работаете в лазаретах, чем же хуже бывшая крестьянка, волею судьбы ставшая певицей?

Друзья, знакомые в один голос советовали не делать опрометчивого шага:

— Работа санитаркой найдется в столице. Благотворительные концерты нужнее ухаживания за калеками. За ранеными есть кому присматривать, петь же, как вы, не может никто. Не забывайте, что на фронте гибнут не только от огнестрельных ран, но и от тифа, испанки!

— Не пугайте, не отговаривайте — решила твердо, не отступлюсь, — ответила Плевицкая.

Протекция матери императора возымела действие, Плевицкая сменила концертный наряд на грубошерстное серое платье, косынку с красным крестом и отбыла в прифронтовой Брест.

2

Трудиться пришлось, как другим сестрам милосердия и врачам, под визг шрапнели, стрельбу, артиллерийскую канонаду. Плевицкая стирала грязные бинты, дежурила по ночам возле тяжелораненых, кормила с ложки безруких, купала беспомощных, обрабатывала раны, чистила на кухне котлы.

Почти два тягостных года провела Надежда на фронте. Быстро привыкла к стойкому запаху карболки, ночевкам под открытым небом на подводе. Все, что осталось по другую сторону лазарета, — огни софитов, кокошник на голове, шаль на плечах, гром аплодисментов, букеты поклонников — стало казаться сном. Как-то в дни затишья исполнила в палате выздоравливающих созвучную обстановке песню:

Среди далеких полей на чужбине,

На холодной и мерзлой земле,

Русский раненый воин томился

В предрассветной безрадостной мгле.

Знает он, не дождаться рассвета,

Вражьей насмерть сражен он рукой,

Только раны болят, но не это

Затуманило очи слезой.

«Господи, с радостью я умираю,

За великий народ, за Тебя,

Но болит мое бедное сердце,

И душа неспокойна моя,

Там в далекой, любимой отчизне

Без приюта осталась семья…»

Плевицкая пела и верила, что щемящий душу романс поможет покалеченным быстрее залечить раны, встать на ноги, снова взяться за оружие.

Следующее выступление прошло в австрийском городке, в разбитой снарядом кирхе. Ни рояля, ни пианино, ни баяна не было, пришлось самой аккомпанировать на гитаре. Еще один концерт состоялся на станции в ожидании отправления в тыл вагонов с ранеными. После третьего романса певицу отозвала с импровизированной сцены медсестра.

— Зачем позвала? Мне еще петь. На тебе лица нет: что случилось? — спросила Плевицкая. — Пришел приказ покидать город, надо готовиться к эвакуации?

Медсестра не сразу собралась с силами и пролепетала:

— Новых раненых доставили, один по документам значится Шангиным. Без памяти, живот осколком раворотило, ноги перебиты…

Стало нечем дышать. Надежда стремглав кинулась к дороге, где стояли подводы с ранеными. Муж лежал на носилках, два санитара готовились занести его в вагон. Плевицкая наклонилась над мужем, позвала его, но Шангин не отзывался, пребывая в забытье. Неожиданно открыл глаза, осознанно посмотрел на жену, точно навсегда желал сохранить в памяти, дернулся и затих.

Надежда провела дрожащей рукой по непривычно колючей щеке мужа, и рука замерла: Шангин был холодным…

Похоронили на местном кладбище рядом с могилами других погибших в боях. Наспех сбили крест, на дощечке указали звание, фамилию, инициалы, годы рождения и смерти — между датами уместилась вся недолгая жизнь.

После поминального, по-фронтовому скромного ужина сестра милосердия Плевицкая подала рапорт о желании вернуться в Петроград: было невыносимо остаться там, где все напоминало о супруге.

Путь в столицу пролег через Карпаты, все железнодорожные пути были забиты составами с беженцами. Часто простаивали из-за отсутствия запасного паровоза, топлива.

В одну черную, как воронье крыло, ночь на состав напали бандиты. Надежде удалось спрятаться под лавку. Радовалась, что не надругались, тем более не убили. Похищенного чемодана было не жаль — ничего ценного не везла.

В Киеве пересела в вагон первого класса.

— Отдыхайте, ни о чем не беспокойтесь, я покараулю в коридоре, — предложил сосед по купе, раненный в руку штабс-капитан, и вышел, задвинув за собой дверь.

«Мир не без добрых людей, — благодарно подумала певица. — Дай-то бог, чтоб по пути в водокачках была вода, хватило для топки дров, мазута, никто вновь не напал…»

Впервые за неделю с лишним как следует выспалась. Проснулась — и не увидела попутчика.

«Не прилег, боялся стеснить, воспитание не позволило провести с дамой ночь в одном купе… Невозможно подозревать в чем-то плохом: попался добрый, внимательный. А может, галантность напускная, желает приударить от скуки, от голода к женскому полу?» — подумала Плевицкая и спросила офицера: чему обязана его вниманием?

— Помог бы любой фронтовичке, не только известной певице, — признался штабс-капитан.

— Слышали меня? — удивилась Надежда.

— К сожалению, лишь дважды. Голос незабываем.

Чтобы не вдаваться в воспоминания (певица могла посчитать их лестью), открыл окно, проветрил купе, на первой остановке принес кипяток, с пристанционного рынка вареную картошку, яйца, домашней выпечки калач.

Увидев на столике давно забытую снедь, Надежда без уговоров уплела все. В ответ за заботу сменила штабс-капитану Левицкому повязку, успокоила, что пуля не задела кость, посоветовала держать руку на перевязи.

— Вы правы: ранение сквозное, — подтвердил Левицкий. — Было бы серьезным, уложили на койку. Ранение помогло получить кратковременный отпуск.

— В Питере непременно покажитесь хирургу. Рада, что вскоре все заживет…

Они проговорили довольно долго, чуть ли не до утра.

«Еще одна удача, что не пристает с расспросами: откуда, куда и к кому еду, отчего грустна? Не расточает пошлые комплименты, предупредителен».

Плевицкая оказалась права, давая попутчику лесную характеристику. Левицкий умело, ненавязчиво отвлекал от мрачных мыслей, не позволял скучать, окружил заботой, рассказывал смешные истории, так что, когда состав подкатил к перрону столичного вокзала, стало жаль расставаться.

Левицкий не скрыл, что тоже прощается с неохотой, долго не отпускал руку певицы.

— Осмелюсь попросить о великой милости… Позвольте пригласить на ужин.

— Если это поможет быстрее зарубцеваться ране, подарю вечер, — улыбнулась певица.

Дома приняла ванну, привела себя в порядок и поймала на мысли, что думает о штабс-капитане, с нетерпением ожидает вечера.

«Чем понравился Левицкий? Воспитанностью, сходством с Шангиным? Корректен, не пытался ухаживать, тем более соблазнить…»

Решила, что рада предстоящему свиданию лишь потому, что за проведенное на фронте время изрядно соскучилась по ресторанной сервировке и кухне.

3

Левицкий ожидал возле ресторана. Увидев певицу, бросился навстречу, припал к руке, точно не виделись целую вечность.

«Он совсем не так молод, каким казался в поезде. Виски тронула седина, лоб прорезала морщина. Но на сколько бы ни выглядел лет, я все равно старше…»

В ресторане Левицкий наполнил бокалы редким в войну французским шампанским, произнес тост в честь певицы, следующий был за победу русского оружия. Надежда угощалась салатом, куриной ножкой и вдруг почувствовала угрызение совести, что нарушает траур, согласившись посетить ресторан в обществе малознакомого мужчины. Остаток вечера сидела тихая, как в воду опущенная. Простилась с Левицким у своего дома, поблагодарила, собралась войти в подъезд и услышала просьбу стать его женой.

«Ослышалась? — удивилась Надежда. — Какое замужество, коль свежа память о Шангине, в душе и сердце не зарубцевалась рана?».

Ловко ушла от ответа и порадовалась, что Левицкий не настаивает на немедленном ответе, пригласила на первый после возвращения концерт.

С нового утра началась знакомая предконцертная лихорадка — аренда зала, поиски аккомпаниатора, пошив платья, посещения косметического салона, репетиции. В меблированную квартиру возвращалась поздно издерганной, измотанной, с единственным желанием поскорее снять грим, добрести до кровати.

Однажды консьержка передала корзину цветов. Среди великолепных хризантем нашла записку:

Я от Вас без ума. Ю. Л.

«Юрочка! — обрадовалась Надежда, и усталости как не бывало. — Не хватило терпения, штабс-капитан? Отчего не позвонил? Мой номер легко узнать, впрочем, застать у телефона затруднительно…»

Вспомнила, что Левицкий дал телефон своей матери, порылась в ридикюле, нашла листок, подняла трубку, попросила телефонную барышню соединить и после паузы услышала измененный голос. Сразу бросило в жар.

«Боже, что со мной? Краснею, как глупенькая девица, мечтающая лишь о замужестве? Уж не влюбилась ли — этого только не хватало!..»

Надежда поблагодарила за цветы — Юрий угадал ее любовь к хризантемам, напомнила о приглашении:

— Концерт состоится завтра, в кассе будет оставлена контрамарка. После выступления милости прошу за кулисы.

На следующий день, подъезжая к театру, увидела у служебного входа офицера. Левицкий помог Надежде выйти из ландо, провел к подъезду, растворил дверь.

Плевицкая шла по коридорам, опираясь на крепкую здоровую руку спутника, и словно обрела крылья. Почувствовала себя удивительно легко, как не бывало давно. Прошли настороженность, беспокойство, вызванные опасением выступить после долгого отсутствия в столице не так, как прежде. Уже ни о чем не жалела, не осуждала за предательство памяти мужа. У порога грим-уборной сказала:

— У вас место в ложе, где в мирные времена сидело семейство императора. Коль появится желание аплодировать, сдержите эмоции, иначе привлечете внимание, а я засмущаюсь. После концерта ждите за кулисами.

Зрительный зал встретил недружными хлопками, точно на сцене была дебютантка или совсем неизвестная актриса, а не «Курская соловушка».

«Неужели забыли? — расстроилась Надежда. — Придется освежить память и спеть так, чтобы растрогать даже самых бесчувственных, твердокаменных!»

С первым аккордом гитары пришло спокойствие, желание удивить, очаровать, заставить плакать или смеяться.

Плевицкая пела и изредка смотрела на бледного Левицкого, его лежащую на барьере ложи перевязанную руку. Штабс-капитан был заворожен пением. Лишь после «Ухаря-купца», когда публика взорвалась аплодисментами, очнулся, привстал.

«Где, милейший, ваша сдержанность? Взяла в плен? То-то еще будет впереди!» — принимая цветы и кланяясь, улыбнулась Надежда.

С того вечера они не расставались ни на день.

По утрам Левицкий спешил к Плевицкой, вел ее завтракать, затем сопровождал в деловых поездках, присутствовал на репетициях. На концертах дежурил за кулисами, приносил чашечку дымящегося кофе, булочку. Вскоре Надежда настолько привыкла к постоянному присутствию влюбленного офицера, что, когда Левицкий лег на операцию, почувствовала пустоту. С трудом вытерпела два дня (на свидание в госпиталь не пускали, позволяли лишь передавать фрукты, лакомства), и стоило Юрию появиться на пороге меблированной квартиры, не дала произнести ни слова, бросилась к нему на шею.

— Предложение руки и сердца осталось в силе, — сказал Левицкий и вовремя поддержал певицу, у которой от счастья подкосились ноги.

Свадьба была довольно скромная. Медовый месяц выдался коротким — Юрия ждал фронт, Надежду — гастроли в Воронеже, Липецке.

За первый год супружества свиданий было немного — легко пересчитать по пальцам, то Левицкий приезжал на короткую побывку, то его командировали на столичный оружейный завод для получения новых мортир, снарядов. Расставания прекратились глубокой осенью после свержения Временного правительства. Вместе с возникшим хаосом (многое стало непонятно, даже дико) начал разваливаться фронт, солдаты митинговали, братались с вчерашними противниками, дезертировали целыми полками. Почувствовав свою ненужность, не желая оказаться в плену при наступлении по всему фронту немцев, беспокоясь о жене, Левицкий сорвал с кителя и шинели погоны и поспешил в столицу, где произошел бескровный государственный переворот.

Первый год второй русской революции (позже нареченной социалистической и еще великой) подарил супругам ни с чем не соизмеримую радость — появление на свет маленького Жени, которого спустя полгода пришлось отвезти к родителям мужа в Киев, так как Питер захлестнули голод, холод, по ночам на улицах не смолкали выстрелы, на квартиры так называемых «буржуев» нападали банды грабителей — одним словом, начался беспредел, с чем новая власть, организованная ею милиция и чуть позже ВЧК (Всероссийская чрезвычайная комиссия) не справлялись.

Плевицкая с мужем распродали мебель из карельской березы, ковры — в том числе ценные, персидские, саксонский фарфор, несколько картин. Вырученные деньги ушли на питание, приобретение дров и угля для печки-буржуйки, керосина для ламп.

«Счастье, что удалось сохранить драгоценности, они помогут не протянуть ноги в более трудные дни, — размышляла певица. — Поступила умно, не вложив деньги в недвижимость, не положив их на банковские счета — то и другое прогорело. Лишь бриллианты остаются в цене при любой власти. Еще удачно, что не приходили обыскивать бывшую солистку бывшего императора, не прощупали одежду, тогда, не дай бог, нашли бы зашитые в корсет и пояс камушки, кольца, колье, отправили на расстрел как врага нового строя».

Очень скучала по сыну, тешила себя надеждой, что малютка переживет все невзгоды, вырастет сильным, здоровым, умным, и не ошиблась: сын Евгений прожил довольно долго, внучатая племянница Плевицкой Ирина вышла замуж за художника Юрия Ракшу, окончила Институт кинематографии, издала несколько книг прозы и выполнила святой долг — переиздала воспоминания бабушки.

4

Обыски в первые годы советской власти были явлением обычным, конфисковывали драгоценности, запасы продуктов, производили аресты. После одного из посещений патруля (искали какого-то адмирала) супруги недосчитались двух отрезов шерсти, дюжины ложек, серебряной сахарницы, некоторых носильных вещей, безделушек.

Когда подошли к концу продукты, Плевицкая решила сбыть ювелиру одно колечко, но Юрий воспротивился:

— Еще не пришли черные дни. Пойду служить, ведь по профессии я инженер-путеец. В крайнем случае запишусь в красную милицию, что даст паек, денежное довольствие и, главное, избавит от новых обысков.

Надежда, не пожелавшая сидеть на шее супруга, устроилась в агитотдел Петроградского культпросвета. С бригадой из шести артистов выступала в воинских частях, в красных уголках, на фабриках и заводах, в детских приютах, госпиталях. Платили буханками хлеба, жмыхом, воблой. Принося домой еду, с грустью вспоминала о банкетах, преподнесенных коробках конфет.

Членом агитбригады стал и Юрий, приняв на себя нелегкие обязанности администратора-распорядителя. Самым большим успехом на концертах пользовались народные песни. Стоило ведущему объявить сольное пение истинной пролетарки, курской крестьянки, как солдаты, матросы, рабочие вскакивали с мест, приветствуя певицу из народа.

Левицкий освоил «хитрости» новой профессии, довольно быстро научился своевременно обеспечивать артистов пайками, доставать литеры для проезда, находить временное жилье. После выступлений в пригородах Петрограда артистов ждал Курск, что обрадовало Надежду. В первый свободный от концерта день ринулась в Винниково, обняла сестер, мать, побывала на могилке отца, погоревала на пепелище дома-терема…

Из Курска после утомительного пути агитбригада попала в шумную, никогда не унывающую Одессу. Все как дети обрадовались морю, теплу, изобилию на рынке-привозе рыбы и лишь только приготовились дать первый концерт в клубе табачной фабрики, как недосчитались солистки и администратора — Плевицкую и Левицкого арестовали прямо на бульваре.

На первом допросе рослый с рыжей бородой, в тельняшке под расстегнутой гимнастеркой, подшитых кожей широченных галифе чекист Шульга выслушал жалобы певицы на кишащую клопами камеру, беззаконие.

— Все сказали?

— Нет, далеко не все, — Плевицкая упрямо тряхнула головой. — Еще извольте объяснить, в чем виноваты мы с мужем?

— Интересуетесь? А мне желательно узнать, как давно связаны с монархическим подпольем?

— Пардон, при чем я?

— У поборников возвращения царского строя вы вроде как знамя. Еще бы, крестница свергнутого Николашки Кровавого!

— Во-первых, царь не свергнут, а добровольно отрекся от престола, во-вторых, не была его крестницей, он ценил мое мастерство, и только. О подполье знаю лишь, что в нем водятся мыши.

— Были вхожи к царю и его семейству, услаждали их слух, и не монархистка? Как смели петь кровопийцам, поддерживать братоубийственную войну?

— Я помогала деньгами не военным действиям, а покупала хлеб, мясо, медикаменты раненым, — поправила арестованная. — Слух услаждала не царедворцам, а солдатам на передовой, где, к вашему сведению, работала санитаркой!

Шульга не ожидал встретить отпор и вернул певицу в камеру, но не в прежнюю одиночную, а в общую, с койками в два яруса, где всем заправляла продавщица марафета Аграфена.

«Тут запросто могут придушить во сне, зарезать, — решила Надежда, наслушавшись разговоров соседок, где повторялось «вставить перо в бок». — Увидели бы меня те, кто бросал к ногам цветы…»

Целыми днями и ночами соседки резались в карты, проигрывая с себя все до ниточки.

«Могут сыграть и на меня…» — со страхом думала Надя и обрадовалась, когда снова отвели к Шульге.

— Где прячете нажитые нечестным путем бриллианты? Одним пением не заработали бы. Ваши ценности нужны революции для ее победы во всем мире. Станете упорствовать — расстреляем на ваших глазах мужа, затем вас. С кем из монархистов замышляли взрывы Смольного, Кремля? Не называйте всяких Пуришкевичей, Керенских, кто улепетнул к белякам! Не отрицайте близости к семье бывшего царя!

Шульга не давал арестованной вставить хотя бы слово, рассчитывая подавить волю певицы, сделать послушной, заставить признать даже то, о чем не имела понятия.

«Криком, угрозами не испугаешь, — думала Надежда. — Для него главное — драгоценности, на остальное наплевать».

Когда чекист высказал все обвинения, Плевицкая с полным самообладанием и достоинством ответила:

— От мирной жизни сохранилось лишь это, — и протянула руку с недорогим колечком. — Ко всему, очень далека от политики, тем более заговоров. Что касается семьи императора, то с великой радостью помогла бы ей чем могу, отплатила сторицей за ее внимание к курянке…

Подумала, что поступила благоразумно, хорошо припрятав все, что приобрела до войны, переворота.

«Царящий в стране хаос рано или поздно прекратится, и тогда цена моих брошек, колье, кулонов возрастет во много раз, драгоценности помогут вновь ни в чем не нуждаться — о нынешних временах буду вспоминать, как о кошмарном сне…»

— Что от меня надо, кроме несуществующих бриллиантов, золота?

— Правды! — отрубил Шульга. — Не тяните время, признавайтесь в вине перед властью трудящихся, иначе отправим к праотцам, как осколок проклятого прошлого, где было насилие, бесправие. Такие, как вы, мешаются у нас под ногами, препятствуют строительству светлого царства социализма. Будете изображать безвинную овечку — выведем во двор с муженьком, поставим к стенке. Тот-то взвоете волчицей!

— Не обучена выть, умею лишь петь.

— Увидите нацеленное дуло маузера и завоете белугой!

— Если успели ознакомиться с моим мандатом, в чем не сомневаюсь, значит, видели подпись товарища Луначарского Анатолия Васильевича, наркома просвещения, уполномоченного Реввоенсовета республики. В документе ясно говорится, что командирована в составе агитбригады, всем совучреждениям предписано оказывать всяческое содействие. Вы же арестовали, предъявили немыслимые обвинения, тем самым нарушили продвижение искусства в революционные массы, держите в камере в жутких условиях, пугаете расстрелом.

— Плевал на мандат и на Луначарского! — гаркнул Шульга. — Тут я и Совнарком, и Реввоенсовет, и просвещение, и царь, и Бог в одном лице. Без антимоний запросто пущу в расход! — Чекист взмахнул рукой, точно рубил шашкой полчища врагов, и Плевицкая уже не сомневалась, что имеет дело с фанатиком, надо быть предельно осторожной, играть роль слабой кокетливой женщины, которая увидела в Шульге не чекиста, а просто мужчину.

— Угостите папироской.

Просьба Шульгу ошеломила, он, как загипнотизированный, полез в карман за портсигаром.

— Слышал, что смолить табак певцам вредно.

— Грозили расстрелом, а опасаетесь за мой голос, — удивилась Плевицкая.

Чтобы немного обрести спокойствие, Надежда, как делают заправские курильщики, дунула в мундштук папиросы, примяла его гармошкой, но не закурила.

— Если интересует богатство, должна разочаровать. От былых сбережений в банках, драгоценностей остался один пшик. Банки сгорели, а с ними мои счета, украшения пришлось продать почти даром, дабы не протянуть от голода ноги, последнее, что удалось сберечь на черный день, забрали во время обыска, так сказать, реквизировали. Имела некую недвижимость в виде недостроенной дачи в родной деревне, но односельчане разобрали постройку на дрова, унесли все что могли, оставшееся сожгли.

— Плюю с высокой колокольни на ваше и прочее богатство! Тут у меня, — Шульга хлопнул ладонью по стенке сейфа, — хватит купить с потрохами всю матушку-Одессу с папой-Ростовом! Слышали наш лозунг: «Кто был ничем, тот станет всем»? Это про таких, как я.

«Чего он добивается? Белогвардейкой не считает, буржуйкой тоже, мои кольца, броши не интересуют — богат, как миллионщик. Может быть, интересую как женщина? — подумала Надежда. — Если стану несговорчивой, буду блюсти честь, не вырвусь отсюда с Юрием…»

Некоторое время сидела не шелохнувшись, крепко сжав пальцы в кулачки, уронив на колени папиросу, затем удивительно спокойно сказала:

— Благодарю, что силой не домогаетесь моего к вам расположения, не насильничаете, ждете, чтобы уступила добровольно. Ставлю одно условие: до полуночи я и муж должны получить свободу. — Встала, смахнула с подола табачные крошки. — Прикажите устроить ванну, в крайнем случае душ.

5

Оказавшись за стенами тюрьмы, Надежда и Юрий бросились к своей бригаде, которая без солистки и администратора была в панике. В тот же день покатили в Киев, но произошла смена власти — город взяли белые, артисты застряли в Феодосии — там также со дня на день ожидали прихода петлюровцев.

«Какие еще ждут неприятности? — думала Плевицкая, провожая Юрия на рынок.

Напасти не замедлили грянуть: муж пропал — точно сгинул. Администратора искали целые сутки все актеры, Феодосию обошли, кажется, вдоль и поперек.

— Уехать не мог — дорога перекрыта бандами, не могли и убить, иначе бы нашли труп, — успокаивали Надежду, не пугали, что Юрий мог предаться любовным утехам, забыть обо всем на свете, в том числе о жене.

Надежда продолжила поиски. Зашла в милицию, обошла больницы и, когда собралась попасть к начальнику укрепрайона, потеряла сознание…

Очнулась в лазарете. От охвативших тело жара и слабости не могла пошевелиться. Во рту было сухо, в ушах стоял гул, перешедший в звон, к горлу подступала тошнота.

— Где Юра? — еле слышно произнесла Надежда, но имя мужа ничего не сказало врачам и сиделке. Впрочем, если бы и получила отчет, не услышала его, так как снова впала в забытье. Сознание вернулось спустя сутки. Певица обвела ничего не понимающим взглядом палату. Доктор перехватил взгляд, объяснил, что красные отступили, в Феодосию вошла армия барона Врангеля.

— Забрали всех недолечившихся красноармейцев и совработников. Хотели увезти и вас как сотрудницу комиссариата искусств, но боялись заразиться — напугало, что у вас возвратный тиф… Плевицкая слушала и думала, как долго придется пробыть в больнице, где товарищи по бригаде, отыскался ли Юрий?

«Раз никто не пришел проведать, значит, эвакуировались с большевиками, хорошо, если успел и муж… Надо победить хворь…»

«Испанка» не позволила покинуть лазарет — головокружение, тошнота не проходили. Бессонными ночами Плевицкая убеждала себя, что в подкосившей болезни виновата не подхваченная эпидемия, а разлука с мужем — объявись сейчас в палате Юра, и недомогание как рукой снимет.

— К вам пришли, — доложила сиделка.

Плевицкая чуть приподнялась с подушки.

— Юра, муж?!

— Этого не ведаю, но чин весьма важный.

Важный чин оказался седовласым командиром дивизии. В безукоризненно сшитом мундире с зелеными фронтовыми погонами, такими же пуговицами, с порога рассыпался в комплиментах. Вспомнил, как до междоусобной войны побывал с семьей на одном из концертов Плевицкой:

— Имели ошеломляющий успех. Вас забросали цветами, среди них был и мой букет. Супруга даже всплакнула, услышав романс о женской тяжелой доле… Не мог не проведать, узнав, что приболели. Желаю выразить восхищение талантом, пожелать скорейшего выздоровления, вновь радовать освободителей многострадальной Отчизны от красной чумы. А пока предлагаю перебраться в отдельную меблированную квартиру, понятно, с сиделкой, чтобы быстрее встать на ноги.

Движением руки Надежда остановила полковника.

— Премного благодарю, но долечусь здесь — обслуживают милейшие люди…

Полковник откланялся. Спустя час в лазарет принесли коробку с конфетами, яйцами, пару плиток уже забытого певицей шоколада и букет астр.

— Чем тратиться на цветочки, лучше прислали бы мыло и сахар, — пробурчала сиделка.

Конфеты Плевицкая раздала больным в других палатах, цветы поставила в банку на тумбочке у изголовья.

Наконец настал день, когда позволили выйти на свежий воздух. От слабости пошатывало. Надежда медленно шла по аллее, под ногами лег ковер из опавших листьев. День стоял по-осеннему тихий. Когда в горах прогрохотало, Надежда решила, что подступает гроза, но шум не утихал, приближался.

«Пушки? Обстреливают город?»

Вскоре мимо лазарета потянулись к порту беженцы. Повизгивали колеса подвод, бричек. Ржали смертельно уставшие, некормленные кони. Некоторые люди заворачивали во двор госпиталя, чтоб чуть передохнуть, съесть кусок хлеба, выпить кружку воды, перепеленать детей.

— А вы чего стоите? Или дожидаетесь красных? Тогда не позавидую: мигом пустят в расход, — язвительно предрек доктор.

— Меня и в расход? За что? — отшатнулась Плевицкая.

— Красные быстро найдут причину. Узнают, что навещал полковник, приносил подарки, что остались с врангелевцами, и посчитают врагом. Бегите, мадам, из города, да поскорее: ни вам, ни мне, обслуживающему раненых белых, в России теперь нет места.

Видя, что певица пребывает в нерешительности, врач привел другие веские доводы, по которым Плевицкую в Феодосии ожидает гибель от пули или сабли. Для размышлений не давал времени.

— Но мне не пройти и сотни метров, свалюсь…

— Помогу, не оставлю на съедение варварам.

Надежда проверила, цел ли под платьем пояс с зашитыми драгоценностями, и влилась с начальником госпиталя в поток беженцев.

6

В порту бурлила, гомонила толпа — все причалы забили желающие поскорее попасть на борт. Люди с баулами, тюками, детьми на руках точно обезумели, стоял несмолкающий крик, более похожий на вопль.

Плевицкая потеряла врача, позже, вспоминая о бегстве, оправдывала решение покинуть Родину болезнью, которая сделала ее излишне покорной, поддающейся чужому влиянию, и еще отсутствием рядом Юрия — он бы отговорил уплывать…

Люди брали пароходы штурмом, не обращая внимания на упавших с трапов, раздавленные вещи. Толпа протащила певицу на верхнюю палубу, прижала к переборке.

Рассвет прятался за горной грядой, когда протяжно пропел пароходный гудок и «Держава» медленно отошла от причала, провожаемая гвалтом оставшихся на берегу, со страхом ожидающих вступления в город Красной Армии: 8 ноября начался штурм Турецкого вала, 13-го освободили Симферополь, 15-го из Крыма отплыли в Турцию последние суда с беженцами.

На палубе горели редкие огни, в их свете Надежда видела смертельно уставших товарищей по несчастью, желающих укрыться от шквального ветра. Не по сезону легко одетые пассажиры дрожали, нестерпимо жарко было одной Плевицкой, вскоре жар сменился сильным ознобом. Она села, сжалась в комок…

Сколько часов провела на палубе, Надежда бы не ответила — мир стал нереальным, кружился, светился радужными кругами, затем померк. Очнулась от того, что чуть не захлебнулась от вливаемой в рот воды, чуть отдающей запахом рыбы. Не сразу поняла, почему вокруг незнакомые лица, как с палубы переселилась на койку в каюту, кто помог, что за добрые люди пытаются напоить микстурой, дают какие-то таблетки, и вновь потеряла сознание. В бреду звала Юру, делала напрасные попытки встать. Ненадолго приходила в себя, принимала лекарства и вновь погружалась в сон…

Осознанно взглянула на людей лишь спустя сутки.

— Где мы? — еле слышно спросила Надежда.

— Скоро будем в Турции. Как бы из огня не попасть в полымя.

— Хуже того, что пережили, не будет, — успокоила соседка по каюте. — Плохо, что приплывем в чужую страну, а языка их не знаем…

Пароход миновал береговую кручу, где на ослепительно синем небе белели стены Георгиевского монастыря, оставил позади мыс Фиолент, вошел в Босфор, за которым в легкой дымке показалась бухта Золотой Рог. В полдень «Держава» достигла Константинополя. С неподдельным страхом перед неизвестностью беженцы смотрели на многочисленные минареты, мечети, снующие по бухте юркие лодчонки.

Пассажиры мечтали поскорее ступить на твердую почву, но потянулись утомительные часы ожидания: на борт поднялись турки, прокатилось слово «карантин», на мачте взвился белый флаг. Беженцы заволновались:

— Считают заразными, чуть ли не холерными!

— На пароходе погибнем от тухлой воды!

— Среди нас есть больные, но их просто укачало.

— Спускаем на воду шлюпки!

Турецкие солдаты с трудом справлялись с натиском русских, отгоняли их от борта, гортанно ругались. Вокруг молили:

— Воды! От ржавой живот пучит!

— Дите приболело — имейте сострадание!

Плевицкая на ватных ногах вышла из каюты. Почти рядом с пароходом в дымке купался город, дома с непривычно плоскими крышами громоздились друг на друге. Чтобы не упасть, Надежда вцепилась в висящий спасательный круг. Перед глазами все вновь встало с ног на голову.

— Рано, сударыня, поднялись, надо бы отлежаться. Побереглись бы, вы нужны всей России. Обопритесь, забудьте о церемониях. Кружится голова? Это от слабости, перенесенной качки, спертого в каюте воздуха.

Поддерживал Надежду, не позволяя упасть, худощавый военный в перетянутой портупеей гимнастерке. Говорил чуть грассируя, голос был ласковым, точно обращался к ребенку.

— Позвольте представиться: Николай Владимирович Скоблин, недавно командовал Корниловской дивизией. Буду безмерно рад и дальше помогать.

— Генерал? — всмотрелась в погоны доброхота Плевицкая.

— Генерал-майор, — уточнил Скоблин.

— Не вы ли пристроили меня в каюте?

Скоблин промолчал. Для высокого чина он выглядел молодым: поджарый, строгое узкое лицо, ниточка усов над сжатыми губами, редкие, с пробором волосы, взгляд проницательный.

«От силы тридцать пять или меньше, — на глаз определила певица и грустно улыбнулась. — Фатально «везет» на ухажеров моложе меня, такова, видно, планида — привлекать внимание юнцов, хотя этот Скоблин, похоже, прошел огонь, воду и медные трубы — в тылу невозможно так рано получить звание генерал-майора».

Еще подумала, что это знамение Божье — встретить в трудную минуту доброго, отзывчивого человека.

— Увидел вас лежащую у трапа и отнес в каюту — в свою не мог, там обитаю с тремя кавалеристами и одним банкиром — теснота адская, на койке спали валетом… — Скоблин продолжал поддерживать Плевицкую за локоть.

«Галантен. Не пытается с места в карьер, как принято у военных, ухаживать, — отметила Надежда. — Если бы не он, ночью на палубе схватила бы воспаление легких… Неужели после пережитого наступил покой, улыбнулось счастье? Дай-то Бог, чтобы все не было мимолетным…»

Из справки Иностранного отдела ОГПУ

Скоблин Николай Владимирович. Родился в 1894 г.

Кадровый военный, в звании капитана участвовал в первом Кубанском и Ледовом походах.

В 1919 г. его дивизия была отрезана от переправы на Дону, но точный расчет командира помог сберечь личный состав.

С 1921 г. командовал Корниловским полком Добрармии и позже дивизией. Произведен Врангелем в генерал-майоры. Отступал из г. Орла, умело изматывал противника, вырвался из окружения. Воевал в Таврии, на Перекопском направлении.

Близок к барону, ген. Кутепову. Считается влиятельной фигурой в Российском общевоинском Союзе (РОВС).

Смел, находчив, умен.

В РСФСР остались дальние родственники. Холост…

Резолюция:

Собрать подробные данные о полит. взглядах и пр., в том числе отношении к алкоголю, деньгам, женщинам.

Срочно узнать об оставшихся у нас родственниках генерала.

Зам. нач. ИНО ОГПУ Сергей Шпигельглас

«Гражданская война и военная интервенция в СССР», энциклопедия. М., 1983: К турецким берегам ушло из Крыма 170 судов с 250 тыс. эмигрантов, из них 70 тыс. офицеров, солдат. Всего через Константинополь прошло более 300 тыс. русских людей.

Из репертуара Н. Плевицкой:

Прощай, родимая Москва!

Быть может, больше не увижу

Я, златоглавая, тебя.

Быть может, больше не услышу

В Кремле твои колокола.

Не вечно все на белом свете,

Судьбина вдаль влечет меня,

Прощай, жена, прощайте, дети,

Бог знает, возвращусь ли я?

Из воспоминаний Н. Плевицкой:

На чужбине, в безмерной тоске по Родине, оставалась у меня одна радость:

мои тихие думы о прошлом. О том дорогом прошлом, когда сияла несметными богатствами матушка-Русь и лелеяла нас в просторах своих.

Далека родимая земля и наше счастье остались там.

Грозная гроза прогремела, поднялся дикий, темный ветер и разметал нас по всему белому свету. Но унес с собой каждый странник светлый образ Руси, любви к отечеству дальнему и благородную память о прошлом. Светит такой непогасимый образ и у меня…

Глава третья

Горькая полынь чужбины

Темна твоя дорога, странник,

Полынью пахнет хлеб чужой…

Анна Ахматова
1

Беженцы из России (они стали зваться эмигрантами первой волны), из объятой пожаром революции, Гражданской войны страны попали в бездонный омут зарубежья. Вокруг все оказалось чужим, пугающе непонятным. Угнетало отсутствие дома, безденежье, а с ним неизбежный голод, неопределенность. Мало кто из приплывших сумел отыскать в новом мире свое место, укрепиться в нем, даже разбогатеть, большинство стали влачить нищенское существование. Было трудно не пропасть, не скатиться до воровства, с горя не спиться, в отчаянии не броситься с моста, не пустить себе пулю в лоб, не затянуть на шее веревку…

Мытарства не прекратились с получением от турецких властей жилья в неуютном поселке Галлиполи на пустынном каменистом берегу Дарданелл. Прибывших расселили в дощатых с дырявыми стенами бараках-казармах, построенных в свое время англо-французским десантом. Жить привелось скученно, отчего вскоре начались эпидемии.

Временный (как надеялись прибывшие) лагерь занимал на полуострове неширокую, в полверсты территорию близ устья речки Бьюк-Доре, между проливом и горной грядой. Солнце палило нестерпимо с раннего утра и до заката. Водопровода не было — воду привозили дважды в сутки из Константинополя.

Доре, между проливом и горной грядой. Солнце палило нестерпимо с раннего утра и до заката. Водопровода не было — воду привозили дважды в сутки из Константинополя.

Настояниями Скоблина (точнее, благодаря его генеральскому званию) Плевицкой выделили угловую комнатушку — другие беженцы ютились с малыми детьми в одной комнате по две-три семьи. В бараках резались в карты, ссорились, пили по-черному. Питались испорченными консервами, твердыми как камень сухарями.

Вдова драгунского офицера пожаловалась Плевицкой на невозможность продать или сменять на продукты те крохи былого богатства, которые удалось вывезти из России:

— Сижу как курица на золотых яйцах и пухну с голодухи. Жду, когда выпустят в город, чтобы сбыть ювелиру колечки…

Разговор дошел до Скоблина, и он презентовал вдове пару банок анчоусов и вяленую рыбу.

— А вы, Николай Владимирович, истинный талант, в вас сидит несравненный администратор, — похвалила Плевицкая. — Другие не могут разжиться горбушкой хлеба, крупой, вы же раздобыли деликатесы. Я бы на месте командования поручила вам пост главного интенданта.

— Спасибо за доверие, но предпочитаю остаться тем, кем был и есть, — ответил генерал. — За рыбу и консервы отдал пачку «колокольчиков», которые турки, не раскусив, что эти деньги обесценены, принимают за валюту.

Скоблин имел в виду отпечатанные и пущенные в обращение Деникиным купюры с изображением кремлевского царь-колокола.

— Надо радоваться, что зима тут не столь сурова, как у нас, — продолжала Надежда. — Иначе перемерзли бы без теплой одежды.

— Удивляюсь долготерпению людей: живут в ужасающих условиях, впроголодь, болеют, а не ропщут, не поднимают бунт.

— Против кого бунтовать? Верят, что голод, болезни временны, вскоре вернемся домой, так как большевики не справятся с властью, не победят разруху и удерут за океан.

Скоблин улыбнулся пророчеству неискушенной в политике певицы, по секрету рассказал, что беженцев переселят в Лемос, Бейрут, Александрию, моряков отправят в Бизарет, на острова в Мраморном море.

Плевицкая звала Скоблина «Мой генерал» и была преисполнена благодарности за избавление от бытовых забот, в первую очередь поиска хлеба насущного. Надежда имела смутное представление, где генералу удается добывать пропитание. Соседи по баракам умирали от голода, умерших хоронили в общих могилах, не ставили крестов. Певица была наслышана о бесплодных поисках работы, налетах офицеров и юнкеров на отары овец, воровстве у своих же. Борясь с нищетой, полуголодным существованием беженцы распродавали туркам казенное имущество — местные с удовольствием почти задаром приобретали оружие, патроны, шинели, одеяла, медикаменты. Торговля прекратилась лишь с появлением больных малярией — турки опасались даже прикасаться к вещам «урусов», окружили лагеря кордонами, сквозь оцепление никого не пропускали.

К концу года прокатилась волна отчаяния — несколько человек застрелились, возникали ссоры, завершавшиеся дуэлями на ружьях. Играли и проигрывали последнее, вплоть до жен и невест. Вчерашние гимназистки, курсистки продавали себя туркам, которые были падки на блондинок, высоко ценили заморский «живой» товар…

Накануне 1921 года урезали и без того скудный паек — в сутки на человека приходилось 500 граммов хлеба, 20 граммов сахара, 50 граммов бобов или фасоли, чтобы не возник голодный бунт, добавили 20 граммов кокосового масла. Немного «помогли» французы, приобретя прибывшие из Крыма суда с воинским имуществом, как акт милосердия выплачивали былым союзникам по две лиры в месяц, подарили духовые инструменты для оркестра, который по воскресным дням на плацу услаждал слух.

Плевицкая со Скоблиным прекрасно понимали, что оставаться в лагере — значит обречь себя на гибель.

— У нас страшнее, чем в тюрьме, — пожаловалась Надежда. — Там хотя бы было известно, что заключение временное, здесь же никто не ведает, когда это кончится. Еще полгода, и многие лягут на местном погосте.

— Вы правы. Первое время более или менее поддерживали порядок, — согласился генерал. — Боеспособная год назад армия превращается в сборище самоубийц, алкоголиков, уже не единицы употребляют марафет, курят гашиш.

Он попросил не впадать в отчаяние, напомнил последний приказ Врангеля о грядущем походе в Россию.

— В приказе много выспренного, — заметила Надежда. — Говорится о предназначении беженцев и ничего конкретного, не указал даже приблизительный срок возвращения.

— Считаете, что командование теряет авторитет? Согласен. Нужен новый лидер, кто восстановит нарушенный порядок, соберет в единый кулак всех русских, особенно боеспособных, объединит их. Верю, что на смену Врангелю придет сильный, деятельный человек.

— Кого видите преемником барона?

— Большинство прочат в новые командующие Кутепова.

— Немало наслышана, но больше зналась с его женой.

— Пока за кордоном проявил себя мало — все успехи, победы в прошлом. Был и, надеюсь, остался талантливым организатором, грозой для врагов и нерадивых подчиненных, кто служил спустя рукава, разворовывал казенное имущество. Полагаю, не завтра, так через месяц Кутепов займет пост главнокомандующего.

Далекая от политики Плевицкая заговорила о близкой для нее артистической деятельности, по которой успела изрядно соскучиться, предложила выступить перед беженцами с исполнением патриотических песен, что подняло бы дух, помогло пусть ненадолго забыть о голоде, смертях.

— Вы гениальны не только на сцене! — Скоблин приник к руке Надежды.

— Полноте, — смутилась певица.

2

Известие о концерте в Галлиполи приняли на ура. Бесплатное выступление для раненых, вдов и сирот, а для остальных за умеренную плату, которая передавалась в пользу бедняков, назначили на воскресенье. Срочно переоборудовали под зрительный зал один из бараков — сколотили лавки, соорудили сцену, развесили знамена полков, сшили занавес из выцветших штор.

Надежда Васильевна с трудом отыскала более или менее сносного гитариста (он же балалаечник), разучила с ним ряд романсов, песен.

На концерт пришли, принарядившись, как на праздник: по зрелищу, музыке все изрядно соскучились.

Вначале дети и жены офицеров декламировали стихи русских поэтов, спели непритязательную песенку «Птичка божия не знает ни заботы, ни трудов», хор юнкеров исполнил корниловский гимн на мотив «Как ныне взбирается вещий Олег».

Наконец конферансье объявил Плевицкую, назвав ее «непревзойденной», «великой», «солисткой Его Величества государя всея Руси», и до этого притихшая публика зашумела, возникли крики:

— Царь — хлыщ! Все беды от его нерешительности, бесхарактерности! — Он довел страну до ручки, из-за него Россию затопило море крови!

«Не хватает, чтобы концерт перерос в митинг! — нахмурилась актриса. — Среди публики не только приверженцы покойного царя, но и его ярые противники. Напрасно вспомнили об оценке царем моего пения…» Перекрикивая шум, ведущий концерта продолжал:

— Жемчужина русской эстрады! Великолепная, пришедшая из глубин России-матушки госпожа Плевицкая! Кутаясь в шаль, Надежда сделал шаг к рампе.

— Спою о далекой, но остающейся в наших сердцах Родине, ее полях и лесах, неразделенной любви, о гибели в морской пучине гордого «Варяга», о ревности и страсти, радости и горе. А начну с песни о русских снегах, какие укутали за морем родные просторы. Подала гитаристу знак и тихо, чуть вкрадчиво, точно беседовала с одним собеседником запела:

Занесло тебя снегом, Россия,

Запуржило седою пургой,

И холодные ветры степные

Панихиды поют над тобой!

Последний куплет, последний припев, последний перебор струн — и Плевицкую оглушила тишина.

«Провал?! Отчего тогда не слышу свиста? Неужели впервые не смогла повести за собой публику, взять в плен? Пела не хуже, чем прежде. В чем же дело?..»

И тут зал взорвался. Все повскакивали с лавок, зааплодировали, закричали «браво», ринулись к сцене.

Испуг прошел, на смену явилось вдохновение, какое неизменно сопутствовало в России. Кланяясь, не вытирая выступившие слезы, Плевицкая отыскала взглядом непривычно бледного Скоблина. «Онемел, потерял способность двигаться? А все я, мое мастерство! Молодец, Дёжка, так держать и в будущем! Говорил, что никогда не сдавался, а ко мне попал в плен!»

3

Сама себе удивляясь, все чаще думала о Скоблине:

«Военный по призванию, а не строг, не сух, не безразличен к чужому горю, что большая редкость в наше время. Опекает меня без корысти — не спешит затащить в постель. Неужели влюбился? Странно быть вздыхателем в его годы, положении, впрочем, как поется в одной арии, любви все возрасты покорны… Как личную трагедию воспринимает смерти однополчан, уход эскадры в Тунис. Честен, заботлив, предвосхищает мои желания, даже капризы. Хорошо воспитан — именно такого спутника жизни мечтала заиметь, но один оказался сущим подонком, ловеласом, второй погиб, третий пропал. Неужели наконец-то встретился тот, кто станет всех дороже, с кем вновь почувствую себя слабой женщиной, нуждающейся в подспорье, ласке? Отчего в боях не кланялся пулям, а ныне боится признаться в чувствах или говорить о любви? Частенько молчалив, задумчив, слишком серьезен, будто что-то гложет…»

Плевицкая обладала присущим умным женщинам чутьем, способностью видеть в людях тщательно скрываемое, но генерал продолжал оставаться загадкой.

«Если скрывает наличие детей или жены, поняла бы сразу. Одолевает нечто иное, не личное, более серьезное. Вряд ли долго сможет таиться — сердце потребует сочувствия, понимания, быть может, помощи. Неужели еще не завоевала полного доверия?»

Интуиция не обманула: Скоблин имел тайну, но доверить ее не мог — тайна не принадлежала генералу.

Весной 1921 года Плевицкая и Скоблин наконец-то простились с негостеприимным, не приспособленным для жизни, иссушенным горячими ветрами районом близ Дарданелл, перебрались в Константинополь. Сняли квартиру из двух комнат с кухонькой — Скоблин, не торгуясь, заплатил вперед за два месяца. Закупили впрок продукты, которые хранили в погребе хозяина дома. Надежда как умела готовила завтраки, ужины, обедали в ресторане. Плевицкая не задумывалась, откуда у генерала деньги, когда другие с таким же званием, пенсией вынуждены жить скромно. В квартире постаралась создать уют — окна занавесила шторами, приобрела посуду, хорошее постельное белье. Делала это с удовольствием, чего нельзя было сказать о работе на кухне.

