Молодые львы (Ирвин Шоу, 1948)

…Армия. Просто – АРМИЯ. Армия интеллектуалов-офицеров и бесстрашных солдат – или армия издерганных мальчишек, умирающих неизвестно за что, и пожилых циников, которым давно уже все равно, за что умирать. Армия неудачников – или армия героев? А, строго говоря, есть ли разница?..

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Молодые львы (Ирвин Шоу, 1948) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 7

Кристиан никак не мог сосредоточиться на происходящем на экране. А фильм был очень даже неплохой, о воинском подразделении, которое в один из дней 1918 года оказалось в Берлине по пути с Восточного фронта на Западный. Лейтенант получил строгий приказ держать своих солдат на вокзале, но он понимал, как им хочется повидаться с женами и возлюбленными после яростных сражений на Востоке и в преддверии последней битвы на Западе. Вот лейтенант и отпустил их по домам, рискуя попасть под трибунал. В фильме показывалось, как по-разному повели себя солдаты. Одни напились, других евреи и пораженцы уговаривали остаться в Берлине, третьих не отпускали жены. В течение всего фильма жизнь лейтенанта висела на волоске, и наконец последний солдат появился на станции в тот момент, когда поезд уже тронулся с места. Подразделение отправилось во Францию в полном составе, солдаты не подвели своего лейтенанта. Режиссер, оператор и актеры знали свое дело. В фильме хватало и юмора, и пафоса, а у зрителей не оставалось никаких сомнений в том, что войну проиграла не армия, а трусы и предатели в тылу.

Солдат, сидевших рядом с Кристианом в походном кинотеатре, захватила игра актеров, изображавших участников прошлой войны. Правда, в жизни такие лейтенанты Кристиану не встречались. Вот и лейтенант Гарденбург, с горечью подумал он, мог бы почерпнуть из фильма много полезного. После загула в Париже лейтенант с каждым днем все больше ожесточался. Согласно приказу, их часть сдала бронетехнику и передислоцировалась в Ренн, где выполняла чисто полицейские функции. Тем временем началась война в России, и на однокашников Гарденбурга, воюющих на Восточном фронте, полился дождь наград.

Как-то утром Гарденбург прочитал в газете, что его сокурсника по офицерскому училищу, которого за исключительную тупость они прозвали Бараном, после проведения успешной операции на Украине произвели в подполковники, и чуть не лопнул от ярости. Он-то по-прежнему ходил в лейтенантах. Пожаловаться на бытовые условия Гарденбург не мог: он поселился в двухкомнатном номере одной из лучших гостиниц города, две его любовницы жили в той же гостинице на том же этаже, а спекулянты, нелегально торгующие мясом и мясными продуктами, отстегивали ему долю прибыли. Но неудовлетворенное честолюбие не давало ему покоя, а не знающий покоя лейтенант, мрачно думал Кристиан, – сущая беда для сержанта.

К счастью, завтра Кристиан отбывал в отпуск. Если бы ему пришлось еще неделю слушать ядовитые замечания Гарденбурга, он мог бы совершить какой-нибудь необдуманный поступок, скажем, нарушить субординацию, за что ему пришлось бы отвечать по законам военного времени. Вот и сегодня, внутренне кипел Кристиан, лейтенант, прекрасно зная, что он уезжает утренним семичасовым поездом, поставил его в наряд. В полночь намечалось провести операцию по задержанию нескольких французов, которые уклонялись от отправки на работу в Германию, и Гарденбург не счел нужным поручить это ответственное задание Гиммлеру, Штайну или кому-то еще. «Я уверен, что ты не станешь возражать, Дистль. По крайней мере тебе не придется скучать в свою последнюю ночь в Ренне. До полуночи ты свободен».

Фильм закончился. В последних кадрах лицо симпатичного молодого лейтенанта показали крупным планом. Как нежный и заботливый отец, он во весь экран улыбался своим солдатам под перестук колес мчащегося на запад поезда. В темном зале грянули аплодисменты. После фильма показали выпуск новостей. Выступление Гитлера, немецкие самолеты, бомбящие Лондон, Геринг, вручающий «Железный крест» летчику, сбившему сто самолетов противника, наступающая на Ленинград пехота на фоне горящих крестьянских изб…

Кристиан механически отметил, как энергично и точно солдаты выполняют полученные приказы. Они будут в Москве через три месяца, со злостью подумал он, а ему сидеть в Ренне, выслушивать насмешки Гарденбурга да арестовывать беременных женщин, которые оскорбляют в кафе немецких офицеров. Скоро Россию завалит снегом, а он, один из лучших лыжников Европы, будет играть роль полицейского в теплом климате Западной Франции. Армия – прекрасная организация, тут двух мнений быть не может, но и здесь есть серьезные изъяны.

На экране один из солдат упал. То ли он укрылся от огня противника, то ли получил пулю. Во всяком случае, солдат не поднялся, и камера фронтового кинооператора прошла над ним. У Кристиана на глаза навернулись слезы. Он этого стыдился, но ему хотелось плакать всякий раз, когда он видел сражающихся немцев, в то время как он сам наслаждался миром и покоем. А потом Кристиан мучился чувством вины и вымещал злость на подчиненных, хотя понимал, что он не по своей воле отсиживается в тылу, когда другие идут на смерть. Он пытался убедить себя в том, что армия нужна и здесь, в Ренне, но чувство вины не уходило. Оно даже отравляло мысли о двух неделях, которые ему предстояло провести дома. Юный Фредерик Лангерман потерял ногу в Латвии, обоих сыновей Кохов убили, и Кристиан знал, что ему не удастся избежать косых взглядов соседей. Еще бы, явился целым и невредимым, даже поправился, а за всю войну поучаствовал лишь в коротенькой стычке под Парижем, которая больше напоминала фарс, а не настоящий бой.

Война, подумал он, скоро закончится. И внезапно ему страстно захотелось вернуться к мирной жизни. До чего же хорошо пронестись по снежному склону, ни о чем не думая, напрочь забыв о лейтенанте Гарденбурге. Какими же сладкими и желанными покажутся ему эти дни. Что ж, с русскими вот-вот разделаются, потом англичане наконец-то сообразят, кто в доме хозяин, и тогда он сможет забыть это скучное время, проведенное во Франции. Через два месяца после окончания войны люди перестанут о ней говорить, и бухгалтера, который три года щелкал костяшками счетов в интендантской конторе в Берлине, будут уважать ничуть не меньше, чем пехотинца, штурмовавшего доты в Польше, Бельгии, России. А там, глядишь, и Гарденбург приедет покататься на лыжах. По-прежнему в звании лейтенанта, возможно – вот было бы здорово! – демобилизованный за ненадобностью. Кристиан поведет его в горы и… Он с горечью усмехнулся. Мечты, мечты. И сколько его продержат на службе после подписания перемирия? Вот уж когда наступит самое трудное время: война закончится, и не останется ничего другого, как ждать, когда о тебе вспомнит огромная и неповоротливая армейская бюрократическая машина.

Выпуск новостей завершился появлением на экране портрета Гитлера. Зрители вскочили, отдали честь вождю и запели: «Deutschland, Deutschland, uber аlles».

Зажегся свет, и Кристиан в толпе солдат медленно двинулся к выходу. А ведь все они не первой молодости, с горечью подумал Кристиан. Больные да увечные. Гарнизонные части, оставленные в мирной стране, тогда как лучшие сыны нации вели решающий бой за тысячи миль от Франции. И он оказался в компании этих убогих. Кристиан раздраженно мотнул головой. Такие мысли надо гнать прочь, а то недолго стать таким же, как Гарденбург.

На темных улицах изредка встречались французы и француженки, и все они при его приближении поспешно сходили с тротуара в ливневую канаву. Кристиана это бесило. Трусость – едва ли не самая мерзкая черта человеческой натуры. Но еще хуже ничем не оправданная трусость. Он не собирался причинять вреда французам, все солдаты получили строгий приказ быть с ними предельно корректными и вежливыми. Немцы, подумал Кристиан, когда мужчина, отступая в канаву, споткнулся и чуть не упал, немцы никогда не позволят себе того, что стала бы вытворять в Германии оккупационная армия. Любая оккупационная армия.

Кристиан остановился.

– Эй, старик!

Француз застыл. Втянутая в плечи голова и трясущиеся руки показывали, что этот окрик перепугал его до полусмерти.

– Да, – у него дрожал и голос, – да, господин полковник.

– Я не полковник, – отрезал Кристиан. Не хватало только этой детской лести.

– Простите, месье, но в темноте…

– Вам нет нужды уступать мне дорогу.

– Да, месье, – согласился француз, оставшись в канаве.

– Возвращайтесь на тротуар, – прорычал Кристиан. – На тротуар!

– Да, месье, – пробормотал старик, но не сдвинулся с места.

– Подойди сюда. На тротуар!

– Да, месье. – Француз робко вылез из канавы и на шаг приблизился к Кристиану. – Я покажу вам свой пропуск. Мои документы в полном порядке.

– Не нужны мне твои паршивые документы!

– Как скажете, месье, – покивал француз.

– Иди домой.

– Да, месье. – Француз засеменил прочь, а Кристиан направился дальше, вновь погрузившись в раздумья.

Новая Европа (губы Кристиана изогнулись в усмешке), могучая федерация динамично развивающихся государств. Господи, если война и закончится, из такого человеческого материала новую Европу не построить. Если бы только его отправили туда, где гремят пушки. Во всем виновата гарнизонная жизнь. И не штатская, и не военная, вобравшая в себя недостатки и первой, и второй. Эта жизнь разлагает душу человека, убивает честолюбие, веру в светлое будущее. А может быть, его рапорту о зачислении в офицерскую школу дадут ход и, произведя в лейтенанты, отправят в Россию или Африку? И тогда Ренн забудется как кошмарный сон. Но Кристиан подал рапорт три месяца назад, а ответа все нет. Наверное, рапорт лежит под кучей бумаг на столе какого-нибудь толстого ефрейтора на Вильгельмштрассе.

Господи, все обернулось совсем не так, как он предполагал в тот день, когда уходил из дома, когда немецкие части вступали в Париж… Кристиан помнил рассказы участников прошлой войны. Нерушимая солдатская дружба, возникающая в жарких боях, абсолютная убежденность в том, что долг родине отдан сполна, ни с чем не сравнимое ощущение восторга, вызванное пусть маленькой, но победой над врагом. Вспомнились ему и последние страницы «Волшебной горы»[28]: Ганс Касторп, который под шквальным огнем французов бежит в атаку по цветущему лугу, напевая мелодию Бетховена… Книга требовала продолжения. В ней явно не хватало еще одной главы, в которой Касторп три месяца спустя пытается подобрать сапоги подходящего размера на складе в Льеже. Он уже не поет.