Спали в разных комнатах. Плевицкая засыпала не сразу. Долго всматривалась в потолок, где гуляли причудливые огни от проезжающих машин, отсветы рекламы.

«Как долго мой генерал после ужина будет тактично уходить в свою комнату? Не первый месяц обитаем под одной крышей, а близкими не стали. За все, что сделал, готова одарить лаской, помочь забыться в моих объятиях… Буду ждать, когда пожелает близости…»

Она не ожидала услышать предложения руки и сердца, но раскладывая карты, пыталась по ним прочесть свою судьбу. Наблюдая за Скоблиным, слушая его, в каждой фразе искала подтекст, скрытый смысл и открывала в генерале новые привлекательные черты.

«Кажется, будто знакомы целую вечность, так хорошо понимаю его. Узнаю шаги на лестнице, расцветаю, стоит увидеть на пороге, мне нравится смотреть, как он ест, слушаю чуть ли не с открытым ртом, во всем соглашаюсь… Не представляю, как бы жила, не будь его рядом!..»

И Скоблин украдкой наблюдал за певицей. Генерал видел в актрисе много доброго, душевного. Нравилось буквально все: мягкость, сговорчивость, улыбчивость, бесконфликтность, походка, прическа, голос, глаза. Познавшая в годы популярности роскошь, певица тем не менее была бережлива, но не скупилась, была домоседкой, но любила и рестораны.

«Умеет создавать так радующий уют. Самозабвенно любит искусство — музыка, пение, сцена для нее все», — размышлял Скоблин и не удивился, когда после выступления в кафешантане Надежда предложила официально принять на себя обязанности ее антрепренера.

— Тратите достаточно много времени на организацию концертов, но делаете это за спасибо, безвозмездно, что, простите, глупо: должна оплачиваться любая работа, ваша тем более. Соглашайтесь стать распорядителем выступлений, заключать договоры.

— Какой из меня антрепренер? Оказываю посильную помощь, делаю это с радостью, потому что… — генерал не договорил, запнулся.

Что осталось невысказанным, было не сложно догадаться.

«Попался, голубчик, сам того не подозревая, признался в любви! Слово давно вертелось на кончике языка и готово сорваться!» — обрадовалась Плевицкая.

— Помогаю из преклонения перед большим талантом, — завершил генерал фразу.

«Выкрутился, но неумело, — усмехнулась Надежда. — Если упомянул преклонение, значит, созрел до главного объяснения».

— Обладаю довольно богатым опытом командования, проведения различных военных операций, занимался обеспечением дивизии всем необходимым для ее жизнедеятельности, боеспособности, так что заказывать в типографии афиши, билеты, арендовать залы не сложно. Помогал и буду помогать в меру сил.

«Сейчас предельно искренен, а все же что-то прячет от меня… Разговор об антрепренерстве продолжу позже», — решила певица и вернулась к разговору на одной из прогулок:

— Признайтесь, что взвалили на себя организацию концертов не только из любви к искусству, больше к исполнительнице. Коль очаровало пение, должна была очаровать и исполнительница. Или ошибаюсь?

Скоблин взял руки Надежды в свои, голос его дрогнул.

— Как всегда, правы. С той минуты, как увидел вас на пароходе, потерял голову. Перед вами, поверьте, не трус, но сейчас дрожу, как новобранец, впервые попавший на фронт и ожидающий приказа идти в наступление. Военные во многом грубы — к этому приучает служба, им неведомы высокие слова, поэтому простите, что скажу коротко и просто: осчастливьте, согласитесь стать женой!

Вместо ответа Плевицкая прижалась к генералу, привстала на цыпочки, коснулась губами тоненькой ниточки усов — что-либо говорить было лишним…

4

За короткое время Плевицкой удалось избавиться от не красящего любую женщину положения «двоемужницы», получить развод.

Освещенное церковью бракосочетание и последующее за ним застолье прошли скромно. Пригласили несколько однополчан Николая Владимировича, случайно встреченных однокашников по Военной академии Генштаба, пару бывших соседей по бараку в Галлиполи, знакомую медсестру по работе Плевицкой во фронтовом госпитале в Галиции, аккомпаниатора.

Главными на празднестве стали генерал Кутепов Александр Павлович с супругой Лидией Давыдовной.

— Не думал, что так близко знакомы с генеральской четой, — шепнул жене Скоблин, когда увидел, как щебечут Надежда и Кутепова.

— С генералом встречалась лишь раз, больше с Лидией, — уточнила Надежда. — Знакомы по Петербургу. Пригласила с мужем на концерт, она явилась одна, извинилась за супруга, что слишком занят, но на второе выступление привела за кулисы — он преподнес букет, высказал восхищение… — Было задолго до войны?

— В самый разгар, осенью шестнадцатого, перед убийством Распутина. Вновь встретились лишь здесь. Бросились друг другу в объятия. Нас связывает очень много. Проболтали долго…

— Говорили о Кутепове? — Скоблин не скрывал, что его заинтересовало знакомство Надежды с генеральской четой. — Кутепов личность сильная, талантливая. Блестящий стратег, организатор. Оказывал Врангелю немалую, но не оцененную бароном помощь в объединении разрозненных формирований, ныне правая рука командующего…

В голосе Николая Владимировича певица уловила ревнивые нотки.

— Завидуешь?

— Чепуха! По горло сыт властью, не горю желанием снова командовать даже полком, не говоря об армии, тем более вести на бойню солдатушек! — жестко, даже зло ответил Скоблин.

Надежда поняла, что, не желая того, задела больное место мужа, следует увести разговор в другое русло.

— Одобряешь, что пригласила Кутеповых, попросила оказать нам честь — быть свидетелями в церкви?

— Уговаривала?

— Ничуть, позвонила Лидии, высказала просьбу, и та тотчас согласилась, при этом с большой охотой.

— Генерал был рад?

— Чего не знаю, того не знаю. Но по его виду заметно, что совсем не прочь побывать на бракосочетании.

Скоблин поцеловал Надежде руки, обернулся к гостям, принялся вспоминать незабываемый «Ледяной поход», взятие Царицына…

Женщин интересовало другое. Лидия Давыдовна спешила сообщить известные ей новости: подтвердила гуляющие слухи о скором расселении беженцев, переезде их в иные страны, о вынужденном выходе на панель некоторых жен и дочерей погибших офицеров, открытии в Константинополе фирмы по скупке подержанных вещей, в первую очередь привезенных беженцами из России икон, фарфора, бронзы, ювелирных украшений…

Надежда поддерживала разговор, в то же время размышляла о необычном поведении мужа:

«Был прежде сдержан, сейчас же преобразился — волнуется и не может скрыть. Рад возможности встретиться с начальством в неофициальной обстановке, тем самым сблизиться? Зачем это ему?»

Появились новые гости: вальяжный, с бриллиантом в заколке галстука, с золотыми запонками в манжетах фабрикант-миллионщик Макс Эйтингтон, с ним двое министров Временного правительства и директриса Курской женской гимназии. За столом потеснились, оживились. Сверкали ордена, звенели шпоры, шуршали пышные платья. Один тост следовал за другим, чаще поднимали бокалы за счастье молодых (хотя таковыми Скоблина и Плевицкую можно было считать с натяжкой), пили за свободу порабощенной Родины, истерзанную войной Россию…

В отдельном кабинете русского ресторана можно было разговаривать не повышая голоса — оркестрик играл за дверью в большом зале, музыка не мешала.

«Собрались истинно интеллигентные люди — пьют в меру и, что немаловажно, не просят спеть: на собственной свадьбе это было бы пошло…» — подумала Надежда.

Неожиданно в кабинет ворвалась разухабистая, псевдоцыганская мелодия: официант не закрыл дверь в зал.

— Здесь и цыгане? — удивился Кутепов, но официант разочаровал, ответил, что играют бывшие офицеры-корниловцы.

— Вы тоже корниловец?

— Никак нет, ваше высокопревосходительство! Дроздовец, прибыл морем с первым конвоем! — официант вытянулся в струнку. — За отсутствием приличной работы вынужден прислуживать здесь.

— Не стыдитесь, — успокоил Кутепов. — Не только вам приходится заниматься не соответственным званию.

Официант приободрился, предложил позвать в кабинет музыкантов, желая услужить, посоветовал заказать французский коньяк.

— Не поддельный, прямо из Франции, хозяин ресторации бережет для важных гостей, дерет, правда, не по-божески.

— Несите на пробу пару бутылок, и столько же шампанского, — приказал Скоблин.

Музыканты, узнав, кто посетил ресторан, по какому случаю в кабинете проходит торжество, вошли без приглашения, исполнили «Боже, царя храни».

Кутепов встал, за ним поднялись остальные. Следом за первым куплетом гимна оркестрик сыграл бесшабашную, удалую песню, какую, как правило, исполняют при застольях. Пришлось Плевицкой по-деревенски подпереть голову, запеть:

Шумел камыш, деревья гнулись,

А ночка темная была.

Одна возлюбленная пара

Всю ночь гуляла до утра.

А поутру они вставали,

Кругом помятая трава.

Но не одна трава помята —

Помята молодость моя…

Надежда пела не громко, но и не тихо, понимала, что кабацкому романсу с мелодраматическими нотками, надрывом не место на свадьбе. Но гости приняли песню восторженно.

Придешь домой,

А дома спросят:

«Где ты гуляла, где была?»

А ты скажи: «В саду гуляла,

Домой тропинку не нашла».

Она глаза платком закрыла,

И громко плакать начала:

«Куда ж краса моя девалась?

Кому ж я счастье отдала?

«Как бы не накаркать, не оказаться брошенной, как было с первым муженьком…»

Когда настало время последнего куплета, за столом дружно подхватили:

Шумел камыш, деревья гнулись,

А ночка темная была!

Допев, зааплодировали певице — солистке и себе — хору.

«Слава Богу, конфуза не произошло, — порадовалась Надежда. — Напрасно ругала себя, сейчас, как никогда, песня и к месту, и ко времени. Надо отблагодарить оркестрантов…»

Словно подслушав желание певицы, Скоблин выудил из бумажника пару сотен туманов, отдал официанту, тот передал музыкантам.

Свадьба продолжалась. Надежда выслушивала поздравления, пожелания, благодарила за добрые слова и украдкой наблюдала за мужем.

«Ведет себя с Кутеповым на равных. Не лебезит, держится с достоинством, как положено боевому генералу…»

В порыве нахлынувшей нежности, накрыла ладонью руку мужа, но Скоблин этого не заметил, что озадачило Надежду.

За столом одни ругали монархию, бывшего императора за его мягкотелость, нерешительность, даже легкомыслие, приведшие к отречению от престола и как результат к всеобщему в стране хаосу. Кто-то, напротив, с пеной у рта превозносил Николая II, называл его святым. На другом конце стола ратовали за будущее республиканское правительство в освобожденной от большевиков стране, доказывали необходимость объединения беженцев под единым знаменем и командованием, предавали анафеме офицеров, записавшихся в иностранный легион, отправившихся в Африку или Бразилию, но больше поносили тех, кто на родине пошел служить в Красную Армию. Спорили о Врангеле.

— Никак не пойму барона — желает стать ни больше ни меньше диктатором России, в то же время игнорирует наши лагеря, ни разу не посетил их.

— Ошибаетесь — приезжал для формальности один раз, но ненадолго.

— Мы отдаем ему почести словно народному герою. Обещал скорое свержение советской власти, но когда попросили хотя бы приблизительно назвать срок, ушел от ответа, поспешил отбыть. — Каждому бедствующему выделил по две лиры! — Ровно на одну бутылку самопальной водки! Кутепов постарался успокоить спорящих:

— Барон попросил приютить наших людей на Балканах, ждет ответа правительств Югославии и Болгарии, там должны вспомнить, какие в прошлом веке понесла Россия потери при освобождении их от турок. Пока за морем официально приняли лишь одну кавалерийскую бригаду генерала Барбовича. Алексеевцы и дроздовцы уезжают поодиночке и, как правило, во Францию, где их никто не ждет.

— А вы собираетесь ехать? — придвинулась к Кутеповой Надежда и услышала, что генерал покинет Константинополь одновременно с казаками 1-го армейского корпуса, для местожительства наметил Берн.

Плевицкая внимательно прислушивалась к разговорам мужчин, в первую очередь супруга, и размышляла:

«Выпил достаточно, не меньше других, а мыслит трезво… Отчего вздрогнул, когда услышал о перебазировании частей в Европу? Напрягся, кончик носа побелел… Может, желает вернуться к командованию и посему обхаживает Кутепова? А говорил, что по горло сыт армейской службой. Зачем вступает в споры, критикует барона? Желает не отстать от других, понравиться Кутепову, польстить, влезть в доверие?.. Мало говорит, больше слушает, мотает себе на ус, будто старается выведать какую-то тайну».

Плевицкая знала, что среди белого воинства нашлось немало таких, кто перешел на сторону красных, вступил в их армию. Закралось нелепое подозрение.

«Помнится, Брусилов в свое время подписал позорное обращение к русскому офицерству, из-за которого от него отвернулись друзья, даже родственники. Коля его хорошо знал. Неужели муж разочаровался в белой идее, считает борьбу с красными бесперспективной, работает на врагов, а разведчикам хорошо платят…»

Об этом не хотелось думать, в то же время Надежда не могла забыть, что они живут не по средствам. Попыталась себя успокоить:

«Ничего ужасного, что умалчивает об источниках доходов. Было бы несравненно хуже и обиднее, если б скрывал карточные долги или связь с любовницей. Коль ведет двойную жизнь, служит и белым и красным — у первых ворует секреты и продает вторым, долго таиться не сможет, рано или поздно откроется…»

5

Это стало ритуалом — после завтрака Скоблин благодарил за угощение, целовал Надежду в подставленную щеку и уходил по делам. Деятельный, не умеющий бесцельно проводить время, он все доводил до конца. С сослуживцами, однополчанами был тактичен, не срывался на крик или ругань, был настойчив, требователен. С мужчинами тверд, с дамами галантен. Все хвалили генерала за обязательность, дамы заглядывались на поджарого бравого мужчину, завидовали певице, ее удачной партии.

Надежда не сидела сложа руки. Договаривалась с портнихой о новом наряде, хлопотала за неимущих, бездомных, устраивала их на работу, одаривала сирот игрушками, трудилась в благотворительном фонде, но главное, большую часть времени тратила на концертную деятельность. Собрала небольшой оркестрик (двое музыкантов имели диплом Петербургской консерватории, скрипач в свое время солировал в симфоническом оркестре), заказала аранжировку патриотических песен.

Как-то из-за болезни двух оркестрантов и ухода в запой третьего отменила репетицию, вернулась домой раньше обычного и, к удивлению, увидела на пороге мужа.

Скоблин не ожидал встретить жену в неурочный час, смутился, но быстро взял себя в руки, сыграл беспечность, сказал, что встретил давнего доброго друга:

— Не виделись с девятнадцатого. Последний раз беседовали в Царицыне. Был председателем полкового комитета, в Царицыне служил комендантом пригородной станции…

Что еще говорил Николай, Плевицкая не слушала.

«Хорошо, что застала с приятелем, а не с подругой. Было бы до слез обидно узнать, что в самом начале семейной жизни супруг завел любовницу».

— Где Изида?

— Отпустил, — доложил Скоблин. — Служанка закончила все дела, стала не нужна, к тому же мешала беседе с приятелем.

«Чем помешала, ни слова не зная по-русски? — хотела, но не спросила Надежда. — Я изъясняюсь с ней с грехом пополам по-французски…»

Желая польстить жене, Скоблин сказал, что приятель был на одном ее концерте, с той давней поры хранит программку, имеет несколько граммофонных пластинок с записью романсов.

В столовой в нос ударил запах табака, точнее, дыма. Надежда недоуменно посмотрела на мужа: Николай прекрасно знал, что она не позволяет курить дома. Только Скоблин собрался повиниться за гостя, как перед Плевицкой предстал высокий, с маленькой бородкой на остром подбородке, с проницательным взглядом приятель мужа. Генерал не успел представить его, как гость вытянулся по стойке «смирно», щелкнул каблуками:

— Ковальский Петр Георгиевич, к вашим услугам!

— Разница в возрасте не стала помехой, мы сдружились, — добавил Скоблин. — Раньше меня получил погоны поручика, чему, признаюсь, завидовал.

— Но затем ты, Коля, пошел в гору семимильными шагами, — рассмеялся Ковальский. — А я понял, что армия не моя стихия. Безмерно рад, что друг обрел счастье с талантливейшей из русского артистического мира. Должен носить на руках такую жену, сдувать с нее пылинки и славить Господа за то, что познакомил и соединил со столь обворожительной женщиной.

— А вы дамский угодник! Так и сыплете комплиментами, — рассмеялась Плевицкая.

Ковальский понравился сразу, но Надежда затруднялась сказать чем, просто почувствовала полное доверие к Петру Георгиевичу.

«Зачем врут безбожно, будто знакомы давно, дружат чуть ли не с пеленок? Их связывает не прошлое, а иное, вопрос — что…» — думала Плевицкая, когда Ковальский продолжал расточать комплименты. В ответ на восторженные слова пригласила на концерт.

Ковальский опечалился.

— К сожалению, этой ночью покидаю Константинополь. Но в самое ближайшее время вновь появлюсь и тогда не премину насладиться пением. В будущем надеюсь увидеть на сцене во всем блеске, и не где-нибудь, а в парижской «Гранд-опера», миланской «Ла Скала»!

— Те сцены не для меня, я камерная певица, вернее, эстрадная.

— Есть певцы оперные, салонные, вы же истинно народная. Лучшие театры мира ждут вас. Между прочим, господа Шаляпин и Собинов удостоились почетного звания народного артиста республики.

«Заслужили, — порадовалась за старших товарищей по искусству Плевицкая. — И я бы получила подобное звание, останься на родине».

Ковальский сыпал новостями.

Слушая и наблюдая за ним, Надежда отметила, что гость разговорчив — за словом в карман не лезет, ловко прячется под невидимой маской. Не было сомнений, гостя и мужа сдружило какое-то важное дело.

Ковальский вспоминал, как в родном доме на почетном месте, на тумбочке стоял граммофон с трубой, имелось много пластинок, среди них напетые Плевицкой — соловушкой русской эстрады.

— По воскресеньям вся семья усаживалась вокруг граммофона. Отец крутил ручку — заводил пружину, ставил на диск пластинку, и мы часами слушали…

Плевицкая тактично не поинтересовалась, что гостя (кроме встречи с мужем) привело в Константинополь, отчего быстро уезжает — любопытство было неуместным. Когда ужин завершился, Ковальский вопросительно взглянул на генерала, Скоблин кашлянул в кулак, Плевицкая поняла без слов, что мужчинам нужно переговорить наедине, собрала на поднос посуду, унесла в кухню.

«Этот Ковальский ко всем положительным чертам еще и отличный артист: держится уверенно, естественно, словно бывал у нас раньше, умело лжет о дружбе, но меня не провести. Не страдаю присущим женщинам чрезмерным любопытством, но дорого бы заплатила, чтобы узнать, что скрывает».

Оставшись одни, генерал и гость продолжили прерванный приходом хозяйки разговор.

К о в а л ь с к и й: Отдаю должно прозорливости вашей супруги: поняла, что мы не старые друзья. Умна, что большая редкость у профессиональных артистов, работающих в легком жанре.

С к о б л и н: С глупой не связал бы жизнь. Думаете, догадалась о вашей миссии?

К о в а л ь с к и й: То, что мы оба врали про мое прошлое, — без сомнения.

С к о б л и н: Отчего назвали настоящую фамилию, а не псевдо?

К о в а л ь с к и й: Прибыл с документами на свою и с действительной биографией — так решили на Лубянке.

С к о б л и н: На самом деле имели звание штабс-капитана?

К о в а л ь с к и й: Да. В Разведупре присвоили иное. Под пристальным взглядом вашей супружницы чувствовал себя, точно на рентгене или раскаленной сковородке.

С к о б л и н: От Нади сложно что-либо скрыть.

К о в а л ь с к и й: Такие — находка для разведки. С ее талантом стала бы второй Мата Хари, которая также служила актрисой, точнее, танцовщицей.

С к о б л и н: И была расстреляна, как шпионка Германии. Считаете, что моя догадалась, откуда прибыли?

К о в а л ь с к и й: Не сомневаюсь. Лучше не продолжать играть коммивояжера из Варшавы. Вернемся к делу. Товарищи в Москве приветствуют вашу инициативу с вербовкой в среде офицерства, благодарят за последние разведданные.

С к о б л и н: Есть новые, но помучился при шифровке, перенося шифр на лоскуток шелка.

К о в а л ь с к и й: Попросили бы Надежду Васильевну. Была бы незаменимой помощницей не только в шифровке и расшифровке, но и в налаживании нужных контактов, а также вашим прикрытием в поездках.

С к о б л и н: За чужую спину не прятался.

К о в а л ь с к и й: Познакомились со всеми генералами, адмиралами?

С к о б л и н: Многих знал еще в России.

К о в а л ь с к и й: Если супруга вступит в наши ряды, с ее проницательностью своротим горы, у белого движения в эмиграции от нас не станет тайн.

С к о б л и н: Вы упорно толкаете меня на признание Наде в моей деятельности.

К о в а л ь с к и й: Привлечь к работе супругу советуют в Москве.

6

Ковальский стал прощаться с наступлением сумерек. Посетовал на короткое свидание, невозможность подольше побыть у гостеприимных хозяев.

— Пора ехать на вокзал — поезд на Варну около полуночи.

— И мы бы с Колей последовали за вами, — призналась Надежда. — Хорошо жить среди славян и наших, перебравшихся в Болгарию, лучше, конечно, обитать под небом Парижа. Много наслышана о Франции, рассматривала ее столицу на открытках, горю желанием увидеть воочию.

— Дождетесь, скоро в Константинополе нечего будет делать.

Ковальский ушел. Надежда присела на диван с модным журналом. Скоблин принялся договариваться по телефону об очередном выступлении жены. Пора было укладываться, но в дверь позвонили. Открывать пошел генерал.

— Вы?

На пороге стоял Ковальский, глаза его непривычно блестели.

Ни о чем не спрашивая, хозяин отступил, приглашая в квартиру. Забыв, что хозяйка нетерпима к дыму, Ковальский жадно закурил.

«Случилось что-то из ряда вон выходящее», — предположил генерал.

«Отчего не уехал? — удивилась вышедшая в прихожую Надежда. — И чем напуган?»

Ковальский собрался сделать еще пару глубоких затяжек, но ожил телефон. Гость и хозяева одновременно взглянули на аппарат. Трубку подняла Надежда.

Звонила Лидия Кутепова. Извинившись, что подняла с постели, сообщила новость, взбудоражившую всю русскую колонию Константинополя. Кутепова спешила, говорила скороговоркой. Чтобы мужчины оказались в курсе новости, Плевицкая стала переспрашивать собеседницу:

— Ничего не предвещало нападения?.. Стреляли? В генерала Романовского?.. Боже, смертельный исход!.. Где произошло? В нашем посольстве?.. Под вечер? В бильярдной?.. Отчего не вызвали полицию? Желают сами схватить преступника?

Произошло невероятное. В российском посольстве, где временно поселилось много беженцев, выстрелом в упор был убит генерал-квартирмейстер в Ставке Главнокомандования. При убийстве присутствовала Наталья Лавровна Корнилова.

— Убийца ушел черным ходом? — продолжала уточнять Плевицкая. — Но как миновал второй этаж, где полно беженцев? Ушел в город, растворился в людском муравейнике?.. Куда кинулся патруль? На вокзалы и в порт?.. Запомнили, как выглядел убийца?

Надежда слушала и вспоминала бывшего начштаба генерала Ивана Романовского, который приплыл из Крыма с Деникиным и британским дипломатом Холмэном на миноносце «Капитан Сакен».

«Представили после концерта. Начинал тучнеть и лысеть… Носил бородку а-ля кардинал Ришелье… При ходьбе смешно семенил, точно пританцовывая… Но отчего напуган Ковальский? Боится быть обвиненным в убийстве? Он ни в чем не виноват: я тому свидетельница, во время убийства угощался чаем с бутербродами… Опасается, что на вокзале могут арестовать, будут допрашивать и докопаются до истины?.. Решил пересидеть у нас?..»

Словно догадавшись, какие вопросы встают перед певицей, Кутепова рассказала, что британский командующий выставил у посольства усиленный караул, документы проверяют буквально у всех убывающих из города, в первую очередь у лиц европейской внешности.

Стоило разговору прекратиться, Плевицкая пересказала его мужчинам, впрочем, те уже были в курсе всего, а Ковальский сумел побороть испуг.

— Извините, что ворвался на ночь глядя, но больше пойти не к кому. Посижу у вас часок-другой.

— Бросьте! — перебила хозяйка. — Заночуете здесь, не то заграбастают как приезжего, бросят в кутузку, где кишмя кишат тараканы и брр! крысы. Покинете нас и город, когда паника утихнет.

Она ушла стелить на диване и прислушалась к разговору в столовой.

Убийство Романовского оказалось полной неожиданностью. Ковальский признался, что не имеет права рисковать полученными от Скоблина документами и шифровкой — попади они к белым в их контрразведку, и примутся искать источник информаций.

«Стрелял точно не Ковальский, — размышляла Плевицкая. — Такие имеют более важное задание, нежели спускать курок. По всей вероятности, не вооружен, дабы при обыске на границе не арестовали. Не повезло бедняге из-за стечения обстоятельств… Должен вернуться, вопрос: куда? По всему, в Москву, сомнений, что прибыл именно оттуда, нет. Неужели проделал неблизкий путь лишь для встречи с Колей?..»

Ковальский прятался двое суток. Не подходил к окнам, тем более не появлялся на балконе. По совету генерала не брился. Плевицкая раздобыла пенсне, которое делало Ковальского похожим на профессора, шляпу поменяли на котелок. Константинополь покинул не поездом, а на фелюге контрабандистов, делающей рейсы в порты Болгарии.

На гибель русского генерала турецкие (а затем европейские) газеты отозвались короткими сообщениями. О покушении больше говорили в среде русских эмигрантов. Предлагали разные версии — убийство из ревности (Романовский, дескать, отбил у убийцы жену), карточный долг и месть за казненного на Кубани родственника.

Ни Плевицкая, ни Скоблин долго не знали, удалось ли Ковальскому добраться до Москвы. Лишь в конце месяца пришла почтовая открытка с печатью Краковского воеводства. На обороте фотографии католического собора, не слишком разборчивым почерком сообщалось, что Вячеслав здоров, того же желает супругам.

— Он миновал все кордоны! — потряс Скоблин открыткой.

— Рада за вас обоих, — ответила Надежда. — Напрасно причисляют тебя к белопогонникам, к борцам за белое дело. Ты иного цвета. Умоляю быть предельно осторожным, чтоб не проступил ненавистный беженцам цвет большевистского знамени. Кому служить, что делать, ты вправе решать сам. Береги, пожалуйста, себя, ты нужен живым не только Москве, но в первую очередь мне.

Скоблина оглушило услышанное, генерал какое-то время был не в силах говорить. Наконец выдохнул:

— Ты… ты знала?

— Догадывалась. А как познакомилась с «другом юности», сомнения отпали. Забыл простую истину: любящую женщину невозможно обмануть, можно изменить, но не обмануть.

— Прости и не осуждай!

— Я тебе не судья, коль решил помогать Москве, значит, считаешь это нужным. Обещаю не лезть в твои дела, не быть помехой. Ответь лишь на один вопрос: служишь большевикам, чтобы заслужить право вернуться, или еще зачем-то?

— Еще зачем-то, — признался Скоблин. — Желание обрести Родину — само собой. Но не желаю и прозябать на пенсии, быть при тебе вроде альфонса, к тому же нужно думать о старости, чтоб она не оказалась нищенской. Деньги не главное, но и без них жизнь уже не жизнь.

Скоблин стал чуть заикаться, когда признался, что выполняет приказы чекистов не только во имя высокой идеи построения в новой России социализма и коммунизма.

— Мою деятельность оценивают высоко, оплачивают довольно щедро. Давно мечтаю приобрести авто и загородную дачу под Парижем или на побережье. Имеется одно «но»: как на приобретения посмотрят в Москве?

Плевицкая перебила:

— Пусть это не беспокоит. Стану хвастаться гонорарами: поди проверь, сколько получаю за концертную деятельность! Опасайся не товарищей в Москве, а соотечественников — здешних беженцев, кто может позавидовать, поинтересоваться содержимым твоего кошелька… — Она прижалась к мужу — рядом со статным генералом казалась совсем маленькой. — Признаюсь, не смогла бы жить с человеком под одной крышей, делить с ним хлеб, постель и чувствовать, что он скрывает от меня главное. Теперь нас ничто не разъединяет. Постараюсь не только хранить тайну, но и стать помощницей. Не забывай о моей профессии, умении играть различные роли. И еще: хитрым сестрам Евы мужчины частенько выбалтывают секреты. Кстати, считаешь Ковальского причастным к гибели Романовского?

— Конечно нет. Романовского застрелили без ведома Москвы. Винят некоего Мстислава Харузина, служащего посольства, стрелял из непонятной ненависти.

Роман Гуль, бывший командир роты в Добрармии, автор ряда книг:

Его жизнь (Харузина. — Ю. М.) прошла в атмосфере конспирации, подпольных заговоров, интриг. Месяц прятался в Константинополе, затем люди, замешанные с ним в преступлении, пожелали сплавить его с рук, помогли уехать в Анкару под предлогом установления связи с турецким национальным движением.

Из поездки Харузин не вернулся — по дороге его кто-то прикончил.

«Сильверстов» (Ковальский П. Г.) Центру

…Скоблин будет хорошо работать и впредь. С нашими людьми станет контактировать лишь по предъявлении ими визитной карточки. Желает получать месячное содержание в размере 200 амер. долларов. Жена генерала, известная певица, может быть хорошей помощницей, деятельность мужа одобряет…

Решение Иностранного отдела ОГПУ СССР

Генерала в дальнейшем именовать «Фермером», жену «Фермершей». Они наиболее ценное наше приобретение за последнее время.

Выдачу ежемесячно 200 долларов одобряем.

Необходим полный обзор связей нашей агентуры в Константинополе, в первую очередь среди белого генералитета, особое внимание Деникину, Врангелю, Кутепову. Нужны подробные их характеристики, факты зарубежной деятельности, планы на будущее.

Завести на «Фермершу» личное дело и рабочее под наименованием «ЕЖ-13»…

С. Шпигельглас

Из личного дела «Сильверстова» в отделе кадров ИО ОГПУ

Ковальский Петр Георгиевич, родился в 1897 г.

Агентурный номер «ЕЖ-10».

В 1914 г. оставил Одесскую гимназию и перешел в военное училище. С мая 1916 г. прапорщик пограничного Заамурского полка. С начала 1917 г. командир батальона.

Служил на Украине у гетманов Скоропадского, Петлюры.

В Полтаве помог бежать двум арестованным краскомам. В Кременчуге устроил диверсии на ж/д вокзале.

За кордоном с 1921 г., тогда же пришел к советскому представителю в Варшаве с желанием делом заслужить право вернуться на родину.

Успешно выполнял ряд заданий за кордоном. Составил список лиц, знакомых по службе в Добрармии.

Дополнение: находчив, умен, рекомендуется положительно.

Нач. отдела ИО С. Костров

УГПУ Харькова в ОГПУ Москвы

Жена «Сильверстова» передала письмо мужу и обратилась с просьбой об увеличении его жалованья, поскольку обременена большой семьей…

Для сведения: жена закордонного агента получает 250 целковых в месяц.

Приложение: письмо жены «Сильверстова».

Вр. нач. УГПУ Украины и УВО

ОГПУ Москвы в Харьков

Письмо жены «Сильверстова» не передано адресату ввиду его содержания. Считаем необходимым выдать дополнительно 250 руб. Расходы отнести на спецфонд. Впредь письма подобного рода не отсылайте.

Пом. нач. ОГПУ Костров

А. Вертинский. «Дорогой длинною…», Шанхай. 1942:

Говорят, душа художника должна, как Богородица, пройти по всем мукам.

Сколько унижений, сколько обид, сколько ударов по самолюбию, сколько грубости, хамства перенес я за эти годы!.. Это была расплата. Расплата за то, что в тяжелые для родины дни, в годы ее борьбы и испытаний я ушел от нее. Оторвался от ее берегов…

Все пальмы, все восходы, все закаты мира, всю экзотику дальних стран, все, что я видел, все, чем восхищался, я отдаю за один, самый пасмурный, самый дождливый и заплаканный день у себя на родине! К этому я согласен прибавить еще и весь мой успех, все восторги толпы, все аплодисменты, все деньги, которые там зарабатывал.

Глава четвертая

На распутье

1

Тайна, как ничто иное, сблизила супругов. Надежда была несказанно рада, что муж нашел силы открыться ей, между ними уже нет никаких недомолвок, преград.

«Что бы ни было, а долго не смог бы таиться, скрывать секретную деятельность, рано или поздно выдал себя. Хорошо, что произошло сейчас, а не спустя какое-то время. Но отчего пришлось подтолкнуть, а не сам сделал шаг к признанию? Не верил, что умею хранить тайны, могу их выболтать? Плохо же тогда меня знает!»

Признание мужа в довольно продолжительном сотрудничестве с чекистами (точнее, с Госполитуправлением РСФСР, как с февраля 1922 года стала именоваться Всероссийская чрезвычайная комиссия) ни в чем не изменило взаимоотношения супругов. Плевицкая не любопытничала, не лезла к Николаю с расспросами, с каких пор он стал тайным агентом Москвы, сколько платят за работу — со временем муж поведал об этом сам, познакомил с таблицами для шифровки донесений в новую столицу Родины.

— Могу принять шифрование на себя, — предложила Надежда и быстро овладела премудростями шифрования и дешифрования донесений, получаемых инструкций-приказов. Эта работа требовала усидчивости, предельной внимательности: переводить слова в ряд пятизначных цифр было довольно сложно. Для шифровки применялась Библия, изданная в 1920 году в Польше на русском языке: определенные страницы и тексты в Священном Писании христиан имели еле заметные значки — проколы иглой, что было ключом к работе. Цифры симпатическими чернилами переводились на лоскуток шелковой материи и тут же обесцвечивались, чтобы быть проявленными на Лубянке, лоскутки зашивали под подкладку пиджаков курьеров.

Корпя над очередным донесением Центру, «Фермерша» задумалась:

«Если судить по регулярным поступлениям на Колин счет в банке, Москва щедра, иначе бы не смогли перебраться в Париж, снять тут трехкомнатный номер в приличном отеле, разъезжать по городу на такси, обедать в фешенебельных ресторанах и, главное, приобретать для меня концертные наряды. Не будь такого финансирования, пришлось бы, как говорит Коля, потуже затянуть пояски, а чтобы сводить концы с концами, даже заложить в ломбарде драгоценности…»

Когда Европу оглушила инфляция, Москва повысила «Фермеру» и «Фермерше» денежное довольствие.

«Благодаря этому ни в чем не нуждаемся, могу приобрести любой наряд, заказывать красочные афиши, ездить на отдых в Ниццу, не ссориться с антрепренером по поводу гонорара за концерты, со временем купить загородный дом и автомобиль, который при переезде за город будет необходим».

Скоблин мягко предупредил:

— Будем осмотрительнее, не станем сорить деньгами. Покупку дачи и авто объясню получением займа под проценты и повышением твоего гонорара, а с новой шубой, извини, повременим. Что касается дома, буду присматривать, прицениваться, чтобы жить в нем с весны до поздней осени и не дышать в городе бензиновым перегаром, дымом из труб.

В обязанности «Фермерши» отныне входила и переправка, передача из рук в руки донесений, что при гастролях было не сложно. В обусловленном месте и времени Плевицкая встречалась с курьером и после обмена паролями (они бывали не только словесным, но и предметными, вроде свернутого в трубку определенного журнала) отдавала разведданные, взамен получала новую инструкцию.

— За мной как за военным могут вести наблюдение, отмечать все контакты, ты же вне подозрения — у тебя бывает много поклонников, любой зритель может подойти в сквере, чтобы выразить признательность, заговорить в кафе, на вернисаже, — успокоил Скоблин.

В Женеве Плевицкая не могла отойти в магазине от великолепной шубы из шиншилы. Возвращаясь в отель с покупкой, старалась оправдать себя:

«Известной актрисе позволено, даже необходимо хорошо одеваться, примадонна не должна выглядеть бедно и безвкусно одетой: порой встречают не по уму-таланту, а по одежке…»

Муж не осудил за покупку, даже не покачал головой, но Надежда прочла в его глазах сдержанную досаду и пообещала себе отныне перестать быть расточительной.

Словно подслушав размышления, муж сказал, что в Америке можно будет забыть о бережливости, за океаном никто не заглядывает в чужой кошелек.

— Там богатые не бельмо на глазу, это в нынешней России обеспеченный человек считается недорезанным буржуем, врагом социализма, его раскулачивают, отбирают все нажитое, даже отсылают в Сибирь.

На гастролях в Варне, Риге и Праге прошли встречи с посланниками Центра: из Праги в Москву ушли документы (оригиналы и копии), которые рассказывали, кто и как организует антисоветское движение, где в ближайшее время планируется переход границы РСФСР боевыми группами для совершения терактов.

— Не будь твоих гастролей, вряд ли смогли, не привлекая внимания, вырываться из Парижа. Твоя заслуга еще и в том, что таможенники и пограничники не лезут в наш багаж: присутствие в купе первого класса известной певицы исключает обыск, — отметил Скоблин.

В городах, где проходили концерты, Плевицкая умело заводила нужные Центру знакомства, в первую очередь с верхушкой новой организации «Русский общевоинский союз (ВОВС)», преемником почившего в бозе «Русского совета».

Организация во главе с Врангелем день ото дня набирала силы, имела отделения в разных частях света. Цели РОВС были предельно ясны: свержение в России советской власти, образование нового общенационального правительства. Врангель сумел быстро объединить большинство русских эмигрантов, за короткий срок в организацию вошло более 100 тысяч деникинцев, марковцев, колчаковцев, врангельцев, кого Гражданская война оставила без родного очага, ожесточила и кто лелеял надежду вернуться домой, для чего был готов вновь брать в руки оружие, совершать в РСФСР взрывы промышленных предприятий, убивать совработников.

Москва требовала от «Фермера» подробно информировать о всех планах РОВС, давать характеристики на начальников. Шифруя новое донесение, где говорилось о беседах за закрытыми дверями в штабе на улице Колизе в Париже, Плевицкая догадывалась, что на Лубянке вновь похвалят мужа: ни одно важное событие в стане русской эмиграции не миновало его внимания, Москва была в курсе всех планов РОВС. К примеру, стоило Врангелю заявить на заседании, что «мы тут ведем рыцарский счет, все связаны общим обетом», как спустя считаные дни на Лубянке читали полный текст выступления барона об открытии под Парижем Высших военно-инженерных курсов, организации «Общей казны» для финансирования терактов в России. Москву насторожило высказывание Кутепова: «Нельзя сидеть сложа руки и ждать смерти большевизма, его надо уничтожить в самом зародыше, пока он не пустил корни, не дал плодов, не распространился по всему свету».

Впрочем, о РОВС чекисты узнавали не только из шифровок «Фермера» — у ОГПУ, его Иностранного отдела было достаточно информаторов в Европе, но Скоблин все получал из первых рук, докладывал о важных подробностях, разговорах, отсылал копии документов. Благодаря Скоблину в Москве своевременно узнали о назначении П. Шатилова руководителем нового отдела, были в курсе инспекционных поездок, местах перехода границ, даже о болезни того или иного генерала. За считаные дни из Парижа в Москву поступило сообщение, что Кутепов стал главой «Фонда спасения России», который финансировал всю разведывательную работу. К шифровке «Фермер» сделал приписку: «Постараюсь узнать о суммах выплат агентам в России, адреса высылаемых денег».

Благодаря оперативности «Фермера» и его помощницы-шифровальщицы, мимо Москвы не прошло высказывание Врангеля, что «на удочку ГПУ попалась чуть ли не вся наша организация, огромное количество политических деятелей чувствуют, что у них рыльце в пушку, тем самым обнаруживают свою глупейшую роль».

Трудясь над очередным посланием, выводя каллиграфическим почерком цифры, Плевицкая замерла, когда дошла до текста, где «Фермер» сообщал о головокружительной карьере Кутепова, возможности замены им Врангеля.

«Если барон слетит с кресла начальника РОВС, чем это грозит Коле? Не останется ли муж не у дел, не иссякнет ли источник информации? Новая метла может смести приближенных к барону, вместе с другими отстраненными под метлу попадет и Коля, а этого допустить нельзя. Что если через Лидию Кутепову укрепить дружбу наших семей, стать Коле чуть ли не советником нового лидера белого движения? Сильный союзник, даже друг совсем не помешает, а лишь очень поможет в работе…..»

2

За ужином Скоблин сказал:

— Помню, как жаловалась, что засиделась в Париже. Когда выезжали в последний раз?

— Месяц назад были в Варне, выступила перед тамошней русской колонией, — напомнила Надежда.

— Русских немало не только в Болгарии, но и в Берлине.

Плевицкая пристальнее всмотрелась в мужа.

— Собираться в Берлин?

— Да, оттуда съездим в Ригу.

— А когда в долгожданную Америку?

— Ближе к зиме. Мы люди подневольные, подчиняемся приказам, а он требует посетить Прибалтику, в частности древнюю Ригу.

— Если завтра Центр потребует побывать в Эфиопии или на Мадагаскаре, поспешим и туда?

Генерал кивнул.

— С приказами не спорят, их не обсуждают, а выполняют. Надо будет — помчимся на край света. В Берлине у тебя один концерт, в Риге два на лучшей в городе площадке.

— Вновь станешь надолго пропадать?

— Буду уходить лишь на пару часов: принадлежу не только тебе, но в первую очередь Отечеству. Не забывай о предельной осторожности, чье имя бдительность — один неверный шаг, малейшая оплошность приведут к непоправимому.

Скоблин говорил прописные истины, но Плевицкая не перебивала, согласно кивала и думала:

«Мои гастроли — хорошее прикрытие задания, возможность встречаться с курьером: вдали от столичного шума и французской политической полиции, а также эмигрантской разведки, актерская профессия позволяет ездить по городам и весям, никто ни в чем не заподозрит избалованную и обласканную зрителями певицу».

Еще Надежда Васильевна задавала себе вопросы:

«Кто, интересно, на этот раз послан на встречу с Колей? Не снова ли Ковальский? Центр, дабы не назначать пароли, мог закрепить за мужем одного хорошо знакомого курьера. Если прибудет Ковальский, уведу на концерт».

Слушать нравоучения стало скучно, и она напомнила мужу про давно заслуженный ими отпуск.

— Сколько раз собирались на юг Италии — и всегда мешали твои неотложные дела, мои концерты. Давай бросим все, забудем про обязанности и побездельничаем у теплого моря.

— В нашей работе отпусков не бывает, — тихо, но жестко ответил Скоблин. — Как лошади на скачках, мы обязаны бежать, не делать остановок, не сворачивать в сторону, первыми приходить к финишу.

Вступать в спор Надежда не хотела — он мог завершиться ссорой.

«Стану держать нервы в узде, ведь от срывов стареет кожа лица, появляются морщины. Надо беречь себя. Не забывать о Коле, ему приходится труднее — взвалил на плечи сбор сведений, работу в РОВС…»

Надежда тряхнула головой.

— Хватит о делах. Скажи, какой подготовить костюм к поездке? Хотя считается, будто мужчины, в отличие от нас, ничего не смыслят в моде, им лишь бы чисто одеться, но о тебе такое не скажешь, имеешь отменный вкус. Мундир, понятно, оставим в шкафу, наденешь бежевую тройку, макинтош, касторовую шляпу. Включу в репертуар побольше народных, истинно русских песен, цыганщину оставлю на бис. В Берлине и Риге масса тоскующих по родине соотечественников, так что залы будут полными. В первый же день приобрету кружева и найду опытного ювелира, чтоб починил аметистовую заколку. Наконец-то увижу рейхстаг, зоосад Гутенберга, слышала, что он считается лучшим в мире…

Ночью во сне увидела себя со стороны на допросе у Шульги в Одессе, затем на палубе парохода под шквальными ветрами. Проснулась и долго не могла прогнать видение…

3

Берлин встретил мелким холодным дождем, так что встречающие русскую знаменитость репортеры успели изрядно перемерзнуть, прячась под крышей над вокзалом.

— Как разузнали о моем прибытии? — шепнула мужу Надежда, приятно удивленная встречей.

— Заблаговременно дал телеграмму в местное газетное агентство, — ответил Скоблин.

Первое в Германии интервью прошло на вокзале. Плевицкая поблагодарила за внимание, сказала, что считает немцев истинными знатоками и ценителями русского фольклора, песенного искусства. Одарила репортеров обворожительной улыбкой.

— Надеюсь, берлинцы будут приятно удивлены и обрадованы, когда услышат романс на стихи великого Генриха Гейне. А теперь готова ответить на вопросы, только Бога ради не касайтесь личной жизни! Сразу скажу, что счастлива — любима и люблю. Не задавайте и сугубо политических вопросов — я очень далека от политики, в газетах читаю исключительно светскую хронику.

— Но она часто скандальна!

— От скандалов держусь подальше. Не терплю сплетен, перемалывания чужих косточек. К дурно пахнущим так называемым сенсациям отношусь с презрением.

— Не теряете надежды вернуться в Россию?

— Да, как все соотечественники, оказавшиеся за пределами родины. Но желаю вернуться не в старую, раздираемую противоречиями страну, и не в нынешнюю, порабощенную большевиками, а в будущую свободную. — Плевицкая развела руками. — Вот и вынудили коснуться политики!

Скоблин был готов прийти на помощь, радовался, что нет провокационных вопросов о сроке начале крестового похода на Восток, свержения советской власти. Журналисты интересовались деревенским детством певицы, ее встречами с семьей погибшего императора, творческими планами…

В отеле, не распаковывая чемоданы, Надежда уселась в кресло, с победными видом взглянула на Скоблина.

— Ну как? Жду оценки интервью.