И боевая дружба оказалась еще одним мифом. Да, на какие-то мгновения она возникала. С Брандтом по дороге в Париж, с Гарденбургом, когда они ехали к площади Оперы по Итальянскому бульвару. Но теперь Брандту присвоили офицерское звание и он жил в отдельной квартире в Париже, работал в армейском журнале. А от Гарденбурга Кристиан не ждал ничего хорошего с того самого дня, когда они впервые встретились в учебном центре, и лейтенант оправдал самые худшие ожидания. Да и остальные просто свиньи. От постоянного общения с ними на душе становится тошно. С утра до вечера благодарят Господа за то, что они в Ренне, а не под Триполи или Киевом, и каждый пытается что-то урвать с французов, промышляющих на черном рынке. Копят деньги, чтобы пережить послевоенную депрессию. Какие друзья из таких людей? Ростовщики. Ловкачи в военной форме. Если вдруг над кем-то нависает угроза отправки на фронт, какую же он развивает бурную деятельность, идет на все, подкупает кого только можно, лишь бы остаться в тылу, лишь бы не покидать тепленького местечка. Никогда Кристиан не чувствовал себя таким одиноким, как здесь, в десятимиллионной армии. В Берлине, во время отпуска, он обязательно зайдет в военное ведомство. Кристиан знал там одного полковника, которого учил кататься на лыжах до аншлюса[29]. Он попросит этого человека оказать содействие в переводе в действующую часть. Пусть даже рядовым.

Кристиан посмотрел на часы. До явки в канцелярию еще двадцать минут. На противоположной стороне улицы он увидел кафе и понял, что ему надо выпить.

За столиком четверо солдат пили шампанское. Судя по побагровевшим лицам, выпили уже немало. О том же говорили и расстегнутые кители. Двоим из этих солдат давно следовало побриться. Опять же шампанское. На жалованье рядового его не укупишь. Небось продают украденное со складов оружие французам. Те пока еще его не используют, но кто знает, что ждет впереди. Даже французы могут вновь обрести мужество. Армия спекулянтов, с горечью думал Кристиан, торговцы сапогами, ремнями, боеприпасами, нормандским сыром, вином, телятиной. Еще два года во Франции – и от местных они будут отличаться только военной формой. И галльский дух превратит позорное поражение французов в их коварную победу.

– Рюмку вермута, – бросил Кристиан хозяину кафе, который нервно переминался с ноги на ногу за стойкой. – Нет, лучше коньяка.

Он привалился к стойке спиной, сверля взглядом солдат. Шампанское скорее всего отвратительное. Брандт рассказывал ему, что французы могут налепить этикетку самого известного шампанского на бутылку с паршивым вином. Немцы-то все равно не смогут отличить одно от другого. Так французы мстили победителям, да еще с двойной выгодой для себя: они тешили свой патриотизм и имели неплохой навар.

Солдаты заметили, что Кристиан наблюдает за ними. Пить, правда, не бросили, но говорили теперь куда тише и вели себя более сдержанно. Один даже виновато провел рукой по заросшему щетиной подбородку. Владелец кафе поставил перед Кристианом рюмку коньяка. Тот пил его маленькими глоточками, не сводя глаз с четверки солдат. Один из них достал бумажник, чтобы заплатить за новую бутылку шампанского. Кристиан видел, что он битком набит франками. Господи, неужели ради этих зажравшихся, ни в чем не отказывающих себе бандитов немцы идут в атаку на русские окопы? Неужели ради этих торгашей немецкие летчики горят над Лондоном?

– Эй, ты! – Кристиан ткнул пальцем в солдата с набитым бумажником. – Подойди сюда.

Тот растерянно оглядел собутыльников. Но они уткнулись в свои бокалы. Солдат медленно поднялся и сунул бумажник в карман.

– А ну, живо! – рявкнул Кристиан. – Ко мне!

Солдат, волоча ноги, подошел. Его небритые щеки заметно побледнели.

– Как стоишь? Смир-р-на!

Солдат вытянулся, перепугавшись еще больше.

– Фамилия?

– Рядовой Ганс Рютер, господин сержант, – едва слышно прошептал солдат.

Кристиан достал клочок бумаги и карандаш, записал имя и фамилию.

– Часть?

Рютер шумно проглотил слюну.

– Сто сорок седьмой саперный батальон.

Кристиан записал и это.

– В следующий раз, рядовой Рютер, когда тебе захочется выпить, потрудись предварительно побриться и не расстегивай китель. Тебе также следует стоять по стойке «смирно», обращаясь к старшим по званию. Я подам рапорт о наложении на тебя дисциплинарного взыскания.

– Слушаюсь, господин сержант.

– Вольно. Можешь идти.

Рютер облегченно вздохнул, повернулся и зашагал к столику.

Остальные солдаты молча застегнули кители.

Кристиан повернулся к ним спиной, посмотрел на владельца кафе.

– Желаете еще коньяка, господин сержант?

– Нет.

Кристиан положил деньги на стойку, допил коньяк и вышел из кафе, даже не взглянув на сидевших в углу солдат.

* * *

Лейтенант Гарденбург сидел в канцелярии в фуражке и в перчатках. Спина выпрямлена, словно лейтенант приготовился скакать на лошади, взгляд прикован к присланной министерством пропаганды карте России с нанесенной на ней линией фронта по состоянию на прошлый вторник. Красные и черные победные стрелки теснились, наползая друг на друга. Канцелярия располагалась в бывшей дежурной части французского полицейского участка. С въевшимся в стены, пол, потолок запахом мелких преступников и не жаловавших мыло французских полицейских помешанной на чистоте немецкой армии справиться не удалось. Под потолком горела маленькая лампочка. В канцелярии стояла страшная духота, так как ставни и окна закрыли, исполняя приказ о затемнении. В спертом воздухе, казалось, витали призраки бесчисленных жуликов, которых кулаками и дубинками учили здесь уму-разуму.

Войдя в канцелярию, Кристиан увидел низкорослого, невзрачного мужчину в форме французской милиции, который топтался у окна, изредка поглядывая на Гарденбурга. Кристиан встал по стойке «смирно» и отдал честь, думая при этом, что такое не может продолжаться вечно, должен же когда-то наступить конец.

Гарденбург не обратил на него ни малейшего внимания, однако Кристиан достаточно хорошо изучил своего лейтенанта и знал, что его присутствие замечено. Теперь остается лишь дождаться того знаменательного момента, когда лейтенант соизволит заговорить с ним. Вот он и стоял, вытянувшись в струнку, не отрывая взгляда от лица Гарденбурга.

Разглядывая это лицо, Кристиан все больше утверждался в мысли, что ненавидит лейтенанта сильнее, чем врагов Рейха. Сильнее, чем Черчилля, сильнее, чем Сталина, сильнее, чем любого английского или русского танкиста или минометчика.

Гарденбург посмотрел на часы.

– Ага, – произнес он, не поднимая глаз на Кристиана, – сержант прибыл вовремя.

– Так точно, господин лейтенант.

Гарденбург подошел к заваленному бумагами столу и взял один листок.

– Вот фамилии и фотографии троих мужчин, которых надо найти. В прошлом месяце их вызвала Трудовая комиссия, но они уклоняются от явки. Вот этот господин… – он пренебрежительно кивнул головой в сторону недомерка в милицейской форме, – этот господин вроде бы знает, где они прячутся.

– Да, господин лейтенант, – залебезил француз. – Совершенно верно, господин лейтенант.

– Возьми с собой пятерых солдат, – продолжал Гарденбург (француза в канцелярии словно бы и не было), – и привезите этих людей сюда. Грузовик во дворе, шофер за рулем, солдаты в кузове.

– Будет исполнено, господин лейтенант.

– А ты… – Гарденбург наконец удостоил француза взглядом, – пошел вон.

– Слушаюсь, господин лейтенант, – с придыханием ответил француз и шустро ретировался.

Гарденбург вновь уставился на карту. От жары Кристиан начал потеть. «В немецкой армии тьма-тьмущая лейтенантов, – думал он, – а меня угораздило попасть именно к Гарденбургу».

– Вольно, Дистль. – Лейтенант никак не мог оторваться от карты.

Кристиан переступил с ноги на ногу.

– Все в порядке? – Тон лейтенанта изменился, стал более дружелюбным. – Необходимые отпускные документы получены?

– Так точно, господин лейтенант, – ответил Кристиан, а в голове его мелькнула дикая мысль: «Ну вот, сейчас Гарденбург отменит мой отпуск. С ума можно сойти».

Лейтенант кивнул, по-прежнему разглядывая карту.

– Счастливчик. Две недели среди немцев, а не этих свиней. – Он мотнул головой в сторону окна, у которого только что стоял француз. – Я пытаюсь получить отпуск четыре месяца, – со вздохом продолжал Гарденбург. – Но без меня никак нельзя. Я, похоже, незаменимый. – Он невесело хохотнул. – Могу я попросить тебя об одном одолжении?

– Разумеется, господин лейтенант, – без запинки ответил Кристиан и тут же выругал себя за излишнее рвение.

Гарденбург достал из кармана связку ключей, отомкнул один из ящиков стола, вытащил аккуратно запакованный сверток и вновь запер ящик.

– Моя жена живет в Берлине. Вот адрес. – Он протянул Кристиану листок бумаги. – Я… я нашел для нее замечательные кружева. – Лейтенант постучал пальцем по свертку. – Черные. Моя жена очень любит кружева. Я надеялся вручить ей подарок лично, но вероятность того, что мне дадут отпуск… – Он пожал плечами. – А почта… – Гарденбург покачал головой. – Должно быть, все воры Германии теперь работают на почте. После войны, – в голосе лейтенанта зазвучали злые нотки, – в этом учреждении обязательно проведут тщательное расследование. Но пока… Вот я и подумал: не смог бы ты передать этот сверток моей жене? Надеюсь, тебя это не затруднит? Моя жена живет неподалеку от железнодорожного вокзала.

– Передам с радостью, господин лейтенант.

– Спасибо тебе. – Гарденбург вручил Кристиану сверток. – Передай вместе с моими наилучшими пожеланиями. – Он холодно усмехнулся. – Можешь даже сказать, что я постоянно о ней думаю.

– Будет исполнено, господин лейтенант.

– Очень хорошо. Теперь насчет этих троих. – Он указал на лежащий перед ним листок. – Я знаю, что могу положиться на тебя.

– Да, господин лейтенант.

– Я получил распоряжение… в таких делах надо быть построже. В назидание остальным. Рукоприкладством, конечно, увлекаться не следует, ты меня понимаешь… Но накричать, дать затрещину, пригрозить оружием…

– Все ясно, господин лейтенант. – Осторожно сжимая сверток, Кристиан ощущал мягкость кружева.

– Тогда все, сержант. – Гарденбург повернулся к карте. – Желаю тебе хорошо отдохнуть в Берлине.

– Благодарю вас, господин лейтенант. – Кристиан вскинул руку. – Хайль Гитлер!

Но Гарденбург мысленно уже перенесся в танковую армаду, которая накатывалась на Смоленск, и лишь вяло взмахнул рукой, когда Кристиан направился к двери, засунув кружево под китель и застегнув все пуговицы, чтобы, не дай Бог, не потерять сверток.