— Все было, как говорят в Америке, о’кей. Отвечала умно, была не болтлива, но за словом в карман не лезла. Ловко ушла от ответов на вопрос о прошлых замужествах — как, интересно, про них проведали, от кого? Верно поступила, отделавшись шуткой на вопрос, кто финансирует гастроли, окупает ли кассовый сбор аренду зала, печатанье афиш, оплату услуг аккомпаниатора. Нечего лезть в чужой карман! Одним словом, молодчина, оставайся ею и дальше. Одно упущение: не подготовила и не раздала фотографии, чтобы поместили с рецензиями и что было бы рекламой.

Скоблин умчался на встречу с резидентом Центра, Надежда попросила директора театра показать город.

Берлин под нескончаемым дождем выглядел неприглядно, хмуро, тускло. Сделали остановку у пассажа, приобрела чашку, блюдце с гербом столицы Германии, в небольшом кафе заказала бутерброд и сбитые сливки.

Завернули в театр. Плевицкая осмотрела сцену, осталась ею довольна. Познакомилась с гитаристом, который некогда аккомпанировал Вере Паниной. Упоминание о былой конкурентке чуть опечалило:

«Куда сгинула Верочка? Жива или отдала Богу душу? Нас постоянно сравнивали, отдавали предпочтение то ей, то мне…»

Не стала обедать в театральном буфете — никогда не выступала на полный желудок. Приказала осветителям поставить на софиты фильтры, чтобы лицо выглядело мягче, не подчеркивалась полнота в талии, груди. В гримерке наложила румяна, подсинила веки, уложила на голове косу и расслабилась в глубоком кресле. Когда вошел муж, не шелохнулась, и Скоблин вышел.

Услышав звонок, поднялась, последний раз взглянула в зеркало — осталась довольна собой. «С Богом!» Прошла мимо декораций к кулисам, дождалась последнего звонка, занавес открыли, и Плевицкая шагнула на сцену, встреченная так радующими душу аплодисментами.

Перед публикой певица предстала в темном, без украшений платье. Когда смолкли аплодисменты, кивнула гитаристу, и концерт начался. Вначале исполнила песни курских и воронежских краев, затем романсы на стихи Кольцова, Тютчева, Лермонтова, дяди царя Константина Романова (внука Николая I) «Растворил я окно…», «Умер бедняга в больнице военной…» Между песнями не делала пауз, дабы не позволить публике расслабиться, отвлечься. Исполнила грустный романс «Помню я еще молодушкой была» и запела марш Корниловского полка, зная, что в Берлине проживают корниловцы:

За Родину и свободу,

Если позовут,

То корниловцы и в воду,

И в огонь пойдут!

К удивлению, зал ответил редкими хлопками.

«Совершила ошибку, но какую? Или собралось мало приверженцев незабвенного Лавра Корнилова, много монархистов?»

Следовало исправить оплошность. Надежда попросила у аккомпаниатора семиструнную, сыграла вступительный аккорд и запела походный марш Виленского военного училища — стихи к маршу сочинил тот же великий князь Константин Константинович Романов, одно время инспектор этого привилегированного учебного заведения:

Наш полк!

Заветное, чарующее слово

Для тех, кто смолоду

и всей душой в строю.

Другим оно старо,

для нас все так же ново,

И знаменует нам

и братство и семью!

О знамя ветхое, краса полка родного!

Ты, бранной славою

венчанное в бою.

Чье сердце за твои

лоскутья не готово

Все блага позабыть

и жизнь отдать свою?

И вновь публика отозвалась довольно жидкими хлопками…

«Куда подевался энтузиазм беженцев? Забыли о боях, походах, погибших товарищах, знаменах? Не желают вспоминать прошлое, где было больше поражений, нежели побед?».

Поразмыслив, пришла к выводу, что напрасно исполнила песню на слова близкого родственника царя — в зале мало поборников российского престола, молящихся за упокой венценосной семьи Романовых.

«Позабыла на свою беду, что нынче не девятнадцатый год, когда расстрел царской семьи считался общероссийской трагедией, ныне думают по-иному, считают виновными в разжигании гражданской войны именно Романовых во главе с безвольным, мягкотелым царем. Куда улетучилось патриотическое чувство, о котором Великий князь сказал: «Все блага позабыть и жизнь отдать свою»?..»

Утром заказала у портье свежие русские газеты и опечалилась: пресса не заметила приезда и выступления русской знаменитости. Лишь в одной газете был сдержанный отклик на концерт.

«Странно и дико: на вокзал пришло много репортеров, а написала лишь одна газета, которую таковой назвать сложно — четыре маленькие странички заполняли рекламы мебели, нижнего белья, американской жевательной резинки! Любой некролог занимает больше места, чем сообщение о концерте. Рецензии нужны не мне для удовлетворения тщеславия, а зрителям будущих концертов…»

Газета ни словом не упомянула о патриотическом репертуаре, умении исполнительницы держаться на сцене, проникновенном пении, донесении до слушателей всех нюансов романсов. Когда Надежда пожаловалась мужу на невнимание берлинской прессы, Скоблин постарался успокоить:

— Напрасно расстроилась. Центр русской культуры не здесь, а у нас в Париже, где Дягилев организовывает «Русские сезоны», осели Стравинский, Анна Павлова, Коровин, Глазунов, Марк Шагал, Бенуа. А какая плеяда русских литераторов выбрала местожительством не Берлин, а Париж? Бунин и Аверченко, Мережковский со своей Тэффи, Арцыбашев и Зайцев, Цветаева и Куприн! Это не считая представителей высшего света. Ко многим из вышеназванных журналисты отчего-то относятся с пренебрежением. Так что ты не одна пострадала от невнимания. Что говорить о Берлине, если в славянских Праге, Варне порой также не замечают приезд русских знаменитостей?

Плевицкая согласно кивала и строила планы мести берлинским газетчикам.

«Погодите, господа критики, еще узнаете, что собой представляет Плевицкая! Будете рыдать от моих песен! Коль очерствели душой, лишены чувства прекрасного, черт с вами, пою не для шелкоперов, а для россиян, чья оценка мне дороже статей!..»

4

После накрытого дождевыми тучами Берлина Рига встретила редким в начале осени в Прибалтике солнцем.

Поезд опоздал, местные журналисты разошлись, не дождавшись певицы. Еще больше Надежду и Скоблина расстроил распорядитель концертов — из-за его нерасторопности произошла накладка: вместо запланированного на завтра выступление должно состояться сегодня, мало того — через пару часов.

— С дороги и прямо на сцену? Увольте, только не выступление! Необходимо отдохнуть, выспаться, привести себя в порядок! — взмолилась Надежда.

— Но, мадам, проданы все билеты вплоть до входных и на приставные места, стулья поставили даже в оркестровой яме, — заныл распорядитель, он же директор. — Перенести концерт невозможно! О возврате денег не может идти речи: рижане не простят сорванный концерт, его так ждали, особенно беженцы с вашей родины!

Плевицкая смотрела на плюгавенького, с бегающими глазами человека и с трудом сдерживала гнев.

— Концерт состоится, — наконец пришла к решению. — Публика ни в чем не виновата, ей наплевать, что нерадивый напутал со сроком. Буду петь. Но чтобы не опозориться, необходимо хотя бы часок побыть в одиночестве.

Скоблин хотел возразить, что решение абсурдно, нельзя мчаться с корабля на бал, следует проверить акустику зала, прорепетировать с концертмейстером, настроить привезенную гитару. Но, зная упрямство супруги, промолчал.

В отеле Надежда Васильевна приняла душ, переоделась и ровно на час скрылась в спальне.

Концерт начался без опоздания. На сцену певица вышла жизнерадостной и свежей, никакого намека на усталость, будто не было девяти проведенных в вагоне часов.

Концерт прошел без сучка и задоринки. После исполнения каждой песни певицу награждали шквалом аплодисментов, пышными букетами осенних цветов. В благодарность за прием Плевицкая спела на бис романс про ямщика. Лишь вернувшись в отель, без сил рухнула на постель.

Проспала до полудня следующего дня. Проснулась, когда в лицо ударили солнечные лучи. Вставать не спешила — было лень умываться, заказывать завтрак. Выпростала из-под одеяла руку, провела ладонью по лицу, словно смахивала следы усталости.

«Ни за какие коврижки не стану больше выступать в день приезда! Еще один такой концерт, и отдам Богу душу!..»

Повернулась на другой бок и услышала за дверью голоса. Разговаривали Коля и…

«Ковальский? Здесь? Без предупреждения? Или Коля знал о его появлении?»

Хотелось думать, что курьер прибыл исключительно, чтобы исполнить обещание побывать на концерте, но отбросила эту мысль. Накинула халат. Причесалась, но краситься не стала. Вышла в гостинную.

— Боже, кого вижу? Сколько лет, сколько зим! Здравствуйте, мастер делать комплименты! Не ожидала! Сколько минуло времени с нашего прощания?

— Почти полгода, — напомнил Ковальский.

— А кажется, будто расстались лишь вчера. Не забыть, как с аппетитом уплетали мой ужин. Накормлю и сейчас.

Плевицкая хотела позвонить в ресторан, чтобы заказать в номер обед, но Ковальский положил руку на телефон.

— Не надо, чтобы в ресторане знали, что у вас гость.

— Закажу лишь на две персоны, а официанта не пущу на порог. — Надежда Васильевна хитро улыбнулась, давая понять, что она не профан в конспирации, обернулась к мужу: — Почему не предупредил о госте?

Скоблин виновато ответил:

— Центр не уточнил, когда ждать.

— Приказ отбыть в Ригу получил за час до отхода поезда, — подтвердил Ковальский.

— Как доехали?

— Без происшествий.

— К нам прямо с вокзала?

— Нет, ожидал условленного часа, коротал время в пивной.

— И, конечно, не обедали, а в дороге питались всухомятку?

— Не хотел покидать купе, мозолить пассажирам глаза.

Плевицкая не могла не воспользоваться встречей с человеком, который вчера еще гулял по Москве, забросала вопросами о новостях культурной жизни, премьерах, концертных программах.

Ковальский поднял руки.

— Смилуйтесь, не требуйте невозможного. Я не театрал, далек от искусства, редко выбираюсь даже в кинематограф.

— Вылетело из головы, с кем имею дело. У людей вашей профессии на первом месте работа, точнее, служба, все остальное, в том числе искусство, на десятом.

Заказанный на двоих обед поделили на троих. Ковальский с жадностью набросился на еду.

Плевицкая улыбнулась.

— Люблю голодных мужчин с горящими глазами.

Справившись с едой, Ковальский попросил у Скоблина бритву.

«Бриться на ночь глядя? — удивилась Надежда. — Так поступают лишь истинные французы, когда спешат на ночное свидание».

Ковальский принес извинения хозяйке, снял пиджак. Распорол бритвой подкладку, достал шелковый лоскуток. Плевицкая взяла лоскут, ушла в ванную, выбрала среди флаконов лосьона, шампуня, туалетной воды нужный, смочила лоскут, на шелке проступили колонки пятизначных цифр. Теперь следовало заняться расшифровкой. Крикнула мужу, чтобы принес Библию.

Послание Центра Скоблин прочел дважды — первый раз бегло, вторично — вчитываясь в каждую фразу. Затем сжег листок в тарелке.

— Знаете приказ? — спросил генерал курьера.

— Нет, и не горю желанием: меньше знаешь — больше проживешь, — признался Ковальский.

— Чуть позже составлю отчет, а Надежда Васильевна зашифрует.

— У вас в распоряжении сутки.

— Тогда вечером жду на концерте, — напомнила хозяйка.

— С великим удовольствием, не то не знаю, когда ожидать ваши выступления в Москве, скажем, в парке «Эрмитаж», хотя, думается, это время не за горами.

— Да? Значит… — Плевицкая недоговорила.

— Вы правильно поняли. Речь идет о советском гражданстве. К следующему моему приезду напишите ходатайство в ЦИК Союза о получении гражданства, далее простые формальности и — возвращение домой со всеми правами, обязанностями гражданина Страны Советов.

Плевицкая бросилась к курьеру, расцеловала его. Скоблин был сдержан — лишь пожал руку.

— Куда с нашего горизонта исчез Деникин? — спросил «Сильверстов».

— Отошел от всякой политики, в РОВС ни ногой, даже не звонит. По слухам, пишет очередной том мемуаров, где о себе коротко, больше о потрясших Россию событиях. Выпустил уже два тома «Очерков Русской Смуты». Шустрее пишет Краснов: каждый год выпускает по пять или больше книг.

— Тоже воспоминания?

— Не только, больше беллетристика.

— Краснов интересует мало, другое дело — Деникин, его в Москве ценят за ум и отказ от борьбы с Родиной.

— Живет затворником, видимо, сильно переживает отставку в Крыму, сдачу командования барону.

— Что можете сказать о Туркуле, кто некогда командовал Дроздовской дивизией?

— Уехал в Болгарию.

— Есть возможность привлечь к сотрудничеству?

— Попытка не пытка.

— Что нового?

— К забросу готовят очередную группу, границу перейдет не в Финляндии, а на Востоке, в Маньчжурии. Точное время и место перехода сообщу.

— Дошли слухи, что генерал Миллер инспектирует отделения РОВС. Надо узнать результат инспекций, личный состав отделений.

5

Пока мужчины вели разговор, Плевицкая сидела на диване, поджав ноги, подшивала на платье оборку: работа с иглой помогала сосредоточиться. Вспомнив, что в Константинополе Ковальский курил, позволила дымить и сейчас.

— Благодарю! — Гость ринулся в прихожую за сигаретами, закурил и продолжил разговор.

Услышав фамилию Деникина, Плевицкая напряглась: «Неужели кроме Туркуля желают завербовать и Антона Ивановича? Это вряд ли получится: Деникин — довольно крепкий орешек, об него сломают зубы, служение Отчизне считает главным делом жизни, непримирим к нынешней в России власти, ни за какие коврижки не продастся…»

Как было хорошо известно, Деникин с женой и дочерью вначале проживал в пригороде Женевы, затем в Венгрии и наконец в Париже. Жил скромно. Кроме мемуаров сочинял рассказы, регулярно печатался в русских газетах «Возрождение», «Последние новости». Следом за парой томов «Очерков Русской Смуты» бывший главнокомандующий Вооруженными силами юга России выпустил «Офицеры», «Старую армию». Одно время безуспешно издавал газету «Борьба за Россию». Рассчитывал на читателей на родине, но тираж перехватили на границе советские пограничники. Пенсия и гонорары помогали сводить концы с концами. Гулял слух, будто от невостребованности глушит себя горячительными напитками, но не спился, что случилось с другими, не знающими меры, впрочем, в это было трудно поверить, зная, каким генерал был на фронте.

Надежда отложила незавершенное шитье, собралась отослать гостя в спальню, вызвать официанта, чтобы унес грязную посуду, но Ковальский застегнул пиджак на все пуговицы, откашлялся.

— Глубокоуважаемый Николай Владимирович! Выполняя почетную миссию, имею честь сообщить приказ Генерального штаба Красной Армии, где говорится следующее: генерал Скоблин возвращен на военную службу Российской Федеративной Социалистической Республики, но не в старом звании, которое, как известно, в стране упразднено, а командиром бригады, что равнозначно генералу. Приказ выдадут на руки, когда ступите на родную землю!

Скоблин вытянул руки по швам, где положено быть генеральским лампасам.

— Счастлив служить, сложить за Отечество голову!

— Живите долго-долго, сколько отмерено судьбой. Родина высоко ценит вашу деятельность на благо трудового народа, благодарит за помощь в борьбе с окопавшимися за кордоном врагами!

— Могу вместе с женой ходатайствовать о возвращении?

— Получение серпастого, молоткастого паспорта не за горами.

«Коля безмерно счастлив, — поняла Надежда, видя, как преобразился муж. — Этой минуты ждал, но отчего откладывают решение о гражданстве? Не пришло время? Еще недостойны? Или больше нужны в Европе, нежели дома, а посему держат на привязи? Кем бы стали в Москве? Я, понятно, выступала на разных сценах, а что делал Коля? Служил в новой армии? Но у них хватает своих комбригов, а «Фермер» у чекистов один-единственный, то, что может сделать он, добывая важнейшую информацию, вряд ли сумеет другой, не имеющий нужных связей… А надо ли спешить с возвращением особенно сейчас, когда в России началась непонятная борьба внутри партии, аресты видных деятелей, показательные процессы?..»

О подобном размышлял и Скоблин: «Спешить домой не стоит. Может случиться так, что повторим судьбу тысяч вернувшихся и отправленных за Урал, в Сибирь или поставят к стенке. Складывается впечатление, что на родине ищут заговорщиков где только можно, легко попасть под жернова».

Скоблин не мог не спросить о процессах и увидел, что вопрос гостю не понравился.

Нахмурив лоб, проведя ладонью по усам, тем самым собираясь с мыслями, Ковальский процедил:

— Идет непримиримая борьба, которая не закончилась с полной победой советской власти. Оппозиционеры мешают строительству социализма.

— Возможно ли судить и карать за несогласие? — спросил Скоблин. — Насколько информирован, репрессиям подверглись и невиновные.

— Есть поговорка: лес рубят — щепки летят. Случаются ошибки. Но на одного невиновного приходятся сотни виновных, в том числе те, кто держит за пазухой камень против своего народа.

«Говорит как по писаному, — решил Скоблин. — Прежде изъяснялся по-иному, проще, без лозунгов».

Ковальский продолжал:

— Руководство Иностранного отдела Объединенного государственного политуправления продолжает предотвращать всякие вооруженные вылазки эмигрантов, для чего необходимо быть в курсе планов потенциальных врагов во Франции и соседних с ней странах.

Скоблин слушал, не выражая отношения к сказанному, — трескотня политических фраз интересовала мало, думал о своем:

«Радоваться или нет, что стал комбригом? В старой армии подобного звания не было. Если обвинят в антисоветской борьбе на фронтах, звание не спасет, как не спасли от арестов и репрессий высокие должности оппозиционеров. Не забыть, что не пожелавших вкусить за морем горький хлеб эмиграции и оставшихся в Крыму офицеров расстреляли, утопили в Черном море…»

Словно догадавшись, что беспокоит собеседника, Ковальский успокоил:

— Да, щепок полетело немало, вам же опасаться не стоит — для шумного процесса не подходите — в стране не известны, к тому же лояльны к власти Советов, доказываете это делом.

Скоблин продолжал хранить молчание.

Ковальский умолк, не зная, что еще сказать, сумел ли убедить генерала, надо ли продолжать трудный разговор.

На помощь пришла хозяйка.

— Как скоро у вас отменят продуктовые карточки? Здесь газеты не уставая трубят о начале голода, особенно в Нижнем Поволжье и на Украине.

— Разруха еще не побеждена, — объяснил Ковальский. — Случаются неурожайные сезоны, засуха, не хватает техники на полях и заводах, но паровоз, как поется в песне, «летит вперед, в коммуне остановка».

— В той песне еще поется «в руках у нас винтовка». По мне, лучше бы взялись за лопату, грабли, косы.

— В больших городах открыли магазины Торгсина, где за золото, драгоценные камни можно приобрести все что пожелаешь. Увидите сами, когда приедете.

— Но у меня контракты, если пожелаю их разорвать, придется платить большую неустойку, — призналась певица.

— Вернетесь не завтра, а в недалеком будущем, пока «Фермер» и «Фермерша» нужны здесь, — Ковальский говорил уже не тем торжественным тоном, каким сообщил приказ Генштаба Красной Армии. — Встретят как героев невидимого фронта. Генерал, пардон, комбриг, станет служить в Разведывательном управлении, Надежде Васильевне предоставят для выступлений лучшие сцены городов.

Ковальский приберег главное, как козырную карту, к концу разговора. Достал бумажник, выудил из него сложенный вчетверо листок.

— Извольте получить.

Скоблин развернул листок и чуть не задохнулся — горло сдавила судорога, с трудом выдохнул:

— Боже, не могу поверить!

— Узнали почерк? У вас отличная память, — похвалил Ковальский. — Пишет действительно ваш младший братец, как видите, жив-здоров, был рад узнать, что и вы в полном здравии.

Скоблин жадно читал письмо.

— Спасибо, огромное спасибо! Сняли с души тяжелый камень: с лета девятнадцатого потерял связь с братом, считал его погибшим. Но как не опасались везти письмо через границу?

— Если бы обыскали и нашли, ни в чем бы не заподозрили, решили, что письмо адресовано мне — вашего имени брат предусмотрительно не написал.

— Он в курсе моего сотрудничества с ГПУ?

— Конечно нет. О «Фермере» и «Фермерше» в органах информирован ограниченный круг. Брату сказали, что вы обосновались в Болгарии, отошли от политики, занялись коммерцией. — Ковальский обернулся к Плевицкой: — Имею сюрприз и для хозяйки, извините, что не вручил первой.

Сюрпризом была фотокарточка мальчугана в матроске, берете, с игрушечным корабликом в руках.

Как попавшая из воды на сушу рыба, Плевицкая стала хватать ртом воздух.

— В жизни ваш Женя не столь серьезный товарищ. Непоседлив — в фотоателье с трудом уговорили пару минут посидеть спокойно. Живет по-прежнему в Киеве, воспитывают две тетки.

— Он… он знает, что я жива? Точнее, не он, а тетки? — еле слышно произнесла Плевицкая.

— Конечно, и еще что обстоятельства не позволяют вам увидеться с сыном. Тетки хорошо воспитаны: не спросили ничего лишнего.

«Сильверстов» Центру:

«Фермер» и «Фермерша» вновь произвели хорошее впечатление, не трусливы, в меру осторожны, первый авторитетен у командования РОВС. Передал установку укрепить связи с белой разведкой и контрразведкой, войти в члены штаба. Положение у наших людей весьма выгодное: он заслуженный генерал, хранит заветы Корнилова, последний командир одного его полка, она — известная, почитаемая в эмигрантских кругах актриса… Офицеры РОВС, находящиеся в разных частях Европы, а также Азии, Америки, ждут приказа к началу активных действий, многие фамилии, адреса известны благодаря «Фермеру», который может влиять на подчиненные лица. Одна из положительных его черт — трезвенник.

«Фермерша» благодаря концертной деятельности (печать часто пишет о ней) имеет возможность покидать Париж, выезжать в разные государства, и значит, передавать курьеру собранные сведения. Пение на публике — хорошее прикрытие. Она и больше муж прекрасно информированы о подноготной интересующих ИО лиц в эмиграции…

Резолюция: Отметить краткость, точность отчета. Благодаря профессии «Фермерши» муж может не объяснять поездки по странам, тем самым имеет свободу передвижения. Смешно утверждение, что ген. непьющий: он мог играть роль трезвенника перед курьером, дабы произвести хор. впечатление.

Серебрянский

Из характеристики П. Ковальского

Секретный сотрудник «Сильверстов» толков, решителен. Компромата на него нет.

В подробной автобиографии не указал лиц из его окружения в годы службы у белых, что помогло бы для налаживания связей за кордоном… ИО ОГПУ СССР

П. Ковальский жене в Харьков:

Дорогая Рита! О себе писать не буду, лучше расскажу о дорожных впечатлениях.

В Ленинграде сел на германский пароход «Саксен». Первое, что бросилось в глаза, — немецкая чопорность, вежливость и, что немаловажно при нынешнем положении с продуктами питания, обилие еды в ресторане, то же изобилие в немецких магазинах, лавчонках. 20-го прибыли в Щецин.

Приобрел тебе и дочери обувь, кофточки и свитера — вернусь, вышлю из Москвы посылкой.

О заграничной дешевизме мануфактуры, пищи явная ложь — дрянь стоит дешево, приличные вещи дорого. Догнать и перегнать Европу будет сложно, но возможно…

Справка: Оригинал письма отправлен по адресу, копия в личном деле.

Резолюция: Войти с ходатайством в руководство об объявлении ЕЖ-13 и «Сильверстову» благодарностей, приказ сообщить.

Слуцкий[2]

Глава пятая

За океан и обратно

Нам осталось очень, очень мало!

Мы не смеем ничего сказать.

Наше поколение сбежало,

Бросив дом, семью и мать.

И пройдя весь ад судьбы превратной,

Растеряв начала и концы,

Мы стучимся к Родине обратно —

Нищие и блудные отцы!

А. Вертинский
1

Путь за океан был неблизким и трудным. Пароход пробивался сквозь штормы, встречал ураганы, ложился то на один, то на другой борт, зарывался носом в клокочущую свинцовую муть. Стоило океану успокоиться, измученные качкой пассажиры смогли чуть передохнуть, прийти в чувство. Окончательно успокоенно вздохнули, когда за кормой появилась на каменном островке гигантская олицетворяющая Новый Свет статуя женщины с факелом в поднятой руке.

«Не напрасно ли послали депеши о прибытии в газетные корпорации? Будут ли встречать? Знают ли в Америке певицу Плевицкую или мое имя здесь ничего не говорит?» — беспокоилась Надежда Васильевна.

Все страхи забылись, стоило в порту Нью-Йорк после прохождения таможенного осмотра ступить на высокий пирс, где певица попала в плотное кольцо репортеров и соотечественников.

Журналисты бесцеремонно спрашивали больше о личной жизни, нежели о творчестве, были вопросы на грани пошлости. Надежда Васильевна с трудом сдерживалась, чтобы не взорваться, не ответить нахалам и ловко уходила от политики.

Первую ночь супруги провели в модном отеле «Шерри Незерланд» на бойком перекрестке 59-й и 5-й авеню. С трудом уснули, не помогали таблетки, повязки на глазах.

«На улице неимоверный грохот, свистки, гудки автомобилей, вой сирен, а в номере тихо», — удивилась Плевицкая и утром спросила мужа о непривычной прохладе в жарком июле. Николай Владимирович доходчиво объяснил принцип работы кондиционера, который охлаждал и нагнетал в помещение воздух. — А шум не доносится благодаря толстым стеклам.

После обеда Скоблин засобирался на встречу с резидентом ОГПУ. Надежда Васильевна благосклонно позволила поцеловать себя в щеку, пожелала удачи. Попыталась снова уснуть или хотя бы вздремнуть, но промучалась с часок, встала.

«Как можно жить в подобном каменном мешке, где воняет бензином от тысяч авто? Ни за что бы не жила тут!»

Резкий звонок позвал к телефону.

— С благополучным прибытием, несравненная «Курская соловушка»! — поздоровались в трубке. — Приношу глубочайшие извинения, что не встретил — задержали неотложные дела. Не стану оправдываться, надеюсь, что великодушно простите, постараюсь при встрече замолить вину.

«Кто это? — подумала певица. — Говорит так, словно мы давно хорошо знакомы…»

Собеседник догадался, что Плевицкая не узнала измененный расстоянием голос.

— А я ваш чарующий, неповторимый голос узнаю среди многих, ни с кем не спутаю. Меня вспомните не по голосу, а по игре на рояле.

— Сережа? Сергей Васильевич? — воскликнула Плевицкая.

— Он самый. В Америке именуют Сэржем без отчества — тут так принято, для вас остаюсь Сережей.

Усталости и сонливости как не бывало, и помог этому Сергей Васильевич Рахманинов, чью оперу «Алеко» по мотивам поэмы Пушкина, фантазию «Утес», романсы (в первую очередь «Весенние воды») Плевицкая любила самозабвенно и жалела, что в репертуаре нет произведений талантливого пианиста и композитора, покинувшего Родину сразу после петроградского переворота.

Они не виделись довольно давно. Надежда слышала, что Рахманинов увез за границу партитуру новой оперы «Золотой петушок», но не слышала ее исполнения, работал в шведском артистическом агентстве, дирижировал в Скандинавии.

— Где вы, Сереженька? Нас уже не разделяет океан! Мчитесь ко мне со всех ног! Умираю, как хочется обнять — это не каприз избалованной примадонны, а желание бывшей деревенской девчонки, какой встретили меня в столице!

— И я горю желанием лицезреть великую певунью. Лечу как на крыльях.

Спустя пару часов Рахманинов поднялся на скоростном лифте и увидел бегущую навстречу певицу. Они не могли наговориться. Перебивали друг друга, вспоминали, как Надежда гостила у композитора в Ивановке и хозяин сочинил двенадцать романсов.

— Писал, чтобы поправить денежные дела, — признался Рахманинов.

— И создали шедевры, такие как «Сирень», «Здесь хорошо», — напомнила Плевицкая и пропела:

Поутру на заре по росистой траве

Я пойду свежим утром дышать,

И в душную тень, где теснится сирень,

Я пойду свое счастье искать!

— Как поживает ваша Наташенька? Как здоровье дочек? — поинтересовалась она, закончив пение.

— Младшенькая по-прежнему шалит, а старшая уже на выданье — князь Петр Волконский сделал предложение.

Рахманинов признался, что рассчитывал после турне вернуться в Россию, но революция разгорелась с новой силой, пришлось уехать в Америку, где заключил контракт на исполнение симфоний, камерных композиций, одновременно взвалил на плечи работу в АРА — Американской администрации помощи — все это не позволяет выбраться даже в Европу.

— Чем занимается Наталья Александровна? — поинтересовалась Плевицкая и вспомнила, сколько сложностей пришлось преодолеть композитору, чтобы добиться венчания: без высочайшего соизволения ни один священник долго не желал соединить у алтаря узами брака двоюродных брата и сестру.

— Супруга заботится о доме, позволяя мне целиком отдаться музыке.

— Дочери, надеюсь, не забыли родной язык?

— Младшая учится в местном колледже, за пределами дома болтает по-английски, в семье декламирует Пушкина, Лермонтова, часто вместе музицируем.

— Будет пианисткой?

— Играет для души — хватит в семье одного профессионала.

— Много написали после отъезда?

— К сожалению, нет. Живу на колесах — сегодня в этом штате, завтра в другом.

— Видитесь с Шаляпиным? Читала, что Федя выступал в Америке.

— Встретились на ходу. С мхатовцами беседовал дольше, особенно с Книппер, Станиславским…

За сутки до первого в США выступления певицы композитор преподнес Надежде ноты трех обработанных им русских песен — «Через речку, речку быстру», «Эх ты, Ваня, разудалая головушка» и бесхитростный рассказ про горькую женскую долю-долюшку, о покорном ожидании мужем суда — в мелодии были и страх, и тоска, и отчаянная удаль.

— Так ведь это… — певица недоговорила.

— Угадали. Слова подарили вы, я лишь положил их на музыку, — сообщил композитор.

Разучить новые песни было делом пары репетиций, и на концерте композитор вышел к рампе.

— Вашему вниманию предлагаются посвященные нашей гостье песни. Рождению их целиком обязан госпоже Плевицкой, чей чарующий, истинно народный русский голос, как и душу, она привезла за океан!

Рахманинов сел к роялю, сыграл вступление, и Надежда Васильевна запела:

Белолицы, румяницы вы мои,

Скатитесь со лица бела долой,

Едет, едет мой ревнивый муж домой…

Премьеру новых песен отметили после концерта. От воспоминаний перешли к прочитанным книжным новинкам, фильмам, спектаклям. Но стоило Скоблину заикнуться о русской общине, хозяин насупился, сказал, что не желает влезать в дрязги местных эмигрантов.

Как бы вскользь генерал упомянул об огромном успехе исполнительской деятельности композитора.

— Читали в газетах? А мне не до них, больше пишу ноты, — сменил тему разговора композитор, поведал, что на бис исполняет «Тройку» Чайковского, «Контрабандистов» Шумана и собственный прелюд до-диез минор.

— А «Белолицы» вызвали у публики слезы, — вступила в разговор мужчин Плевицкая.

— Тут заслуга исполнительницы! — возразил Рахманинов. — Эта песня родилась в народной глубинке, мелодию пришлось лишь обработать и записать. Благодарить следует Надю, это она отыскала слова, напела мелодию.

Певица подсела к Сергею Васильевичу, обняла его и тихо спела один из куплетов:

Только было всей моей-то беды,

У соседа на беседе я была,

Супротив холостого сидела,

Холостому стакан меда поднесла…

Два подданных Ее Величества Музыки, двое русских, волею революции оказавшихся за пределами России, не могли знать, что это их последняя встреча. Ни композитор, ни певица больше не свиделись, не вдохнули воздуха Родины.

2

За океаном концерты прошли с триумфом. Русскоязычная публика плакала, бушевала, неистовствовала, не отпускала певицу, требовала петь еще и еще. Плевицкая долго не покидала сцену, исполняла свадебные, кабацкие песни, романсы, баллады. Гастроли опечалила лишь невозможность встретиться с Шаляпиным — в те дни он был в Южной Америке.

«Последний раз обнялись в 1925-м, жаль, не привелось посудачить с моим крестным в искусстве. Не поддержи он и Собинов, осталась бы Дёжкой, служила сейчас в монастыре, в крайнем случае выступала на ярмарке…» Частые переезды из города в город, репетиции, интервью и концерты изрядно изматывали. Отдохнуть удалось лишь во Франции, где певица с мужем приобрели в парижском пригороде Озуар-ля-Феррьер особняк с мезонином, участок с фруктовым садом, небольшим бассейном.

В доме, чем-то похожем на старинный замок, супругов обступала редкая в шумной столице успокаивающая тишина. Благодаря покою Плевицкая осуществила давно задуманное — взялась за сочинение мемуаров о деревенском детстве, приобщении к фольклору, жизни в монастыре, встрече с балаганными артистами. По рекомендации русских литераторов (таких в Париже проживало немало) пригласила в помощники Алексея Ремизова, самобытного писателя, автора книг «Пруд», «Крестные сестры», цикла сказок, легенд, и Ивана Лукаша из газеты «Возрождение». Опытные литераторы выслушали певицу, уточнили факты и укатили, осень и начало зимы не давали о себе знать.

«Как в воду канули, — печалилась Надежда. — А может, запили, что бывает с неравнодушными к спиртному писателями? У меня в гостях не притронулись к мартини и водочке, а у себя наверстали упущенное, сейчас пропивают полученный аванс…»

Писатели объявились, когда Плевицкая махнула на выданные деньги рукой. Первым приехал Лукаш. В свое оправдание ничего не сказал, молча положил папку с рукописью, названной «Дёжкин карагод». Написано было от лица певицы без претензий, очень доверительно. Предисловие сочинил Ремизов, остальное было делом Лукаша, поведавшего за Надежду о Дёжке из курской глубинки, редких в детстве радостях, приобщении к народной песне. Первые главы повествовали о жизни в деревне, семье, далее о первых шагах в искусстве, выступлении в хорах, знакомствах с Шаляпиным, Собиновым, семьей императора, сановниками. Рукопись (ее разбили на два выпуска «Мой путь к песне» и «Мой путь с песней») вскоре стала одним из 1080 русских произведений, опубликованных за полвека в эмиграции.

Надежда Васильевна стала жадно читать, удивляясь и радуясь. Все было удивительно знакомо и в то же время ново. Явилось чувство, подобное тому, когда слушала граммофон с записью своего голоса.

«Будто говорит чужой человек. Видимо, оттого, что смотрю на собственную жизнь со стороны, — поняла певица. — Я при своей малограмотности не написала бы и пары страниц — в одном слове сделала пяток ошибок…»

Щедро расплатившись с писателями (благо их работу и издание финансировал меценат Марк Яковлевич Эйтингон, приходящийся родным братом начальнику Главного разведуправления ОПТУ Н. Я. Эйтингону), Плевицкая передала рукопись в издательство, и вскоре держала в руках пахнущие типографской краской и клеем книжки. Первая открывалась щемящим, ностальгическим предисловием, где автор приглашала читателей в свое Винниково:

Небольшое запущенное озеро в Медонском лесу близ Парижа, излюбленное рыбаками. Они сидят вокруг него с удочками часами, с ангельским терпением ждут улова. Никогда не думала, что буду здесь у озера наблюдать, как французские граждане ловят рыбу, и вспоминать мое дорогое, мое невозвратимое! Вспоминать мое родное село Винниково и наш пруд, обильный всякой рыбой…

Читателей растрогали бесхитростный рассказ о деревенском быте, патриархальной жизни конца минувшего века, десятилетия нового, откровения рассказчицы.

«Придет время, выпущу продолжение, теперь в помощники призову писателей рангом повыше. Поведаю, как ездила с концертами по стране и чужим государствам, о бурных годах двух революций, работе в госпитале, встречах с выдающимися личностями, отъезде в Европу, последнем замужестве». Плевицкая планировала в продолжении мемуаров рассказать о гибели Столыпина от рук террориста, убийстве Распутина (с ним познакомилась в Киеве, провела в обществе Святого старца целый вечер), об аресте в Одессе, пребывании на грани жизни и смерти в лазарете.

3

Очередное донесение Скоблин составлял долго, оно получилось многословным, что осложнило работу шифровальщице.

«Просила быть лаконичным, а размахнулся аж на тысячу слов! В жизни не болтлив, в шифровке же спешит доложить сразу все сведения. Просижу не менее пяти часов…»

Москва требовала предельной сжатости, дабы лоскутки материи с нанесенными на них цифрами были небольшими. Идея взять в союзницу по шифровке Библию принадлежала Плевицкой, Центр это утвердил и с нарочным прислал чуть потрепанный томик, который не привлек бы ничье внимание, в том числе квартирных воров.

Занимаясь тайнописью, «Фермерша» часто хотела сократить текст, но делать это не имела права. Муж всякие советы выслушивал с кислой миной, кивал в знак согласия, а делал по-своему.

Шифровать и расшифровывать поступающие указания, инструкции, приказы было делом кропотливым. Иногда Надежду Васильевну подмывало дополнить сообщение. К примеру, проинформировать о странной смерти Врангеля: по мнению «Фермерши», барону помогли проститься с жизнью, привили скоротечную чахотку, о чем поговаривали в эмиграции. Плевицкая могла порадовать Центр рассказами о ссорах в кругу белоэмигрантов, бесконечных спорах, кому быть новым императором Российской империи.

«Напрасно женщинам отвели в разведке второстепенные роли, тогда как мы куда терпеливее мужчин, прозорливее, обладаем более тонкой интуицией, легче переносим болезни и всякую боль, обладаем цепкой памятью, одним словом, талантливее сильной половины человечества, можем лидировать…»

Она еще раз пробежала составленный мужем текст и решительно вычеркнула несколько слов, отчего шифровка получилась лаконичнее.

«Фермер» Центру:

На ваш запрос о ген. Кутепове сообщаю: генерал от инфантерии, дворянин. Участник трех войн. В Добрармии с начала ее формирования, где прошел путь от командира роты до нач. 1-й пехотной дивизии. Освобождал Новороссийск, где стал губернатором. Командовал армейским корпусом у Врангеля.

Преемник барона в РОВС. В настоящее время РОВС держится на его энергии. Скрытен — никого не посвящает в свои планы. Во всем точен, пунктуален. Живет с женой, сыном-гимназистом. Имеет денщика. Властен, даже деспотичен. Одержим ненавистью к новой России. С его приходом организация стала сильнее, опаснее… Храбр до безрассудства. Обладает сильной волей. Трижды был ранен. Монархист. Его канцелярия на рю де Карма. Бывает на богослужениях в храме на рю Дарю…

Резолюция:

Затребовать у «Фермера» его связи с генералитетом РОВС для вербовки некоторых из них, получения подробных характеристик.

Необходимы обзоры деятельности РОВС за каждый квартал. Нет ли возможности для перехода «Фермера» в их разведку? Верны ли сведения, что ген. Кутепов дальний родственник «Фермера» или «Фермерши»?

Пусть супруги возобновят связи с К., что пригодится в недалеком будущем.

А. Артузов[3]

Запись на полях:

Ген. К. не родственник, был лишь посаженным отцом на их свадьбе.

«Сильверстов» Центру

Направляю прошение ЕЖ-13 в ЦИК о персональной амнистии. Написано симпатическими чернилами «пурген», проявляется аммонием-щелочью. Новый пароль для нового курьера — визитная карточка с оторванным уголком: ЕЖ-13 будет говорить лишь при предъявлении такой карточки…

Заявление

ЦИК СССР

от Николая Владимировича Скоблина

Нахождение в активной борьбе против советской власти показало мне печальную ошибочность моих убеждений.

Осознав эту крупную ошибку и раскаиваясь в своих поступках против трудящихся СССР, прошу о персональной амнистии и даровании мне гражданства СССР.

Одновременно с сим даю обещание не выступать как активно, так и пассивно против Советской власти и ее органов. Всецело способствовать строительству Советского Союза и о всех действиях, направленных к подрыву мощи Советского Союза, которые мне будут известны, сообщать соответствующим правительственным органам. 10 сентября 1930 г. Скоблин

Аналогичное заявление написала «Фермерша».

Подписка

Настоящим обязуюсь перед Рабоче-Крестьянской Красной Армией Союза Советских Социалистических Республик выполнять все распоряжения связанных со мной представителей разведки Красной Армии безотносительно территории.

За невыполнение данного мною настоящего обязательства отвечаю по военным законам СССР.

Б [ывший] генерал

Николай Владимирович Скоблин

Глава шестая

Похищение-1

Когда мы в Россию вернемся… но снегом ее занесло,

Пора возвращаться. Светает. Пора бы и двинуться в путь.

Две медных монеты на веки. Скрещенные руки на грудь.

Григорий Адамович
1

Январское утро 1930 года выдалось в Париже холодным, с леденящим ветром, который чуть ли не валил с ног прохожих. Порывы ветра гудели в проводах, узких улочках, гремели незакрепленными ставнями, раскачивали деревья.

— Надень бекешу и подними воротник.

Скоблин не обратил внимания на слова жены, но Плевицкая была настойчивой:

— Выпал снег, правда, быстро растаял, но улицы покрылись ледяной коркой. В Москве шел бы всю ночь и к утру повсюду лежали сугробы.

— Да-да, — не поднимая головы от тарелки с омлетом, сказал генерал. Встрепенулся, взглянул на Надежду. — Прости, что сказала?

— Нынче стужа, изволь одеться потеплее.

— Ты права, — согласился Скоблин. — Не забудь, вечером идем в ресторан с четой Кутеповых. Будь, пожалуйста, готова к семи.

О посещении ресторана муж сказал мимоходом, как о ничем не примечательном событии, словно с Кутеповыми приходилось ужинать довольно часто.

«Если сумел уговорить всего остерегающегося Кутепова провести вечерок в ресторации, значит, начал выполнять приказ Центра, — подумала Плевицкая. — В неофициальной обстановке легче завязать нужную чекистам дружбу…»

— В будущем предупреждай заранее, когда хочешь взять меня с собой. Для выхода в свет требуется время — дамы не столь скоры на сборы, как военные, им нужно навести на себя лоск.

— Извини, но Кутепов дал согласие лишь вчера, — признался Скоблин. — Выстраивал вечером план своего поведения и забыл предупредить. У тебя впереди целый день для приведения себя в надлежащий вид, впрочем, ты всегда в отличной форме, — лестью Николай Владимирович обезоружил жену. — Сам бы вряд ли принял приглашение, помогла его Лида, она вспомнила о нашей свадьбе, изъявила желание провести вечер с тобой, и муж не смог отказать. Не мне тебе говорить, что вечер может дать много для сближения с начальником, от которого в РОВС зависит все — и планы, и рост организации, и осуществление террора в России. Надо постараться помочь расслабиться, быть откровенным. Давно виделась с его мадам?

— Чаще перезваниваемся, нежели встречаемся. Долго сидим на телефоне, сплетничаем о своем, женском.

— А когда последний раз разговаривала с генералом?

— В соборе на богослужении перебросились парой незначительных фраз.

— Сегодня отведи душу воспоминаниями.

Больше за завтраком не было произнесено ни слова.

Скоблин доедал остывший омлет и размышлял: «Все говорит за то, что Центр нацелился на Кутепова: с некоторых пор, как сообщили в шифровке, генерал точно кость в горле СССР. На Лубянке считают, что он чуть ли не главный виновник взрыва партийного клуба в Леонтьевском переулке, наставлял Бориса Коверду стрелять в Варшаве в полпреда большевиков Петра Войкова, тем самым отомстить за его комиссарство на Урале, руководство убийством царя с семьей. Приложил Кутепов руку и к неудавшемуся покушению на Бухарина… Если судить, как Александр Павлович ведет себя на заседаниях штаба, что требует от подчиненных, похоже, что весьма крепко держит бразды правления, не умаляет заслуг Врангеля».

Скоблин вытер салфеткой губы и произнес не относящуюся к завтраку фразу:

— Рыба тухнет с головы, значит, надо рубить голову.

Плевицкая поняла, что имеет в виду муж, и подумала, что Кутепов не тухнет, а здравствует, находится в зените славы, сравнивать его с рыбой неуместно.

2

Выкуривая после завтрака ароматную тонкую сигару, Кутепов обратился к жене:

— Нынче приглашены на ужин в русский ресторан. Как видишь, послушно выполняю твою рекомендацию не быть бирюком. С нами будет чета Скоблиных.

— Я рада! — воскликнула Лидия Давыдовна. — После их свадьбы мы стали вроде родственниками. — Свидетели на свадьбе не родственники. — Мы подруги.

— Скоблин изъявил желание вернуться в политику, видимо, наскучило лишь организовывать концерты жены, захотел настоящего дела. — В отличие от некоторых в твоем окружении, он не карьерист.

Оценка Скоблина не пришлась Кутепову по душе, но супруге никогда не перечил.

— Ты права, у него немало заслуг. Нет ничего зазорного, что помогает жене, главное, не растерялся в эмиграции, не упал духом. Хорошо, что большую часть жизни вращался не в артистической среде. Я держал его в отдалении и присматривался. Лидия Давыдовна перебила:

— И сейчас милостиво допускаешь к своей персоне? Прими совет: сбрось вечером строгость — в ресторане она будет неуместна и тебе не к лицу. Не будь солдафоном, поухаживай за певицей, которая не теряет шарм, но не забудь и о моем присутствии… — Слушаюсь. — Прошу, а не приказываю.

Кутепов опустил голову, надеясь, что супруга перестанет поправлять, но Лидия точно завелась:

— Позволь сделать еще замечание. В последнее время с головой ушел в свой РОВС и совершенно позабыл о расширении кругозора, приобщении к искусству. Подчиненные судят о начальнике не только по умению командовать, но и по знанию им новинок литературы, новостей культурной жизни. Специально для тебя напрошусь у Плевицкой на посещение ее концерта, буду расспрашивать о новостях в музыкальном мире — изволь слушать, мотать на ус, расширять кругозор.