* * *

Первые двое мужчин из списка, полученного Кристианом, прятались вместе в пустующем гараже. Увидев вооруженных солдат, никакого сопротивления они не оказали. Следующий адрес, названный французским милиционером, привел их в жалкую лачугу. В комнатах воняло канализацией и чесноком. Юноша, которого они вытащили из постели, цеплялся за свою мать, оба истерично орали. Мать укусила одного из солдат, и он ударом в живот сшиб ее с ног. За столом сидел старик и плакал, уронив голову на руки. В общем, никаких положительных эмоций этот арест Кристиану не принес. В чулане обнаружили еще одного мужчину. Взглянув на него, Кристиан решил, что этот человек – еврей. Документы у него были просрочены, а от испуга он не мог ответить ни на один вопрос. В какой-то момент Кристиан решил с ним не связываться. В конце концов, он должен был арестовать трех дезертиров с трудового фронта, а не отлавливать подозрительных личностей. К тому же, если этот тип окажется евреем, его ждет концентрационный лагерь, а это верная смерть. Но милиционер то и дело поглядывал на него и шептал: «Juif, juif». Кристиан не сомневался, что француз сообщит обо всем Гарденбургу, тот, конечно же, отзовет Кристиана из отпуска и обвинит в халатном отношении к служебным обязанностям.

– Вам придется поехать с нами, – как можно мягче сказал Кристиан мужчине, подозрительно похожему на еврея. Тот спал не только в одежде, но и в обуви, готовый удрать при малейшей тревоге. Мужчина огляделся, посмотрел на пожилую женщину, которая, скорчившись, лежала на полу, стонала и держалась за живот, на плачущего старика, на распятие над комодом, словно прощался с этой комнатой, послужившей ему последним приютом, а за дверью его ждала смерть. Он попытался что-то сказать, рот уже раскрылся, губы шевельнулись, но с них не слетело ни звука.

Кристиан облегченно вздохнул, вернувшись в бывший полицейский участок и передав арестованных дежурному офицеру. Сев за стол Гарденбурга, он написал рапорт. С заданием Кристиан справился неплохо. На все ушло чуть больше трех часов. Когда он уже дописывал рапорт, из глубины здания донесся истошный крик. Кристиан нахмурился. Варвары, подумал он. Определи человека в полицейские, и он станет садистом. Кристиан хотел было остановить разошедшихся солдат, даже поднялся со стула, но в последний момент передумал. Возможно, они исполняют приказание дежурного офицера, и тогда Кристиану укажут, что нечего сержанту совать нос в чужие дела.

Рапорт он оставил на столе Гарденбурга, чтобы утром тот сразу попался на глаза лейтенанту. Когда Кристиан вышел из полицейского участка, стояла ясная осенняя ночь, в небе над головой ярко светили звезды. И город в темноте смотрелся куда лучше, особенно площадь перед ратушей, просторная, красивая и безлюдная. «А ведь все могло быть гораздо хуже, – говорил себе Кристиан, неспешно шагая по брусчатке площади. – Меня могли засунуть в какую-нибудь дыру».

Он свернул к реке и позвонил в дверь подъезда, в котором жила Коринн. Консьержка, недовольно ворча, открыла дверь, но почтительно умолкла, увидев, кто стоит на пороге.

Кристиан поднялся по скрипучей старой лестнице и постучал в квартиру Коринн. Дверь открылась быстро, словно Коринн не спала, дожидаясь его. Она нежно поцеловала Кристиана. На Коринн была лишь почти прозрачная ночная рубашка, и Кристиан, прижимая женщину к себе, почувствовал тепло ее пышной груди.

Муж Коринн, капрал французской армии, в 1940 году попал в плен под Мецем и теперь сидел в трудовом лагере под Кенигсбергом. Одиночеством Коринн, женщина крупная, с пышными крашеными волосами, тяготилась недолго. Впервые увидев ее семь месяцев назад, Кристиан решил, что Коринн не только очень красива, но и сладострастна. В действительности же она оказалась женщиной простой и добродушной, а в любви не признавала никаких изысков. Поэтому, лежа в огромной двуспальной кровати на месте отсутствующего капрала, Кристиан иной раз задумывался: а следовало ли ради такой добычи ехать во Францию? Он нисколько не сомневался, что в Баварии или в Тироле жили пять миллионов таких же крестьянок, крупных, медлительных, с упругим телом. А вот женщины, которыми прославилась Франция, остроумные, живые, очаровательные, при одной мысли о которых сердце мужчины убыстряло свой бег, Кристиану так и не встретились. Он мысленно вздохнул, сидя в массивном кресле, в то время как Коринн стягивала с него сапоги, и пришел к выводу, что настоящие француженки предназначены лишь для тех, кто носит офицерские погоны. Вновь мысли его вернулись к ходатайству о зачислении в офицерское училище, затерявшемуся в канцелярских дебрях, и Кристиану пришлось приложить усилие, чтобы сдержать гримасу отвращения, когда он взглянул на Коринн, по-домашнему забирающуюся в постель, на ее необъятные ягодицы, сверкнувшие под лампой. Он выключил свет и почувствовал, что вместе с ним ушло и отвращение к Коринн. Кристиан открыл окно, хотя Коринн, как и большинство французов, терпеть не могла ночного воздуха. А когда он улегся рядом с ней и Коринн со вздохом удовлетворения, похожим на тот, что издает толстая женщина, снимая корсет, положила на Кристиана свою мясистую ногу, с ночного неба донесся далекий гул авиационных моторов.

– Chеri… – начала Коринн.

– Ш-ш-ш, – оборвал ее Кристиан. – Послушай.

Они вслушивались в нарастающий шум. Это немецкие самолеты возвращались с ледяных высот английского неба, которое слепило их лучами прожекторов, встречало аэростатами заграждения, ночными истребителями и рвущимися снарядами зениток. А когда Коринн опытной рукой молочницы ухватилась за его «инструмент», на глаза Кристиана вновь навернулись слезы, как в кинотеатре при виде солдата, упавшего на русскую землю. Он затащил Коринн на себя и заглушил холодный звук моторов тяжелой женской плотью.


Коринн встала первой и приготовила завтрак. На столе лежал настоящий белый хлеб, принесенный Кристианом из пекарни офицерской столовой. Кофе, разумеется, заменял эрзац, темный, но противный на вкус; прихлебывая его, Кристиан чувствовал, что у него сводит челюсти. Свет Коринн зажигать не стала. Заспанная, нечесаная, неопрятная, она шустро носилась по кухне, ставя на стол полные тарелки. Потом она уселась перед Кристианом в распахнутом халатике, выставив напоказ большие бледные груди.

– Chеri, – Коринн шумно отхлебнула из чашки, – ты не забудешь меня в Германии?

– Нет, – ответил Кристиан.

– И ты вернешься через две недели?

– Да.

– Точно?

– Точно.

– Ты привезешь мне что-нибудь из Берлина? – кокетливо спросила она.

– Да, я привезу тебе что-нибудь из Берлина.

Коринн широко улыбнулась. По правде говоря, она постоянно что-нибудь выпрашивала: новое платье, мясо с черного рынка, чулки, духи, деньги на обивку дивана… Когда капрал вернется из Германии, с усмешкой подумал Кристиан, он обнаружит, что его жена жила совсем неплохо. А если заглянет в шкафы, то наверняка захочет задать ей пару-тройку вопросов.

– Chеri, – продолжала Коринн, набив рот хлебом, – после твоего возвращения я устрою тебе встречу с моим деверем. С ним я уже договорилась.

– Это еще зачем? – Кристиан в недоумении воззрился на Коринн.

– Я же тебе говорила. Это брат моего мужа. У него ферма. Ну, ты понимаешь: молоко, яйца, сыр. Он получил очень хорошее предложение от городского перекупщика и может сколотить целое состояние, если война затянется.

– Это хорошо, – кивнул Кристиан. – Я рад, что дела в твоей семье спорятся.

– Chеri! – Коринн с укоризной посмотрела на него. – Chеri, ну почему ты такой злой? Ты же понимаешь, что все не так просто.

– Чего он от меня хочет? – спросил Кристиан.

– Главная проблема – доставка продуктов в город. – Коринн словно оправдывалась перед Кристианом. – Сам знаешь: патрули на дорогах, блокпосты на въезде. Все проверяют, нет ли товара, подлежащего реквизиции. Тебе это хорошо известно.

– Допустим. И что?

– Мой деверь спросил, нет ли у меня знакомого офицера.

– Я не офицер.

– Мой деверь считает, что достаточно и сержанта. Ему нужен человек, который может достать у властей соответствующий пропуск и три раза в неделю встречать его грузовик у въезда в город, чтобы вы вместе проехали через блокпост… – Коринн обошла стол и взъерошила Кристиану волосы. Он поморщился: вытереть запачканные маслом руки она, естественно, не удосужилась. – Прибыль деверь готов разделить пополам, – проворковала Коринн. – А если тебе удастся достать бензин, он будет возить продукты на трех грузовиках и ты разбогатеешь. Все это делают, ты знаешь, и твой лейтенант…

– Я знаю, что делает мой лейтенант, – оборвал ее Кристиан. Господи, подумал он, ведь этот человек – брат мужа Коринн! Тот гниет в трудовом лагере, а его братцу не терпится взять в долю немецкого любовника своей невестки. Вот они – странности французской семейной жизни.

– Когда дело касается денег, сhеri, – Коринн крепко обняла его за шею, – приходится быть практичным.

– Скажи своему паршивому деверю, что я солдат и не спекулирую на черном рынке, – отчеканил Кристиан.

Коринн убрала руки.

– Chеri, – в голосе женщины зазвучали ледяные нотки, – совсем не обязательно оскорблять моего деверя. Другие тоже солдаты, но это не мешает им сколачивать целые состояния.

– Я не такой, как другие! – рявкнул Кристиан.

– Мне кажется, – по щекам Коринн покатились слезы, – что я надоела тебе.

– О Господи! – Кристиан надел китель, взял фуражку, распахнул дверь и вышел.

Свежий предрассветный воздух остудил его злость. В конце концов, Коринн – не самый плохой вариант, могло быть гораздо хуже. Ладно, разберемся с этим после возвращения из Германии.

Кристиан зашагал по улице. Он, конечно, не выспался, но с каждой минутой настроение его все улучшалось. Он уже предвкушал, как в семь часов сядет в поезд, который унесет его домой.


Берлин встретил его во всей красе, залитый лучами осеннего солнца. Раньше город не нравился Кристиану, но сегодня, шагая со станции с чемоданом в руке, он с удовольствием отметил, что в городе царит атмосфера уверенности и собранности, что военные щеголяют в отлично сшитой форме, а гражданские стали одеваться гораздо элегантнее, что на всех лицах написаны бодрость и довольство. Короче, Берлин разительно отличался от скучных и серых французских городов, в которых Кристиан провел последний год.

Он полез в карман за листком с адресом фрау Гарденбург. Доставая его, Кристиан вспомнил, что так и не подал рапорт на рядового из саперного батальона, который забывал вовремя бриться. «Ничего, – усмехнулся Кристиан, – подам, когда приеду».

Выходя из поезда, он никак не мог решить, с чего начать: снять номер в отеле или передать посылку жене Гарденбурга? В конце концов Кристиан пришел к выводу, что лучше начать с посылки, а потом на две недели забыть обо всем, что связано с Ренном. С программой своего отпуска он уже практически определился. Концерты и театр. Специальные агентства продавали солдатам билеты за сущие гроши. Кристиан пожалел о том, что лыжный сезон еще не начался. Очень уж ему хотелось пронестись по крутому склону. Но армия научила его тому, что ничего нельзя откладывать на потом. Попросишь перенести отпуск, а потом вовсе его не дождешься.