Кутепов согласно кивнул, не желая вступать в спор, тем более что во всем был согласен с Лидией. Жена продолжала наставлять, превозносить тактичность, воспитанность Скоблина:

— Он не вымаливает, как другие, престижную, высокооплачиваемую должность в твоем РОВС, не пробивается к власти. Имеет немало заслуг, но не кичится ими. А Наденька талантливее десятка певичек, а не отказывается выступать на благотворительных концертах…

«Зачем доказывает несомненное? — подумал Кутепов. — Певица в похвалах не нуждается. А Скоблин, верно, не участвует в дрязгах, не подсиживал тех, кто поднялся выше него, не кичится былыми заслугами. На таких, как он, можно во всем положиться. Стоит подумать о привлечении к более важной работе, доверить какой-либо секретный отдел…»

Лидия не умолкала. Кутепов продолжал слушать вполуха.

«Наговаривает сто бочек арестантов, не останови — будет болтать сутками… Права в одном: стал сухарем, забыл про земные радости, с головой ушел в дела. Последний раз был с Лидией в ресторане полгода назад, когда отмечалась годовщина гибели Корнилова. Сегодняшнее посещение нужно не только, чтобы сделать приятное Лидии, но и пристальней приглядеться к Скоблину: алкоголь быстро развязывает язык, непринужденная обстановка располагает к откровенности…»

Кутепов поблагодарил за завтрак. В прихожей принял от денщика шинель. Пожелал сыну хороших отметок в гимназии и улыбнулся на прощание, чем несказанно удивил членов семьи, привыкшей видеть мужа, отца холодным, не проявляющим ласки.

Но причиной улыбки было не тепло к домочадцам, а воспоминание о скоропалительной два года назад смерти основателя РОВС, его первого командующего. Тогда, при прощании, Кутепов, понятно, не улыбался. В гробу барон возлежал в черкеске. На дубовую крышку с позументом положили шашку, папаху. На подушечки легли многочисленные награды. В ногах приспустили Георгиевский и Андреевский флаги.

Вспомнил, как к денщику барона приезжал ранее неизвестный никому брат, матрос советского торгового суда. Сказал, что желал в Брюсселе повидать близкого родственника, после отъезда гостя Врангель слег с высокой температурой, консилиум обнаружил в организме большое количество туберкулезных палочек. На похоронах Кутепов старался выглядеть печальным, в душе же радовался освобождению кресла главы РОВС. Мечта стать преемником барона осуществилась, под командование перешло около 100 тысяч боеспособных, прошедших огонь, воду и медные трубы противников советской власти. Высокий пост главнокомандующего военизированной белогвардейской организацией в Европе принял как должное.

«Отчего-то считается большим пороком стремление во всем быть первым. Но истинно военный человек может быть тщеславным, желать повышений в звании, должности. Я долго шел к посту главы Союза, ни перед кем не лебезил, не унижался, не раболепствовал, никого не подсиживал…»

Денщик услужливо смахнул щеткой с мехового воротника невидимую пылинку.

«Федор снова ходит по квартире в шерстяных носках, будто в казачьем курене! — с теплотой подумал генерал. — Он и Лидия единственные, кому могу во всем доверять. Жена любит, Федор предан как пес до гроба, в штабе же немало таких, кто с радостью подставит ногу, даже предаст и продаст».

— Нонче поутру у барчука построение, — прошамкал беззубым ртом Федор. — Надобно не опоздать, не то попадет от ихнего дирехтура.

— Слышал, Павел? Мотай на ус, — генерал обернулся к сыну.

— Да, папа.

Старый денщик без памяти любил Павлика, окружил мальчика той нерастраченной нежностью, какой не мог одарить оставшихся на Дону собственных внуков. Как и другие русские на чужбине, тосковал по Родине.

— Накажите барчуку не ехать в гимназию на автобусе — там духота. Пусть пешим идет, — попросил денщик.

— Ты прав, перед занятием полезно дышать свежим воздухом, — вступила в разговор Лидия.

— Да, мама, — вновь кивнул Павлик, произнося слово «мама» по-французски с прононсом, ставя ударение на втором слоге.

Кутепов оглядел Федора с ног до головы, отметил, что денщик изрядно сдал — голос ослаб, по-старчески семенит, сутулится, словно взвалил на плечи мешок овса, глаза слезятся. Немощь вызывала жалость.

«Старость не радость. Жаль, нечем помочь. А горбится не только от немалых лет, согнули известия из России о расказачивании, высылке в Сибирь домовитых казаков с семьями…»

— Павлик, изволь слушаться Федора, — попросила сына Лидия. — Бери пример с отца — никогда не опаздывает. И не забудь про варежки.

— Варежки остались в России, — хмуро поправил генерал. — Здесь их заменили перчатки.

3 Плевицкая с грустью смотрела в зеркало.

«Под глазами снова мешки… Лицо одутловато… Растет второй подбородок. Придется тщательнее накладывать грим не только перед выходом на сцену… В ресторан оденусь без претензий, бриллианты оставлю дома, чтобы никого не смущать… Генерал вроде царька в Союзе. Отчего Центр приказал с ним сблизиться? Уж не желает ли завербовать? Кутепова не купить посулами — амнистией, высоким постом в Красной Армии. Он не продастся за тридцать сребреников, не дрогнет под дулом револьвера, не испугается пыток. Такие крепки как кремень, верны идеалам до последнего вздоха…»

Она перебрала несколько причин, заставивших мужа пригласить начальника с женой в ресторан: «Да, генерал опасен для Советского Союза. Не задумано ли обезглавить организацию, оставить без вожака? Если предположение верно, операция будет сложной, для исполнителей опасной. Но вряд ли взрыв бомбы под авто Кутепова приведет к краху РОВС — погибшему тотчас найдут замену. Не следует забывать о резонансе — пресса поднимает оголтелый вой. Кутепова уважают, отзываются о нем с неизменным почтением, даже восторгом, отдают должное его энергии, организаторским способностям, звериной ненависти к большевизму. Устранение принесет только вред…»

Погруженная в мысли, Надежда Васильевна сидела у трюмо, забыв о своей внешности. Лишь когда часы пробили четыре раза, встрепенулась и принялась за макияж, сооружение прически.

«Справлюсь с волосами лучше парикмахерши, и в выборе наряда не потребуется совет модельера — Бог не обидел вкусом. Сегодня подойдет платье с фламандскими кружевами, буду выглядеть моложе…»

Размышление о наряде помогло забыть об опасениях, Плевицкой стало легко — кажется, взмахнет руками и полетит…

4

Разговор по телефону был коротким: Кутепов и претендент на Российский престол Великий князь Кирилл Владимирович Романов не страдали многословием.

Двоюродный брат покойного Николая II говорил уважительно. Голос в трубке был энергичным. За плечами Романова было лишь пятьдесят четыре года, титул императора принял в 1924-м, женат на двоюродной сестре Виктории, чего не одобрила Русская православная церковь.

Кирилл Владимирович для приличия поинтересовался здоровьем генерала, пожелал успехов на службе и, словно между прочим, спросил о своем родственнике Петре Николаевиче, который был в оппозиции к блюстителю престола.

— К сожалению, мало информирован о Великом князе, — признался Кутепов. — Его очень ценил Врангель и… — Генерал не мог отказать себе в удовольствии напомнить о неприятном: — И признал за ним права на Российский престол.

— Вы же знаете, что это противозаконно!

— Так точно.

Чтобы сменить тему, Великий князь сказал, что закончил читать мемуары Врангеля, считает их, как и автора, мудрыми.

Упоминание ненавистного имени заставило Кутепова вновь вспомнить о более чем странной смерти предшественника:

«Когда приболел, никто не придал значения повышению температуры, ознобу, болям в суставах, сонливости. С опозданием пригласили врачей».

Когда разговор завершился, Кутепов вернулся к делам, приготовился прочесть подготовленные документы, посидел над папкой с бумагами и снова — в который раз! перед мысленным взором возник Врангель в гробу. Кутепов замотал головой, прогоняя видение, попытался вникнуть в первый документ и вспомнил последние слова умирающего барона:

«Желаю хотя бы прахом вернуться на Родину, но когда это исполнится, и исполнится ли?».

Кутепов не мог знать, что прах Врангеля перенесут с кладбища на окраине Брюсселя в русский православный храм в Белграде, вдова и дети покойного не дадут согласие на эксгумацию трупа (дабы определить действительную причину смерти) и барон навсегда останется в чужой земле…

5

Скоблин шагал по бульвару и не замечал бьющего в лицо леденящего ветра. Генерал размышлял о предстоящем вечере: как лучше, незаметнее начать разговор, не сказать лишнего, что насторожило бы Кутепова, тогда вторая — главная встреча уже не состоится?

Очнулся в сумраке храма. Поутру там было малолюдно. Истово крестилась старушка. Отбивал поклоны худой как жердь старик. Ставила свечку девушка в черном платке. Собирал огарки свечей церковный служка.

«Что заставило переступить порог храма? Потребность покаяться в тяжких грехах?»

Скоблин убедил себя, что свернул по привычке: «Не раз приходил сюда с Надей, вот ноги и привели сами…»

Приобрел пару свечей, одну поставил перед иконой Богоматери, другую оставил гореть в руке.

«Если намеченная операция пройдет без сучка и задоринки, попрошу у Всевышнего прощения, покаюсь в содеянном, впрочем, большая часть греха ляжет на непосредственных исполнителей…»

Генерал вдыхал запах ладана, прислушивался к скороговоркой читающему молитву благообразному священнику и обрел умиротворение, какое снисходит на человека в церкви.

«Кутепов оказался в добром расположении духа, когда пригласил в ресторан, а его Лидия, сама того не зная, помогла встрече… Обрадую, что имею сведения о мздоимстве подчиненных, даже казнокрадах, документы представлю позже… Можно пойти и с козырной, сказать, что в штаб прокрался агент Москвы, на такую приманку клюнет обязательно…»

Скоблин знал, что Кутепов способен резко оборвать, обвинить в наушничестве, назвать доносчиком. Была и вторая опасность провалить операцию: начальник мог явиться с охраной.

Со свечи на ладонь скатилась капля воска. Скоблин дунул на огонек и покинул храм, осенив себя крестным знамением, попросив у Бога помощи в неправедном деле.

«Меня извиняет то, что подневолен, выполняю чужой приказ, неисполнение которого грозит карами. Будь на то моя воля, не ввязался в противное чести офицера и совести дело, мало того, воспротивился ему».

6

Небольшой оркестрик играл не громко, впрочем, занятые разговорами посетители ресторана а-ля рюс не слушали музыкантов, и лишь Кутепова привлекло их исполнение.

«Исполняют что-то знакомое, похожее на военный марш, но убей бог не вспомню что. Играют с душой…»

Когда рядом со столиком вырос гвардейского роста официант, генерал нахмурился:

«Выправка военная, по всему, служил в гвардии, нынче гнет спину перед пьянчугами. Такому не водку разливать, не с подносом носиться, а сходиться с врагом врукопашную, идти в штыковую атаку!..»

Сидящий рядом Скоблин делал заказ, советуясь с женой и Лидией Кутеповой.

«Меня не спрашивают, — продолжал размышлять генерал. — Впрочем, Лида знает, что непритязателен в еде…»

Ресторан был полон — ни одного свободного столика.

Юркие официанты, облаченные в косоворотки, подпоясанные кушаками, сновали с подносами. Стоило перед Кутеповым появиться тарелке с закуской, генерал улыбнулся.

«Икра? Это лучше устриц. А водка, если верить этикетке, «Смирновская»… В штабе поперхнутся, увидя, как их начальник, постоянно отказывающийся от банкетов, сидит в накуренном ресторане».

Дамы за столом болтали, точно не виделись вечность. Генералы лишь перебрасывались фразами:

— Под «Смирновскую» прекрасно идут балык и селедочка.

— А грибочки безвкусные, не то что наши маслята, подберезовики.

Дамы между тем перемалывали косточки бывшей прима-балерине Александрийки, бывшей любовнице (точнее, содержанке) погибшего императора Матильде Кшесинской.

«В курсе всех сплетен, — подумал Кутепов. — От жен ничего не скрыть… А певица после свадьбы мало изменилась, видимо, тщательно следит за собой, поддерживает форму. В памяти стерлось многое, но хорошо запомнилось утомительное «сидение» армии в окутанном раскаленным воздухом Галлиполи. Помню и все до одного бои, в коих участвовал, коими командовал, и победные, и пораженческие, последние запали крепче… И свадьбу Скоблина и певицы не забыл. Как посаженный отец произнес положенную речь… Почему поспешили стать под венец? Было совсем не до церковного обряда, началась эпидемия, пошли смерти, а они, точно неоперившиеся птенцы, забыли обо всем. В Турции будущее казалось зыбким, и дико было видеть среди всеобщего хаоса новобрачных со свечами в руках».

Притронулся к виску, который чуть покалывал, приказал себе успокоиться: «Не к месту осуждаю супругов: с моей стороны, бесстыдство сидеть с ними за одним столом и критиковать!..»

Залпом осушил рюмку, скривился: «Конечно, не «Смирновская» — ее бы узнал сразу — это фальшивка, рядом не лежала с фирмой «Смирнов и сын».

Вслух сказал:

— Видно, не скоро удастся вкусить настоящую «Смирновскую» — рецепт ее утерян или держат под большим секретом.

— Слышал, будто секрет изготовления продали за океан наследнички господина Смирнова, — заметил Скоблин.

Кутепов прожевал кусок осетрины.

— Как ни хороша волжская царь-рыба, а свежая, только что выловленная и сваренная на костре в котелке с нужными травками вкуснее. На Волге осетрина пахнет речной водицей, здесь же кухней.

— Следует поблагодарить большевиков за снабжение.

— Они не бессребреники, ничего не делают безвозмездно, за деликатесы берут в Европе оборудованием заводов. Чтоб успешно провести индустриализацию, готовы продать любое национальное достояние: почти за бесценок отдали полотна из Императорской картинной галереи…

Дамы продолжали болтать о своем. Кутепов подумал: «Напрасно моя благоверная хвастается успехами сына, математика ему дается плохо, нет усидчивости, не делала бы из него ангелочка… А имеют ли Скоблин и Плевицкая детей от предыдущих браков? Должно быть, нет, иначе также вспомнили сына или дочь…»

Лидия Давыдовна о чем-то спросила мужа, но Кутепов, занятый размышлениями, прослушал, пришлось жене повторить:

— Помнишь концерт Анны Павловой? Я еще удивлялась, как у нее хватает сил танцевать два отделения.

— Да-да, конечно, — ответил генерал.

Лидия ожидала услышать мнение о концерте. Но что мог ответить Кутепов? Балерину видел один-единственный раз, не будучи специалистом, опасался давать оценку мастерству танцовщицы с мировым именем. Лидия и Плевицкая сообщили, что Павлова успешно гастролировала в Германии, ее приглашали в Гранд-опера. Кутепов кивнул.

Когда в разговоре коснулись русского зарубежья, Кутепов благоразумно промолчал, так как забыл, когда в последний раз открывал роман или повесть.

«Для беллетристики нет и часа — совещания, составление графиков, смотры, инспекции, инструкции, доклады занимают все время… Лида очень хвалит Тэффи, придется прочесть…»

Как мог поддерживал беседу. Дал согласие сопровождать дам в пригород Сент-Женевьев-де-Буа на русское кладбище, поставить свечу в кладбищенской церкви Пресвятой Богородицы.

«Под Парижем нашли упокоение не только прославленные соотечественники, но и простые служивые. Мне нет оправдания: лишь разок посетил кладбище, не удосужился увидеть установленную копию Галлиполийского мемориала с надписью: «Корнилову и всем корниловцам» — жаль, забыли упомянуть Колчака, Алексеева, Маркова, кто также сложили голову за Отечество…»

На маленьком ухоженном кладбище он долго стоял с непокрытой головой у надгробий Романовых, князей Гагариных, Голицыных, Одоевских.

Плевицкая поинтересовалась:

— Отчего лето проводите в душном, наполненном выхлопами бензина, задымленном городе и по нашему примеру не приобретете дом у озера, близ леса? Могу помочь приглядеть виллу за вполне божескую цену.

Кутепова возразила:

— Муж против приобретения недвижимости, говорит, что Франция наше временное местожительство.

— Живет надеждами вернуться в Россию?

— Все надеются на это. А вашей вилле, признаюсь, завидую, говорили, что до большевистского бунта строили в Курской губернии школу и дом для себя. Что с постройками? Национализировали, сожгли? Не стоит жалеть о былом, станем жить будущим, не век же существовать России в тирании? Кого из близких оставили на родине? Надеюсь, не подвергаются репрессиям? — сыпала вопросами Лидия Давыдовна.

Кутепов скривил губы.

Точно догадавшись, что беспокоит генерала, Плевицкая накрыла ладонью руку Лидии.

— Черт с ними, со школой и теремом в деревне: вернемся, и построю новые. Дошли слухи, что в годы ненастья постройки разграбили, унесли даже доски с пола, конек с крыши, рамы и двери. Что касается близких, то остались сестры и сын. Но не будем о грустном, расскажу о последней поездке в Болгарию…

«А певица тактична, — отметил Кутепов. — О себе и прошлом говорит сдержанно. Не болтушка. Сбросила все плебейское, выглядит истинной интеллигенткой…»

7

Не дожидаясь согласия, Плевицкая поведала о гастролях в Болгарии, турне по Америке, не забыла об обеде у четы Рахманиновых. Надежда Васильевна рассказывала, но не забывала отдать должное деликатесам. При этом думала о шифровке Центра:

«О задании в ней ни слова, видимо, приказ курьер передал на словах… Вряд ли решено завербовать Кутепова, переманить на свою сторону. В советских органах сидят не глупцы, прекрасно знают, что Кутепова невозможно купить ни за какие коврижки. Такие, как он, не изменяют принципам. Зачем Коля обхаживает начальника? Желает заполучить с его помощью тепленькое местечко в штабе, тем самым допуск к секретам РОВС? А быть может, Центр желает разделаться с опаснейшим врагом руками мужа?..»

Мысль не на шутку напугала, Плевицкая невольно охнула.

— Что с вами? — участливо спросила Лидия Давыдовна.

Надежда Васильевна пожаловалась, что чуть было не подавилась рыбной косточкой. Помнила, каких ухищрений стоило добиться от Кутепова согласия посетить ресторан. «Вряд ли против Кутепова готовят теракт, иначе первым заподозрят моего благоверного… А Кутепов бесстрашен: явился без охраны, впрочем, ее нет и во время инспекционных поездок, при посещении госпиталя…»

Плевицкая была тщеславна и желала, чтобы в Москве обязательно узнали, что «Фермерша» не только шифрует и расшифровывает донесения, но хитро устроила встречу с Кутеповым, для чего взяла в союзники Лидию Давыдовну.

Вокруг столика раздались возгласы: посетители приветствовали двух генералов, подняли бокалы в их честь и за здравие. Пришлось Кутепову и Скоблину вставать, благодарить.

«Ресторан выбран удачно — завтра весь русский Париж заговорит о дружбе Коли с начальником РОВС, — порадовалась Надежда Васильевна. — В Галлиполи Кутепов был косноязычен, сейчас больше слушает, нежели говорит. Мотает услышанное на ус, присматривается к Коле? Говорят, в бою стоял под пулями противника, не прятался в блиндажи, укрытия, обещал при пленении последнюю пулю пустить себе в лоб… Расположить такого архисложно…»

В отличие от Кутепова Скоблин был напряжен. Обернувшись к Лидии Давыдовне, он стал любезничать, но руки крутили вилку, чуть дрожали, пришлось вилку отложить, руки спрятать под стол на колени.

«Надо помочь успокоиться, — решила Плевицкая. — Отвлечь от мрачных мыслей… Отчего Центр заинтересовался Кутеповым? Опасен, слишком деятелен, придает большое значение забросу диверсантов, планирует новые теракты, вроде убийства в Лозанне Воровского? Неужели коса нашла на камень, терпению большевиков настал конец и на белый террор решили ответить своим? Но убийство приведет к озлоблению, ответному удару!..»

Вспомнила просьбу мужа оставить его ненадолго с глазу на глаз с начальником и обернулась к Лидии:

— Мужчины нас извинят, отпустят почистить перышки.

Подхватила генеральшу и увела в дамскую комнату.

— Ваша инициатива? — спросил Кутепов.

— Что имеете в виду? — словно не понял Скоблин.

— Оставить нас одних?

— Угадали, — подтвердил генерал. — При сугубо мужской беседе дамам делать нечего. Довольно давно подозревал о зреющем за вашей спиной заговоре лиц из ближайшего окружения, но не имел доказательств. Теперь таковые есть, посему считаю необходимым поставить в известность…

Кутепов перебил:

— В РОВС проник агент ЧК? Этого следовало ожидать: проникновение противника в противоположный лагерь не редкость, стоит вспомнить Библию. Если мы засылаем к большевикам своих людей, то и они вправе делать то же самое. Противоборство разведок было, есть и будет. Продолжайте.

— Рядом с вами не обычные завистники или несогласные с тактикой, а предатели, они пустили глубокие корни, и их, как понимаете, следует незамедлительно отрубить, вырвать, не то задушат святое дело. Возникает справедливый вопрос: почему для сообщения я выбрал неподходящее место? Отвечу: у любого, в том числе вашего кабинета могут быть «уши», тому масса примеров. Не придется удивляться, если секретные службы приютившей нас Франции в курсе всего, чем занимаемся.

— Я догадывался, что подслушивают, но приказал помощнику по секретной части полковнику Зайцеву не искать и не убирать микрофоны. Французов не стоит опасаться — пусть слушают сколько желают, против них ничего не замышляем. Что касается чекистов, внимание к нам используем в собственных интересах — подбрасываем дезинформацию, пускаем по ложному пути. — Кутепов выпил глоток сельтерской. — Позвали лишь для того, чтобы доложить о происках Москвы или еще зачем-то?

— Еще зачем-то, — подтвердил Скоблин.

— Выкладывайте.

— Не здесь.

— Считаете, что и тут небезопасно?

— Предосторожность не повредит.

— Похвально, что проявляете бдительность. — Кутепов впился взглядом в собеседника, и Скоблину стало жарко, затем бросило в холод. — Многие, но не я, считают, что вы под каблуком жены, с головой ушли в концертную деятельность. Рад, что это не так, вам дорог РОВС, близко к сердцу принимаете его победы и неудачи, боретесь за чистоту его рядов.

Кутепов сверлил Скоблина острым взглядом, ожидая, что генерал представит неоспоримые факты предательства.

— Чекисты вербуют себе союзников? Кто же клюнул на посулы, продался, как Иуда? Обвинения должны быть подтверждены фактами.

— Вы получите их.

— Документы с вами?

— Никак нет. Завтра воскресенье, в нашем соборе пройдет литургия по генералу Александру Кульберсу.

— Предлагаете встретиться в соборе?

— Там будет слишком многолюдно, лучше вблизи собора.

— Когда?

— В одиннадцать на бульваре Инвалидов.

Для принятия решения Кутепову хватило пары секунд.

— Договорились.

До возвращения дам генералы доели салат, осушили несколько рюмок. Скоблин пожаловался на трудности с организацией концертов, Кутепов посетовал на леность сына. О житейском продолжали говорить и при женах. После одиннадцати Кутеповы засобирались домой. Скоблин предложил заказать такси, но начальник попросил не беспокоиться:

— Русские таксисты любезно обслуживают меня за минимальную плату.

Возле ресторана действительно ждала машина. При виде генералов с женами водитель гостеприимно распахнул дверцу.

— Здравия желаю! Куда прикажете?

— Домой, любезный, домой, — ответила Лидия.

— Весьма признательны за проведенный вечер, — поблагодарил Кутепов, помогая супруге усесться в машину.

Николай Владимирович приложил руку к полям шляпы и, когда машина отъехала, подозвал другое такси, но не сел рядом с Плевицкой, а поспешил к телефонной будке.

«Этот таксофон точно не прослушивается. Если нахожусь под наблюдением агентов внутренней разведки РОВС, решат, что втайне от жены звоню любовнице».

Набрал пятизначный номер. Услышал по-немецки: «Вас слушают, будьте коротки!», четко доложил:

— Он дал согласие! Встречаемся завтра в одиннадцать на пути к русской церкви. Вряд ли прибудет на авто, думаю, будет без охраны. На всякий случай побеспокойтесь, чтобы не было прикрепленной к генералу машины!

— Ясно, — уже по-русски ответили в трубке.

Скоблин успокоенно вздохнул. Снял шляпу, помахал ее перед горевшим лицом.

«Свою миссию выполнил. Завершат другие».

Вернулся к машине, уселся подле жены. По пути к гостинице ни Скоблин, ни Плевицкая не произнесли ни слова. В лифте генерал размышлял: «Интересно, сколько человек прислал Центр? Москва придает большое значение операции и, без сомнения, выбрала опытных для проведения подобных щекотливых дел. Дай-то Бог, чтобы задуманное и спланированное прошло без сбоя».

8

Ночь с субботы на воскресенье Кутепов провел прескверно: сна долго не было ни в одном глазу.

Генерал ворочался с боку на бок, мял под головой подушку, пытался думать об отвлеченном или приятном, гнал дурные мысли… Когда ухищрения не помогли, вспомнил о прописанных в случае бессонницы таблетках.

«К черту фармакологию! Пусть на нее молится Лида. Любые лекарства помогают лишь ненадолго, к тому же организм привыкает к пилюлям, порошкам, микстурам и трудно отвыкает… Отчего не спится? Переборщил со спиртным? Не стоило мешать мартини с водкой… Из ресторана вышел с ясной головой, а Скоблин, по всему, считал, что питаю слабость к выпивке и заказал две бутылки «Смирновской», мартини, дамам ликер — почти все осталось нетронутым…»

Решил не ворочаться, чтобы не разбудить жену. Нестерпимо захотелось подымить, хотя с куревом раз и навсегда простился в конце девятнадцатого года, поддавшись уговорам супруги поберечь здоровье.

«Отвык от табака быстро, отчего же потянуло сейчас? В доме нет сигарет, впрочем, табак есть у денщика, но, кажется, жевательный и не нюхательный… Что мешает уснуть? Не ел ничего острого, жирного, что тяжело для пищеварения, продукты в ресторане высшего сорта, свежие… И давление в норме — в затылке не давит, веки не тяжелы…»

Вспомнил, как Лида просила забыть о делах, отдохнуть на полную катушку. Просьбу постарался выполнить, как умел поддерживал светскую беседу, дамам улыбался, похвалил сервировку стола, мастерство кулинаров…

Пришел к неутешительному выводу: в бессоннице виноваты угар, дым, которые окружали в ресторане.

«Курить вредно, но еще вреднее дышать чужим дымом!.. Что-то непонятное гложет, какое-то недоброе предчувствие…»

Отмел политику с вечными интригами, стал думать о Лиде, сыне, но вместо их образов словно наяву увидел… Плевицкую.

«Давненько по ночам не являлись дамочки! Узнай Лида, кто вспомнился ее благоверному глубокой ночью, и разгорится скандал, на которые жена мастерица — сдержанна лишь при посторонних, дома частенько взрывается, устраивает сцены ревности, хотя поводов не даю… Жена досталась далеко не сахар, но посторонние считали Лиду сущим ангелом — на такую, говорили, только молиться, с такой надо сдувать пылинки, носить на руках…»

Кутепов хмыкнул в усы, перевернулся на правый бок, вытянул ноги и наконец-то погрузился в желаемый сон…

В эти же часы в свою каморку под крышей вернулся поручик Фортунато из бригады шоферов-галлиполийцев, кому было поручено обслуживать Кутепова. Минувший день выдался неудачным, пришлось долго безрезультатно колесить по Парижу в поисках пассажиров. Удалось подвезти лишь парочку молодых, дряхлого старца, толстяка на представление в «Фоли Бержер» и проститутку, спешащую по вызову к клиенту.

«Выручка снова не окупит затраченные бензин и масло… Если дела так пойдут дальше, разорюсь, придется расстаться с машиной, искать иную работенку, что при безработице особенно среди эмигрантов, затруднительно: нас на фабрики и заводы не берут…»

Последнее время едва сводил концы с концами — весь заработок уходил на оплату комнатушки под косым потолком, обед в дешевом бистро и ремонт машины. Скоро станет нечем платить и за квартиру, аренду гаража. Успокаивало лишь то, что бедствует не он один, трудные времена переживают многие соотечественники.

«Отчего клиентов с каждым днем все меньше? — Фортунато снял штиблеты, стянул брюки. — Предпочитают подземку, что значительно дешевле и быстрее — под землей не бывает заторов транспорта, пробок? Имел бы сбережения, занялся коммерцией. Только где взять в долг под божеские проценты одну-две тысячи франков?»

Залез под одеяло, свернулся калачиком — в мансарде не было батареи, из окна веяло холодом. Перед тем как отойти ко сну, бывший поручик Добрармии, кавалер двух орденов, контуженный под Калачом, получивший в Крыму пулевое ранение, подумал:

«Завтра воскресенье, завтра возить Кутепова — платит штаб РОВС. К дому генерала следует прибыть без четверти одиннадцать — Кутепов не терпит опозданий, сам точен как часы…»

Фортунато зевнул и провалился в глубокий сон уставшего за долгий день сидения за рулем человека. Шофер не подозревал, что в его отсутствие в мансарде побывал непрошеный гость, умело справившись с несложным на двери замком. Ничего не похитил, даже не рылся в ящиках комода, лишь перевел стрелку старого будильника на час назад. И неслышно покинул каморку.

9

Кутепов вышел из дома без четверти одиннадцать и нахмурился: автомашины на привычном месте не было.

«Что помешало приехать? Забарахлил мотор, прокололась шина, а запасной под рукой не оказалось? Заболел водитель? Но могли заменить, прислать другое авто. Придется отчитать за разгильдяйство».

Стояла типичная для января в Париже погода с мелким, тающим в полете снежком. Генерал еще раз поискал взглядом машину и быстрыми шагами пересек улицу.

«Бегу вприпрыжку, словно мальчишка — со стороны выглядит смешно…»

Возле афишной тумбы приубавил шаг. Среди приглашений на вернисаж, спектакли, распродажу устаревших моделей одежды не было афиши с фамилией Плевицкая.

«Видимо, делает перерыв в концертной деятельности, готовит новую программу или не любит крикливую рекламу. Но без нее не собрать публику, петь придется перед пустым залом…»

В спину бил ветер, он подгонял, не позволял шагать не спеша.

«Уж позабыл, когда гулял по городу, все в авто да в авто. А Париж, несмотря на ненастную погоду, красив, жаль, нельзя пройтись подольше и подальше — поджимает время».

Кутепов миновал ухоженный скверик, за которым виднелись купола русского собора.

«Черт с ним, с водителем — отменю нагоняй. Будь авто, не получил бы удовольствия от прогулки на свежем воздухе. Не проговориться бы Лиде, что ходил пешим, иначе станет корить за потерю бдительности, пугать опасностью схватить на морозе бронхит. Прогулка не придется по нраву и в штабе — напомнят о происках чекистов, что собачья чушь — лишь полным идиотам взбредет в голову убивать меня в Париже ясным днем…»

Вероятность подвергнуться нападению была столь невероятной и абсурдной, что Кутепов усмехнулся:

«Лишь слабые и трусливые прячут душонки в пятки. Со смертью лицом к лицу встречался не раз, никогда не вымаливал у костлявой снисхождения, не кланялся. Нельзя жить и оглядываться при каждом шаге. Еще никого из наших в Париже не убивали, в других городах случалось, но только не здесь. От чекистов, правда, можно ждать сюрпризов, но не в центре Европы…»

Чуть приубавил шаги возле продавщицы жареных каштанов, невольно обернулся вслед прошедшей мимо курсистке.

«Не постарел, коль обращаю внимание на молоденьких мамзелек!»

Запах каштанов в жаровне перебивал выхлопные газы машин.

В темном пальто, касторовой шляпе Кутепов ничем не выделялся среди прохожих, начальника РОВС можно было принять за клерка, маклера, рантье, но только не за боевого генерала, всю свою сознательную жизнь посвятившего борьбе за свободу Отчизны.

«Напрасно забыл о прогулках перед сном и вчера из ресторана поехали на такси — стоило пройтись, тем более что квартира в пяти минутах, тогда бы не мучила бессонница. Прошагал всего ничего, а чувствую прилив сил, просветление в голове. Решено: с завтрашнего дня в штаб и обратно иду пешим, другое дело посещение военных училищ, смотры, инспекции частей, туда, понятно, на своих двоих не дошагать…»

— Александр Павлович!

Кутепов замер.

Окликнули от стоящей на углу Русселе и Удино легковой автомашины.

Кутепов не шелохнулся: позвавший был не знаком. Человек у машины догадался, что удерживает генерала.

— День добрый! Я от господина Скоблина, к сожалению, он задерживается, за что извиняется. Прошу в машину, — незнакомец подошел к Кутепову, взял его за локоть, крепко сжал.

«Что задержало Скоблина? И чья машина?» — пронеслось у генерала в голове.

— Где Скоблин?

— Ждет вас, точнее, нас. Попросил встретить и доставить до места беседы.

— Я жду документов, а не беседу!

— Будут документы, получите из рук в руки, — успокоил незнакомец уже иным тоном, где пропали нотки уважения к высокому воинскому званию. — Поспешите, иначе привлечем ненужное внимание прохожих.

«Что помешало явиться всегда исполнительному Скоблину? — продолжал задавать себе вопросы Кутепов. — Сам попросил о встрече, назвал место, время, а прислал другое лицо, точнее, лиц!»

Около машины стояли двое.

«Третий за рулем… Какая к черту конфиденциальность, если о встрече известно троим, не считая Скоблина?»

Кутепова держали уже за обе руки, притом так, что было не вырваться. Александр Павлович напрягся, рванулся из сдавивших тисков, но ничего не вышло.

«Насилие? Не потерплю!»

Неподалеку маячил полицейский, Кутепов позвал его, но страж порядка повел себя странно — подошел и вместе с двумя незнакомцами грубо втолкнул генерала в машину.

Все произошло настолько быстро, что никто из прохожих не обратил внимания на случившееся на перекрестке.

Оказавшись на заднем сиденье между дюжими незнакомцами, Кутепов попытался оказать сопротивление, но силы были неравны, борьба недолга и завершилась не в пользу генерала.

«Сам во всем виноват — никто не заставлял отказываться от охраны! Сколько раз напоминали о бдительности, но я не желал слушать! — ругал себя Кутепов за беспечность. — В чьи попал руки, кому встал поперек дороги? Агентам Москвы или своим?»

Машина выехала на Удино, свернула на бульвар Инвалидов и помчалась к загородному шоссе. Двое не позволяли генералу пошевельнуться: голову прижали к груди, на глаза нахлобучили шляпу, плечи сдавили так, что стало трудно дышать.

«Куда везут? На пустырь, чтоб отправить к праотцам, сбросить в Сену? Нельзя отчаиваться, терять присутствие духа! Буду бороться насколько хватит сил… Скоро воскресное богослужение и, когда не явлюсь, организуют поиски…»

Еще что-либо подумать не успел — лицо накрыл платок, в нос ударил запах хлороформа. Сердце забилось сильнее и чаще. В угасающем сознании промелькнуло предостережение врача: «У вас, господин генерал, пошаливает сердечко: успели-таки потрепать моторчик. Думаю, что причина не в чрезмерных любовных утехах, а в службе. Настоятельно советую поберечься от волнений, хотя, как понимаю, при вашей должности это невозможно, тем не менее следите за сердечком…»

Кутепов не придал значения совету.

Сознание покидало. Последнее, о чем подумал генерал, была досада на свою непростительную беспечность, наплевательское отношение к бдительности.

«Мне нет оправдания! Сам полез в волчью яму! Как мог считать Скоблина, этого подлого предателя, подлеца порядочным? И в результате попался на крючок…»

Кутепов еще раз дернулся и обмяк…

— Как долго проспит? — спросил старший в группе Яков Серебрянский.

— Не меньше часа, может, больше, это смотря сколько надышался, — предположил заместитель начальника КРО ОГПУ Пузицкий.

Возле моста Альма машина замерла в веренице остановившегося транспорта.

— Пробка или проверка документов? Не хватает, чтобы заглянули к нам в машину! — нахмурился Серебрянский, но резидент ИНО во Франции Зиновий Волович успокоил:

— Не могли так быстро хватиться пропажи. Видимо, впереди авария, разбирают ее причину. Пока с нами страж порядка, — Волович тронул за плечо сидящего впереди рядом с водителем «полицейского», — опасаться нечего.

— Помогли бы навести порядок! Языком владеете безукоризненно, лучше коренных парижан.

— Меня могут узнать: как-никак второй год тружусь в посольстве, — глухо ответил Арене (он же Альтер), но все же вышел, стал помогать регулировать движение и, когда машины сдвинулись с места, вернулся.

— Как объект?

— Спит точно младенец после мамкиной сиськи.

— Удача, что не поднял крик.

— И не вырвался, иначе с нас сняли бы стружку, понизили в звании, послали служить за Полярный круг.

За городом потянулись перелески, фермы, поля. В машине молчали, вновь заговорили, когда авто замерло у пустынного взморья в районе Трувилля.

— Где пароход?

— На подходе. Наши координаты известны, и время обговорено, ошибка может быть в десяток минут.

— Море неспокойно: поднялся ветряга, штормит. Трудновато будет доплыть, еще труднее вернуться…

Гривастые, с двухэтажный дом волны неудержимо накатывались на берег, разбивались о валуны, ворошили гальку, с шумом возвращались в пучину, чтобы снова понестись на безлюдный пляж, окатить его пе-нойС. еребрянский приподнял с головы спящего Кутепова шляпу, нахмурился, но сидящий с другой стороны генерала Зиновий Волович успокоил:

— Все идет как по маслу.

— Еще накаркаете! — обрезал Пузицкий.

В машине повисла тяжелая тишина.

Пузицкий взглянул на наручные часы швейцарской марки, которые выдали перед отправкой на задание вместе с одеждой, имеющей французские этикетки.

В тягостном ожидании пароходного гудка или звона колокола-рынды прошло полчаса. Торговое судно «Спартак» появилось из-за мыса без сигнала. В миле от берега застопорило ход. Спустили шлюпку с четверкой матросов.

— Волны злее тещи.

— Укачает в такой шторм.

— Нас да, но не матросов.

— Было бы сейчас лето, море не волновалось…

— Тебя не спросили, когда проводить операцию!

Не признаваясь, трое чекистов и водитель мечтали об одном — поскорее сдать «груз».

Шлюпка, наперекор волнам, приближалась к берегу. Гребцы дружно всаживали весла в кипящую воду. Когда дно коснулось гальки, два матроса спрыгнули, стали тянуть шлюпку.

Пребывающего в глубоком сне — точнее, беспамятстве, Кутепова извлекли из машины, донесли до шлюпки, уложили на дно, следом через борт перешагнули Пузицкий и Арене.

— Избавьтесь от машины, — напомнил старший группы. — И снимите номера — они хотя и фальшивые, но могут навести на наш след.

— Слушаюсь, — ответил водитель.

Весла зарылись в волны, шлюпка двинулась к пароходу, на этот раз быстрее — подгонял ветер.

На борту Кутепова унесли в каюту, положили на узкую койку, приставили к пленнику часового.

— Поздравляю! — сказал второй помощник капитана.

— Рано, — возразил Пузицкий. — Вернемся домой — тогда поздравите.

— Пленник спит как убитый.

— Ему ничего не остается, как дрыхнуть. Пусть выспится, а проспится, поймет безнадежность своего положения, станет сговорчивее, перестанет ерепениться. Долго шли к нам?

— Пять суток. Пугали качкой, морской болезнью, но обошлось, иначе бы матросы засмеяли: второй помощник капитана, а от качки мутит, выворачивает наизнанку.

— Давно на «Спартаке»?

— Прибыл перед самым отходом из Ленинграда, до этого плавал лишь в озере на лодке.

— До прихода к нам были…

— Врачом, — признался помощник капитана по политической части.

Пузицкий кашлянул.

— Тогда вам и карты в руки. Будете следить за здоровьем клиента. Станет укачивать — поможете переносить качку, чтоб доставить здоровым…

Ку т е п о в А. П. По одной из версий умер на борту парохода «Спартак» по пути в Новороссийск от сердечного припадка, в чем была виновата передозировка хлороформа — генерал нашел вечное упокоение на дне моря.

«Красная звезда». 1965. 22 сентября:

…комиссар 2-го ранга госбезопасности генерал-полковник запаса Сергей Васильевич Пузицкий блестяще провел операцию по аресту Кутепова и ряда других белогвардейских организаторов и вдохновителей иностранной интервенции и Гражданской войны.

Я н о в и ч В. Б. (Волович Захар Ильич), начальник 2-го (оперативного) отдела ГУГБ НКВД. 1 мая 1936 г. награжден орденом Красного Знамени. 2 мая «Правда» поместила снимок, где он рядом со Сталиным. В середине 1937 г. обвинен в троцкизме, сотрудничестве с Сюрте женераль, американской, японской разведками и расстрелян. Жена Александра Иосифовна (Бурцева) повторила судьбу мужа.

Ф е д о р (фамилия неизвестна) после пропажи генерала жил на пособие безработного. Во время оккупации Франции Германией убил ефрейтора патруля, застрелен.

Ф о р т у н а т о (имя неизвестно) продал такси, переехал в более дешевую квартиру. Долго искал работу. В 1936 г. с группой соотечественников уехал в Испанию, воевал у республиканцев в русском батальоне. По непроверенным данным, погиб в бою.

Ку т е п о в а Л. Д., урожденная Кюст, после пропажи мужа переехала в Ригу, затем в Югославию. Когда газета «Известия» сообщила, что Кутепов бежал с кассой РОВС в Южную Америку, выступила с опровержением. Умерла (приблизительно) в 1943 г.

Ку т е п о в П. А. продолжал учебу в гимназии, затем в кадетском корпусе, университете на отделении славистики. Не верил в гибель отца, утверждал, что тот живет в РСФСР под именем… маршала Тимошенко. В конце 2-й Мировой войны служил в советской военной миссии в Загребе. Получил советское гражданство. По прибытии в Ленинград арестован, судим как враг народа, осужден на 25 лет. Освобожден в 1954 г. Работал в издательском отделе Московской патриархии.

10

Первой забеспокоилась Лидия Давыдовна Кутепова. Когда муж не явился к обеду, затем к ужину, не вернулся утром, генеральша, проведя бессонную ночь, поставила об этом в известность первого заместителя начальника РОВС с конца апреля 1928 года Евгения Карловича Миллера. На ее справедливый вопрос: «Где мой Александр Павлович? Впервые, не предупредив, не явился ночевать!» никто из подчиненных не дал вразумительного ответа.

Когда минуло десять часов, созвали экстренное совещание штаба. За каждым послали порученца, и в осиротевшем кабинете начальника собралось восемь высших офицеров. Возник не очень громкий гвалт — все говорили одновременно, перебивая друг друга, высказывали свои версии случившегося, предлагали способы поисков пропавшего.

— Не вижу причин для паники! Генерал мог засидеться в гостях, в ресторане, наконец в игорном доме, просто забыл позвонить жене, предупредить о задержке.

— Не исключено, что ушел на тайное от супруги свидание: мы все грешны, и он не исключение. Александр Павлович не стар, может иметь на стороне любовную связь! — Чушь! Он примерный семьянин, как никто другой верен супруге!

— Всегда и во всем предельно точен, никогда не опаздывал, так что пропажа более чем странна…

— Если случилось что-то неординарное, то по пути в собор, куда он должен был прийти. — Последней его видела консьержка. — Звонили в больницы? — Ни в одной не имеют понятия о таком больном.

— Пардон, но генерал здоров как бык, докторов обходит за версту, при чем больницы?

— Мог быть доставлен в больницу с потерей сознания, не имея возможности назвать себя… — При нем документы!

— Их могли похитить вместе с часами, кошельком, и в больнице записать как неизвестного.

— Какая больница? Он был всегда бодр.

— Почему говорите в прошедшем времени? Рано хороните.

— Профессор Алексинский обмолвился о сердечной недостаточности генерала…

— Не забывайте, что для Москвы он кость в горле!..

Решили немедленно начать поиски, следствие передать парижской полиции, которая имеет богатый опыт в расследовании любых преступлений. Кое-кто с этим не согласился, утверждал, что можно обойтись собственными силами, напомнил, что в рядах РОВС опытные сыскари, криминалисты. Один из полковников с пеной у рта требовал арестовать подозреваемых, допросить с пристрастием, но ему мягко напомнили, что эмигрантам запрещено вести следствие, тем более карать, к тому же арестовывать некого.

К вечеру понедельника 27 января о случившемся узнал весь Париж, за ним Франция, другие страны. Газеты раструбили в экстренных выпусках с кричащими заголовками о пропаже видного деятеля русского зарубежья, главы антисоветской военизированной организации.

Журналисты сошлись во мнении, что Кутепова украли, вывезут в СССР, станут там пытать.

Русские газеты «Возрождение», «Последние известия» написали, что у чекистов длинные руки, которые могли дотянуться до центра Европы, требовали от французских властей немедленно провести тщательный обыск в советских торгпредстве, полпредстве на рю де Греналь и разгромить змеиное гнездо.

Довольно авторитетные «Эко де Пари», «Либерте» обратились к премьер-министру Андре Пиеринно с предложением прекратить дипломатические отношения с СССР, отозвать французского посла, выслать всех сотрудников советских учреждений.

Нужно изгнать разбойников из их нор! А в главной советской норе — посольстве произвести обыск, который поможет отыскать следы господина Кутепова.

Разрыва отношений с Советским Союзом потребовали депутаты правой и умеренной партий. Премьер-министр промолчал, понимая, как важно для его страны сохранение нормальных отношений со Страной Советов, но, чтобы успокоить членов правительства, отдал приказ приступить к расследованию.

Следствие начали засучив рукава. Выявили очевидцев, видевших в злополучное воскресенье Кутепова у кинотеатра «Севр-Палас» на рю Руссель. Директор католической клиники Святого Иоанна приметил в тот день на перекрестке автомобиль и двух господ, одетых в одинаковые макинтоши и шляпы, а также полицейского, что было странно: на этом месте прежде не выставлялся пост. Неожиданно появившийся блюститель порядка сел в машину рядом с водителем, авто уехало в сторону бульвара Инвалидов. Еще один свидетель, уборщик бульвара, видел, как трое, в том числе полицейский, втолкнули в машину человека с бородкой.