Следуя по адресу, указанному в листке, Кристиан подошел к новому, внушительного вида зданию. У дверей стоял швейцар в униформе, на полах в вестибюле – ковры. Дожидаясь, пока спустится лифт, Кристиан подумал: «Интересно, каким это образом жена простого лейтенанта сумела так шикарно устроиться?»

Из лифта он вышел на четвертом этаже, нашел нужную ему квартиру и надавил на кнопку звонка. Ждать пришлось долго, но наконец дверь открылась. Перед Кристианом стояла блондинка с длинными растрепанными волосами, которую его звонок, похоже, поднял с постели.

– Ну? – сухо, раздраженно спросила она. – Что вам угодно?

– Я сержант Дистль, – представился Кристиан. Неплохо, подумал он, живут некоторые, спят до одиннадцати утра. – Я служу в роте лейтенанта Гарденбурга.

– И что? – В голосе женщины слышалась настороженность, дверь она так полностью и не открыла. На блондинке был ярко-красный шелковый халат, и она то и дело отбрасывала падающую на глаза прядь волос. А неплохую рыбку выловил лейтенант, отметил про себя Кристиан, очень даже неплохую.

– Я только что приехал в Берлин. В отпуск. – Кристиан говорил медленно, чтобы получше разглядеть фрау Гарденбург. Высокая женщина, талия тонкая, а грудь так и выпирает из халата. – Лейтенант приготовил вам подарок и попросил меня передать его.

Женщина несколько секунд задумчиво смотрела на Кристиана. У нее были большие, широко расставленные, холодные серые глаза и расчетливый, оценивающий взгляд. Затем губы фрау Гарденбург растянулись в улыбке.

– Ой, – голос ее заметно потеплел, – так я же вас знаю. Вы стояли на ступенях у здания оперного театра. Такой серьезный.

– Где? – переспросил Кристиан.

– Вас сфотографировали в день взятия Парижа, – сказала женщина.

– Ах да, – вспомнил Кристиан и улыбнулся.

– Заходите. – Она взяла его за руку, потянула через порог. – И чемодан берите с собой. Как хорошо, что вы заглянули ко мне. Заходите, заходите…

Блондинка привела его в гостиную. Из огромного окна открывался вид на крыши соседних домов. В комнате же царил жуткий беспорядок. Бутылки, стаканы, окурки сигар и сигарет, разбитый бокал на столе, женская одежда, разбросанная по стульям. Фрау Гарденбург огляделась и покачала головой.

– Господи, какой кошмар. – Она переставила початую бутылку с одного столика на другой, высыпала в камин содержимое одной из пепельниц и вновь в отчаянии оглядела гостиную. – Я не могу, я просто не могу! – Она упала в глубокое кресло, выставив напоказ длинные, стройные ноги в отороченных красным мехом домашних туфлях на высоких каблуках. – Присядьте, сержант, и простите меня за этот беспорядок. Я успокаиваю себя только тем, что идет война. – Она рассмеялась. – После войны я в корне изменю свою жизнь. Стану образцовой домохозяйкой. Нигде ни пылинки, каждая булавка на своем месте. А пока… – Взмахом руки она обвела комнату. – Мы стараемся выжить. Расскажите мне о лейтенанте.

– Ну… – Кристиан запнулся. Ему хотелось рассказать о Гарденбурге что-нибудь хорошее, по крайней мере забавное, но ничего не получалось. Не говорить же о том, что у него две любовницы в Ренне, а с черного рынка деньги рекой текут в его карман. – Видите ли, он, как вам, конечно же, известно, страшно недоволен тем, что…

– Ой! – Внезапно оживившись, блондинка наклонилась к Кристиану. – Подарок! Подарок! Где он?

Кристиан рассмеялся, подошел к чемодану и достал сверток. Наклоняясь над чемоданом, он почувствовал на себе оценивающий взгляд фрау Гарденбург. А когда Кристиан повернулся к ней, она не отвела глаз, продолжала смотреть на него прямо и бесстыдно. Кристиан протянул ей сверток, на который она даже не взглянула. Она не отрывала глаз от Кристиана, а на губах ее играла довольно красноречивая улыбка. Эта женщина похожа на индианку, подумал Кристиан. На дикую американскую индианку.

– Благодарю, – наконец нарушила фрау Гарденбург затянувшуюся паузу. Она опустила взгляд на сверток и резкими, нервными движениями длинных пальцев с накрашенными красным лаком ногтями разорвала коричневую оберточную бумагу. – Ага. – Голос женщины звучал довольно равнодушно. – Кружева. У какой вдовы он их украл?

– Что? – переспросил Кристиан.

Фрау Гарденбург рассмеялась и коснулась плеча Кристиана, словно извиняясь перед ним.

– Ничего. Мне не хочется подрывать авторитет мужа в глазах его подчиненных. – Она набросила кружева на голову. Они легли на прямые светлые волосы мягкими черными складками. – Мне идет? – Стоя перед Кристианом, женщина чуть склонила голову набок, а Кристиан достаточно долго жил на этом свете, чтобы правильно истолковать выражение ее лица. Он шагнул к ней, она протянула к нему руки, и их губы слились в поцелуе.

Потом фрау Гарденбург повернулась и, не оглядываясь, направилась в спальню. Готов спорить, думал Кристиан, следуя за ней, что эта женщина даст Коринн сто очков вперед.