Пропажу Кутепова сравнили с историей Манкиевича, который, в отличие от Кутепова, ничем себя в борьбе с новой Россией не проявил, по всей вероятности, сбежал от кредиторов, а чтобы пустить пыль в глаза общественности, оставил письмо о ложном самоубийстве.

Следователи записали показания, опросили сотню людей, проверили различные версии — от романтического побега Кутепова с молодой любовницей и до возвращения купленного большевиками генерала в Россию.

Следователи считали, что если Кутепов похитил казенные деньги, нежится под солнцем Аргентины, его схватят и доставят в Париж как уголовного преступника. В это мало кто верил, как и в то, что генерала силой увезли на Родину: до России надо миновать несколько государств, столько же границ.

Стало известно, что за пару дней до 26-го неустановленное лицо по подложным документам взяло напрокат машину, которую обнаружили сгоревшей за городом.

Следствие узнало, что незадолго до пропажи Кутепов встретился в Берлине с прибывшим из Москвы бывшим командиром корпуса, генералом Поповым, который попросил беречься, так как против главы РОВС замышляется нечто ужасное.

— Попов или подсадная утка, или честнейший человек, желавший Кутепову добра! — заявил многолетний и неутомимый боец с царской охранкой, затем большевизмом В. Л. Бурцев и, узнав об аресте в Москве Попова, написал в газете:

Какова причина ареста? Только ли встреча с Кутеповым или это предостережение? Считаю, что в пропаже Кутепова Попов не виноват. Генерал оказался в руках агентов большевиков благодаря кому-то из близкого окружения, имеющему многолетнюю крепкую связь с советской контрразведкой.

Заявление ненадолго взволновало русскую эмиграцию, посчитали, что Попов арестован за валютные махинации.

Русский журнал «Часовой» призвал «ответить большевикам поголовным вступлением в РОВС подросшей молодежи, что войдет в историю борьбы с Советами как кутеповский призыв».

Одна из газет напомнила высказывание Кутепова:

Для низвержения советской власти создаются объединения русских эмигрантов, нацеленные исключительно на борьбу с большевиками. Никаких межпартийных споров быть не должно, так как они распылят силы РОВС,

который готов взяться за печатанье антисоветских листовок, прокламаций для распространения внутри России. Одновременно готовится вооруженное восстание, которое начнется не позже весны 1931 года. До успешного выступления уже сегодня направляются в различные регионы СССР специально подготовленные офицеры. Нас ждет беспощадная борьба, только так можно рассчитывать на успех.

Цитату газета дополнила комментарием:

После такого громогласного заявления любой противник постарается поскорее избавиться от генерала, что и было сделано: чекисты опередили намерения Кутепова на целый год, помешали ему выполнить задуманное.

Французское правительство объявило награду в один миллион франков за указание местопребывания видного политика, военачальника объединения русских эмигрантов. Обещанная награда дала результаты: в полицейский комиссариат пришел водитель такси Фортунато с заявлением, что в воскресенье кто-то перевел стрелки его часов, отчего он подал автомобиль к дому генерала с опозданием на час. Показания запротоколировали, но не придали им значения, посчитав, что заявитель просто забыл завести будильник или часы были неисправными.

Желание помочь следствию высказали еще несколько человек: двое оказались умалишенными, состоящими на учете в психиатрических клиниках, один доброхот преклонных лет страдал старческим маразмом, остальные не сообщили ничего существенного, желая просто попасть на страницы газет.

— Нужна нота протеста, притом немедленно, — требовали рядовые эмигранты. — Трудно поверить, что не отыскали ни единого следа Кутепова! Куда смотрит правительство?

За правительство ответил вездесущий Бурцев:

— Нота не поможет вызволить из плена Александра Павловича. Большевики ответят своей нотой, где гневно осудят деятельность на территории Франции антисоветских организаций, имеющих террористические цели.

Пришла весна, и пресса, а с нею читатели стали терять интерес к исчезновению русского генерала, появились новые сенсации, вроде убийства содержанки министра, похищения из частного сейфа банка коллекции бриллиантов, рождения ребенка с двумя головами. Не теряли надежды найти генерала лишь в штабе РОВС, где считали, что Кутепов не погиб, не увезен за пределы страны и отыщется, надо лишь запастись терпением. С пропажей Кутепова РОВС не свернул деятельность, провел ряд военных сборов, отправил в Россию очередных диверсантов, принял в организацию группу соотечественников, проживающих на севере Африки и в Китае. Чтобы никто не посмел заявить, будто обезглавленная организация бездельничает, а штаб напрасно ест свой хлеб, бразды правления поспешили передать генерал-лейтенанту Миллеру, о чем он подписал приказ:

Ввиду безвестного отсутствия председателя Р.О.В.С. генерала от инфантерии Кутепова как первый его заместитель вступил в должность руководителя Р.О.В.С.

Весну 1930 года сменило лето. Надежды на спасение Кутепова рухнули, большинство эмигрантов смирились с потерей Кутепова. Были и недовольные ходом следствия. Чтобы притушить ропот, Миллер громогласно заявил на одном из собраний (потом повторил для прессы), что клянется продолжать святое дело Кутепова, просит русских в Европе не поддаваться панике и всяким провокациям, не верить вздорным слухам, небылицам, которые на руку врагам, желающим произвести раскол в белом движении. Что касается следствия, то новый начальник РОВС перепоручил его полностью Сюрте женераль, надеясь на неограниченные возможности французской полиции.

Как только со дня исчезновения Кутепова исполнилось сорок дней, в штабе заикнулись, что надо помянуть генерала, но большинство воспротивились, продолжая считать Кутепова живым. Это мнение поддержала газета «Известия», опубликовавшая сообщение собственного корреспондента из Амстердама:

По достоверным сведениям, исходящим из кругов, имеющих отношение к правым элементам, виновниками исчезновения Кутепова являются сами белогвардейцы, а именно та часть русских, которые добивались отстранения Кутепова и замены его своим кандидатом.

Есть прямые данные, указывающие, что г. Кутепов, отчаявшись в борьбе с этой частью белогвардейцев и не видя другого выхода, решил уйти с политической арены, выехал незаметно в одну из республик Южной Америки, взяв с собой солидную денежную сумму и любимую даму.

Когда информация дошла до Лидии Давыдовны Кутеповой, она закатила к потолку глаза.

— Боже правый! И как не отсохла рука у писавшего? Как посмели бросить тень не только на Александра Павловича, но и на меня? Бегство с любовницей и казенными деньгами — несусветная чушь!

Кутепова пригласила в осиротевший дом журналистов. Предваряя вопросы, среди которых могли быть и унижающие честь, достоинство хозяйки, заявила, что супруг был исключительно примерным семьянином, отличным отцом, не способным на предательство жены, сына.

— Быть может, бежал от кредиторов? — спросили Кутепову и получили ответ:

— Он не брал ни сантима в долг! Ни у частных лиц, ни ссуду в банке! Для безбедного существования семье хватало генеральской пенсии и жалованья.

Журналист не отставал:

— Но ваш супруг мог играть на бирже, в игорном доме, не ставя об этом вас в известность.

— Терпеть не мог всякие игры на деньги, в том числе карты. Был азартен, но не в игре.

— Кто заинтересован в устранении генерала?

— Большевики, точнее, чекисты.

11

Стоило представителям прессы уйти, как денщик (он сильно сдал после пропажи хозяина, пил целую неделю, еще неделю приходил в божеский вид), доложил о приходе гостьи.

— Не желаю никого видеть! — вспылила Кутепова. — Скажи, что приболела, занята, наконец соври что-нибудь!

— Так ить не простая гостья, а генеральша, — уточнил Федор. — Вроде ваша сердечная подружка, певичка.

Плевицкая не вошла, а ворвалась в гостиную. Бросилась к хозяйке, обняла, зарылась лицом у нее на груди, по-деревенски, как умеют профессиональные плакальщицы, запричитала:

— Да за какие такие грехи тяжкие явилось непрошено горюшко горькое? За что напасти накрыли черным крылом наши головы? И как у извергов только рука поднялась на Александра свет Палыча, как она не отсохла? Как супостаты осмелились пойти на проклятое Богом дело? Нет веры всяким россказням, что пишут газеты! Не хочу слушать домыслы, где один лживее другого! Знаю, ждет антихристов страшный суд и на земле, и на небесах, гореть им в геенне огненной! Знаю, победят силы правды все злое, вернется беспременно Александр Палыч и будет радовать всех нас!..

Плевицкая размазывала по лицу слезы с краской.

— Мой-то Коля ходит точно в воду опущенный! Места себе не находит, с лица спал, сна лишился, все о начальнике печалится. И у меня сердце изболелось, дай, решила, утешу Лидушку, чтоб не одна горе горевала! Поплачь, подружка дорогая, чуток полегчает!.. — продолжала голосить Плевицкая: — Не будем терять надежду на лучшее! Сердце подсказывает, что беспременно увидим дорогого Александра Палыча невредимым, объявится коль не сегодня, так вскорости! Все, кто знал его, и мой Коля в том числе, не перестают молиться за здравие генерала, благодарить за все то хорошее, что сделал обездоленным, лишенным Родины! Припомните мои слова: поплатятся подлые супостаты за содеянное, не будет им покоя ни на этом, ни на другом свете!..

Генеральши рыдали в два голоса, точно стояли у гроба с усопшим, прощались с ним навсегда.

— Верю лишь собственному сердцу, лишь оно одно ни разу не обмануло, предостерегало от необдуманных шагов, предсказывало будущее! И нынче говорит, что вслед за бедами придет долгожданная радость!..

Обнадеживающие слова заставили Кутепову чуть успокоиться. Сквозь всхлипы благодарила:

— Спасибо, милочка!.. Крепилась, чтоб не показать слабость, а сейчас… Спасибо за сердечное участие!

На плач женщин вышли Федор и Павлик. Перепуганный не на шутку мальчик прижался к старому казаку.

Надежда Васильевна заговорила с гимназистом:

— Сделал уроки?

— Осталась математика, — признался Павлик.

— Не любишь этот предмет? А какой учишь с удовольствием?

— Историю России. Сейчас проходим Ивана Грозного и его опричников…

— А родную словесность, стихи, прозу наших классиков?

— Тоже люблю.

— Нынче же пришло роскошное издание русских сказок с иллюстрациями Билибина и случайно купленные сочинения по истории Ишимовой. Кстати, эту книгу уважал сам Пушкин. Скажешь, что давно вырос из сказок? Но их можно перечитывать в любом возрасте, вплоть до старости. Еще подарю мою книгу о детстве в деревне. — Обернувшись к приходящей в себя Кутеповой, добавила: — Если бы не бескорыстная помощь господина Эйтингона, книгу бы не выпустила: типография заломила ошеломляюще крупную сумму, к тому же налоги…

Кутепова поцеловала сына в лоб, напомнила о несделанных домашних уроках и отослала. Затем спрятала лицо в ладони.

— Поплачьте, милочка, не стесняйтесь слез, они очищают душу, — Плевицкая снова заголосила. За многолетнюю жизнь на сцене она научилась многому, в том числе в нужную минуту и в нужном месте выплескивать эмоции, заставлять публику сопереживать.

Кутепова успокоилась, лишь когда денщик поставил на стол чашки, сладости. Всегда строгая, сдержанная генеральша благодарно смотрела на певицу, и та оценила это как победу:

«А ты, милочка, не твердокаменная, и тебя можно растрогать. Во-первых, ты баба, а у нас глаза на мокром месте, и лишь, во-вторых, генеральша… И я расчувствовалась. Хороша же я с потекшей с ресниц тушью, смазанными румянами… Напрасно Коля не советовал выражать сочувствие, говорил, что на это нет приказа Центра. А я в ответ: «Но нет и запрета. В инструкции ни слова, как себя вести в подобной ситуации». Штабисты могут с мадам советоваться, а она выболтает мне… То, что обе ревели по Кутепову как белуги, быстро станет известно в обществе, а это на руку… Играть приходится не только на сцене».

Плевицкая, поглаживая хозяйку по плечу, продолжала размышлять:

«Надо закрепить дружбу, стать к Лидии ближе, чтоб не имела от меня секретов. Влезу в доверие и узнаю, как идет следствие, что удалось выведать французским сыщикам и доморощенным из РОВС… Дорого бы заплатила, чтобы быть в курсе, где Кутепов, что с ним. После того как сделают послушным и можно будет из него вить веревки, подберемся к господину Бурцеву, с его хваткой узнавать похитителей и их помощников… Недалеко от Бурцева ушла и Тэффи: вместо того чтобы продолжать сочинять стишки, романчики, выдвигает собственные версии пропажи генерала. Тэффи еще та птица, с ней держи ухо востро, чем черт не шутит, докопается, кто пригласил Кутепова на свидание… Странный псевдоним Тэффи: от рождения Лохвицкая, по мужу Мережковская…»

Увидев на глазах хозяйки невысохшие слезы, протянула батистовый платочек.

— Полно, голубушка, слезами горю не поможете. Руки опускать не надо, будем жить надеждой на лучшее. Станем молить Всевышнего на небесах, чтобы не оставил раба божьего Александра, был милостив к нему. Теперь вся надежда на Господа, а не на сыщиков, которые…

Плевицкая не договорила — на ум пришла шальная мысль:

«Раз Кутепова не нашли, значит, операция прошла успешно, Центр может отметить не только непосредственных исполнителей акций, а и тех, кто подарил Москве Кутепова. На месте начальства отвалила бы двум «Фермерам» премии, увеличила денежное содержание, которое при нынешнем росте цен не лишнее. Тогда бы расплатились за автомобиль, отдохнули на Корсике, приобрела бы шубу из морского котика, манто, обновила концертный гардероб…»

Как почти все артисты, познавшие славу, убаюканные аплодисментами, читавшие о себе восторженные рецензии, получавшие богатые подношения от поклонников, Плевицкая была тщеславна и пожалела, что на Лубянке не знают, какую важную роль в операции сыграла «Фермерша»:

«Считают, что исполняю лишь обязанности шифровальщицы, прикрываю Колю во время его поездок по Европе. Между тем через Лидию убедила Кутепова забыть о бдительности, поверить в честные намерения Скоблина. Не кто-нибудь, а «Фермерша» была мозгом захвата генерала, дала немало дельных советов, ненавязчиво, щадя мужское самолюбие, руководила мужем, он об этом не догадывался…»

Чуть успокоил вывод: Центр бережет «Фермера» и «Фермершу» как ценнейших закордонных агентов, не дает им опалить крылышки.

«Операция прошла как по маслу, без нежелательных последствий, можно вернуться к привычному укладу, концертной деятельности. Выпущу новую афишу, подновлю репертуар, дам пару интервью — популярность следует подогревать, не позволять остынуть, иначе публика забудет о «Курской соловушке»…

Окончательно справившаяся с волнением Кутепова предложила гостье попробовать пирожные, поблагодарила за то, что Плевицкая одна из первых выразила сочувствие.

— Сослуживцы мужа забыли про семью генерала! Ни разу не пришли проведать, вычеркнули Александра Павловича из своих рядов и памяти, что равнозначно предательству!

— Как продвигается следствие? — певица повернула беседу в нужное ей русло.

— Топчется на месте. Полиция твердит, что нет фактов участия Москвы в случившемся.

— Считаете, причастны чекисты?

— Все говорит за это. Чекистам необходимо рассчитаться с мужем, он сильно досаждал им. Но нельзя убить из-за угла, подложить под авто бомбу — это наделало бы много шума, похищение же прошло без взрыва, стрельбы: был генерал, боровшийся с засевшими в древнем Кремле узурпаторами, и не стало генерала.

— Французы нерасторопны, — согласилась Плевицкая. — Враги действовали чуть ли не в открытую, а полиция не мычит не телится!

Плевицкая ругала полицию, тем самым вынуждая собеседницу выдать известные ей шаги следствия.

«Не теряет надежду увидеть мужа, что похвально. Почему умалчивает о внутренней разведке РОВС?»

— После постигшего несчастья, — продолжала Кутепова, — соратники супруга видны как сквозь увеличительное стекло, во многих разочаровалась. Клялись в верности до гроба, а как исчез, с поспешностью короновали Миллера.

— Кому на руку срочно назначать нового начальника?

— Вопрос к тем, кто курит фимиам Миллеру, ходит перед ним на задних лапках! Муж отдавал Союзу все свое время, не жалел сил, здоровья — и такая неблагодарность!

О Миллере Плевицкая спросила неспроста: Центр запросил информацию о новом главе РОВС, факты его биографии, характеристику, и обрадовалась, когда Лидия Давыдовна заговорила об интересующем лице.

— Очень скрытен — мысли, намерения прячет. Малоразговорчив: при последней встрече лишь приложился к руке и не произнес ни слова. Не бесхарактерен, хороший семьянин. На приемах, банкетах ничего не пьет, видно, бережет здоровье. Недавно отметил шестьдесят третий год. Муж считал типичным штабистом, так сказать, канцелярской крысой, поручал работу с бумагами, отчетами. По слухам, мнителен. Ни с кем близко не сходится, к себе не приглашает, ничьи дома не посещает…

В голосе Кутеповой слышалась недоброжелательность к человеку, заменившему мужа, она не скрывала, что Миллер ей антипатичен.

«Еще немного — и обольет его грязью. Пора сменить тему, — решила Плевицкая. — Как бы не заподозрила в излишнем внимании к Миллеру… Сыграю скуку. Зевну, словно политика навевает сон, далека от моих интересов. А то, что любопытна, так это простительно для представительницы прекрасной половины человечества…»

Тем не менее Надежда Васильевна не спешила перебивать хозяйку, жадно впитывала откровения Кутеповой, которые можно было включить в очередную шифровку…

Из справки ИНО НКВД СССР

Миллер Евгений Карлович родился в дворянской семье 25 сентября 1867 г. Учился в кадетском корпусе, Николаевском кавалерийском училище (окончил по 1-му разряду). Произведен в корнеты, служил в лейб-гвардии в Царском Селе. После Академии Генштаба получил назначение в Финляндский округ. В 1896 г. полковник, штаб-офицер Генерального штаба, позже военный агент (атташе) в Бельгии, Голландии, Риме. В 42 года генерал-майор, с конца 1912 г. начальник штаба Московского округа. В Первой мировой войне начальник штаба 12-й и 5-й армий, командир корпуса на Юго-Западном фронте. Награжден рядом орденов, в том числе иностранными. Весной 1917 г. ранен своими солдатами, арестован. Весной того же года представитель ставки при Итальянском командовании. Переформировал русские войска, находившиеся экспедиционно в Македонии. Осенью генерал-губернатор Северной области (Архангельск), командующий войсками, произведен в генералы от кавалерии.

Покинул Россию в полночь 19 февраля 1920 г. на ледоколе «Минин». С семьей проживал в Норвегии. Приказом Врангеля назначен главуполномоченным по военным и морским делам в Париже…

Из сводки ИНО ВЧК, апрель 1921 г.

Миллер имеет репутацию очень честного человека, не считается ярым сторонником наступательных тенденций. Широкую симпатию создало поведение при эвакуации Архангельска, когда остатки сумм, обмундирования и прочее разделил между эвакуировавшимися…

Резидент в Вене Центру, 30 августа 1922 г.:

Первоисточник: из Болгарии. Совершенно секретно. Степень достоверности: заслуживает внимания.

…Ген. Миллер вел в Югославии переговоры об устройстве для частей белой армии лагеря.

«Фермер» Центру:

…Миллер умен, упрям. Проявляет твердый характер. Бывает неуправляем.

С подчиненными мягок, тактичен. В высказываниях о планах немногословен. Болезненно осторожен. Проживает в Париже на улице Булони с женой Натальей Николаевной (дочерью генерала от кавалерии и Софьи, урожденной Ланской, чья мать в первом браке была женой Пушкина). Дети выросли, живут отдельно.

Первым заместителем РОВС стал ген. Абрамов, вторым — вице-адмирал Кедров, нач. 1-го отдела ген. Шатилов (ему подчинены отделения РОВС в Англии, Америке, Испании, Норвегии, Швеции, Персии). Из прежнего состава штаба остался князь Трубецкой, кому поручена информационная работа. Канцелярия (она же штаб) переехала на рю де Колизе, 29…

Из выступления Н. В. Скоблина на празднестве дней святых Флора и Лавра:

Мне хочется дать доказательства нашей преданности новому главе, работающему в столь трудной и морально тяжелой обстановке. По нашей добровольческой традиции от имени офицеров-корниловцев прошу его превосходительство генерала Миллера зачислить себя в списки нашего полка.

Ответное слово Е. К. Миллера:

РОВС одним своим существованием осознается советской властью как наибольшая угроза и опасность. Мы достигли этого десятилетней верностью заветам основателей и вдохновителей борьбы за Россию.

«Известия». 1930. 3 февраля:

Таинственное исчезновение Кутепова послужило сигналом для неслыханной по разнузданности кампании, направленной против СССР и советского полпредства. «Исчезновение» Кутепова изображается как дело рук Чека, агенты которой якобы «похитили» Кутепова среди бела дня на улицах Парижа. Проведение французским правительством тактики пассивности и потворства, косвенного поощрения хулиганствующей кампании науськивания на дипломатическое представительство СССР невольно создает впечатление, что правительство поддается на провокацию русской белогвардейщины и следует ее указке.

(Без подписи)

Из доклада председателя ОГПУ В. В. Менжинского на Политбюро ЦК ВКП(б), 1930 г.

Операция по ликвидации головки РОВС увенчалась успехом. Похищение и уничтожение генерала Кутепова оперативной группой существенно ослабило военную эмиграцию. Прошу Политбюро отметить участников операции в Париже орденами и именным оружием.

Из закрытого Указа 30 марта 1930 г.

…За выполнение спецзадания наградить начальника 1-го отделения ИНО ОГПУ тов. Серебрянского Якова Исааковича (Бергмана) орденом Красного Знамени.

Из обвинительного заключения 4 октября 1940 г.

10 ноября 1938 г. органами НКВД СССР арестован подозреваемый в шпионской деятельности Серебрянский Яков Исаакович.

Следствием установлено, что Серебрянский, в прошлом активный эсер, дважды арестовывался органами ОГПУ и при содействии разоблаченных врагов народа проник в органы советской разведки.

В 1933 г. Серебрянский был завербован разоблаченным врагом народа Ягодой в антисоветскую заговорщическую организацию, существующую в органах НКВД. По заданию Ягоды установил шпионскую связь с французской разведкой, которую информировал о деятельности советской разведки за кордоном, добывал сильнодействующие яды для совершения террористического акта над руководителями партии и Советского правительства.

В предъявленном обвинении виновным себя признал. На основании изложенного обвиняется Серебрянский Яков Исаакович… в преступлениях, предусмотренных ст. 58 п. 1а УК РСФСР…

7 июля 1941 г. Военная коллегия Верховного суда приговорила Серебрянского Я. И. к расстрелу с конфискацией имущества, жену Полину Натановну за недоносительство о враждебной деятельности мужа к 10 годам лагеря[4].

Песня на стихи эмигранта Конст. Оленина

Спите, орлы боевые,

Спите со спокойной душой,

Вы заслужили, родные,

Счастье и вечный покой.

Долго и тяжко страдали

Вы за Отчизну свою,

Много вы грома слыхали,

Много стонов в бою.

Ныне, забывши былое,

Раны, тревоги, труды,

Вы под могильной землею

Тесно сомкнули ряды.

Глава седьмая

Агония

По трущобам земных широт

Рассовали нас, как сирот.

М. Цветаева
1

Миллер прекрасно знал, что стоит ему пересесть из кресла заместителя в кресло начальника, как тотчас обретет много завистников, даже врагов. Получивший высокий пост не очень удивился, когда жена за ужином назвала мужу несколько высших офицеров штаба, которые считали Миллера недалеким, не способным не то чтобы командовать крупными зарубежными русскими соединениями, но даже стоять во главе полка. Свое мнение недоброжелатели не скрывали.

— Они перемалывают тебе косточки, оплевывают, забрасывают комьями грязи, а ты веришь им! Миллер замахал руками.

— Уволь, пожалуйста, от сплетен! Не желаю знать, кто как и где критикует меня, называет бездарем. Не знаю, как ты, а я не ожидал иного, догадывался, что стоит возвыситься над соотечественниками, станут говорить черт знает что за спиной, окажусь чуть ли не в полной изоляции. Злых на свете куда больше добряков. Невозможно отыскать ни одного командующего — а РОВС по численности, боеспособности целая армия, у кого не имелись бы недоброжелатели, я не исключение.

Свое назначение Евгений Карлович воспринял как подарок судьбы, которая в последнее время была к нему недоброй. Считал, что в большей мере, нежели Кутепов, достоин руководить РОВС. Что касается недругов, то Миллер не стал мстить им, докучать придирками, надеясь, что они одумаются, со временем его признают.

— Я не кисейная барышня, чтобы с томлением в душе ожидать любви, — втолковывал жене Миллер. — Я военная косточка до мозга костей, всякие охи, ахи, тем более сплетни не жалят. На любые вокруг разговоры плюю с высокой колокольни. Сейчас, как никогда прежде, обязан быть твердым, собранным, не распыляться на мелочи, сосредоточиться на главном, а именно на бескомпромиссной борьбе с социалистическим Союзом.

Миллер жил замкнуто (того же требовал от членов семьи), ни с кем не был дружен, откровенен. Если Кутепов без преувеличений считался мозгом РОВС, бесспорным вождем белого движения, то Миллер оставался в тени предшественника на посту председателя. — Презираю подхалимов, карьеристов, выскочек. Не сближаюсь с подчиненными, держу их на дистанции. Не терплю льстецов и посему не имею друзей. Кстати, друзей не может быть много — с меня хватает тебя, впрочем, ты больше чем друг. Другое дело враги, их бывает немало, как открытых, так и скрытых.

Всю сознательную жизнь он жил в наглухо запертом для посторонних собственном мирке. Из дома выходил, лишь когда требовало дело, редко посещал сборища однополчан, не делал визитов (игнорировал даже, ссылаясь на занятость, приглашения великих князей Дома Романовых), отчего пополз слух о слабом здоровье нового руководителя РОВС. Когда обнародовал приказ о восшествии на «престол», многие русские в Париже недоумевали:

— Как мог решиться принять столь ответственный пост при своей осторожности, граничащей с трусостью? В его годы давно пора на покой, в отставку, а он взвалил на плечи непосильный груз! Может быть, все объясняется чрезмерным властолюбием?

Сомневающиеся в работоспособности, организаторском таланте Миллера вскоре с удивлением отметили, что генерал, как ни странно, бодр, не болеет, обладает ясным умом, хорошей памятью, упорством, умеет добиваться выполнения приказов, не терпит разгильдяйства, наушничества. Продолжало смущать лишь, что слишком поспешно заменил Кутепова, когда судьба генерала еще неизвестна.

— Рано списал Александра Павловича из наших рядов, преждевременно похоронил. Труп-то не найден, если на самом деле пленен, то может вырваться на свободу.

— В прошлом Миллер не проявил себя ни в ставке главковерха, ни на посту военного губернатора, ни на дипломатическом поприще.

— Без сомнений, ему кто-то протежирует.

— Даю на отсечение правую руку, что заставят уйти в отставку!

Действительно, Миллер не участвовал в более или менее серьезных сражениях, тем более не одержал ни единой победы на поле брани, имел прозвище «Рассуждающий», на Севере бросил в беде вверенную ему армию. Твердость характера проявил лишь однажды: выведенный из себя бесцеремонным репортером, вызвал нахала на дуэль, но от поединка уклонился.

Скоблин пожаловался жене:

— Имеется немало других, более достойных генералов, с кем бы РОВС быстро окреп, завоевал авторитет у членов правительства приютившей нас Франции. Миллер — серая мышка, а таковые, как правило, недоверчивы, трусливы. Будет крайне сложно подступиться к нему, влезть в доверие, что удалось с Кутеповым.

— Из серой мышки может со временем вырасти крыса, — ответила Плевицкая. — С этой мышкой Центр еще хлебнет горя, мышь покажет зубки.

Удивляя штабистов, Миллер проводил на службе по двенадцать-пятнадцать часов. Знакомился с документами, сводками, рапортами, жалобами, проводил совещания, инспектировал подразделения, даже съездил в ряд стран, где большую часть времени потратил на встречи с коронованными особами. По возвращении подписал приказ об исключении со службы ряда офицеров, обвинив их в бездеятельности, пьянстве, казнокрадстве, участии в сомнительных финансовых махинациях. Подобной прыти от начальника никто не ожидал, и о Миллере вновь заговорили.

— Желает во что бы то ни стало продемонстрировать свою властность — уволил лучших сынов Отечества! Да, они злоупотребляли спиртным, но кто в минуты тоски не прикладывается к рюмке?

— Как не был сколько-нибудь заметной фигурой, так и остался ею!

— Чисткой наших рядов от мздоимцев, алкоголиков и просто проштрафившихся не укрепил РОВС, а нажил новых врагов!

Пунктуальный до педантизма, Миллер гнул свою линию, при этом вел размеренный образ жизни — вставал и ложился в одно и то же время, игнорировал банкеты, выступал с короткими речами. В день подписания первого приказа удивил семью — осушил за ужином полстакана коньяка и скрылся в спальне. В полном недоумении Наталья Николаевна (муж никогда прежде не пил крепкие напитки, держали их исключительно для гостей, которые давно не переступали порога квартиры) пошла следом, нашла супруга на кровати одетым.

Он объяснил:

— Одни пьют с горя, другие с радости. Я позволил выпить за наше будущее. К тому же смертельно устал, изнервничался, захотелось забыться.

Когда пришла старшая дочь, генерал усадил ее с женой перед собой.

— Отныне не только мне, но и вам, сударыни, следует быть предельно осмотрительными, точнее, бдительными, чтобы не дай Бог не повторилась печальная история Кутепова.

— Ты считаешь… — жена не договорила, заломила руки.

— Именно, — подтвердил Миллер. — Враги не дремлют, способны на любую провокацию. Красных ничто не остановит для достижения грязного дела. РОВС многоглавен, как Змей Горыныч, следом за первой головой враги могут пожелать снести вторую, сиречь мою. Не верю, что моего предшественника увезли в красную Россию. Зачем, спрашивается, усложнять задачу? Проще убить на месте, нежели тащить за тридевять земель и морей. Могли подойти к генералу на улице, тем более что Александр Павлович не имел охраны, выстрелить в затылок и труп сбросить в Сену. Москве Кутепов не нужен: суда, тем более открытого, над ним бы не провели, иначе пришлось признаться перед всем миром в совершении бесчестного поступка, коим является похищение.

— Ты в праве остерегаться, — согласилась супруга. — Но при чем твоя семья? Мы не представляем для чекистов опасности, далеки от политики.

— Вы можете стать заложницами. Похитят и потребуют выкуп — мою жизнь, в крайнем случае немедленную отставку. Умоляю, даже приказываю не общаться с малознакомыми, не гулять в одиночку, не отворять дверь даже почтальону. Коль задержитесь по делам, немедленно телефонируйте, куда ушли, когда вернетесь, а покидая дом, оставляйте записки.

Миллер увидел, как насторожились дочь с женой, захотел чуть успокоить, но врожденная холодность даже к близким людям не позволила показать слабость. Миллер смотрел на дочь с женой и в который раз пытался разглядеть в них черты жены Пушкина, которая приходилась супруге бабушкой.

2

От предшественника Миллер перенял все лучшее, в первую очередь умение властвовать, иногда (для пользы дела) даже деспотичность, проявлять непоколебимую решительность.

Рабочий день начинал с просмотра свежей прессы, в том числе большевистской, поступающей с опозданием из Москвы. Делал вырезки заинтересовавших статей, прятал в сейф, где лежало медицинское заключение о скоропалительной смерти Врангеля: Миллер почитал барона с того дня, когда тот сделал его помощником начштаба. Лежали в сейфе акты, рапорты, донесения, касающиеся пропажи Кутепова: все это Миллер хранил, как Скупой рыцарь копил монеты.

«Жаль, враги ничего не сообщают о нынешнем начальнике своего Госполитуправления, как переименовали ЧК, товарище Менжинском, хорошо бы узнать о нем побольше, о семейном положении…»

В сейфе Палач Севера (как Миллера окрестили в Москве) держал и копии своих обращений к правительствам разных стран с требованиями произвести обыски в советских посольствах, где в каком-либо из подвалов могли прятать Кутепова.

«Не соизволили ответить, лишь передали устно, что не имеют права проникнуть на территорию чужого государства. Меня поддержал один Бурцев: речь идет об уважаемом всеми лидере русской эмиграции, дипломатические реверансы неуместны. Бурцев, прирожденный следователь, не уставая твердит, что вышел на след Лубянки во Франции, еще немного, и объявит, что случилось с Кутеповым, кто и как его похитил, куда увезли…»

В одном из отделов сейфа были документы о шведском спичечном короле Иване Крешере, которого нашли убитым в кабинете, причиной смерти называли участие в биржевых махинациях с ценными бумагами, но главное, хранение в собственном банке денег РОВС. Миллер имел все основания считать, что Москва отомстила банкиру за финансирование антисоветской деятельности.

Среди газетных вырезок имелось сообщение о выловленном в Женевском озере трупе Игнаса Рейсса (он же Порецкий), поляка из Галиции, долгие годы работавшего резидентом ВЧК — ОГПУ в Европе. Перед гибелью разведчик разорвал всякие связи с чекистами, опубликовал гневное письмо в ЦК партии, где разоблачил творимые Сталиным беззакония, злодеяния, уничтожение революционеров-ленинцев. Многие, в том числе Миллер, считали, что с Рейссом расправилось ОГПУ.

«Руки у чекистов длинные, дотянутся до любого, в том числе до меня…»

Чего не было в сейфе, так это информации о провалах заброшенных в Совдепию агентов — они бесследно пропали, не выйдя на связь.

«Арестовали при пересечении границы? Перешли на сторону врага, чтобы вымолить прощение?»

Ответов Миллер не имел, в фатальных провалах винил беспечность, неосторожность, игнорирование бдительности, но только не предательство. С этим в штабе соглашались далеко не все, говорили, что Кутепов не допустил бы провалов, коль они произошли, следует тщательно расследовать причины.

«Меня нельзя обвинить в принижении роли Кутепова, он многое умел и многого добился. Но стоим с ним на противоположных полюсах, имеем разные взгляды на стратегию, тактику террора. Я намного старше его, посему обладаю большим жизненным опытом, знанием людей… Не напугает ли именно это чекистов, не подтолкнет ли разделаться так же со мной? Впрочем, если большевикам и стоит кого-либо опасаться, то Скоблина, который вернулся в политику, засучив рукава взялся за «внутреннюю линию» и зорко следит, чтобы в нашу среду не проникли агенты врагов…»

О Скоблине с некоторых пор Миллер вспоминал все чаще:

«Благодаря ему удалось без нежелательных последствий погасить в зародыше вспыхнувший среди штабистов небольшой бунт из-за моего решения реорганизовать отделы, сместить нескольких начальников…»

Ежедневно (иногда по нескольку раз за день) Миллер стал звонить Скоблину, чтобы обсудить дела, получить совет, рекомендацию, и все больше убеждался в аналитическом уме генерала, его организаторских способностях. Тем не менее редко приглашал в кабинет, ни разу не позвал в гости.

«Надо с подчиненными держать дистанцию, даже если они в том же звании, что и я, нельзя допускать, чтобы подумали, будто имею любимчиков…»

Миллер был благодарен Скоблину за предостережение по поводу формирования нового отряда боевиков: Николай Владимирович опасался, что «окно» на границе провалено, группе грозит гибель от пуль пограничников или арест, обратил внимание на плохую подготовку боевиков, посоветовал заменить инструкторов.

«Взвалил за плечи слишком много дел, за что ему честь и хвала. Если бы все были столь же образованны в военном деле, умны, мы бы быстро вернули организации утраченный авторитет, нас щедрее финансировали богатые соотечественники и разведслужбы европейских государств».

Начальник РОВС ценил Скоблина и за участие в германской, затем Гражданской войнах, простил поражение Корниловской дивизии при походе на Москву в составе Добрармии. Если до отплытия из Крыма Скоблин был известен лишь в своей дивизии, то в эмиграции его узнали многие благодаря браку с известной певицей.

«Скоблин вытянул козырную карту — певица помогла росту его авторитета в различных кругах. Мягкостью, истинной интеллигентностью генерал охлаждает излишне горячие головы, кто с пеной у рта требует немедленно идти в Россию, свергать большевистскую власть. Железной логикой доказал, что еще не готовы к броску на Восток, освобождению Отчизны…»

Миллер ставил Скоблина выше многих в штабе.

«Без ненужной суеты, крика, ругани идет по указанному мной пути и не сворачивает в сторону. Выполняет все приказы, того же требует от других. Обладает удивительной памятью, помнит имена чужих детей, дни рождений… С супругой делает добровольные взносы в пользу раненых, сирот, которых немало. Не дожидаясь приказа или просьбы, помог консолидации с анархистами, меньшевиками, эсерами, поддерживает личную связь с новым, пусть не признанным российским императором. Имей я побольше таких помощников, было бы легче руководить разношерстной массой эмигрантов…»

Не к месту вспомнился выскочка Туркуль, кичащийся генеральскими лампасами.

«Что движет бывшего начальника стрелковой дивизии выступать против меня? Желает подсадить, подорвать авторитет, изъять из политической жизни? С весны мутит воду, спасибо Скоблину, не то бы стали с Туркулем врагами. К супруге Скоблина пресса благоволит за открытость, значит, с репортерами общается и Скоблин, надо его попросить убедить разбойников пера не писать о наших неполадках, даже дрязгах: генерал в силах погасить любой конфликт…»

Размышления прервал телефонный звонок. Услышал в трубке знакомый голос и усмехнулся: «Легок на помине».

3

Не интересуясь, чем вызван звонок, Миллер сразу перешел к делу, спросил, как идет подбор кандидатур для заброса морским путем в Россию, все ли хорошо подготовлены, не ждут ли трудности при высадке с рыбачьей шхуны на безлюдный берег близ крымского поселка Коктебель.

— Прошу прощения, но об этом лучше поговорить лично, при встрече, — мягко заметил Скоблин.

«И он считает, что аппарат прослушивается! Если моими разговорами интересуется Сюрте женераль, черт с ним, будет несравненно хуже, если слушают чекисты». — Евгений Карлович не стал настаивать на немедленном докладе, попросил (именно попросил, а не приказал) поскорее явиться в штаб.

В ожидании просмотрел газеты «Правда», «Известия», два номера «СССР на стройке», «Крокодил», «Бегемот». Усмехнулся в усы, прочитав, что весь советский народ успешно выполняет планы пятилетки, в стахановском движении участвуют миллионы. Нахмурился, когда на глаза попали снимки беспересадочного перелета двух самолетов, статьи об учебе трактористок, массовом изучении молодежью винтовки в кружках «Ворошиловский стрелок», борьбе за сплошную в стране грамотность, гигантский урожай зерновых.

Когда на пороге кабинета вырос Скоблин, Миллер поднял от газет голову.

«Дисциплинирован, не чета расхлябанным, кто даже не удосуживается ежедневно бриться».

Предваряя вопросы, которые уже прозвучали по телефону, Скоблин доложил о готовности восьми офицеров влиться в армию каудильо Франко, участвовать в подавлении восстания республиканцев.

— В группе было больше, но трое вызвали серьезные сомнения. Неравнодушны к спиртному, пристрастились к марафету. Признались, что согласились воевать из-за финансовых затруднений. Такие с легкостью предадут: сегодня служат нам, а посули больше долларов — переметнутся к противнику. Мы обязаны посылать лучших, проверенных — для испанцев наши офицеры должны стать примером.

— Гоните шваль в шею! — потребовал Миллер.

Скоблин кивнул.

— Без вашего согласия, точнее, приказа, не мог провести чистку агентуры.

Скоблин сообщил о положении на границе с Испанией, посетовал, что на пограничном пункте сменились жандармы (прежние были подкуплены, беспрепятственно пропускали русских волонтеров), следует искать иные способы проникновения за Пиренеи.

Генерал докладывал и, мысленно представляя карту военных действий в Испании, отчего-то вспомнил связника Ковальского, которого заменили новым…

— Сколько человек потеряно на кордоне? — спросил Миллер и получил вразумительный ответ:

— Слава Богу, ни одного. Наших лишь задержали на сутки и отправили назад: мы легко отделались, но в следующий раз переход может закончиться арестом.

— Как много наших в Испании?

— Затрудняюсь назвать точное число, их адреса, фамилии от вашего покорного слуги хранят в тайне.

— Вас держат в неведении?

— Точно так. Ложная секретность мешает работе, сковывает руки, а недоверие больно ранит.

Миллер сжал кулаки, стукнул ими по столу.

— Черт знает что! Подозревать в двурушничестве вас? Тогда и меня можно обвинять в сотрудничестве с ЧК! Нынче же отдам приказ информировать вас первым о нашей работе за Пиренеями!

— Благодарю за доверие.

— Будем надеяться, что при переходах границы не будет сбоя. Где произошел разрыв цепочки?

— Не исключено, что в испанскую группу затесался предатель. Москва усиленно оказывает безвозмездную помощь республиканцам как вооружением, так и живой силой: из СССР идут пароходы с танками, самолетами, оружием, хорошо зарекомендовавшими себя опытными военнослужащими. Москва препятствует пополнению армий Франко нашими эмигрантами, не желает, чтобы русские, как в Гражданскую, воевали друг с другом.

— Не надо во всех неудачах винить лишь чекистов — для Лубянки будет много чести. Да, враг коварен и преступно его недооценивать. Чекисты давно не те, что были после переворота и развязанной междоусобной войны, за минувшие годы во многом преуспели, стали опытнее — это совсем не безграмотное быдло. Но сомневаюсь, что они контролируют франко-испанскую границу.

— Надо искать предателя в Испании, откуда он информирует Москву о притоке к Франко наших людей. Пока не пущен на дно ни один идущий к берегам Испании советский пароход. Русские вновь стали воевать с русскими: в Андалузии в отрядах республиканцев немало эмигрантов, выходцев из России. Зачем подставляют себя под пули? Желают заслужить право вернуться домой? Я бы не воевал в чужой стране за чужие интересы.

Миллер внимательно слушал и соглашался со Скоблиным, особенно с его советами не распылять силы РОВС, приберечь их к борьбе в России, которая не за горами.

— Кто занимался отправкой группы?

— Капитан Саввин. На границе группу встретил хозяин консервной фабрики. Ни первого, ни второго не следует подозревать в предательстве, и тот и другой проверены и перепроверены.

— Жаль, что группа вернулась, не выполнив приказ, но хорошо, что не потерян ни один человек. Плохо, что о нашей помощи Франко пишет пресса — и так о нас болтают, будто мешаем нормализации отношений Франции с СССР. Найдите подход к газетчикам, вам это будет не сложно — супруга часто дает интервью. Обласкайте бандитов пера, часть их возьмем на содержание, чтобы стали нашим рупором, на подкуп нужных людей не стоит жалеть денег.

Скоблин запоминал все сказанное начальником, чтобы дома конспективно записать и включить в очередное донесение.

— Ваше мнение о причинах наших фатальных неудач?

Скоблин ожидал подобного вопроса, успел к нему подготовиться.

— В досадных промахах виновата, во-первых, спешка с комплектованием групп, халатное отношение к выбору кандидатов к забросу. Анализ последних событий показал, что распыляем силы, посылаем людей в Испанию, тогда как они нужны для отправки в Россию. В отличие от большевиков, которые швыряют деньги для завоевания мира, мы обязаны быть экономными, даже скупыми в трате средств, беречь людей для грядущей войны с поработителями Отечества. Напрасно забыли о контрпропаганде, не критикуем лидеров СССР, начиная со Сталина.

— Сменить штык на перо? Ввязаться в бумажную войну и вместо пулеметов строчить чернилами?

— Штык, притом острый, побережем до нужного времени. Начнем идеологическую битву. В России ширится сеть проводной радиосвязи, «говорящей газеты», как большевики окрестили радио, которое пришло даже в отдаленные села. Подсоединимся к линии связи и станем вещать то, что нам надо. Не следует принижать и роль печатного слова, увеличим тиражи листовок для их отправки в Россию…

Миллер слушал и думал: «Все советы продуманы. Бьет в одну точку. Прав, что забыли о пропаганде наших идей, критике большевистского режима. Но для этого нужны немалые средства. Что ж, прекратим помощь франкистам. Наша касса не бездонная бочка, расточительство пустит РОВС по миру с протянутой рукой. Не будь богатых меценатов белого дела, положили бы зубы на полку. Спасибо германцам, что время от времени отваливают солидные куши…»

С теплотой вспомнил, что среди пожертвователей и супруги Скоблины, точнее жена генерала, делающая отчисления чуть ли не с каждого своего концерта.

«Не первый год помогает строительству православной церкви в пригороде Озуар, настоятель прихода просил поблагодарить дарительницу, что сделаю прилюдно, тем более что настоятель мой близкий родственник…»

Миллер имел в виду мужа старшей дочери Александра Чекана, в прошлом офицера-артиллериста.

— Передайте очаровательной Надежде Васильевне, что она достойна аплодисментов не только за выступления, но и за помощь неимущим, сирым, больным, сооружение храма. Все русские в изгнании бьют талантливой певице низкие поклоны.

Беседу прервал адъютант, напомнивший Миллеру о запланированной поездке в госпиталь.

— Хочу проведать заслуженного ветерана-дроздовца: умирает от старых ран, а родственников нет.

Миллер не добавил, что в госпиталь приглашены представители газет, которые должны написать о милосердии и сердечности начальника РОВС, что, несомненно, поднимет его авторитет.

Генералы распрощались, не подозревая, что разговор продолжится тем же вечером, но уже по телефону.

4

Миллер позвонил довольно поздно в занимаемый Скоблиным и Плевицкой номер отеля. Трубку взяла Надежда Васильевна.

— Очень рад услышать ваш голос! Верю, что супруг передал мою благодарность. Если и другие ненуждающиеся русские будут столь же щедры в помощи соотечественникам и церкви, это станет антибольшевистской акцией. Спасибо за концерты, но еще больше за отчисления в пользу неимущих!

Подобные излияния Плевицкая слышала часто, но одно дело, когда благодарят простые почитатели, и совершенно иное, когда это исходит из уст начальника РОВС. Надежда Васильевна знаком подозвала мужа, дала ему отводную от аппарата трубку.

— Всегда, но особенно сейчас, испытываем трудности, главная среди них ограниченные средства, к примеру, были вынуждены задержать квартплату за снимаемое штабом помещение и, не будь столь добр хозяин дома господин Сергей Третьяков, кстати, внук московского головы, собирателя живописи, пришлось бы съехать.

Скоблин шепнул жене:

— Расположение Миллера дороже любого гонорара!..

Закончив благодарить, генерал попросил передать трубку мужу, что Плевицкая тотчас сделала.

— Прошу извинить за поздний звонок. После нашего разговора поразмышлял и пришел к выводу, что вы во всем правы. Да, пора свернуть помощь Франко, больше внимания уделить контрпропаганде. Завтра подпишу приказ о прекращении нашего участия в войне в Испании.

Обговорив повестку очередного заседания штаба, Миллер вновь стал петь дифирамбы Плевицкой:

— Наша интеллигенция, имею в виду живущих на широкую ногу, в неоплатном долгу. Если не делом, то деньгами могли бы помочь белому движению, брали бы пример с госпожи Плевицкой.

— Скажите это Надежде Васильевне, — попросил Скоблин. — Ей будет приятно услышать из ваших уст.

— Только что это сделал.

— Да? — сыграл удивление Скоблин. — Она передает привет Наталье Николаевне, приглашает посетить наш загородный дом. Обещает истинно русский стол — кулебяку, морс из клюквы, грибочки. Запишите адрес.

— Он известен: однажды посылал к вам порученца с документами. Благодарю за приглашение, дождусь в работе небольшого перерыва. Пока подготовьте проект нового меморандума, у вас он получится не казенным, не сухим.

— Срок?

— Вторник.

— Будет сделано.

Генералы распрощались.

Скоблин положил трубку, то же сделала Плевицкая.

Супруги уставились друг на друга. Взгляд Николая Владимировича был более чем красноречив, и Плевицкая заговорила первой:

— Желаешь услышать оценку своего поведения? Был немногословен, говорил по делу, ничего лишнего. Не переигрывал. Одним словом, не сделал ни единого промаха.

Вдохновленный оценкой, Скоблин стал составлять новое донесение. Помня просьбу шифровальщицы быть лаконичным, писал короткими фразами: не только супруга, но и Москва ценила краткость, деловитость.

Плевицкая оставила мужа корпеть над донесением, ушла в спальню.

«Как бы снова не стал болтливым. Странно: в жизни порой не выжмешь слова, а в донесениях желает выложить сведения с ненужными подробностями… Хорошо, что позволяет редактировать тексты…»

«Фермер» Центру:

…Миллер согласился экономить средства и людей, прекратил оказывать Франко помощь. Вновь выезжает с инспекцией в Болгарию, вряд ли встретится там с Туркулем, последнего можно привлечь на нашу сторону — падок на деньги и женщин. Главную роль в РОВС играет ген. Шатилов, который оказывает на начальника большое влияние. Пока РОВС практически — это Миллер. Шатилов не пользуется авторитетом в отделениях. Открываются новые курсы, каждый на сто человек. Приглашен туда читать лекции. Сообщу пофамильно курсантов с характеристиками.

Ближе к осени «Фермерша» поедет в Сербию, Хорватию, Македонию, где много русских, буду сопровождать. Задерживает очередная годовщина образования Добрармии (16 ноября), десять лет пребывания за границей. Будет торжественное собрание, мое присутствие обязательно.

Ген. Деникина крайне редко видят в Париже. Живет затворником, пишет мемуары.

Некоторые ваши вопросы настолько обширны, что требуют сбора сложного материала, это связано со временем.

При встрече с курьером сделаю подробный доклад о всех группировках в эмигрантской среде, предложу ряд идей, которые должны заинтересовать.

Постановление Центрального Исполкома Союза ССР о персональной амнистии и восстановлении в правах гражданина мне объявили. Настоящим обязуюсь до особого распоряжения хранить в секрете…

Парижский резидент Центру:

«Фермер» сумел раздобыть и переписать доклад РОВС о мобилизационном плане в случае броска в нашу сторону, всего сорок страниц. Я все листы перефотографировал. Когда проявили, оказалось, что получился брак. Пришлось доклад записать тайнописью. Доклад чрезвычайно интересен…

Докладная записка начальника Иностранного отдела ОГПУ СССР

«Фермер» и «Фермерша» стали за последнее время основным источником информации из Франции. Результаты работы нашей агентуры свелись к следующему: во-первых, сумели свести на нет боевые дружины русских эмигрантов, созданных Шатиловым и ген. Фоком; во-вторых, убедили штабистов РОВС в нецелесообразности организации особого террористического отдела; в-третьих, перетянули на свою сторону, сделали почти союзником Завадского, основного агента контрразведки РОВС; помимо передачи дезинформации, разоблачили провокатора, подсунутого французами в РОВС; в-четвертых, информировали о готовящемся убийстве наркома-внудельца т. Литвинова в Швейцарии, дали новые сведения о деятельности РОВС в Румынии.

«Известия». 1934. 18 июля:

Создание НКВД[5] означает, что враги внутри страны в основном разгромлены, что возрастает роль революционной законности.

Дм. Мейснер. «Миражи и действительность». Москва, 1963:

В счастливые для нас минуты мы заслушивались песнями Н. В. Плевицкой, щедро раздававшей окружающим ее молодым воинам блески своего несравненного таланта. Эта удивительная певица, исполнительница русских народных песен, только тогда начинала увядать, высокая и стройная женщина была кумиром русской военной молодежи. Ее буквально и в переносном смысле носили на руках. Она была женой одного из наиболее боевых генералов белой армии… Тогда я еще не мог прочитать интересную автобиографию Плевицкой, где она рассказывает о начале своей жизни, о том, как полуграмотная крестьянская девушка из Курской губернии стирала в одном московском дворе белье…

А. Вертинский. «Дорогой длинною…» Шанхай, 1942:

В парижском ресторане «Большой Московский Эрмитаж» пела Надежда Плевицкая. Каждый вечер ее привозил и увозил на маленькой машине тоже маленький (? — Ю. М.) генерал Скоблин. Ничем особенным он не отличался. Довольно скромный и даже застенчивый, он выглядел скорее забитым мужем у такой энергичной и волевой женщины, как Плевицкая.

Куплеты о Плевицкой, исполняемые в ресторане «Забудь грусть», Рига:

А вот вам баба от сохи —

Теперь в концертах выступает,

Поет сбор разной чепухи,

За выход тыщу получает.

Из репертуара Н. Плевицкой:

В холоде, в голоде скудная, серая,

Грешная хмельной гульбой,

Ты ль это, крепкая, с силою, с верою,

Ныне восстала на бой?

* * *

Вот тройка борзая несется,

Словно из лука стрела.

И в поле песня раздается —

Прощай, родимая Москва!

Резидент НКВД в Париже Центру:

«Фермер» желает отпраздновать юбилей его работы с нами, сказал, чтобы вы со своей стороны оценили его деятельность.

Предлагаю дать месячный отпуск, двести американских долларов и еще столько же наградных.

Я оплатил ему приобретение новой машины, а также лечение на курорте «Фермерши».

Совершенно секретно

Спецсообщение, тт. Ягоде,

Агранову, Прокофьеву, Гай,

Молчанову, Миронову, Паукеру,

Фринковскому, начальникам

оперативных отделов

Иностранный отдел ГУГБ получил сведения, что ген. Миллер в беседе с близкими ему лицами сообщил <…> что при свидании с немецкими журналистами указал, что Германия может справиться с ненавистным коммунизмом коротким ударом по большевистской голове. Если Германия изберет этот путь борьбы, вся эмиграция будет на ее стороне, более того, пусть Германия даст средства, за что эмиграция даст необходимый людской материал. В данный момент РОВС должен обратить свое внимание на Германию, это единственная страна, объявившая борьбу с коммунизмом не на жизнь, а на смерть…

Центр «Всеволоду» (он же «Сильверстов»), в Лейпциг:

Полагаем, что «Фермеру» следует предпринять ряд шагов для закрепления в верхушке РОВС, затем, в зависимости от обстановки, выходить с активными предложениями.

«Фермер» — крайне важный агент для будущих разработок. Подробный анализ его знакомств и связей, взаимоотношения с различными объединениями и группировками может дать исключительно ценный результат. Укажите на уделение максимального внимания лицам, ведущим активную разведывательную работу против СССР, выявлению путей проникновения агентов на нашу территорию, способы связи с ними. В последней шифровке «Фермер» информировал, что на одном из банкетов офицеров Марковского полка встретил недавно человека, нелегально побывавшего у нас. Этому сведению придаем чрезвычайное значение, ввиду того, что в СССР действительно был бывш. командир одного из Марковских полков некто Слоновский Д. А. Отдельным приложением высылаем фотокарточку данного Слоновского. Просим выяснить у «Фермера»: этого ли офицера встретил на банкете?

Глава восьмая

Ностальгия

Где Родина? По мне — корыто,

Где пойло вкусное,

Где щедро, через край

Для поросят моих

И для меня налито.

Вот Родина моя!

Вот светлый край!

Неизвестный автор. 1936
1

С некоторых пор Миллер перестал, как бывало прежде, звать к себе Скоблина, советоваться или звонить вечерами, уточнять что-либо. Мало того, у Евгения Карловича заметно изменился характер — излишне долго размышлял над принятием любых решений, неделями не подписывал приказы. Когда Скоблин тактично напомнил, что несвоевременное выделение средств для учебы диверсантов тормозит работу, оттягивает на неопределенное время заброс группы в Совдепию, Миллер ответил: — Не торопите, надо это обдумать, как и многое другое.

Если раньше генерал частенько просил Скоблина доложить о проделанной работе, то теперь словно забыл о существовании одного из ближайших помощников.

Миллер стал необщительным, больше слушал подчиненных, нежели говорил. И прежде, до занятия важного поста, был малоинициативен, в решениях придерживался осторожности — не зная броду, не лез в воду, тем более в огонь. Теперь напустил на себя строгость, не прощал любую, даже незначительную провинность, к нерадивым применял санкции вплоть до понижения в звании, должности, отчисления из РОВС. Когда Скоблин пожаловался супруге на поведение начальника, Надежда Васильевна успокоила:

— Не вижу причин для волнения. Просто-напросто твой начальник почувствовал вкус власти, ему стало уютно в новом кресле, ведет себя, как некоронованный царек. Радуйся, что не мучает приказами. Хорошо, что не прощает всякие провинности, иначе подчиненные разболтаются, выйдут из повиновения. Мало действует сам? Понял, что не имеет права на ошибки — с него берут пример. Плохо лишь, что рвет старые связи, забыл о прежней с тобой дружбе. Того же поведения придерживается и супруга, видимо, делает это по указанию муженька: точно набрала в рот воды, ничего не ответила на приглашение посетить нас за городом. Не напоминай, иначе будешь выглядеть навязчивым. Подождем, пусть попривыкнет к новому положению, подобреет.

— От него не дождаться даже улыбки.

— Считает, что нельзя быть запанибрата с подчиненными.

— Всякие доброхоты могли нашептать про меня какие-нибудь гадости.

— Не порть напрасно нервы.

— Его словно подменили, — продолжал горячиться Скоблин. — Считали пешкой, случайно пролезшей в дамки, а оказался если не королем, то по крайней мере ферзем.

— В тихом омуте черти водятся.

— Омутом считаешь РОВС? — Скоблин впервые за разговор с женой улыбнулся. — А его чертом? Мы поспешили с сообщением Центру, сделали неверные выводы о Миллере: он вовсе не мямля, обладает, как оказалось, жестким характером, неподкупен, бдителен — без охраны ни шагу.

— Неужели надеялись провести на мякине? Он много пережил, всякое перевидел, не трус, просто осторожен.

Скоблин слушал с вниманием, не в первый раз восторгаясь редким для женщины аналитическим умом, способностью видеть людей точно насквозь, проникать в их сущность.

— Не торопи события, — продолжала Плевицкая. — Побудь некоторое время в тени. Пусть почувствует себя неуютно без твоих советов, участия в делах и сам призовет, приблизит к своей персоне. Вам надо сблизиться, хорошо бы домами, чтобы Миллер забыл об осторожности, даже стал беспечным. Постараюсь сдружиться с мадам Миллер, чтобы через генеральшу подействовать на генерала…

— Центр торопит с завязыванием с Миллером дружбы.

— Попроси товарищей не подстегивать. Сообщи о создавшемся в РОВС положении, новой расстановке кадров, изменениях в структуре.

— Москва считает Миллера крайне опасным из-за непредсказуемого характера, чрезмерной бдительности. Сблизиться, чтобы иметь допуск к святая святых РОВС будет не легко: Миллер не Кутепов.

— Верно, такого труднее заманить в сети.

— Хочешь сказать… Думаешь, повторят операцию похищения? — Скоблин недоговорил.

— Что придется делать — решать не нам, а Москве.

Генерал приник к руке жены.

— Ты как всегда права. Подождем новую инструкцию. Пока подготовим очередное донесение — при появлении товарища из Центра будет слишком мало времени, курьер заспешит домой к празднику.

— Имеешь в виду праздник Троицы: Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого?

— На Лубянке сидят ярые безбожники, никто из большевиков не признает ни Троицу, ни Пасху, ни другие православные праздники, как и саму церковь. На Родине сейчас отмечают дни рождения Маркса, Энгельса, Ленина, победы Парижской коммуны и большевиков в Гражданской войне. Но вернемся к Миллеру.

— Ну нет, — махнула рукой Плевицкая. — Много для него чести. Есть более насущные дела, например, обвинение тебя Федосенко. Не считай это пустяком. К пущенной поручиком сплетне приплетут кучу домысла, лжи, придется оправдываться, а это неприятно. Я не пугаю, а лишь трезво смотрю фактам в лицо.

2

Федосенко был явным неудачником. Офицер-корниловец, он к тридцати годам дослужился лишь до поручика. И не только не был удостоен ни одной награды, но и простой благодарности начальства. Дважды за чрезмерное употребление спиртного сиживал на гарнизонной гауптвахте. Чуть не угодил под военный трибунал за потерю при отступлении из Джанкоя полковой кассы: осталось подозрение, что присвоил немалую сумму. В эмиграции влачил полуголодное существование, порой перебивался с воды на хлеб. Сменил десяток работ и нигде не преуспел, отовсюду был вынужден уйти. Околачивался в Варне, Софии, наконец добрался до Парижа. Дважды был женат и дважды разведен. Влезал в долги и скрывался от кредиторов. Жаловался чуть ли не каждому знакомому на неласковую к нему судьбу. Как-то признался собутыльникам, что из отчаяния, безденежья готов напасть на банк, кредитную контору или ссудную кассу, но не найдет помощника и авто, чтобы улизнуть от полиции. И такой неудачник заявил комиссару полиции, будто оказался свидетелем покушения на генерала Кутепова, запомнил преступников, согласен дать показания.

Федосенко выслушали, заявление занесли в протокол и потребовали изложить все сказанное в письменном виде.

— Это еще зачем? — удивился бывший поручик. — Я все рассказал!

— На суде можете отказаться от показаний, написанное собственноручно будет неоспоримым документом, — объяснили добровольному свидетелю.

Федосенко более часа корпел над заявлением, рвал листы, начинал сначала, в результате показания получились сумбурными, с массой ошибок: то ли Федосенко знал очень мало о пропаже Кутепова, то ли о многом умалчивал, приберегая козыри до суда над Скоблиным, надеясь за доносительство получить изрядное вознаграждение.

Чтобы повысить к себе интерес, подбросил новую сенсацию (от нее у полицейского полезли глаза на лоб), будто знает, кто стоял за спиной П. Горкулова, совершившего покушение на президента Франции.

— Все считают Горкулова монархистом, а он московский чекист. Большевики спланировали убийство вашего президента, чтоб рассорить Францию с русской эмиграцией.

Сенсационное признание стало достоянием вездесущих журналистов скандальной и полицейской хроники, попало во многие газеты, достигло Миллера. Генерал пожелал встретиться с Федосенко и в конце беседы с глазу на глаз стал мрачнее тучи. Приказал собрать членов штаба РОВС и доложил, что если верить поручику, среди похитителей Кутепова был генерал Скоблин.

— Считаю это гнусной ложью, злым наветом на честнейшего, ничем себя не запятнавшего Николая Владимировича. Верю, что подобный вывод сделаете и вы. Тем не менее заявление следует проверить: в любой лжи, как правило, присутствует капля правды. Если такая капля обнаружится в показаниях поручика, мы были и остаемся под контролем чекистов, что равнозначно провалу! Предлагаю провести тщательное следствие собственными силами, без участия французов. Если все окажется ложью, привлечем поручика за злонамеренную клевету к строжайшей ответственности. Прошу высказаться.

Обсуждение заняло немного времени. Члены штаба в один голос заявили, что Скоблин вне подозрений, но чтобы прекратить слухи, поклеп, следует создать комиссию по расследованию доноса.

Скоблин не стал ждать, когда его вызовут для дачи показаний и, пользуясь данной ему властью председателя корниловцев, исключил Федосенко из объединения как интригана.

На Лубянке внимательно читали зарубежную прессу, но об обвинении «Фермера» вначале узнали от руководителя Иностранного отдела ОГПУ Сергея Шпигельгласа, который информировал:

Считаю необходимым провести расследование, кто мог выдать ЕЖ-13, при каких обстоятельствах разглашена гостайна, виновного привлечь к ответственности…

Белоэмигрантская верхушка обсуждает виновность полковника (Скоблин был ошибочно понижен в звании. — Ю. М.), одни считают все ложью, другие верят сообщению…

Шпигельглас предлагал незамедлительно выяснить, от кого Федосенко узнал об истинной роли Скоблина, но в Москве не придали значения случившемуся. Пришлось Скоблину самому выкручиваться из сложнейшего положения.

Николай Владимирович не боялся расследования — репутация его в РОВС была безупречной. И оказался прав: поручику не поверили, следствие прикрыли.

— Все дурно пахнет инсинуацией, желанием врагов внести раскол в наши ряды! — громогласно заявил начальник 1-го отдела РОВС генерал Эрдели. — Невозможно даже подумать, что старейший — не по возрасту, а по сроку службы, заслуженный член нашего Союза занимался грязными делишками, которые зовутся «предательство», пособничал похищению генерала Кутепова!

Все согласились, собрались разойтись, запротестовал лишь Скоблин:

— Настаиваю на суде чести. Именно чести, которая мне дороже жизни. Лишь такой суд может признать мою невиновность.

До суда дело не дошло: узнав о требовании Скоблина, Плевицкая предостерегла мужа:

— Не зарывайся, Коля, не рискуй. Позор, верно, надо смыть, вопрос — как? Суд может глубоко копнуть и докопается до такого, что скрываем.

— Мне нечего опасаться, против меня нет фактов, лишь домысел, пустые слова.

— Я бы поостереглась, не лезла за каштанами в огонь — можешь опалить руки, и не только их.

— Центр настаивал на скорейшей вербовке новых людей, что пытался сделать, к сожалению, имел мало времени для проверки очередной кандидатуры, и случилась ошибка. — Предваряя вопросы, Скоблин рассказал, что встречался и беседовал с глазу на глаз в парке с Федосенко лишь один раз, предложил сотрудничество, обещал хорошо оплачивать работу, но вразумительного ответа не получил.

— В доносе не заикнулся о вербовке, лишь обвинил в похищении, но это голословно.

— Дал аванс?

— Всего сотню франков.

— На купюрах могли остаться отпечатки твоих пальцев.

— Я был в перчатках, — успокоил муж. — Он взял деньги голыми руками, если и были отпечатки, то не мои.

— Поспешил довериться, вначале следовало узнать подноготную этого Федосенко, чем он дышит.

— Поджимало время, показался пригодным для работы. Напрасно все принимаешь близко к сердцу — у меня незыблемый авторитет, боевое прошлое. Если бы Центр напугала поднятая вокруг меня шумиха, нас бы убрали из Парижа, даже Франции, отправили за океан с новыми документами или вывезли в Москву.

— Федосенко будет тебе хорошим уроком, станешь разборчивее в людях.

Проговорили довольно долго. Плевицкая, видя переживания супруга, как могла успокаивала, с трудом скрывая собственное волнение.

— Будем благодарить Бога, что все завершилось благополучно — обвинения сняты, но случившееся урок на будущее.

«Фермер» и «Фермерша» не знали, что на Лубянке с опозданием, но встревожились доносом Федосенко. Терять многоопытного агента, проникшего в штаб РОВС, чекисты не хотели, Скоблину приказали на пару месяцев прекратить всякую связь, уйти в тень и увеличили вознаграждение.

Когда Плевицкая узнала в банке о поступлении на ее счет круглой суммы, поняла, что Москва заботится о ней с мужем, и поспешила поделиться радостью с Николаем Владимировичем:

— Поступление все посчитают гонораром за концертную деятельность. Забудь о страхах, продемонстрируй эмиграции, что плюешь с высокой колокольни на обвинения. Я же стану где только можно утверждать, что это «рука» Москвы, желающая опорочить верного соратника Кутепова. И еще… — Плевицкая нахмурилась, пошевелила губами, мысленно формулируя пришедшую идею: — И еще распущу слух, что ты под прицелом чекистов, враги собираются убрать тебя.

— Поверят ли голословному утверждению?

— Поможем поверить: Лубянка устроит теракт.

— Ложное покушение?

— Именно. Когда узнают, что темные силы пытались рассчитаться с тобой за антисоветскую деятельность, поймут, что непричастен к вербовке спившегося поручика.

3

Покушение на русского генерала, советника Миллера, ближайшего сотрудника Кутепова, всколыхнуло всю белую эмиграцию как в Париже, так и в других государствах. Новость заняла первые страницы газет. В меру таланта репортеры сообщали о нападении на Скоблина с женой:

Покушение на видного русского эмигранта! Неудавшийся теракт в центре Парижа! У Москвы длинные руки! Для советской разведки не существует границ!

Кто следующий после четы Скоблина-Плевицкой?

Более или менее правдивую информацию под заголовком «Несчастный случай с Н. В. Плевицкой и ген. Н. В. Скоблиным» дала 1 марта 1936 года русская газета «Последние новости». Не подписавшийся журналист поведал, что известная всему музыкальному миру певица с супругом, не менее известным деятелем РОВС, стали жертвами автокатастрофы, которую устроили заброшенные в Париж чекисты, к счастью, жизнь пострадавших вне опасности.

Все случилось при возвращении супругов с виллы. Неподалеку от Венсенского зоопарка из-за угла выехал грузовик. Удар в «ситроен» был настолько сильным, что легковую машину с открывающимся верхом почти сплющило. Генерал получил перелом ключицы, лопатки, певица разбила колено, скулу, сорвала на локте кожу. Надежда Васильевна пребывала в шоке: не отвечала на вопросы, взгляд был почти безумным, Николай Владимирович то и дело терял сознание, очнулся лишь в клинике «Мирабо».

Осмотрев раненых, врач обрадовал, что мадам сможет уже завтра вернуться домой, генерала ждет курс лечения, который продлится чуть больше недели — ранения не сложные.

— Кто из пострадавших может дать интервью? — поинтересовались газетчики.

Встретиться с прессой согласилась Плевицкая. Ее привезли в кресле. Усталым взглядом певица оглядела репортеров.

«Слетелись точно мухи на мед. Как же, сенсация номер один, покушение большевиков ясным днем в центре столицы! Пусть пишут, льют воду на нашу мельницу…»

— Воздаю хвалу Господу: от неминуемой гибели меня с мужем спасла иконка Умиление Божье, которую постоянно ношу с собой в ридикюле, она смягчила удар.

— Состоится ли объявленный концерт?

— Спою, дабы не разочаровать публику. Надеюсь, доктора снимут повязки, поставят на ноги. Мечтаю поскорее забыть о черном злодеянии. Пусть большевики не радуются: Коля и я живы, продолжим борьбу с теми, кто лишил нас Родины!

Как обещал врач, на следующий день Плевицкая покинула клинику. Перед выпиской вновь встретилась с журналистами.

— Как считаете: был несчастный случай или наезд подстроен?

— Кто пожелал убить вас с мужем?

— Будет ли найден, привлечен к ответственности удравший после наезда водитель грузовика?

— Есть ли факты, что покушение дело рук чекистов?

— Не отразится ли ранение на вашем голосе?

Плевицкая нахмурилась: среди вопросов были бестактные. Устало вздохнула, чуть поджала губы.

— Причину наезда определит полиция, она же должна заняться поисками злоумышленника. Нет веры, что преступника отыщут — за ним, без сомнения, стоит Московская тайная политическая полиция, в прошлом именуемая ЧК, которая давно желает убрать мужа. Петь буду, в этом убедитесь, если придете на концерт.

— То, что объектом покушения был господин Скоблин, понятно, но при чем вы?

— Для врагов я не представляю ни угрозы, ни интереса, хотели убить Скоблина, я была рядом с супругом.

— Зачем Москве понадобилось устранять генерала?

— По той же причине, по какой расправились с господином Кутеповым.

Плевицкая отвечала короткими фразами и была довольна собой.

«Пока все идет без сбоя. Кажется, убедила, что Коля крайне опасен большевикам. Пресса, а за ней читатели должны поверить в мученическую роль Скоблина, пострадавшего за белое дело, тогда его обвинение полностью рассыплется. Верно поступила, что вышла без косметики, выгляжу измученной; не терплю к себе жалости, но сейчас она необходима. Позировать для снимков не стану, скажу, что не в форме, плохо выгляжу…»

Плевицкая играла роль бедной, оказавшейся на грани жизни и смерти жертвы политической интриги, точно отрепетировала, выверила каждую фразу, даже интонацию, мимику.

«Завтра вся Франция, а за ней Европа, Америка узнают, сколь кровожадны враги русских эмигрантов, посмевшие поднять руку на безгрешную певицу и ее мужа. Начнут соболезновать, поносить злодеев, и в штабе уже не будут судачить о связях Коли с Москвой, его роли вербовщика».

Плевицкая поблагодарила за внимание, сослалась на усталость. В палате проанализировала свое поведение, осталась им довольна: интервью станет бесплатной рекламой и оправданием мужа.

На другой день засобиралась покинуть клинику. Не на коляске, а самостоятельно. Зашла в палату мужа, чтобы проститься, пожелать скорейшего выздоровления, но Николая Владимировича не нашла — кровать была пуста.

— Больной ушел с посетителем в парк, — объяснила сиделка.

Плевицкая была в недоумении.

«Что за посетитель? Уж не из полиции ли, чтобы получить показания? Зачем уходить в парк, когда для беседы есть палата? В парке стужий ветер… Вернется — отчитаю!..»

Если бы Надежда Васильевна знала, кто пришел проведать Скоблина, не стала бы сердиться.

4

— Свалились как снег на голову, — улыбнулся Скоблин, пожимая руку Ковальскому.

— Узнал из газет о случившемся и изменил день встречи, — объяснил курьер Центра.

Он не рассказал, что на этот раз до Парижа добирался с приключениями — на немецкой границе задержали на непродолжительное время, поезд в Париж опоздал на шесть часов. Не признался и что очень устал, не спал более суток.

В далекое путешествие Петр Григорьевич отправился под видом беженца, дескать, напугали репрессии среди разных слоев общества в

СССР, захотел соединиться с ранее потерявшими родину соотечественниками. Биография вновь осталась реальной — учеба в Одесском военном училище до Первой мировой войны, получение чина прапорщика, ранения на фронте в Галиции, награды, участие в обороне Киева, поездка на Дон к Каледину, служба интендантом на станции Царицын, отступление с белыми частями. Дальше шла легенда.

— Могли дождаться моей выписки из клиники, — заметил генерал.

— Нет времени, — признался Ковальский. — Ждут в Берлине и Риге.

— Крайне неосторожно явиться в открытую — вас могли запомнить врачи, сиделки, посетители. Но перейдем к делу, я весь внимание.

— Центр теряется в догадках о случившемся. Газеты твердят о руке Москвы.

— Что и требовалось доказать.

— Хотите сказать…

— Именно. Наезд на авто осуществили согласно плану. Главным разработчиком стала супруга. Это не грузовик столкнулся с моим «си-троеном», а ваш покорный слуга наехал на машину. Выбрал малолюдную улицу, но с прохожими — нужны были свидетели.

— Зачем инсценировали наезд?

— Чтобы подумали, будто на меня охотится ЧК! Все получилось естественно, правдоподобно.

— Рисковали, могло кончиться плачевно.

— Надо было смыть позорящее обвинение в двурушничестве. Надоело оправдываться, доказывать непричастность к сотрудничеству с вами. Потребовал созыва суда чести, но Надя нашла другой способ для оправдания, в данном случае инсценировку покушения. Теперь в штабе перестанут считать виновным в провале диверсантов при переходе границы, примутся жалеть, как жертву чекистов.

— Не исключайте, что сыщиков РОВС заинтересуют счета в банках на имя Скоблина и Плевицкой, происхождение поступающих денег, покупка загородного дома, автомашины, драгоценностей.

— Всем известно, что Надя — высокооплачиваемая актриса, может позволить себе приобретать любые украшения. Мои пенсион и довольствие скромнее, но все же немалые.

Ковальский словно пропустил довод ЕЖ-13 мимо ушей и снова предостерег:

— Извините за нравоучения, но отныне вам придется быть осмотрительнее. Центр советует умерить запросы, не делать дорогие покупки, воздержаться от поездок на курорты, одним словом, не привлекать к себе внимания.

— Супруга собиралась заменить на вилле мебель, теперь откажемся, — согласился Скоблин. — Не стану и приобретать новое авто взамен разбитого, будем довольствоваться такси. Кстати, откуда узнали о загородном доме, не из статьи ли господина Бурцева? Этот доморощенный Шерлок Холмс сует нос куда не следует, рано или поздно прищемят.

— Бурцева следует опасаться, не забывайте, что именно он разоблачил царских агентов Азефа, Малиновского, пробравшихся в руководство социал-демократов, выдавших охранке подпольные типографии, адреса явок. Ныне Владимир Львович издает газетенку и журнал, где с упорством ловит агентов ЧК, указывает на провокаторов и ищет следы Кутепова, обещает это нераскрытое дело довести до конца, найти виновного.

— Я знаком с Бурцевым довольно хорошо, имел с ним беседу, говорил и о коварстве чекистов, вряд ли он подозревает меня.

— Если не Бурцев, то другой начнет искать на вас компромат, что, согласитесь, чревато последствиями. Посему Центр приказывает «Фермеру» и «Фермерше» не сорить деньгами, — Ковальский запрокинул голову, всмотрелся в верхушки деревьев, где покрикивали галки, затем присел на скамейку, знаком пригласил Николая Владимировича присоединиться. — Как удалось не погибнуть под колесами грузовика? Ведь он смял ваш «ситроен» чуть ли не всмятку.

— Вовремя выпал на мостовую и увлек за собой Надю. Все получилось натурально. Чувствую себя вполне сносно, о чем доложил Миллеру.

— Проведал вас?

— В первый же день. Похвастался, что в Болгарии успешно формируются курсы младшего офицерского состава курируемой мной организации «Белая идея». После обучения группа перейдет в Финляндии границу. Маршрут разработал капитан Ларионов, тот самый, кто в двадцать седьмом провел теракт в Ленинградском деловом клубе, от взрыва тогда пострадали совработники. Многим Ларионов импонирует бесстрашием, знанием России, владением советским сленгом, законами конспирации.

Скоблин говорил медленно, чтобы курьер успел все запомнить: со времени последней встречи прошло достаточно много времени, накопились новые разведданные. Сообщил ряд фамилий, звания, даты, географические названия.

«Надюша порадуется, что не придется вновь корпеть над шифрованием», — подумал генерал.

Когда Скоблин умолк, Ковальский спросил:

— Миллер интересовался подробностями автокатастрофы?

— Он тактичен, не пожелал будоражить расспросами.

— Недолюбливаете начальника?

— С чего взяли?

— Из ваших оценок Миллера, наконец факта, что не вы, а он стал начальником. Или встать во главе РОВС нет желания?

— Лишь круглый болван откажется быть королем. Да, рассчитывал, что после Кутепова займу его место, к сожалению, не вышло. Миллер, хоть и в преклонных годах, но переживет нас с вами, за кресло начальника держится обеими руками.

— Подпилим ножки кресла-трона.

— Хотите сказать…

— Центр пришел к решению свергнуть Миллера, тем самым освободить место для своего человека, в данном случае для вас.

— Собрались повторить акцию похищения?

— Это знают в Москве.

НКВД СССР

Главное управление

государственной безопасности

Совершенно секретно

Спецсообщение тт. Ягоде,

Агранову, Прокофьеву, Гаю,

Молчанову, начальникам

оперативных отделов

Иностранным отделом ГУГБ получены сведения, что к ген. Миллеру явилась группа командиров отдельных воинских соединений РОВС… вручили меморандум, суть которого сводится к следующему: к моменту похищения ген. Кутепова главное командование РОВС обладало громадным престижем, имело крупные средства, ознаменовалось активной борьбой с большевизмом. Теперь у командования нет авторитета, борьба не ведется, РОВС потерял среди эмигрантов престиж. Особый комитет по розыску ген. Кутепова истратил много денег, но ничем не помог французской полиции выйти на следы преступников. В меморандуме предлагается провести реорганизацию РОВС. В противном случае лица, подписавшие этот документ, выйдут из организации…

Б. Прянишников. «Незримая паутина», изд. «Посев», 1983:

Действия Скоблина и Плевицкой приняли решительный характер. «Мать-командирша» корниловцев… энергично взялась за Миллера. Нисколько и никого не стесняясь, она говорила галлиполийцам, восторженным поклонникам ее таланта:

— Нужно сменить Миллера. Главнокомандующим должен стать Шатилов…

…Никто не спрашивал, откуда у нее деньги. Известно было, что Скоблин нигде не служил, что его жена давала концерты, а раз так, все в порядке.

Из интервью Е. К. Миллера газете «Возрождение»:

Нам пришлось вкусить всю горечь сознания, что пока не изменится картина взаимоотношения западно-европейских государств с той властью, которая была заинтересована в исчезновении генерала Кутепова, до тех пор нельзя рассчитывать на выяснение преступников и приведение их к ответственности.

«Фермер» Центру:

Миллер получил доклад Завадского, где говорится, что внутри РОВС готовят переворот, цель — смена руководства, руководит переворотом ваш покорный слуга. Миллер не поверил, тем более что я пытался привлечь на свою сторону важные личности из французской полиции. Донос построен так, чтобы настроить Миллера против меня. Лечился от малокровия, впрыскивали сыворотку и после 18-го укола серьезно заболел, чуть не отдал Богу душу. Лежа переписал вам копию доклада Шатилова «Положение на Дальнем Востоке на фоне мировой обстановки». Использовать доклад в печати ни в коем случае нельзя — это угрожает мне провалом…

«Всеволод» Центру:

Имел встречу с «Фермером» и «Фермершей», их доклад прилагаю. Чета выехала в Прагу давать концерт и увидеться с кем нужно. «Фермер» знает, что делается в школе ген. Фока, так как дал туда тридцать своих офицеров.

«Фермерша» провела в Белграде около недели, что помогло выполнить задание…

Сообщения «Фермера» полностью подтвердились, он вплотную подошел к аппарату РОВС, лавирует между Миллером и его заместителями.

Н. Плевицкая. «Мой путь с песней»:

На чужбине, в безмерной тоске по Родине осталась у меня одна радость: мои тихие думы о прошлом. О том дорогом прошлом, когда сияла несметными богатствами матушка-Русь и лелеяла нас в просторах своих. Далеко родная земля, и наше счастье осталось там… Грозная гроза прогремела, поднялся дикий темный ветер и разметал нас по всему белому свету. Но унес с собой каждый странник светлый образ Руси, благодарную память о прошлом. Светит такой негасимый образ и у меня.

Глава девятая

Похищение-2

Ведь только из страстных горений

рождается слово.

И если ты спросишь,

стихам моим веря живым:

«Готова ли дважды гореть?»

Я отвечу: «Готова!»

И русская Муза протянет мне

руки сквозь дым.

Мария Вега
1

Интуиция ни разу не подводила Плевицкую, была верной и доброй спутницей в жизни, помощницей, предостерегала от необдуманных шагов. И на этот раз после расшифровки поступившей из Центра новой инструкции Надежду Васильевну охватило непреодолимое желание умолить начальство в Москве отменить или в крайнем случае приостановить грозящую крахом операцию под кодовым названием «Груз». Плевицкая не задумывалась, отчего возникала тревога, что заставляет паниковать, все мысли заняли поиски ответа на вопрос: как предотвратить несчастье?

«Не сомневаюсь, что обязательно произойдет нечто непоправимое, сулящее мне с Колей большую беду!»

Писать в Москву и слезно просить отложить намеченную операцию было нельзя: Центр бы рассердила необычная просьба «Фермерши», подняли на смех женскую интуицию.

«Как убедить, что я права? Какие привести доказательства?»

Перечитала расшифровку приказа с датой проведения новой операции.

«Остается совсем немного дней. Признаться Коле в недобром предчувствии, попросить, чтобы отговорил Москву от операции, которая завершится крахом? Но Коля, как военная косточка, выполнит любой приказ вышестоящего начальника. Предупреждение о надвигающейся беде посчитает женской глупостью… Пусть все идет так, как запланировано, катится по накатанной, проверенной прошлой операцией с Кутеповым дороге. Все в руках Божьих».

Надежда Васильевна отдала мужу расшифрованный приказ.

— Торопят товарищи. Дело идет к концу, — сказал Скоблин, не сводя взгляда со срока проведения операции — 22 сентября 1937 года. — Кстати, накануне операции пройдет литургия в нашем соборе на рю Дарю в честь 20-летия Корниловского полка. Хорошо, что товарищи не захотели помешать торжествам, пресса будет освещать праздник, упомянет меня, что упрочит мое положение, повысит авторитет.

За пару дней до молебна Николай Владимирович пошел в штаб, дождался, чтобы начальник остался в кабинете один.

— Прикажите адъютанту никого не пускать. Имею конфиденциальный разговор.

Миллер придавил на панели стола кнопку и, когда на пороге вырос гвардейского роста с осиной талией адъютант, сказал:

— Для всех я занят, — обернулся к Скоблину. — Весь внимание.

— Лучше поговорить в комнате отдыха. — Скоблин притронулся пальцем к губам, затем уху, обвел взглядом стены, поднял глаза к потолку.

Миллер понял: кабинет может прослушиваться не только французами, но и большевиками, их тайной политической полицией. Комнатка отдыха находилась рядом с кабинетом — диван с подушкой и пледом, тумбочка с графином, газетами. Хозяин предложил Скоблину присесть.

— Тут точно нет скрытых микрофонов. Грустно, если все наши заседания под контролем, не хочется в это верить. Но, как говорится, береженого сам Бог бережет.

— На Бога надейся, сам не плошай, — произнес другую мудрость Скоблин. — Враги не только за кордоном, но и рядом.

Стоило Скоблину напомнить о вездесущих чекистах, как на лбу Миллера выступил пот.

— Слушаю вас.

Скоблин не спешил начать, смотрел на напряженного начальника и думал: «Не напрасно ли упомянул микрофоны? Кстати, есть ли они тут?»

Николай Владимирович был близок к истине: в недалеком будущем, когда ни Скоблина, ни Миллера не будет во Франции, в штабе РОВС обнаружат микрофоны.

Скоблин кашлянул в кулак и тихо, вкрадчиво заговорил:

— У вас было достаточно фактов удостовериться в моей безграничной преданности нашему делу и вам лично. Никогда и ничего не скрывал, спешу доложить, что имел беседу с представителями германской военной разведки.

— Абвер?

— Точно так. Считает себя обороной от врагов, отражением всяких ударов извне и изнутри рейха, посему так именуется.

— Говорили от имени адмирала Канариса?

— Думаю, встреча произошла по его инициативе.

— Почему избрали вас, а не, скажем, Шатилова, как-никак он первый заместитель.

— Об этом лучше спросить господ из Берлина.

— Где происходила встреча?

— За городом у дюн.

— Если Сюрте женераль проведает, что один из членов моего штаба… Вас вербовали? Сколько предложили за сотрудничество?

— За нужную информацию обещали платить щедро.

— Что им надо, какая информация?

— У нас с ними общий противник.

— Немцы не воюют с Россией, наоборот, пытаются завязать с ней дружеские отношения.

— Это дипломатия, на деле видят в Советской России потенциального врага. Германцы желают получить собранные нами сведения о СССР. Вы мозг нашей организации, вам решать, что ответить на предложение германцев. Если позволите дать совет, то сближение, консолидация с разведкой Германии не только не помешает, а даже очень поможет в финансировании РОВС. Со мной была предварительная беседа, главная с вами впереди.

Миллер прикрыл веки, чтобы ничто не отвлекало.

— Где и когда предлагают встретиться?

«Он слишком быстро дает согласие, — обрадовался Скоблин, — видимо, мечтал о контакте с абвером, получении материальной поддержки!»

— Время встречи назначьте сами. Что касается места… — Скоблин задумался, словно перебирал возможные варианты. — Ни кафе, ни какая-либо квартира не подходят. Безопаснее вдали от городской толчеи и любопытных глаз… Что скажете о моей вилле под Парижем?

Скоблин впился взглядом в Миллера, словно торопил генерала с решением:

«Не тяни, соглашайся! Германцы могущественны, их незримые щупальца пролезают во все страны, чужие правительства, армии, партии. Тебе, как глоток свежего воздуха, необходим богатенький покровитель».

Миллер затягивал ответ, размышлял:

«Германцы считают меня важной фигурой в антисоветской деятельности, раз ищут контакта. Друзья с тугим кошельком весьма полезны…»

Точно очнувшись, спросил:

— Что собой представляют ваши немцы?

— Один, атташе Вернер, служит в посольстве, другой из военных, представился Штроманом, думаю, имеет звание не ниже полковника…

— Мне будет трудно с ними общаться: хотя в моих жилах течет немецкая кровь, но языком владею плохо.

— Господа сносно изъясняются по-русски, — успокоил Скоблин.

Миллер пригладил редкие волосы, пошевелил губами.

«Решает, какой дать ответ, — понял Скоблин. — Если не согласится на предложение, приказ Центра останется невыполненным, в Москве решат, что не имею влияния на начальника РОВС… Неужели насмарку все ухищрения? Надо подтолкнуть!»

Не успел начать убеждать генерала, как тот уточнил:

— Предлагаете провести встречу на вашей вилле? Вокруг нее действительно тихо?

Скоблин с поспешностью ответил:

— Точно так!

— И в какое время?

— Немцев устраивает 22-е пополудни.

Миллер кивнул.

С трудом оставаясь спокойным, ничем не выдавая волнения и радости, Скоблин продолжал:

— Будет хорошо, если встретят нас не у штаба, чтобы не мозолить никому глаза, а, скажем, на углу Жасмен и Раффо — там мало прохожих. С перекрестка поедем ко мне, дорога займет от силы полчаса. Надежда Васильевна подготовится к приезду, накроет стол.

Миллер улыбнулся в усы, напряжение спало.

— И чем собирается потчевать?

— Будут ее коронные расстегаи.

— Не подозревал, что великая певица при всех своих талантах еще и кулинар. Моя благоверная передоверила приготовление пищи кухарке. Передайте супруге глубокую благодарность, но для обеда вряд ли найдется время.

2

Во всем очень пунктуальный, Миллер никогда и никуда не опаздывал, тем более на службу. 22 сентября после легкого завтрака попросил жену заказать невестке с внучкой железнодорожные билеты, предупредил, чтобы к обеду не ждали — много дел. При выходе из подъезда по привычке оглянулся по сторонам и зашагал по рю Колизе, где в доме 29 обосновалось управление, он же штаб РОВС: снимали один из этажей за довольно умеренную плату.

У себя в кабинете вызвал начальника канцелярии Павла Кусонского, сообщил, что отбудет на важное совещание. Затем принялся знакомиться с новыми документами, требующими резолюций, бегло просмотрели свежие номера утренних газет. Ближе к двенадцати вновь позвал Кусонского:

— Не посчитайте за странность, но снова оставляю конверт. Вскроете в том случае, если произойдет что-то неординарное, например, не вернусь.

— Но тогда не стоит идти! — забеспокоился Кусонский.

— Не могу не пойти — обещал. Многие, знаю, считают меня крайне осторожным, но после пропажи незабвенного Кутепова остерегаюсь провокации чекистов. Не забываю, что враги продолжают свои происки, мечтают во второй раз обезглавить РОВС. Повторяю: вскроете конверт в крайнем случае.

Перед тем как отправиться на встречу, Миллер взглянул в зеркало, остался недоволен своим видом: под глазами мешки, лицо чуть отекло.

На улице Евгений Карлович засомневался: верно ли сделал, что отказался от охраны? Убедил себя, что встреча с немцами тайная, никто, в том числе охрана, не должен знать о контакте руководителя РОВС с представителями германского посольства и абвера. Некоторое время простоял у старого каштана, затем двинулся к месту свидания: в сером габардиновом плаще английского покроя, фетровой шляпе генерал не выделялся среди прохожих.

«Дождь, к счастью, не предвидится, день обещает быть ясным… — Евгений Карлович остановился возле продавца газет и увидел брошюру с гороскопом на будущий месяц. — Смешно, что жена верит во всякие расположения небесных светил, подчиняется предсказаниям всяких доморощенных шарлатанов…»

Среди выставленных газет одна была с фотографией Плевицкой в сарафане, кокошнике.

«Снимок излишне отретуширован, в жизни певица полнее. Мы с ней почти ровесники, оба, как два скакуна не первой молодости, закусили удила и не сдаемся старости, оба в боевом строю, каждый воюет на своем фронте… Талантлива от Бога, но хвалят чрезмерно — и „великая“, и „несравненная“, и „божественный ангельский голос“…»

До встречи оставалось минут пять, можно было не спешить, и Миллер водрузил очки, приблизился к газете, где рядом с фото певицы крупным шрифтом было напечатано сообщение о собрании галлиполийцев.

«Следующий юбилей у моих северян-архангелогородцев, надо подготовить поздравительный адрес с речью…»

Он отошел от газетчика, поравнялся с цветочным магазином, решил на обратном пути приобрести букетик.

«Выберу цветы, похожие на растущие на родине, к примеру, садовые ромашки — Наталья оценит внимание. С головой ухожу в работу и забываю об обязанностях супруга, отца, деда…»

Скоблина, стоящего у автомобиля, генерал увидел издали.

«А Николай Владимирович точен, хоть часы по нему проверяй, — похвалил Миллер. — Не лезет куда не надо: другой на его месте сам бы провел совещание с немцами, потом хвалился, что сумел привлечь их к сотрудничеству, а он ничего не предпринял за моей спиной…»

Скоблин поспешил навстречу Миллеру.

— Здравия желаю! — Скоблин взял начальника под руку, но повел не к автомобилю, а за угол. Увидев недоумение генерала, объяснил, что мотор забарахлил, к тому же совсем рядом тихий дом, где никто не помешает. Не позволяя Миллеру вставить слово, заговорил как заведенный:

— Моя Надя будет сожалеть, что остынут расстегаи, не удастся удивить стряпней. Готовит, понятно, не как в первоклассных ресторациях, но вкусно. Сейчас с головой ушла в хлопоты по подготовке очередного концерта, спорит с модисткой о покрое платья, выборе для него материала, ищет новую гримершу. Поет не первое десятилетие, а волнуется, как дебютантка перед выходом на сцену к публике…

Скоблин перешел на скороговорку, что также удивило Миллера: он знал Николая Владимировича сдержанным на слова, больше слушающим, нежели говорящим.

«Отчего взволнован, какова причина? Неужели от того, что не поеду к нему на виллу, не отведаю стряпню жены?»

Сам не зная почему, Миллер послушно пошел со Скоблиным. На бульваре Монморанс оказались возле неприметной в каменном заборе калитке, за которой находилась школа для работников советского полпредства — в сентябре школа пустовала, каникулы длились до 1 октября.

— Прошу, — пригласил Скоблин, но Миллер не спешил войти во двор. Собрался высказать неудовольствие по поводу выбранного для беседы места, но за спиной вырос плотного телосложения человек, который заломил начальнику РОВС руки, толкнул в калитку, где Евгений Карлович попал в руки другого крепыша.

— Как вы смеете! — Миллер рванулся, но его держали с двух сторон крепко — не вырваться.

В доме пленника расторопно обыскали, забрали небольшой браунинг, бумажник с документами, деньгами, часы. Бросили в кресло и профессионально привязали руки к подлокотникам, ноги к ножкам.

3

Прибывшая из Москвы группа (так называемый «летучий отряд», контролируемый самим наркомом и руководимый майором госбезопасности Сергеем Шпигельгласом) постаралась предвидеть любые неожиданности, какие могли помешать операции «Груз», не желали, чтобы Миллер скончался от сердечного приступа, как случилось с Кутеповым из-за передозировки снотворного. Хотя никто из чекистов не был виноват в смерти генерала, все получили нагоняи от начальства, некоторых понизили в звании, должностях.

— Чтобы не повторился досадный промах, выясните, как у Миллера обстоит дело с сердцем, легкими, нервами, пищеварительным трактом. Не страдает ли сосудистыми заболеваниями. Надо все предусмотреть! — строго дал напутствие нарком перед отъездом группы во Францию.

Трое прибыли за сутки до операции. Ночь на 22 сентября 1937 года провели на загородной вилле Скоблина и Плевицкой. Рано утром перебрались в пустующую школу. До появления Скоблина с Миллером (он значился как «Дед») коротали время, рассказывая байки, анекдоты, курили невиданные в России сигареты. Когда все это надоело, Вениамин Гражуль и Григорий Косенко принялись играть в карты.

— Эту актрисулю в газетах взахлеб хвалят без всякой меры: и великая, и неповторимая, и голос как у соловья.

— Слышал, как поет?

— Не приводилось.

— Вернемся — послушаешь грампластинку. Поет — заслушаешься, особенно здорово получаются народные.

— Отчего сидит за кордоном? Вернулась бы домой, получила звание народной, как Шаляпин.

— Забыл, что он стал невозвращенцем!

— В Европе и Америке заработок у артистов не чета нашему, за один концерт отваливают миллион.

— Наша мадам зарабатывает не меньше Шаляпина.

— Приплюсуй к гонорару те деньги, какие органы платят, будет богаче Шаляпина. Думаешь, работает за франки и доллары? Зарабатывает с муженьком право вернуться на Родину, а это подороже деньжат.

— Деньги не бывают лишними, а ей нужны наряды для концертов, дорогие номера в гостиницах снимать, по свету разъезжать…

Время шло к полудню, и троих в школьном здании охватило волнение, какое испытывает охотник, выслеживая дичь.

Привели Миллера. Евгений Карлович был настолько ошарашен случившимся, что на какое-то время лишился дара речи. Тяжело дышал, недоуменно смотрел на напавших. Наконец с трудом спросил:

— Как прикажете все понимать?

— Считайте, что встретились с соотечественниками, которые жаждали увидеть вас, — ответил Шпигельглас.

— Вы из ЧК?

— Точнее сказать, из НКВД.

— Что от меня надо?

— Пока благоразумия, не совершать опрометчивых поступков, не пытаться освободиться от пут, подчиниться требованиям, иначе будем вынуждены применить силу, даже оружие.

— Отвезете в Россию?

Заместитель начальника Иностранного отдела чуть склонил голову, всмотрелся в генерала.

— Не в Россию, а в Советский Союз. Ваша бывшая Россия приказала долго жить, ныне есть Союз братских социалистических республик.

— Что меня ждет?

— Это зависит от вас.

— Расстреляете, как поступили с моим предшественником генералом Кутеповым?

Ответа не последовало: руководитель группы не имел права информировать пленника о причине смерти Кутепова. Не забывая, что «Груз» необходимо доставить живым, здоровым, Шпигельглас поинтересовался:

— Как с сердечком? Не беспокоит? А нервишки не пошаливают?

С чувством достоинства Миллер ответил:

— На здоровье не жалуюсь, беспокоит лишь возраст, с радостью сбросил бы десяток годов, чтоб вернуть былую силу.

— Для того чтобы вырваться из плена? Не надейтесь. И помолодеть не поможем — это не в наших силах, а вот уснуть — пожалуйста. Пара таблеток или укольчик — и будете спать как младенец.

— Обучены врачеванию?

— При необходимости заменю медсестру.

— Уж не Генрих ли, он же Гершель Ягода был учителем? — язвительно спросил Миллер. — В свое время он служил аптекарем, а в бытность наркомом специализировался в изготовлении и применении ядов. Дайте воды.

Гражуль взял бокал, поднес ко рту Миллера, помог напиться.

— Не боитесь, что вместо воды дадим яду?

— Я нужен вам живым, кроме того, армия, фронт научили забыть о страхах.

— С мертвого, верно, какой спрос.

Помня о смерти предыдущего начальника РОВС по пути в Новороссийск от передозировки хлороформа, нового пленного усыпили слабой дозой снотворного. Уложили в большой ящик, который поместили на грузовик «Форд-23». За руль сел Шпигельглас, рядом устроился прибывший из Испании резидент ИНО А. Орлов[6], и машина покатила в Гавр. В порту подъехали к одному из причалов, где пришвартовался советский грузовой пароход «Мария Ульянова», доставивший во Францию тюки бараньих шкур.

К машине по трапу спустился капитан. Отвлекая внимание полицейского, угостил его папиросой.

— Что за груз? — поинтересовался страж порядка, увидев, как на борт понесли продолговатый ящик.

— Дипломатический, документы в порядке, — успокоил капитан и отдал приказ немедленно выходить в море, держать курс на Ленинград.

— Выгрузили лишь шестьсот тюков, — напомнил боцман.

— Есть приказ сниматься с якоря! — резко перебил второй помощник капитана, который появился на пароходе перед отходом в рейс и имел звание капитана госбезопасности. — Уберите с палубы матросов!

4

Спустя час, не завершив разгрузку, «Мария Ульянова» покинула Гавр, а с ним Французскую Республику.

Миллера извлекли из ящика, уложили в каюте на койку. Голова от снотворного раскалывалась, но Миллер не попросил у охраняющего его Станислава Глинского успокаивающую таблетку, впрочем, боль вскоре прошла.

— Отдаю должное вашему хладнокровию, — польстил резидент в Париже, значащийся как «Петр». — Не закатили истерику, не делали попыток вырваться, привлечь к себе внимание истошным криком. Другой бы на вашем месте совершил безрассудный поступок.

— Выдержке, самообладанию меня научила многолетняя армейская служба, — объяснил генерал. — Что касается истерики, то она присуща скорее дамам. Берегу силы, которые пригодятся. Верю, что о подлом похищении уже известно в моем штабе, а завтра о нем узнает вся Франция, следом Европа. РОВС примет меры, чтобы спасти меня.

Первым рассмеялся Шпигельглас, за ним другие чекисты.

— Пошлют в погоню за пароходом быстроходные катера? Объявят тревогу на всем флоте? Не смешите! Для всех вы ушли из дома, затем из штаба и бесследно пропали. Ищи ветра в поле хоть до второго пришествия.

Миллер собрал губы в похожую на гримасу улыбку.

— В штабе прекрасно информированы обо всем, что случилось. Я предвидел, что могу повторить участь генерала Кутепова и информировал сподвижников о всех своих передвижениях.

— Хотите сказать… — Гражуль осекся.

— Вы догадливы, — подтвердил Миллер. — Уходя по делам, каждый раз оставлял записку с указанием когда, куда, с кем и зачем направляюсь. Делал на всякий случай, и такой произошел. Нападение и похищение не станут тайной.

Письмо Е. К. Миллера:

На конверте надпись:

«Вскрыть 22.9 не ранее 23 час.»

У меня сегодня рандеву пополудни с генералом Скоблиным на углу рю Жасмен и Раффо. Он должен вести меня на свидание с двумя неизвестными немецкими офицерами, военным агентом в Прибалтийских странах полковником Штроманом и г. Вернером, состоящим здесь при посольстве. Оба хорошо говорят по-русски. Свидание устроено по инициативе Скоблина. Может быть, это ловушка, на всякий случай оставляю эту записку.

Генерал Е. Миллер 22 сентября 1937 г.

«Возрождение». 1937. 23 сентября:

Заключительную речь на банкете в честь двадцатилетия Корниловского полка произнес генерал Скоблин, в прошлом начальник корниловской бригады, а потом и дивизии. Генерал Скоблин состоит в полку с первого дня его основания. Он один из числа уцелевших героев-основоположников. В его обстоятельной и одаренной речи были исключительно глубокие места. Большое волнение охватило зал, склонялись головы, на глазах многих видны были слезы. На вечере, как всегда, пленительно пела Н. В. Плевицкая.

Сообщение во всех газетах Парижа:

Сенсация! Загадочное исчезновение генерала Е. К. Миллера. Глава РОВС в среду в 12 часов дня покинул Управление на улице Колизе и с тех пор не появлялся.

«Зюрхер Цайтунг». 1937. 23 сентября:

Парижская полиция сообщает, что генерал Миллер, председатель Русского Общевоинского Союза вчера после полудня бесследно исчез. Опасаются, что ген. Миллера постигла та же участь, что и ген. Кутепова, похищенного в 1930 г. и которого с тех пор никто больше не видел. Генерал Кутепов был предшественником ген. Миллера на посту председателя.

1937. 24 сентября:

В четверг ночью нашли новые следы, которые вели в Гавр. Комиссар полиции в Гавре сообщил, что в среду вечером около 16 часов — через несколько часов после исчезновения генерала Миллера, приехал автомобиль

с тремя иностранцами и спустя три часа уехал обратно, но уже с двумя.

Было замечено, что автомобиль остановился рядом с советским пароходом «Мария Ульянова». Как ни странно, этот пароход полтора часа спустя внезапно, без извещения комендатуры порта покинул Гавр.

Как стало известно, пароход идет прямо в Ленинград. В полицейских кругах ставят вопрос: может быть, генерал Миллер был привезен на этот пароход? В настоящее время полиция старается узнать, откуда приехал подозрительный автомобиль и кто находился в нем.

Рапорт в полицейское управление Гавра 25 сентября 1937 г.:

…что касается подозрения, что русский генерал увезен на пароходе «Ульянова», то советское посольство в Париже уведомило: обнаруженный неподалеку от Гавра автомобиль принадлежит посольству. Этот автомобиль с дипломатическим номером привозил четырех человек, а именно: консула СССР, чиновника по торговле, служащего посольства и шофера. Два первых лица перешли на торговый пароход.

«Фермер» Центру:

24 сентября 1937 г. генерал Абрамов Ф. Ф. подписал в Белграде приказ № 1 о своем вступлении на пост начальника РОВС с сохранением за собой должности начальника 10-го отдела и переносе центра Союза в Софию…

Запись на полях донесения:

Не попытаться ли сыну Абрамова пролезть в святая святых РОВС? Там бы он сумел занять нужное нам положение.

Справка

Абрамов Федор Федорович родился в 1870 г.

Казак станицы Митякинской. Учился в Польском кадетском училище, Александровском пехотном, академии Генштаба.

Воевал в Маньчжурии у ген. Куропаткина, был нач. штаба 1-й Донской див.

В январе 1914 г. генерал-майор, спустя год генерал-квартирмейстер, нач. штаба 120-й армии, которой командовал ген. Миллер. В Крыму начальник Донской казачьей дивизии, затем корпуса.

Сын Николай, комсомолец, служил на торговом пароходе и по приказу НКВД в 1937 г. остался в порту Гамбург для встречи с отцом, сближения с ним. Считается способным контрразведчиком.

Во время Второй мировой войны генерал Ф. Ф. Абрамов служил у Власова в КОНР (Комитет освобождения народов России), после войны бежал в Америку, где проживал в пансионате казачьего комитета в г. Фривуд-Эйко. Погиб под колесами автомобиля 8 марта 1963 г.

«Правда». 1937. 30 сентября:

Все отчетливее выяснятся связь Скоблина и Миллера с гитлеровским гестапо, зверская злоба и ненависть, которую питает Скоблин к Советскому

Союзу. Ряд газет приводят заявление директора одного из парижских банков, который сообщил, что Скоблин располагает крупными средствами и часто менял в банке иностранную валюту. Из заявления банкира вытекает,

что источником средств Скоблина является гитлеровская Германия.

Социалистическая газета «Популер» заявляет, что исчезновение генерала

Миллера было произведено с целью поставить во главе белого движения более подходящего для Гитлера человека, что, несомненно, в интересах

той части белой эмиграции, которая завязана с фашистской Германией.

Центр резиденту НКВД в Париже:

У нас достаточно опыта в отношении различных операций, поэтому ни в коем случае ни в какие авантюры и интриги ЕЖ-13 не пустим, и вам категорически это запрещаем.

ЕЖ-13 должен остаться строевой и политической фигурой, имеющей вес и значение в штабе, а не превратиться в мелкого склочника и интригана,

каким бы он неминуемо предстал перед всеми, если бы мы не ограждали

его от участия в интригах.

Председателю НКВД СССР Н. Ежову

За успешное выполнение оперативного задания за кордоном, проявление при этом исключительной находчивости считаю необходимым наградить орденом Ленина т. Шпигельгласа С. М., орденом Красного Знамени тт. Косенко Г. Н., Гражуля В. С.[7]

Начальник ИНО

ГУГБ НКВД СССР

А. Слуцкий

13 ноября 1937 г. вышел Указ ВЦИК (без публикации в печати) о награждении чекистов «За самоотверженное и успешное выполнение специальных заданий Правительства СССР».

«Известия». 1937. 30 сентября:

Фашистские газеты объявили: «Генерал Миллер похищен Советским Союзом. Его погрузили на советский пароход и повезли в Ленинград».

Действительно, как могут обойтись жители Ленинграда без генерала Миллера? Второе, удешевленное издание дела Кутепова состряпано. Газеты пишут о перстне, который «батюшка-царь» пожаловал Плевицкой, о благородстве сына Кутепова, который учится в кадетском корпусе, о кознях злых большевиков. Французы в каждом старом бородатом человеке видят генерала Миллера. Новый модный спорт: охота на бородачей…

Глава десятая

Tertium non datur[8]

…Россия построена заново

Не нами, другими, без нас…

Уж ладно ли, худо ль построена,

Однако построена все ж.

Сильна ты без нашего воина,

Не наши ты песни поешь.

И вот мы остались без Родины,

И путь наш и жалок и пуст…

Игорь Северянин
1

Сразу же после полуночи в номер отеля «Пакс» требовательно постучали.

— Кого принесло так поздно? — Плевицкая привстала, сонно уставилась на дверь спальни.

— Быть может, срочная депеша, — предположил Скоблин. Накинул халат и вышел в прихожую, бурча под нос, что с депешей могли повременить до утра. Распахнул дверь и в царящем в гостиничном коридоре полумраке узнал контр-адмирала Кедрова.

— Прошу извинить, что нарушил сон, но крайне важное дело требует вашего немедленного присутствия в штабе. — Сейчас? — удивился Скоблин. — Именно. Просили поторопиться. — Чем вызвана спешка? Неужели не могли отложить до утра? — Пропал генерал Миллер.

— Евгений Карлович? — с удивлением, даже ужасом, переспросил Скоблин. — Как пропал? Нет ни дома, ни в штабе? Не исключено, что просто где-то задержался… Не хочется думать о худшем, но на ум невольно приходит подобное происшествие с Кутеповым. Не могу сказать ничего плохого о Евгении Карловиче, но, как любой мужчина, он мог уйти на тайное свидание.

— Адюльтер исключен. Господин генерал не безусый юнкеришка. Вы лучше других знаете, что начальник отличный семьянин и очень пунктуален, не опаздывает даже на пару минут.

— Поставили в известность полицию?

— С этим решили повременить. Ограничимся собственными силами, в частности, хорошо зарекомендовавшей себя внутренней разведкой.

— Я полный профан в сыскном деле.

Скоблин размышлял: «Могли видеть меня днем с Миллером? Случайный прохожий? Но он мог ошибиться. Имею железное алиби: передав начальника с рук на руки чекистам, поспешил в модный магазин «Каролина» на улице Гюго, где Надя выбирала наряды, — успокоил себя Николай Владимирович. — В салоне меня, без сомнения, запомнили: не каждый супруг участвует в выборе женских тряпок. Видели и на перроне вокзала, когда провожали мадам Корнилову-Шаперон, или на чаепитии галлиполлийской сходки, где изрядно помозолил глаза… Когда отвез Надю в отель, с полковником Трошкиным и капитаном Григулем посетил мадам Миллер, чтобы поблагодарить за участие в банкете корниловцев: генеральша, конечно, не забыла о визите… Стоит ли оправдываться? Посчитают, что виноват. Буду твердить, что был не последним, кто виделся с Миллером».

— Я встречался с господином Миллером не минувшим днем, а во вторник, в штабе, — мягко сказал Скоблин.

— Вы запамятовали, — не согласился Кедров. — Встреча была именно вчера, точнее, в 12.00 на перекрестке улиц Жасмен и Раффо.

— Откуда такая точность?

Кедров выдержал паузу, точно решал: сообщать источник информации или умолчать о нем? И решил не скрывать.

— О встрече с Евгением Карловичем в среду в полдень на названном пересечении улиц сообщил сам Миллер. Соизволил оставить записку, где указал куда, когда и с кем идет. Попросил вскрыть конверт в случае невозвращения, что и выполнили, к сожалению, слишком поздно.

— Что еще в записке?

— Что встречается с вами и идет на рандеву с господами из германского посольства.

Подобного Скоблин не ожидал, это был удар, и на него следовало ответить ударом.

— Записка написана Миллером? Может, фальшивка?

— Миллером, и оставлена адъютанту. Евгений Карлович имел подозрение, что заманивают в ловушку.

Кедров ждал новых вопросов, но Скоблин какое-то время не мог собраться с мыслями и с поспешностью обдумывал линию поведения.

«Надо наступать и ни в коем случае не отступать ни на шаг! Надо не оправдываться, а обвинять недругов в гнусной клевете, наговоре! Необходимо сохранить репутацию, тогда сохраню жизнь!.. Контролировать каждое произнесенное слово!..»

Пауза затягивалась.

— Считаете записку подлинной?

— Весь штаб и вы в том числе знакомы с почерком генерала.

— Но можно подделать любой почерк.

— Генерал писал в присутствии начальника канцелярии Кусонского.

— Отчего пришли ко мне, подняли с постели, а не информировали полицию?

— Решено не выносить сор из избы.

— Какая мне уготована роль — подозреваемого?

— Свидетеля, — поправил Кедров. — Вас никто ни в чем не обвиняет. По моему мнению, враги подставили вас, и только вы можете пролить свет на ситуацию.

Скоблин слушал и не слышал, смотрел на Кедрова и не видел его.

Полумрак в коридоре не позволил Кедрову увидеть, как побледнел Скоблин, как заострились черты его лица.

«Необходимо перестать паниковать, взять себя в руки! — приказал Николай Владимирович. — Складывается паршиво, от Миллера ждал многого, но не прыти с запиской. Это серьезная улика. Настаивать на чекистской провокации, на желании врагов опорочить меня, убрать с политической арены?..»

Несмотря на прерванный сон, мысли выстраивались в логический ряд. Скоблин ставил вопросы, отвечал на них и пришел к неутешительному выводу: случилось то, чего опасался.

«Обвинение подкреплено запиской — неоспоримым фактом моей встречи с начальником. Жертва покушения дала против меня показания! Если станут дальше тянуть за веревочку, вытянут мое многолетнее сотрудничество с советской разведкой, и не только мое, но и Надино! Начнут допрашивать с применением пыток — в дознании собаку съели, могу не выдержать, сломаться, то же самое ждет Надю. Суда не будет — расправятся за предательство без устройства процесса…»

Он чувствовал себя точно под дулом пистолета или бильярдным шаром, загнанным сильным и точным ударом кия в лузу. Если прежде в боях, на передовой не испытывал страха, удивлял смелостью, хладнокровием, даже молодецкой удалью, то сейчас по телу пробежал неприятный, неведомый раньше холодок с дрожью, ноги стали ватными, во рту пересохло, в висках застучало…

«Поставлен к стенке! Отступать поздно и некуда! Но нельзя терять надежду на спасение, надо бороться до последнего вздоха! Долой отчаяние! Еще ничего не потеряно, я не арестован, не судим, не приговорен!..»

Первое, что пришло на ум, — избавиться от адмирала, вернуться в номер, взять револьвер и по пути в штаб, воспользовавшись глубокой ночью, безлюдьем на улице, застрелить Кедрова. Тут же отбросил такое решение: «Чушь, глупость! В штабе знают, где Кедров, сами послали его ко мне и, не дождавшись, устроят широкомасштабные поиски — будет ясно, кто убил!»

Явилась дикая мысль взорвать в штабе бомбу и в дыму, пламени удрать. «И это ерунда: нет ни бомбы, ни гранаты, а были бы, осколки сразят и меня!»

Последней — также нереальной, была мысль подкупить адмирала: «Предложу сумму, равную годовому его жалованию. Но Кедров неподкупен, стоит заикнуться о деньгах, охватит ярость и за оскорбление застрелит на месте… Даже если продастся, где укрыться от следствия, офицерского суда чести, приговора? В советском посольстве? Но у ворот задержит полицейский!»

— Идти надо немедленно? — поинтересовался Скоблин.

— Да.

— Необходимо одеться.

— Поторопитесь.

Николай Владимирович вернулся в спальню. Когда завязывал галстук, Надежда Васильевна что-то произнесла во сне, Скоблин замер:

«Не дай Бог проснется! Ей ни к чему волноваться, к тому же помочь ничем не сможет…»

Отступил в прихожую, и снял с вешалки легкое пальто: «Нынче тепло, но на пороге осень — неизвестно, под какими небесами окажусь в сезон дождей…»

— Я готов.

Скоблин первым вышел к лифту. Вызвал кабину и вместе с адмиралом поплыл на первый этаж, не догадываясь, что уже не вернется в отель, больше не увидит жену…

2

Штаб РОВС арендовал совсем не комфортабельную, аскетически убранную квартиру из пяти комнат в доме, принадлежащему внуку Павла Михайловича Третьякова.

Подходя к рю Колизе, Скоблин заметил во всех окнах второго этажа свет.

«Не спят, желают съесть с потрохами, — подумал генерал и с опозданием вспомнил, кто проживает на третьем этаже, и воспрял духом. — Счастье не отвернулось! Могли привести для допросов в иное место, а привели именно сюда! Всевышний смилостивился!»

Поднявшись по лестнице, Кедров распахнул перед Скоблиным дверь. В прихожей Николай Владимирович оставил пальто с шарфом, шляпой и проследовал в осиротевший после исчезновения хозяина кабинет, где вокруг стола переговаривались, курили начальники различных отделов, подразделений.

«Не спится шельмам, так вам и надо», — Скоблин не пожал, как делал всегда, руки штабистам, встал у шкафа. Чтобы обрести спокойствие, стал думать о Сергее Третьякове.

«Сделай так, Боже, чтобы Сергей был сейчас у себя, не находился в отъезде, не ночевал у очередной пассии!»

С Третьяковым генерала познакомили Шпигельглас и Ковальский, представили как многолетнего, весьма успешно действующего в центре Европы агента.

«Столкнетесь где-либо — не знакомы. Будет необходимость — обратитесь за помощью к Третьякову, — приказал Шпигельглас и строго добавил: — Лишь в самом крайнем случае».

Сейчас настал именно такой случай.

Как и многие эмигранты, Сергей Третьяков считал захват власти большевиками бунтом, который помешал ему (до семнадцатого года одному из богатейших фабрикантов-текстильщиков в Костромской губернии) стать министром труда и промышленности. При Керенском был председателем Всероссийского объединения фабрик льняного полотна, председателем Высшего экономического совещания. После Октябрьского переворота попал ненадолго в «Кресты», уехал на восток, к адмиралу Колчаку, в конце концов очутился в Европе, отнюдь не с пустыми карманами, успев закрыть в банке счет, прихватить фамильные драгоценности. Носитель известнейшей фамилии приобрел в Париже доходный дом, сам поселился на верхнем этаже, другие сдавал. Скоблину было трудно поверить, что живущий на широкую ногу зять миллионщика Мамонтова работает на внешнюю разведку СССР под фамилией «Иванов», считается весьма компетентным агентом.

«Колоссальная удача, что РОВС поселился в доме нашего «Иванова»! Еще ничего не потеряно, рано читать заупокойную молитву!»

Скоблин не стал ждать вопросов (на некоторые не имел бы четких ответов) и первым пошел в наступление:

— Да, я виделся с Евгением Карловичем! Он спешил домой, я же провожал на вокзале госпожу Корнилову. Перебросились парой незначительных фраз и расстались. Куда и к кому направлялся генерал, не имею понятия. Записка, которую он оставил, явная провокация: нужна экспертиза графолога! О пропаже начальника узнал буквально считаные минуты назад. Никакого свидания, тем более на улице, не назначал — это гнусная ложь!

Первый вопрос задал Кусонский:

— Настаиваете, что записка господина Миллера грубая фальшивка чекистов, имеющая цель дискредитировать вас?

Скоблин поспешил с ответом:

— Правильно поняли.

— И не назначали генералу встречу, чтобы свести его с немцами?

— Конечно нет.

— Извольте познакомиться с запиской, где недвусмысленно говорится обратное. Кстати, Евгений Карлович писал на моих глазах, положил в конверт и приказал вскрыть, если произойдет что-то неординарное.

Скоблин пробежал взглядом записку.

«Доказать, что это фальшивка, не удастся: сверхосторожный Миллер ожидал если не похищения, то покушения, записка выдала меня…»

Сохраняя присутствие духа, не показывая волнения, вернул записку:

— Это инсинуация чекистов. Да, Евгений Карлович желал взять меня на важную встречу с немецкими господами, но передумал. Кстати, тут ошибка: инициатором встречи с немцами был не я, а господин генерал, мне была отведена скромная роль посредника. — Скоблин оправдывался как мог и понимал, что не в силах ни в чем убедить штабистов. «Отвожу обвинения топорно, грубо. Проигрываю — на руках ни одной крупной карты, не говоря о козырных. Еще один-два хода, и положат на обе лопатки, заставят признаться, продулся в пух и прах…»

Далее вопросы задал полковник Мацылев:

— При всем желании поверить вам не удается. Вы последним видели господина генерала, последним говорили с ним и должны, точнее, можете знать, куда, с кем он ушел или уехал, быть может, увезен насильно.

В разговор вступил штабс-капитан Григулис:

— Мы нашли важного свидетеля, который показал, что вчера видел с террасы дома близ советской виллы на бульваре Монморанс, как в дом втолкнули человека плотного телосложения.

— Не заставляйте обратиться в полицию, — жестко приказал обычно мягкий Кедров. — Стоит заявить о происшедшем, как все станет известно бульварной прессе. Настаиваете, что записка фальшивая?

— Точно так. — Скоблин решил говорить короткими фразами, чтобы иметь время на обдумывание ответов.

— Не вы пригласили генерала на встречу?

— Никак нет, — стоял на своем Николай Владимирович. — Повторяю: генерал Миллер рассчитывал взять меня на переговоры, но затем передумал. Признаю, что выполнял приказ по организации тайной встречи с представителями германских властей, был вроде посредника…

Вопросы варьировались, повторялись. Один из допрашивающих потребовал от Скоблина признания вины и тем самым прекращения постыдного разбирательства, которое бросает тень на весь штаб, всю организацию.

«Рано или поздно им надоест толочь в ступе воду, оповестят полицию, и та начнет профессиональное следствие, тогда уже не удастся отрицать неоспоримое, — размышлял Скоблин, с трудом демонстрируя спокойствие, — от многоопытных сыщиков не отобьешься…»

Допрос затягивался, топтался на одном месте.

Скоблин напомнил о полном к себе доверии Миллера, даже дружбе с начальником, приглашении посетить загородную виллу, о приятельских отношениях своей Надежды и Натальи Миллер. Его не перебивали, позволяли высказаться.

Меж тем за окнами начинали робко высвечиваться крыши домов, погасли фонари — приходил новый день, второй после похищения второго начальника РОВС.

«Пора ставить точку — игра заходит слишком далеко, за предательство спросят строго!» — Скоблин перебрал в уме возможности для спасения и выбрал самую простую, о которой не могли даже подумать в штабе, так как для командного состава русской армии честь была превыше всего.

«К черту честь, достоинство! Жизнь дороже чести!» — Николай Владимирович полез в карман.

— Извините, оставил платок в пальто.

Не спрашивая позволения, вышел из кабинета в прихожую, где, на счастье, никого не было. Английский замок открылся неслышно. Дверь не скрипнула на петлях, так же без шума закрылась.

«Схватятся и решат, что сбежал подальше от штаба. Никто не подумает, что остался в доме, лишь сменил этаж! Только бы Сергей был у себя!»

Сергей Третьяков крепко спал, но стук в дверь поднял с постели. Спросонок не спросил, кто явился ни свет ни заря. Повернул в замке ключ, и его с ног чуть не сбил удачливый, высокооплачиваемый советской разведкой закордонный агент «Фермер», он же ЕЖ-13. С этой минуты Скоблин бесследно пропал для РОВС, французской полиции, жены, растворился в окутавшем Париж предрассветном сумраке…

3

Хватились Скоблина спустя пару минут. Когда обеспокоенные долгим отсутствием генерала штабисты вышли в прихожую, увидели лишь сиротливо висевшие пальто, шляпу, шарф. Неуверенность в причастности или участии Скоблина в исчезновении Миллера тотчас пропала, никто уже не сомневался, что Николай Владимирович приложил руку к похищению, быть может, убийству. О побеге поставили в известность полицию, попросили дежурного комиссариата безотлагательно подключиться к поиску русского генерала, так как произошедшее за последние сутки было политической акцией.

В комиссариате полиции возникли сомнения.

— Почему настаиваете на политической версии? Отчего отметаете криминально-уголовную? Могли похитить для получения выкупа, что с некоторых пор стало распространенным явлением. Наконец, генерал мог покинуть Францию по сугубо личным делам, не поставив в известность родственников, сослуживцев.

Члены штаба РОВС были возмущены ответом:

— Если не желаете помочь, оповестим через печать об отказе французской полиции расследовать на вашей территории неординарное преступление, вас обвинят в бездеятельности, нерасторопности.

Комиссар Фурье и многоопытный следователь Машле хорошо понимали, что при успешном завершении дела можно рассчитывать на орден Почетного легиона, повышение в должности, звании.

Сразу были подписаны ордера на обыск занимаемого Скоблиным с женой номера в отеле «Пакс» и арест Плевицкой.

Певица встретила непрошеных гостей в халате, непричесанной, еще сонной.

— Вы за Колей, то есть Николаем Владимировичем? К сожалению, его нет, видимо, поспешил в штаб или куда-либо еще по неотложным делам.

— Извольте одеться и проследовать с нами.

— Куда?

— Пока в комиссариат.

— Но зачем?

— Необходимо допросить. Ознакомьтесь с ордерами на обыск.

Французским языком, несмотря на продолжительное пребывание за границей, Плевицкая владела плохо и попросила пригласить переводчика. Первый допрос состоялся в кабинете Фурье.

— Где, с кем были 22 сентября ближе к полудню и позже?

— С мужем. Именно в двенадцать потащила его по магазинам, чего генерал терпеть не может, я же, признаюсь, питаю слабость. Щадя супруга, оставила его в маленьком бистро «У Каролины», сама же выбирала и примеряла наряды, оплачивала покупки, оставила адрес, по которому следовало их доставить. Затем присоединилась к мужу, выпила чашку кофе.

— Сколько времени ездили по городу?

— Не скажу, так как не ношу часов.

— Кто может подтвердить, что генерал Скоблин был неотлучно с вами?

— Хозяин магазина, гарсон в кафе.

— В вашем номере найдена крупная сумма, а именно семь с половиной тысяч франков. Объясните их происхождение.

— В месяц у меня бывает три — пять концертов, за них платят щедро, как положено звезде первой величины.

— Имеете отдельно от мужа банковские счета?

— Да, это удобно.

— Когда последний раз видели мужа?

— Поздно ночью 22-го: отужинали, уснули, проснулась — и уже не застала. Где он, успокойте сердце жены?

Вместо ответа дали подписать протокол допроса.

— Я свободна? — спросила Надежна Васильевна.

— Нет. Вас ждет женский корпус «Пти Роккет».

Певица охнула.

Арестованную доставили в канцелярию парижской тюрьмы. С «Фермерши» сняли отпечатки пальцев, сфотографировали в профиль и анфас, тщательно обыскали — прощупали каждый шов одежды и отвели в камеру предварительного заключения.

Плевицкая переступила порог нового местопребывания (надеялась, временного), обвела отсутствующим взглядом стены, зарешеченное окно, столик с кувшином, кружкой, Библией на французском языке и вспомнила камеру в Одессе, комиссара Шульгу…

Первую ночь спала урывками, просыпалась от кошмаров. Утром попросила у охранницы снотворное, которое держала в отобранном при аресте ридикюле. Ответ был неутешительный:

— Личные вещи без приказа начальника не выдаются.

Плевицкая присела на жесткую койку и снова принялась искать ответ на вопрос: где Коля, что с ним? Если судить по допросу, мужа ищут и не могут отыскать.

«Буду упрямо стоять на своем, как заведенная повторять, что Коля весь день был неотлучно со мной. Счастье, что избежал ареста! Без сомнения, найдет способ вызволить меня на волю если не собственными силами, то с помощью Центра… Обвинения не предъявили… Что произошло? Провалилась операция? Но Коля сказал, что сдал Миллера товарищам из Москвы. Быть может, из-за отсутствия Коли желают отыграться на мне? Но я действительно не имею понятия, где он, — дорого бы заплатила, чтобы получить возможность связаться…»

Вспомнила о заинтересовавших следователя найденных в номере франках.

«Напрасно не положила в банк — нечего было держать при себе такую сумму, оплачивать номер и всякие покупки в магазинах могла чеками. Изволь доказывать, что деньги заработаны честным трудом… В чем подозревают? Колю — понятно, в похищении Миллера, но меня-то? Быть женой генерала, делить с ним кров, хлеб, постель не преступление, о делах супруга могу не иметь ни малейшего понятия: Коля — кадровый военный, умеет хранить всякие служебные тайны даже от близкого человека… Неужели рассчитывают, что упаду духом, раскисну, ослабею и проговорюсь о местонахождении мужа, его участии в захвате Миллера, а раньше Кутепова? Дудки, господа-мсье! Хоть и принадлежу к слабому полу, но довольно сильна духом, ничего не выболтаю, силой не вырвать ни единой тайны!..»

Уснула, точнее, забылась, но тут же разбудил стук в дверь: настало время обеда. К супу и каше не притронулась, лишь выпила бледный, чуть подслащенный чай, пожевала сухарь.

К допросу вышла подготовленной, успев продумать тактику поведения, ответы на возможные вопросы, чтобы не попасть в расставленные сети.

— В чем, позвольте узнать, подозреваете? — не дожидаясь, когда следователь начнет расспрашивать о деятельности мужа, потребовала Плевицкая.

Машле не стал ничего скрывать.

— Пока ни в чем, обвинять прерогатива суда, я лишь подозреваю — для этого много оснований — в соучастии в похищении русского генерала. В самом акте вряд ли участвовали, преступление совершил ваш муж, со временем узнаем его истинную роль: был ли наводчиком или с другими лицами осуществил пленение господина Миллера.

Надежда Васильевна чувствовала себя прескверно — сказывалась проведенная бессонная ночь. Болел затылок, сдавливало грудь, сильнее билось сердце, теряли чувствительность пальцы рук. Но на вопросы отвечала четко и коротко. Не спешила, продумывала каждое произнесенное слово. Чтобы собраться с мыслями, переспрашивала, словно не поняла или страдала глухотой. Несколько раз удалось перехватить инициативу и самой задавать вопросы, чем сердила Машле: следователь с трудом сдерживал гнев.

Когда Плевицкая в очередной раз ушла от ответа, стала вспоминать последние гастроли в Варне, Бургасе, Машле перебил:

— Кто подтвердит, что муж целый день был с вами?

— Уже перечислила кельнера, модистку, хозяина салона, добавлю консьержа в отеле. Впрочем, искать свидетелей ваша обязанность.

— В салон и магазины вы заходили одна, мужа оставляли на бульваре, и он мог отлучиться, тем более что покупки делали долго. Назовите тех, кто подтвердит, что видел вас с мужем с 12.00 22 сентября.

— Кроме названных господ были, без сомнения, и другие. Но я плохо вижу, очки же на улице и при посторонних не ношу. Многие здоровались в кафе, но лиц, простите, не запомнила.

— Наши сотрудники побывали в салоне и кафе, но никто не подтвердил, что видел вас с мужем.

— Не исключайте, что у свидетелей шалит память или, как я, могут быть близоруки, а занятые обслуживанием клиентов модистки, продавщицы в салоне, кельнер в кафе не обратили внимания на моего спутника.

— Консьержка из соседнего с отелем «Пакс» дома дала показания, что 22-го генерал вернулся позже и без вас.

— Она не узнала его, нагруженного покупками, приняла за другое лицо.

Как могла и умела, призвав в помощницы женскую хитрость, Плевицкая боролась, не сдавалась.

«Пока побеждаю я, а не слуги богини правосудия. Но радоваться рано: следователь и комиссар — крепкие орешки, о них легко сломать зубы, с ними держи ухо востро».

— Где сейчас может быть муж?

— Кабы знать, — ответила певица.

— Генерал Скоблин не пожелал быть допрошенным, точно улетучился. Третьи сутки его безрезультатно ищут в Париже и за пределами столицы.

— За мужа переживаю больше полиции. Неужели тоже похитили?

— Организация русских беженцев во Франции считает, что он элементарно скрылся от следствия, суда и возмездия за совершенное преступление.

— Можете привести и другую версию, — усмехнулась Плевицкая. — К примеру, подозревать в измене мне, уходе к молодой любовнице!

Она смотрела дерзко, без страха. Забылись бессонная ночь в тюремных стенах, пережитые волнения, певица обрела нужные ей спокойствие, силы, уверенность.

«Не сдамся, не сломаюсь, не признаю никакой вины! Если дам слабинку — тотчас погибну. Буду играть роль безутешной, любящей и любимой жены, у которой пропал супруг, его поиски волнуют больше, нежели собственная судьба…»

— Вместо того чтобы подозревать меня черт знает в каких грехах, лучше бы поспешили с поимкой подлых похитителей! Промедление преступно, иначе враги увезут мужа и Миллера в большевистскую Россию, и тогда уже ничего не поможет бедным жертвам.

Плевицкая играла сложную драматическую роль с жаром, взволнованно, больше беспокоилась о муже и Миллере, нежели о себе — так должно было показаться комиссару и следователю, которые слушали русскую певицу с вниманием, отдавали должное ее напористости, выдержке, стойкости и не верили ни единому ее слову.

С первой встречи, с первого разговора с подозреваемой Машле и Фурье считали, что Плевицкая в курсе всего, что произошло. Оба были приверженцами лозунга «Франция — французам», считали, что их страна напрасно пригрела эмигрантов, позволив им заниматься политической деятельностью, а потому полагали, что Скоблин причастен к пропаже Миллера, но, опасаясь разоблачения, бежал от возмездия.

4

К концу третьего часа допроса Плевицкая взмолилась о милосердии, пожаловалась на страшную головную боль, недомогание, и арестованную вернули в тюрьму.

Стоило комиссару и следователю выйти на улицу, как их плотным кольцом окружили падкие на сенсации репортеры издающихся в Париже, других городах Франции и за рубежом газет, журналов. Посыпались вопросы: арест известной певицы заинтересовал всех, каждый журналист жаждал подробностей о причастности Плевицкой к исчезновению русского генерала. Пришлось комиссару и следователю поведать о первых шагах следствия.

— Госпожа Плевицкая, по паспорту Винникова, лишь подозреваемая. Задержана временно, до предъявления обвинения или освобождения. Не теряем надежды выйти на след похитителей, дабы арестовать и предать суду. Надеемся, что русский генерал, руководитель военизированной организации эмигрантов, жив, враги не смогли вывезти его из страны и не захотят от него избавиться. Спустя семь лет после пропажи предшественника господина Миллера история повторилась вплоть до деталей: и первый генерал, и второй исчезли в центре Парижа, не оставив следов.

— Как скоро станет известно, что произошло с русскими генералами?

— Почему говорите о Миллере и не упомянули Скоблина — он ведь тоже пропал?

— Перекрыта ли граница? Контрабандисты легко пересекают ее!

Комиссар и следователь переглянулись: многие вопросы ставили в тупик.

В вечерних выпусках газет на видном месте появилось известие о причастности Скоблина к пропаже Миллера, что может подтвердить жена подозреваемого. Обвинение Скоблина поддержала в интервью старшая дочь Миллера:

— Отец крайне нетерпим к врагам, и те платили ему тем же, всеми способами пытались убрать из политической жизни, теперь могли пойти на крайнюю меру. Что касается генерала Скоблина, то он уже подозревался в сотрудничестве с чекистами. Ныне обвинение подтвердилось и, чтобы не стать в глазах товарищей предателем, Скоблин мог покончить с собой.

На справедливый вопрос, где тело самоубийцы, ответа не было. После паузы дочь Миллера напомнила, что столицу прорезает Сена, во многих местах река глубока, еще под Парижем разветвленные катакомбы — скрыть следы преступления не составит большого труда.

Глава канцелярии РОВС князь С. Трубецкой сделал для печати официальное заявление:

«В нашем Российском общевоинском союзе все беспрекословно доверяли генералу Скоблину, никто не подозревал его в предательстве. Когда возникли слухи о том, что генерал имеет отношение к пропаже начальника, он доказал свою непричастность к трагическому происшествию».

Князь напрямую не обвинял Скоблина в исчезновении Кутепова и Миллера, но и не снимал с него вину.

Газеты соревновались в версиях, где одна исключала другие, обрушивали на читателей фантастические истории. Тем временем следователи допрашивали новых свидетелей. С точностью до минуты стало известно, где, с кем находилась певица в злополучный день, было доказано, что Скоблина не было с женой, генерала видели у занимаемого советским полпредством дома, притом не одного, а с тремя другими лицами, одним из которых был Миллер. Да, певица посетила ряд магазинов, сделала покупки, но никто не видел рядом с ней мужа. Арест банковского счета показал, что за последнее время были большие поступления из Португалии, Албании, где актриса не давала концертов. Стало известно, что при генеральской пенсии и скромной зарплате Скоблин приобрел второй автомобиль, взамен разбитого, полностью рассчитался за загородный дом, обставил его, провел водопровод, газ. Генерал владел пакетом акций на многие тысячи франков.

На первой странице влиятельной «Фигаро» чуть ли не аршинными буквами кричало заявление:

Предатель с помощницей-супругой жили на большевистские тридцать сребреников Иуды! Русский генерал продал совесть, честь, друзей! Скоблин предал человека, который верил ему как самому себе, во всем доверял, тем страшнее предательство!

К следователю попала записная книжка Скоблина, когда ее предъявили Плевицкой, Надежда Васильевна смутилась. В книжке рядом с ничего не говорящими записями на страничке 22 сентября Скоблин записал:

Передать Е. К. о свидании в 12 ч. — поговорим. 3 П 6 7 гри.

Следствие ознакомилось и с дневником Скоблина, различными деловыми бумагами в его доме, в штабе, в том числе перепиской с однополчанами и большим списком членов РОВС, с адресами по округам Парижа, сведениями о численности гарнизона Варшавы, вооружении польской армии, управленческих органах РОВС, сметой расходов по отправке в СССР эмиссаров…

Знакомые с финансовыми вопросами эксперты исследовали приходно-расходную книгу Скоблина и Плевицкой и определили, что расходы во много раз превышали доходы, лишь в 1937 году доходы выразились в 45 тысячах франков, истрачено же было 56 тысяч.

В заведенное дело — оно пухло день ото дня — подшили вырезки из газет, журналов, где упоминались Скоблин, Миллер, Кутепов и Плевицкая.

Русская газета «Вестник» успокаивала читателей:

РОВС пережил еще один удар, но этот удар только закалил нас в борьбе, научил и сплотил то основное ядро, которое составляет его силу.

В колонке главного редактора довольно туманно говорилось, что вторично обезглавленный РОВС поспешно выбирает нового начальника, словно колоду карт тасует возможные кандидатуры, среди претендентов на высокий пост началась грызня. Первым, кого прочили в начальники, был бывший командующий Донским корпусом генерал-квартирмейстер Федор Федорович Абрамов, возглавляющий в РОВС 3-й отдел, вторым — генерал А. М. Драгомилов, но он отклонил лестное предложение. В кресло главы РОВС рвался профессор Академии Генштаба генерал-лейтенант А. А. Грушевич. Четвертым претендентом был А. Н. Архангельский, в свое время служивший при Главном штабе, затем в Управлении командного состава Красной Армии, сбежавший осенью 1918-го к Деникину: служба у врагов, пусть непродолжительная, сильно мешала карьере в эмиграции.

В самом штабе и в различных подразделениях РОВС не понравилась борьба за пост нового начальника:

— Коль рвутся сесть в главное кресло, значит, не верят, что Миллер жив — похоронили Евгения Карловича.

5

Комиссар полиции и следователь посчитали своим главным делом отыскать Миллера (и подозреваемого Скоблина), задержать виновных в похищении.

Машле углубился в результаты обысков дома и гостиничного номера Скоблина, еще раз опросил сослуживцев генерала, жильцов отеля, соседей загородного особняка. Всем задавал один вопрос:

— Считаете ли, что Скоблин с женой сотрудничали с русской разведкой, были многолетними агентами Москвы?

Большинство допрашиваемых ответили отрицательно, просили не чернить преданных делу освобождения России патриотов. Директор банка, где супруги хранили сбережения, жена Миллера, вдова Врангеля утверждали, что Скоблин — ярый монархист, как личное горе переживал гибель царской семьи во главе с Николаем II, боролся с поправшими Родину большевиками, если и оказывал иностранцам какую-либо помощь, то не Москве, а Германии.

Наталья Миллер с сыном заявили, что Скоблин был предан их мужу и отцу, Миллер ценил его за ум, честность, верность.

— Присутствовала при одном их разговоре, — вспомнила Наталья Николаевна. — Господин Скоблин дал согласие стать доверенным лицом мужа, хотя тем самым подвергал свою жизнь опасности. На моего супруга и Скоблина поднялась та же рука, которая ряд лет назад расправилась с Кутеповым: у чекистов крайне бедная фантазия, они копируют свои операции.

Сразу после беседы с женой и сыном Миллера следователь отправился в женскую тюрьму, где встретился с заметно осунувшейся Плевицкой.

— Садитесь, мадам. После последней беседы внимательно проштудировал ваше дело и пришел к выводу, что Плевицкая в курсе всей тайной деятельности мужа, мало того, являлась его сообщницей. Поверьте богатейшему опыту человека, который, как говорят у вас на родине, съел собаку в расследовании всяких преступлений: придет время и станет точно известно, что случилось с господами Кутеповым и Миллером, куда скрылся ваш муж. Не теряю веры, что он понесет наказание за содеянное. Настоятельно советую перестать отрицать вину, тем самым затягивать следствие. За помощь в раскрытии преступления суд, без сомнения, смягчит приговор, посчитает, что были втянуты в противоправное дело, действовали против собственной воли.

— Предлагаете сделку? — спросила Плевицкая. — Торгуетесь? Но вы не продавец, я не покупательница. Да, была сообщницей супруга, но не в совершении преступных дел, а как любящая и любимая жена, разделяла с ним радости и горести. Друг от друга не имели тайн, жили общей жизнью. Позвольте спросить, отчего называете Скоблина преступником, виновным в покушении на жизнь своего начальника? Это может утверждать лишь суд, только он имеет право казнить или миловать.

Плевицкая говорила строго, сухо, вполне убедительно.

— Все свидетельствует против Скоблина и вас, улик предостаточно, — стоял на своем Машле. — Если, как выразились, муж любил вас, отчего покинул в беде, трусливо бежал, не забрал с собой, чтобы не попали в тюрьму?

— Муж не сбежал, его схватили те же подлые враги, которые расправились с господином Миллером.

Допрос шел без участия переводчика — следователь довольно сносно изъяснялся по-русски — лишь порой неправильно ставил ударения, запинался, вспоминая нужное выражение.

«Отчего прежде скрывал, что владеет русским?» — недоумевала Надежда Васильевна.

Машле догадался, что беспокоит арестованную, признался, что детство провел в Вильно, позже жил в Бессарабии, где учился в русской гимназии, рад, что беседа проходит без посредника.

— Разве мы беседуем? — с усмешкой спросила Плевицкая. — Если это не очередной допрос, а, как изволили выразиться, беседа, позвольте откланяться. И еще прикажите, чтобы вернули необходимые для поддержания здоровья таблетки, — не дожидаясь, когда ошарашенный дерзостью следователь вызовет охрану, шагнула к двери, на пороге обернулась. — В одиночестве одолевает тоска, ее чуть скрасит чтение, но в камере лишь Библия на французском языке. Будьте любезны, помогите передать Библию, которая осталась на вилле.

— Можно приобрести новую.

— Старая мне дорога, много лет держала ее у изголовья, читала перед сном.

Просьбу выполнили. Но перед тем как отдать священное писание христиан, Машле перелистал книгу, обратил внимание на карандашные пометки.

«Подчеркивала мудрые мысли?»

Следователю не пришло в голову, что карандаш отмечал страницы и буквы, которые требовались для шифрования.

В первую же ночь, когда за дверью смолкли шаги охранников, Плевицкая во мраке хлебным мякишем тщательно стерла в книге все карандашные пометки. Уснула с чувством выполненного долга. На следующий день написала прошение о позволении взять из дома сугубо женские вещи — белье, чулки, мыло, кремы.

Плевицкую повезли в Озуар ла Ферьер. Двухэтажный особняк из серого камня, с черепичной крышей, усыпанным сухими листьями крыльцом выглядел неухоженно, сиротливо, картину запустения дополняли закрытые ставни.

В сопровождении адвоката Малышевского, следователя и полицейского Надежда Васильевна прошла по бетонной дорожке к дому, дождалась, чтобы сорвали с замка листок с печатью, повернула в замочной скважине ключ. С грустью оглядела гостиную, где на мебели лежал слой пыли.

— Поторопитесь, мадам, — попросил Машле.

Плевицкая не шелохнулась.

— У вас мало времени, — повторил следователь, но певица пребывала в прострации.

Сопровождающие арестованную переглянулись. Машле собрался сказать что-то ободряющее, но слова не понадобились: Плевицкая встрепенулась и беззвучно заплакала. Когда справилась с волнением, созналась, что расчувствовалась из-за встречи с родными стенами, где все напоминает о счастливом, безоблачном прошлом, где были и любовь, и счастье.

Надежда Васильевна прошла в спальню, следователь не отходил ни на шаг.

— Не вижу расчетной книги, она лежала на полке. Еще нет папки с рецензиями на мои выступления.

— Все это приобщено к делу, — успокоил Роше. — Продолжаете считать себя невиновной?

— Конечно, был бы рядом супруг, легко это доказал.

— Не живите иллюзиями: вряд ли увидим господина генерала, который ко всему прочему предал и вас.

Плевицкая не стала защищать своего Колю. Отобрала в гардеробе нужные вещи и лишь затем, резко обернувшись, спросила:

— Считаете, что муж меня бросил, как элементарно бросают нелюбимых, которые мешают любовной интрижке? Я хорошо знаю Николая Владимировича, он способен на многое, но только не на предательство.

Она играла возмущенную особу, нисколько не сомневаясь, что Николай Владимирович благополучно покинул Францию, находится в безопасности, прилагает усилия, чтобы вызволить жену на свободу, и тогда все, что произошло, станет казаться жутким сном…

Надежда Васильевна взяла себя в руки и стала отбирать пузырьки, баночки с косметикой.

— Отчего муж настойчиво добивался встречи с господином Деникиным? Не собирался ли похитить и этого генерала? — гнул свое Машле.

— Не имела привычки совать нос куда не следует, тем более в дела мужа. С Антоном Ивановичем Коля и я не виделись довольно давно: Деникин крайне нелюдим, ведет в Севре замкнутый образ жизни, сторонится политики. Когда предложили возглавить какой-то отдел в РОВС, ответил, что не продает душу дьяволу.

Она обвела взглядом гостиную и пожалела, что не удалось уничтожить в тайнике документы, которые доказывали многолетнее и успешное сотрудничество с разведкой СССР Скоблина и Плевицкой. Хотелось верить, что компрометирующих бумаг в доме уже нет, по приказу резидента НКВД в Париже документы своевременно забрали, они не будут фигурировать на предстоящем суде.

Уже в автомобиле, не отрывая взгляда от проносящихся за окном полей с перелесками, спросила:

— Судя по вопросам, которые задавали, считаете мужа предателем белого движения, банальным похитителем, а меня большевистской шпионкой?

Машле подтвердил и добавил, что все говорит за то, что два русских генерала похищены или убиты по приказу из Москвы, это произошло не без участия мужа певицы.

— Господа Кутепов и Миллер стали главными врагами чекистов, и те избавились от них руками вашего мужа.

— Это домысел, поклеп на честнейшего человека. Суду потребуются факты, а их, как понимаю, нет.

— Факты будут, притом такие, что не сможете опровергнуть, — пообещал следователь.

6

Факты участия Скоблина и Плевицкой в похищении (или устранении) двух начальников РОВС искали не только в занимаемом Скоблиным и его женой номере отеля, на вилле, но и с санкции прокурора республики в так называемом в Париже «Русском доме» — клубе советского посольства, где с некоторых пор заседала комиссия по возвращению русских эмигрантов на Родину. «Русский дом» не имел дипломатической неприкосновенности, и во время обыска изъяли документы, проливающие свет на весьма странную деятельность комиссии, в частности, оплату услуг осведомителей, сведения о военном прошлом беженцев, их политической благонадежности и прочем. О связях Скоблина и Плевицкой с советской разведкой, их контактах с сотрудниками посольства, консульства ничего не было.

С опозданием провели криминалистическую экспертизу принадлежащей Плевицкой Библии на русском языке: на некоторых страницах отыскали следы химического состава, каким пользуются для тайной переписки.

«Жаль, позволил арестованной уничтожить пометки…» — посетовал следователь и, когда поведал Плевицкой о выводе криминалистов, услышал:

— Библию приобрела в книжной лавочке. Книга была подержанной, отметки могли принадлежать прежнему хозяину.

— При вашем высоком достатке и потрепанная книга?

— Искала Библию на русском, как увидела, купила не раздумывая.

У следователя возникли сомнения в выводе криминалистов — те могли принять за шифр простые карандашные пометки. Еще Машле отметил завидные крепкие нервы подследственной: «Воля сильная, мадам не откажешь и в железной логике. Но вряд ли будет долго упорствовать: спесь сойдет, выдержка изменит. Начнет путаться в показаниях и поймет, что проиграла. Подтолкну к чистосердечному признанию».

Он понимал, что имеет дело с сильным противником, но тем дороже победа.

На какое-то время следователь оставил Плевицкую в покое и переключился на расследование странного груза, который, минуя таможню, подняли на борт «Марии Ульяновой». Узнать, что было в ящике, стало возможным после прибытии парохода во Францию.

— Что погрузили на борт? Ящик был довольно большого размера, более полутора метров, почти в человеческий рост, — спросили капитана судна, и получили исчерпывающий ответ:

— В ящике увезли первоклассную, высоко ценимую женщинами французскую косметику. Приобретали оптом по заказу депутатов Ленсовета для подарков работницам-ударницам. Груз отмечен в судовом журнале.

— Пошлина заплачена?

— Конечно, в торговом представительстве имеется квитанция.

— Отчего излишне поспешно, не завершив разгрузку, покинули Францию?

— Отплыли согласно графику.

— Но груз…

— Посчитали, что будет дешевле вернуть шкуры в Ленинград, нежели платить неустойку за просроченную швартовку. Как капитан, обязан беречь валюту, которая принадлежит народу моей страны.

— По какой причине после отплытия не зашли ни в один порт?

— Ни в Данцинг, ни в Гамбург не заходили, чтобы не терять время. Команда не нуждалась в свежих продуктах и пресной воде — запаслись впрок.

— Нами перехвачена радиограмма, переданная Москвой в адрес советского посольства в Париже, где спрашивается: «Грузите ли аэроплан?» Не имели ли в виду под аэропланом господина Миллера?

— Вопрос не по адресу, задайте его отправителю.

Следственная группа возлагала большие надежды на показания Плевицкой, рассчитывала, что русская певица устанет от одиночества, пожелает излить душу, выдаст местонахождение мужа, поведает о его роли в преступлениях. И чтобы ускорить признание, подселили к Надежде Васильевне «наседку».

Плевицкая очень обрадовалась подруге по несчастию, как заведенная стала жаловаться на несправедливый арест, ужасные тюремные условия, короткие прогулки в тюремном дворике, головные боли, участившееся сердцебиение, вспоминала гастрольные поездки по странам, концерты, поклонников…

«Наседка» слушала и ждала, когда русская обмолвится о муже, его тайной деятельности, попросит оказать помощь в передаче на волю записки. Но Плевицкая говорила буквально обо всем, но только не о том, что интересовало следствие, и «наседку» убрали.

— Русская предельно осторожна, — доложила о неудавшейся миссии «наседка». — По-женски хитра, не по-женски мудра. Обладает крепкими нервами, хотя жалуется на всякие недуги. Плачет лишь по ночам. Не устает твердить о невиновности, больше беспокоится о муже, нежели о себе. О политике ни слова, тем более о делах мужа, словно не в курсе их.

Снова очутившись в полной изоляции от мира, Плевицкая часами сидела на койке, устремив потухший взгляд в одну точку на стене. Перестала смотреться в зеркало, не красилась, порой забывала утром причесываться. Лицо приобрело нездоровый землистый цвет. Пожаловалась надзирательнице на боли в животе, тюремный врач поставил диагноз нефрит, что певица восприняла с полным безразличием.

Однажды попросила бумагу, ручку, чернильницу.

— Одумалась! Будет писать признание! — обрадовались в следственной группе.

Два дня с несвойственным ей прилежанием Надежда Васильевна заполняла листы корявыми строчками, но было это не признание в соучастии в похищении, работе на зарубежную разведку, а новые воспоминания, дополнение к двум изданным книжкам. На третий день желание писать пропало.

«Не мастерица сочинять, — поняла певица. — Не надо рядиться в чужую одежку. Прежние воспоминания не записывала, а рассказывала. Тяжелее сочинительства работы нет, легче спеть два отделения, нежели настрочить пару страниц… К тому же рядом нет помощников, да и тюремная обстановка не располагает к творчеству, закрылось рахманиновское издательство «Таир», некому оплатить типографские расходы. Вырвусь на свободу и уговорю самого талантливого из наших русских в Париже записать новые главы, где будет много сенсационного, но ни слова, ни намека на работу «Фермерши»: моя с Колей тайна принадлежит не нам…»

Когда в минуту безудержной тоски, полного отчаяния, безысходности явилась мысль о самоубийстве, Плевицкая тряхнула головой, сжала кулачки, ударила ими себя по коленям: «Прочь! Это дьявол нашептывает на ухо, но я не сдамся! Дождусь суда — приговор должен быть оправдательным!»

7

Прописанные тюремным врачом снотворные таблетки помогали мало — после приема лекарства чуткий сон наступал ненадолго и сменялся изнурительной бессонницей. Чтобы наконец-то уснуть, повторяла про себя строки Клюева:

Я надену черную рубаху

И вослед за мутным фонарем

По камням двора пойду на плаху

С молчаливо-ласковым лицом…

Утром по сигналу одевалась, проглатывала безвкусную осточертевшую овсяную кашу, выпивала жидкий желудевый кофе, жевала булочку и вновь укладывалась лицом к стене.

«Не буду распускаться и паниковать, иначе лишусь рассудка».

В тишине и одиночестве хорошо размышлялось о том, что привело в тюрьму. Плевицкая спрашивала себя: кто виноват в случившемся, что заставило мужа бежать, а ее оказаться под арестом? Было предательство или это рок, судьба? Отчего Коля не позвонил в отель, не предупредил о грозящей опасности, не посоветовал, как ее избежать? Не имел возможности, был далеко от Парижа, опасался звонить, так как телефон прослушивался?

«Напрасно меня с Колей подозревают в измене. Да, мы сотрудничали с Москвой, но это наша родина, выходит, были патриотами. Смотря с какой стороны взглянуть на секретную работу, с одной — шпионаж, с другой — помощь Отчизне в борьбе с происками ее врагов. Рада, счастлива, что моим напарником, партнером, а не только мужем, любовником оказался именно Коля, после бездумной молодости с неудачными замужествами могла опереться на настоящего, сильного, умного мужчину… Следователи неустанно твердят, что Коля большевистский агент, а я его сообщница, но доказать это не могут: ничего компрометирующего при обыске не нашли, крупным суммам в банке есть оправдание, в Колином дневнике ничего не поймут, шифровки Центра после прочтения уничтожены…»

Когда снова вызвали на допрос, обрадовалась возможности увидеть живые лица, отвести душу разговором. В сопровождении охранницы не шла, а, казалось, летела, но стоило войти в комнату, замерла и интуитивно отступила.

За столиком сидела Наталья Миллер, за спиной генеральши стояли Роше, Машле, адвокат Рабле, у окна — комиссар Фурье.

Плевицкая не ожидала увидеть мадам Миллер. Вначале испугалась, затем заулыбалась:

— Боже, Наталья! Спасибо, милочка, что не забыли! Бесконечно благодарна за внимание! Нет слов, чтобы выразить печаль по поводу пропажи господина Миллера! Раз пришли, значит, не верите слухам, поклепу!

Наталья Николаевна не стала ждать, когда Плевицкая закончит благодарить, оправдываться, бросилась к певице.

— Сжальтесь, поимейте сострадание! Где Евгений Карлович? Мне больше не к кому обратиться с таким вопросом! Успокойте израненное сердце известием, что он жив! Пусть в неволе, в заточении, но жив, не казнен в Совдепии!

Надежда Васильевна успела справиться с оторопью, обняла Миллер.

— Хотела бы порадовать, но, увы! к глубокому сожалению, ничего не ведаю о Евгении Карловиче. Если бы знала — не скрыла!

— Готова услышать любое, даже самое страшное. Газеты пишут одно, вокруг говорят другое — не знаю, кому верить!

— Знаю меньше вашего, особенно в последний месяц, когда оказалась брошенной в холодные стены. Днем и ночью молю Всевышнего одарить наших мужей здравием! Верю, что все образуется, Евгений Карлович и мой Коля снова будут рядом! Никто на белом свете не понимает вас, как я, мы в одинаковом бедственном положении, но вы дома, с детьми, я же лишена свободы!

Надежда Васильевна поддержала Наталью Миллер, иначе та, потеряв силы, сползла бы на пол, и продолжала успокаивать:

— Был вещий сон, он поведал, что наши мужья найдутся, пусть не завтра, а позже. Только не надо терять надежду. Наберемся терпения. Пока же заступитесь за бедную, покинутую всеми Дёжку из курской глубинки. У вас колоссальные связи, вхожи даже к коронованным особам, вас уважают, и кому как не вам замолвить за меня словцо!

— Что предпримете, если выпустят?

— Поеду за мужем.

— Знаете, где он?

— Сердце подсказывает, что увезли в Россию и чинят там неправедный суд. Найду, если спрятали под семью замками! Пройду сквозь любую стену. Упаду на колени перед извергами, слезами умою их ноги, стану молить не чинить расправу над пленниками. Пусть посылают в ужасные сибирские лагеря или на Соловецкие острова, лишь бы не лишали жизни!

Все, кто присутствовал при этой сцене, лелеяли надежду, что свидание двух генеральш подтолкнет подследственную к даче показаний, признанию вины, но Плевицкая продолжала жаловаться на охватившее ее горе, жалела попавших в полон генералов.

Когда заплаканная Миллер покинула комнату свиданий, Роше предложил Плевицкой присесть.

— По показаниям свидетелей, певица Плевицкая неравнодушна к деньгам, при любой покупке торгуется, спорит с антрепренерами, когда дело доходит до оплаты ее выступлений. Поэтому обрадую. По нашему запросу сделана ревизия счета господина Скоблина. Оказалось, что сумма его вклада за минувший год удвоилась, так же обстоит и с вашим счетом. Разъясните: от кого и откуда поступили деньги?

— Свой счет знаю, поступления исключительно за выступления, приплюсуйте к ним проценты.

— За два месяца до исчезновения ваш супруг снял со счета восемь тысяч франков. Зачем понадобилась такая сумма?

— Были затраты — ремонт автомобиля, перепланировка виллы, приобретение мебели. Еще справил парадную шинель, зимнее пальто, подбитое медвежьим мехом. Немало денег стоила поездка в Ниццу…

— У вас нашли доллары, лиры, марки. Отчего не сдали в банк?

— Не везде и не все приобретается по чекам, необходимы наличные. Валюта нужна и в зарубежных гастролях.

— Знаком вам господин Эфрон?

— Впервые слышу это имя.

— Так зовут супруга известной в эмигрантских кругах поэтессы Цветаевой. Бывший поручик работал в бюро по возвращению русских на родину, как и господа Кутепов с Миллером, пропал в один прекрасный день, оставив жену соломенной вдовой и сиротами сына с дочерью. По нашим сведениям, Эфрон Сергей, как и генерал Скоблин, работал на спецслужбу СССР.

Роше не сказал, что Эфрон занимался вербовкой русских эмигрантов, склонял их к сбору сведений об антисоветских организациях во Франции, Германии, за что ему обещан советский паспорт, имелись сведения, что Эфрон принимал участие в убийстве бывшего советского разведчика-нелегала, невозвращенца Игнаса Рейсса и ближайшего помощника Троцкого Клементиса.

— Невозможно поверить, что неоднократно встречались с Цветаевой и не были знакомы с ее мужем, — продолжал Роше, крутя в руке сигарету. — Есть прямая связь господ Скоблина и Эфрона — оба занимались противоправной деятельностью в пользу иностранного государства.

Видя, что Плевицкая продолжает упрямо стоять на выбранной ею линии защиты — все отрицать, следователь прекратил допрос. Вызвал охранника, приказал вернуть арестованную в камеру. На прощание «обрадовал»:

— В интересах следствия ваш арест продлен на месяц. Дело довольно сложное, в нем затронуты интересы нескольких государств, Франция обязана сохранить престиж, не вмешиваться в противостояние российской военизированной организации в эмиграции и Советского Союза.

— В чем конкретно меня обвиняют? — не могла не спросить Надежда Васильевна.

— В шпионаже, в пособничестве мужу.

— Жена не обязана показывать против собственного супруга!

— Откуда такие познания в судопроизводстве?

— Мне крайне мало привелось учиться, поэтому занималась самообразованием, как до меня делали писатель Горький, певец Шаляпин, достигшие вершин славы, не имея университетских дипломов. Жаль,

нет мужа, он бы перечеркнул все обвинения.

— Считаете, что господина Скоблина нет в Париже?

— Если бы был, непременно пришел мне на помощь.

«Известия». 1937. 27 сентября:

Белоэмигрант Бурцев заявил в парижской печати: «Генерал Скоблин — это новый Азеф. Я являюсь ярым врагом большевиков, но СССР не имеет никакого отношения к этому делу. Похищение было совершено немцами. Правительственные круги Германии желали избавиться от генерала Миллера, который хотя не был франкофилом, был нейтральным. Что же касается Скоблина, то он находился в тесной связи с русскими белогвардейцами в Берлине и организовал отправку большого числа авантюристов на помощь генералу Франко…»

«Известия». 1937. 28 сентября:

Расследование установило, что Скоблин входил в организацию белогвардейских генералов, занимающихся вербовкой бывших офицеров врангелевской и деникинской армий, проживавших во Франции, Германии и на Балканах, для формирования из них «Русского добровольческого корпуса». Этот корпус должен был влиться в германскую армию «в соответствующий момент». Миллер, как и Деникин, были противниками открытия в Париже вербовочных пунктов. Скоблину было, по-видимому, поручено его германским начальником ликвидировать Миллера, а затем Деникина.

Б. Александровский. «Из пережитого в чужих краях». М.: Мысль, 1969:

Известие об этом аресте поразило всю эмиграцию, как удар грома. Как? Арестована Плевицкая, заставлявшая плакать и рыдать зарубежных россиян своим исполнением песен? Та самая Плевицкая, которая в качестве жены начальника корниловской дивизии ген. Скоблина была неизменной участницей чуть ли не всех банкетов, собраний и праздников, справлявшихся под сводами галлиполийского собрания, и сама участница гражданской войны и галлиполийской эпопеи!

В. Набоков. «Постановщик картины». Бостон, 1943:

Ни разу в ходе расследования она не изменила позиции убитой горем невинности. Французская полиция проявила полное безразличие к делу, хотя и располагала ключами к разгадке, исчезновения русских генералов были чем-то вроде забавного национального обычая. Создавалось впечатление, что Сюрте знало о механизме фокусов исчезновения людей больше, чем позволяла обсуждать вслух элементарная дипломатическая мудрость. Большой сенсации не произошло, русская эмиграция оказалась вне фокуса внимания. По забавному совпадению и германские, и советские агентства печати лаконично сообщили, что в Париже двое русских генералов скрылись с денежным фондом белой армии.

Тасэвэн, секретарь следственной комиссии министру иностранных дел Франции:

Не подлежит сомнению, что около генерала Миллера находились крупные агенты ГПУ. Ничто не доказывает, что Скоблин был единственным и даже весьма важным. Миллер находился в сети, расставленной большевиками.

Бесспорно, его похищение является делом рук ГПУ, которое благодаря большому количеству своих сотрудников-агентов, введенных в РОВС и его ближайшее окружение, не имело особых трудностей для заключения генерала в ловушку.

П. Струве, журнал «Иллюстрированная Россия». Париж, 1937:

Когда Кутепов, вождь в полном смысле, был убран, советское проникновение стало возможным. Достаточно было поставить двух-трех изменников на командные посты военной организации, построенной на позиции безоговорочной дисциплины, в том числе Скоблина, сгруппировать вокруг себя своих же бывших подчиненных, наиболее слепо им верящих. Они использовали этих «товарищей», сделав из них бессознательное оружие Советов. Эта маленькая, но сугубо опасная ячейка скоро распространит свои щупальца.

Глава одиннадцатая

Роль, сыгранная до конца

Из края в край,

Из града в град

Могучий вихрь

Людей метет.

Федор Тютчев
1

Обвинительное заключение занимало семь страниц плотно отпечатанного текста. — Распишитесь в получении и ознакомьтесь. Плевицкая недоуменно взглянула на листы. — Простите, господа, я не читаю по-французски. — Но почти двадцать лет живете в Париже.

— Не все годы, — уточнила Надежда Васильевна. — Тем не менее говорю с грехом пополам, читать, увы, не научилась.

Пришлось обвинительное заключение (а с ним и другие документы) переводить на русский.

Плевицкая Надежда Васильевна, урожденная Винникова, по мужу Скоблина, постоянно проживающая на территории Французской Республики, без подданства предавалась суду присяжных заседателей.

…22 сентября 1937 года проявила себя участницей покушения на личную свободу генерала Миллера Е. К., сделала это с заранее обдуманными намерениями…

Будучи на семь лет старше мужа, Скоблина-Плевицкая имела огромное на него влияние, была в курсе действий мужа, принимала деятельное участие во всех его начинаниях, получала на свое имя шифрованные письма и документы политического назначения. Свидетели называют ее злым гением Скоблина. Экспертиза домашних счетов супругов показала, что они жили значительно шире своих средств, существовали другие, скрытые ими тайные доходы…

В обвинительном заключении деликатно не называлась страна и ее разведка, на которую работали обвиняемая с мужем.

1. При аресте г-жа Плевицкая хотела утаить от властей записную книжку мужа, в которой отмечено свидание с Миллером.

2. Г-жа Плевицкая имела недостаточно легальных средств для того образа жизни, который вела.

3. Из показаний г-жи Плевицкой явствует, что в день похищения ген. Миллера супруги не расставались до 19 час. 30 мин.

4. Г-жа Плевицкая пыталась создать алиби мужу, будто он был с ней в ателье.

5. Поведение г-жи Плевицкой после ареста говорит о ее предварительном сговоре с мужем.

6. Г-жа Плевицкая имела влияние на мужа, была в курсе его дел, не могла не знать о готовящемся покушении на Миллера.

На основании вышеизложенного г-жа Плевицкая-Скоблина (Винникова)

Надежда Васильевна предается суду. Николай Скоблин также предается суду, но заочно, обвиняясь в том, что лишил свободы и держал в заключении ген. Миллера, учинил над ним насилие с заранее обдуманными намерениями…

Суд назначался на 5 декабря 1937 года, обещал быть скандальным, а потому привлек внимание общественности. Проходил в главном вместительном зале Дворца правосудия.

Ровно в час дня вошли председатель суда Дельгорг и заседатели. Ударил гонг. Процесс начался.

Плевицкая сидела на скамье подсудимых за перегородкой, одетая в доставленное с воли кашемировое платье. Одеваясь, с грустью отметила, что изрядно похудела.

Когда ослепили вспышками фотокамер, перестала горбиться, приосанилась.

«В газетах нельзя выглядеть подавленной, тем более виноватой…»

Председатель сделал необходимое предисловие, напомнил, что дело сбежавшего от правосудия Скоблина разберут заочно после вердикта по делу его жены, через переводчика обратился к подсудимой:

— Вам понятно обвинение?

— Да, ваша честь, — ответила Плевицкая. — Но желаю сделать заявление. Прошу исключить из обвинения мое влияние на мужа — это более чем смешно: любая любящая жена в той или иной степени оказывает на мужа влияние, а порой главенствует в семье, делает это тактично, не подрывая авторитет супруга.

В зале возник шум: певица оказалась строптивой, такая не признает вины, не станет вымаливать прощение.

— У вас еще будут возможности делать заявления, пока с ними повремените, — потребовал Дельгорг, но Плевицкая не подчинилась.

— Все пункты обвинения абсурдны, обвинение построено на песке и легко развалится как карточный домик!

Вновь защелкали затворы аппаратов — заявление русской певицы всколыхнуло репортеров.

«Пусть снимают, пусть читатели видят меня несломленной», — пожелала Плевицкая, всем своим видом демонстрируя невиновность.

— Слово предоставляется подсудимой. Расскажите о себе то, что пожелаете, — предложил судья.

— Что именно? — спросила Плевицкая.

— Например, о жизненном пути, который привел в этот зал.

— О себе, начиная с детства, уже поведала в двух книгах. Что касается проведенных в эмиграции годах, рассказала на предварительном следствии.

— Замужем были дважды?

— Четырежды. Последний брак, на счастье, удачный.

— Имеете связь с бывшими мужьями?

В зале вновь поднялся ропот: публику удивило ничем не обоснованное, бесцеремонное вмешательство судьи в личную жизнь подсудимой. Дельгорг это понял, не стал настаивать, перешел непосредственно к деятельности РОВС, но защитник актрисы адвокат Филоненко заявил протест:

— Суд неправомочен разбирать работу эмигрантского объединения, к слову, зарегистрированного и разрешенного во Франции. Высокий суд может лишь определить степень участия моей подзащитной в пропаже генерала Миллера, именно пропаже, а не в похищении, тем более не умерщвлении, так как это не доказано!

— Миллер пропал не по собственной прихоти, неосторожности, а в результате преступных действий неких сил, — уточнил прокурор. — Эти силы незаконно проникли на территорию Франции и осуществили похищение с помощью подсудимой и ее мужа!

Прокурор не согласился с формулировкой обвинительного заключения, где Плевицкая называлась соучастницей, тогда как была активной исполнительницей насилия над личностью, и потребовал вызвать в качестве главного свидетеля советского посла Потемкина Владимира Петровича. Судья проигнорировал требование.

Филоненко не сдавался:

— Прошу обратить внимание на последнее письмо Миллера! Оно недостоверно, это фальшивка, направленная на увод суда в нежелательную сторону! Не было почерковой экспертизы!

Нанятый РОВС адвокат Рибо напомнил, что русская эмиграция в своей основе состоит из остатков союзнических армий, призвал присяжных вынести справедливый вердикт, осудить вдохновителей преступлений:

— В нашей Франции царила и должна царить справедливость, любое преступление не должно быть прощено!

Вновь попросивший слово защитник сослался на показания офицера Добрармии Саввина, утверждавшего, что похищение Миллера — дело рук испанской агентуры, к сожалению, важный свидетель отсутствует.

После перерыва начался допрос обвиняемой.

— На следствии вы заявили, что не знали о подготовке покушения на генерала. Подтверждаете показание?

— Да. Клянусь, что о пропаже, именно пропаже, а не покушении узнала лишь после ареста, — твердо ответила Плевицкая.

— Назовите источники доходов, откуда к вам поступали деньги. Судя по счету в банке, приобретении дома, двух автомобилей, вы жили не по средствам.

— Все финансовые дела вел исключительно муж. Супруг имел генеральский пенсион, получал за службу в РОВС, как мой антрепренер имел прибыль от концертов. Лично я высокооплачиваемая певица, получала хороший гонорар за сольные выступления, запись на грампластинки. Немало драгоценностей вывезла из России, часть продала, деньги положила в банк под проценты.

— Известно, что давали концерты в пользу больных, в частности в Америке, сбор за одно выступление передали детям советских служащих, за что подверглись обструкции в русских газетах Штатов.

— Никогда не забываю про неимущих соотечественниках за рубежом. Помогать деньгами малюткам советских работников в Америке не имело смысла: эти ребятишки живут в обеспеченных семьях.

— Почему в России вас называли «Красная матушка»?

— На моей родине матушками с любовью кличут женщин бальзаковского возраста, прилагательное «красная» значит «радостная», «дорогая», «праздничная». Если заинтересовали мои прозвища, то окрестили еще «Соловушкой».

Несколько человек в зале зааплодировали, пришлось судье призвать к порядку.

На требование рассказать, как подсудимая провела 22 сентября минувшего года, Плевицкая почти дословно повторила то, что показала на предварительном следствии.

— Свидетели утверждают, что Скоблин находился под вашим влиянием, так сказать, был под каблуком. Напрашивается вывод: генерал был простым исполнителем, вы же руководительницей, вдохновительницей противоправных действий.

— Как любая на свете женщина, во имя семейного благополучия, всегда и во всем подчинялась воле мужа. Захватывать в семье власть, верховодить мужем — значит разрушить мирный уклад. Муж опытнее и мудрее меня, имеет высшее воинское образование, способен командовать, вести за собой целые армии и не мог танцевать под дудку слабой, беззащитной жены.

Плевицкая победно взглянула в зал, затем на заседателей и по их реакции поняла, что выиграла в схватке первый раунд.

«А публика явилась из праздного любопытства поглазеть, как судят известную певицу, чтобы увидеть, как от пережитого лишусь чувств, зальюсь слезами — не дождутся!»

— Приглашается свидетель Деникин!

Плевицкая привстала: Антона Ивановича последний раз встречала в Константинополе, куда генерал-лейтенант приплыл из Феодосии на британском миноносце сразу после сдачи командования Врангелю. Деникин запомнился хмурым, насупленным, чем-то или кем-то смертельно обиженным. Сейчас был не в военной форме, а в партикулярном костюме-тройке. Четко печатая шаг, держа на локте трость с монограммой, прошел к кафедре, встал за нее.

— Желаете говорить по-французски? — спросил секретарь.

Бывший главком вооруженных сил юга России ответил:

— Только по-русски.

Допрос важного свидетеля начался с уточнения: состоит или нет генерал в родственных связях с подсудимой?

— Никак нет, — ответил Деникин. — Обвиняемую видел на концерте, слышал на граммофонной пластинке. Что касается заочно судимого генерала Скоблина, то одно время он служил под моим началом.

— Имели со Скоблиным контакты во Франции?

— Встречались редко, от случая к случаю, перебрасывались парой-другой фраз и расходились каждый по своим делам. Последний раз был излишне назойлив, предлагал съездить на инспекцию русской части, но я отказался.

— Чем это объясните?

— Был несимпатичен, чувствовалось, что прячет камень за пазухой, так сказать, человек с двойным дном.

— Подозревали в большевизме?

— Не в принадлежности к партии, а в приверженности ее идеям. Известие, что причастен к пропаже генерала Миллера, кстати, его исчезновение до мелочей похоже на случившееся с генералом Кутеповым, не удивило, лишь убедило, что был во многом прав, подозревая Скоблина.

— Если бы своевременно доложили о подозрениях, он бы давно был судим, сейчас не разбиралась его деятельность, приведшая к трагедии.

— Простите, но я, к вашему сведению, не доносчик! И что бы доложил? Что Скоблин звал поехать, но я не имел на то желания?

— Вы его опасались?

Вопрос не понравился, Деникин ответил вопросом:

— Считаете меня трусом?

— О нет, вы не так меня поняли, — извинился судья и позволил задать вопросы прокурору.

— Как давно отошли от политики?

— С той минуты, как покинул многострадальную Родину.

— Имеете ли доказательства связи Скоблина с политической разведкой другого государства?

— Искать и предъявлять доказательства дело следствия, а сейчас суда. Интуитивно чувствовал, что Скоблин ведет двойную игру. Предвижу вопрос о мадам Плевицкой. Считаю, что если она не помогала мужу в его черных делах, то по крайней мере была о них прекрасно информирована.

Вопросы иссякли. Не глядя по сторонам, с гордо поднятой головой Деникин покинул зал.

Следующим давал показания генерал Шатилов. Он заявил, что считает чету Скоблиных виновными. Без всяких сомнений, жена знала о делах мужа, была его злым гением, быть может, оказывала помощь. Скоблин интриговал, разжигал недовольство деятельностью начальника, желал занять его пост и для этого мог пойти на самые крайние меры, дабы освободить желаемое кресло.

Когда спросили, как часто свидетель встречал Плевицкую с госпожой Кутеповой, где происходили встречи — на прогулках, собраниях, Надежда Васильевна опередила Шатилова:

— Я не дружила с Лидией! Однажды пригласила на концерт, за что она благодарила. На последней случайной встрече на чем свет стоит поносила Шатилова!

На этом первое заседание завершилось. Плевицкую вернули в тюрьму. Публика разошлась по домам, редакциям.

На очередном заседании показания давал необычный свидетель — стоило назвать его имя, как репортеры ринулись занимать выгодные места, откуда снимки получались лучше.

— Господин Беседовский!

Бывший сотрудник советского посольства в Париже, невозвращенец с 1929 года (из посольства на рю де Грегель бежал через забор), был взволнован, то и дело расстегивал и застегивал пуговицу на сюртуке.

— Знали подсудимую?

— Имел удовольствие видеть и слышать на сцене. Как-то о ней проговорился Янович, который у нас считался архивариусом, на самом деле ведал всем аппаратом ОГПУ во Франции. В приватной беседе признался, что деятельность РОВС освещается для Москвы изнутри, у чекистов нет тайн о белоэмигрантском движении, главный осведомитель близок к руководству, мало того, входит в него.

— Назвал фамилию осведомителя?

— Намекнул, что он генерал, а супруга из мира искусств.

— Где Янович? Необходимо вызвать для дачи показаний.

Беседовский развел руками.

— Это невозможно, он покинул Францию сразу после пропажи господина Миллера. В Москве, по моим сведениям, арестован, быть может, уже расстрелян по приказу генерального комиссара госбезопасности Советского Союза.

— Вы живете в Европе довольно давно, что подтолкнуло принять решение не возвращаться на родину?

— Опасался за жизнь детей, жены, свою собственную. Желал обрести реальную, а не призрачную свободу.

В Париже, а следом в Европе Беседовский стал известен после выхода его книги «На пути к термидору», где поведал о работе советских спецслужб, агентах НКВД, внедренных в различные организации и работающих под крышей посольств. Советник полпредства, затем поверенный в делах СССР во Франции (а до этого в Варшаве, Южной Америке, Токио, Харбине) обладал богатой информацией, в том числе секретной, пытался издавать газету «Борьба», создать партию беглецов из России и с радостью принял приглашение участвовать в шумном политическом процессе.

В перерыве публика с жаром обсуждала в коридоре ход судебного разбирательства:

— Русскую певицу загнали в угол, откуда нет выхода.

— Думаете, сознается? Пока все отрицает, держится стойко.

— Глядя на нее, не скажешь, что боится приговора: кокетничает, позирует…

— Играет на публику, как делала всю жизнь. Ныне исполняет роль жертвы. Защищает лишь себя, о муже ни слова. Между прочим, суд менее строг к женщинам, которых мужья толкнули на преступление.

— На ее месте оделась бы скромно, как монашка, она же в котиковой шубке.

— Шубку дали, чтоб не мерзла. Очень бледная, щеки запали, руки дрожат, смиренно держит их на коленях, поза поникшая.

— Все игра!

— Готов спорить на сто франков, что приговор будет строгим.

— Имеете в виду гильотину?

— До обезглавливания дело не дойдет, но каторга обеспечена.

— Если приговорят к десяти годам, это равносильно медленной смерти — столько в заключении не проживет.

— Ей несказанно повезло: военный суд приговорил бы к расстрелу, как сделал в шестнадцатом году с такой же авантюристкой-шпионкой Матой Хари.

— Тогда шла война, судили по законам военного времени.

— Она Иуда женского пола! Продалась не за тридцать сребреников, а подороже!

— Деньги не единственное, что толкнуло к предательству, Скоблин с женой завоевывали шпионажем право вернуться в Россию.

— Все поступки Скоблина несовместимы с честью русского офицера, генерала!

Пока за дверью зала заседаний шли жаркие споры, Плевицкая сидела в специально отведенной комнате. Отказалась от обеда и гадала, долго ли продлится процесс, кого еще пригласят для дачи показаний, каких ловушек ожидать от прокурора?

Свидетелей оказалось немало, среди них офицеры, генералы, адмирал Кедров, полицейский комиссар, начальник Парижской полиции. Все были едины во мнении: Плевицкая виновна.

2

Новый человек появился в зале к концу третьего дня судебного заседания. Отыскал в последнем ряду свободное место и стал внимательно слушать, что говорят свидетели, за судейским столом председатель, на скамье подсудимых обвиняемая.

Надежда Васильевна почувствовала себя неуютно от сверлящего, пристального взгляда. Повела головой и увидела Третьякова[9].

Сергей Николаевич не был похож на бывшего министра Временного сибирского правительства, выглядел как рядовой клерк: неприметный костюм, серый галстук, сорочка в мелкую полоску. Совсем не таким был при последней встрече на вернисаже: в смокинге, лакированных штиблетах, лайковых перчатках, трость с позолоченным набалдашником.

«Настоящий денди!» — подумала тогда Плевицкая, выслушивая восторженный отзыв на свое выступление. Третьяков взял певицу под руку, повел вдоль выставленных полотен. При прощании приложился губами к руке, отпустил пару комплиментов. Поздно вечером, готовясь ко сну, Скоблин словно между прочим сказал:

— Третьяков известен тебе по шифровкам, где значится «Ивановым».

Плевицкая искренне удивилась, муж продолжал:

— Оставили прошлую биографию, так что живет не по легенде.

— Он унаследовал миллионы?

— Точнее, тысячи, — поправил Скоблин. — Среди наших в Париже занимает весьма важное место — Москва его ценит: умен, находчив, сообразителен, заводит нужные знакомства, собирает сведения, главное, вне всяких подозрений у белой эмиграции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Соловушка НКВД

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Соловушка НКВД предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Здесь и далее: Плевицкая Н. Дёжкин карагод: Мой путь к песне. Мой путь с песней. Париж: Таир, 1925.

2

А. А. С л у ц к и й — комиссар госбезопасности 2-го ранга, в органах с 1928 г. Был начальником отдела, пом. начальника экономического управления ОГПУ. С. 1935 г. начальник Иностранного отдела.

3

Артур Христофорович Артузов (Фаручи) в ВЧК с декабря 1918 г. Помощник начальника Секретно-оперативного управления, начальник Иностранного отдела, одновременно зам. начальника 4-го Разведуправления Генштаба РККА. Арестован в мае 1937 г., расстрелян в августе того же года. На стене камеры оставил надпись: «Честный человек должен убить Сталина».

4

Приговор не был приведен в исполнение. По ходатайству начальника 4-го управления НКГБ П. Судоплатова Серебрянского освободили, назначили начальником отдела 4-го управления (вербовка агентуры для глубокого оседания в Европе, США). В 1946 г. подал в отставку, с августа 1946 г. на пенсии по выслуге лет. Вернулся в органы в 1953 г., пом. начальника 9-го (диверсионного) отдела и вновь арестован с женой за участие в т. н. «бериевском заговоре», подготовке государственного переворота. В марте 1956 г. на допросе у следователя генерал-майора Цареградского умер от сердечного приступа. Прежний приговор Военной коллегии Верховного суда СССР по вновь открывшимся обстоятельствам отменен в мае 1971 г., дело за недоказанностью обвинения прекращено, Серебрянский Я. И. реабилитирован.

5

В общесоюзный Наркомат внутренних дел (НКВД) включили ОГПУ СССР. Наркомом стал Г. Г. Ягода, его первым заместителем Я. С. Агранов, вторым Г. Е. Прокофьев. Оперативный аппарат ОГПУ вошел в Наркомат внутренних дел в качестве Главного управления государственной безопасности СССР.

6

А. О рл о в (Лев Фельдбин) бежал с женой, дочерью летом 1938 г. через Канаду в Америку. Умер 7 апреля 1973 г. в Кливленде.

7

С. Шпигельглас участвовал в устранении перебежчиков, троцкистов во Франции, Швейцарии, Испании. Не выполнил приказ Сталина по ликвидации Троцкого. Арестован в ноябре 1938 г. по обвинению в «обмане партии», срыве ее поручений. Расстрелян 12 февраля 1940 г. Реабилитирован в 1956 г., дело прекращено в связи с отсутствием состава преступления. Г. Косенко, капитан госбезопасности, резидент НКВД в Париже под фамилией Кислов до ноября 1938 г., отозван и расстрелян в Москве в 1939 г. Репрессий избежал В. Гражуль, после войны издал книгу «Тайны галантного века».

8

Третьего не дано (лат.).

9

С. Н. Тр е т ь я ко в успешно работал на советскую разведку. Приобретя в доме № 29 на рю Колизе несколько квартир, одну сдавал Торгпрому, другую РОВС — та и другая прослушивались. Осенью 1942 г. немцы заселили принадлежавший Третьякову этаж и обнаружили в вентиляционной трубе микрофоны — провода вели в квартиру хозяина. Третьякова арестовали, отправили в концлагерь Ораниенбург под Берлином и расстреляли 16 июня 1944 г.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я