Их встретила смятая постель. На полу стояли два стакана, стену украшала фривольная картина: обнаженный пастушок трахал на склоне холма мускулистую пастушку. Фрау Гарденбург могла дать сто очков вперед не только Коринн. С ней не могла сравниться ни одна из тех женщин, с которыми Кристиану доводилось иметь дело. Она была лучше американских студенток, приезжавших в Австрию покататься на лыжах, лучше английских дам, которые ночью, после того как засыпали их мужья, тайком убегали на свидания, лучше полногрудых девственниц его юности, лучше шлюх, которых он снимал в парижских кафе, и даже лучше тех женщин, которых он иной раз представлял себе в эротических грезах. «Ну до чего же мне хочется, – с мрачной усмешкой подумал Кристиан, – чтобы лейтенант увидел меня сейчас».

Наконец, усталые, насытившиеся, они отвалились друг от друга и лежали рядом, поглядывая на свои освещенные полуденным светом тела.

– С того момента, как лейтенант прислал мне эту фотографию, я ждала твоего появления. – Фрау Гарденбург перегнулась через край кровати и взяла с пола недопитую бутылку. – Чистые стаканы в ванной.

Кристиан поднялся. Ванную заполнял густой запах туалетного мыла, под раковиной горкой лежало грязное розовое нижнее белье. Он взял стаканы и вернулся в комнату.

– Иди к двери, – скомандовала фрау Гарденбург, – потом вернись обратно, но делай это очень медленно.

Кристиан самодовольно улыбнулся и направился к двери ванной. Там он повернулся и медленным шагом двинулся к кровати, держа стаканы в руках. От пристального взгляда женщины ему стало как-то не по себе.

– В Берлине слишком много старых толстых полковников. Я уже начала забывать, что на свете есть такие мужчины, как ты.

Она подняла бутылку.

– Водка. Один приятель привез мне из Польши три бутылки.

Присев на край кровати, Кристиан держал стаканы, пока фрау Гарденбург разливала водку. Потом она поставила бутылку на пол, не закрыв ее пробкой. Крепкая жидкость обожгла горло. Фрау Гарденбург выпила водку одним глотком.

– Ух, вот мы и ожили. – Она наклонилась, опять взялась за бутылку, молча плеснула водки в оба стакана. Чокнулась с Кристианом. – Слишком уж долго ты добирался до Берлина.

– По собственной глупости, – улыбнулся Кристиан. – Не знал, кто меня тут ждет.

Они выпили. Женщина бросила стакан на пол, потянулась к Кристиану, завалила его на себя.

– Через час я должна уйти.

Потом, не вставая с кровати, они добили бутылку, и Кристиан достал вторую из шкафа, заставленного водкой из России и Польши, виски, захваченным у англичан в 1940 году, шампанским, коньяком, бургундским в оплетенных соломкой бутылках, сливовицей из Венгрии, питьевым спиртом, шартрезом, вишневым ликером, бенедиктином и белым бордо. Кристиан открыл бутылку и поставил на пол, там, где женщина могла без труда ее достать. Чуть пошатываясь, он стоял над фрау Гарденбург, разглядывая ее вытянувшееся во всю длину ненасытное тело. Тонкая кость, большая грудь. И взгляд, в котором смешивались покорность и ненависть. Взгляд этот, неожиданно понял он, возбуждал его больше всего. Ложась рядом с ней, Кристиан подумал: «Ну наконец-то война подарила мне что-то хорошее».

– Надолго ты сюда? – спросила фрау Гарденбург.

– В кровать?

Она рассмеялась.

– В Берлин, сержант.

– Я… – Он осекся. Кристиан собирался провести неделю в Берлине, а потом поехать в Австрию. Но теперь его планы переменились. – Я могу провести в Берлине две недели.

– Это хорошо. – Она зажмурилась от удовольствия. – Хорошо, но не очень. – Провела рукой по его голому животу. – Почему бы мне не переговорить с моими друзьями в военном ведомстве? А вдруг удастся перевести тебя в Берлин? Как ты к этому отнесешься?

– По-моему, прекрасная идея, – откликнулся Кристиан.

– А теперь давай еще выпьем. Если бы не война, – голос фрау Гарденбург перекрыло бульканье льющейся в стакан «огненной воды», – если бы не война, я бы не узнала, до чего хороша водка. – Она рассмеялась и вновь наполнила его стакан. – Встретимся после полуночи. Здесь же. Не возражаешь?

– Отнюдь.

– В Берлине у тебя нет другой женщины?

– У меня нигде нет другой женщины.

– Бедный сержант. Наглый лгунишка. А у меня есть лейтенант в Лейпциге, полковник в Ливии, один капитан в Абвилле, другой в Праге, майор в Афинах, генерал-майор на Украине. Не считая моего мужа, лейтенанта в Ренне. Странные у него вкусы, не так ли?

– Да.

– Я тоже не без странностей. Обсудим это позже. Ты парень что надо. Энергия так и прет. Простоват, конечно, зато энергичен. И отзывчив. Отлично отзываешься на ласку. Значит, после полуночи?

– Да.

– Война разбросала моих друзей по всему свету. Ты, кстати, первый сержант, с которым я познакомилась на этой войне. Ты должен этим гордиться.

– Да брось ты.

Женщина захихикала:

– Вечером я ужинаю с одним полковником. Он хочет подарить мне соболью шубу, которую привез из России. Можешь себе представить, как вытянется его физиономия, когда я скажу ему, что возвращаюсь домой к своему сержанту?

– А ты ему не говори.

– Я намекну. Ничего больше. Ограничусь маленьким таким грязненьким намеком. Разумеется, после того как получу шубу. Думаю, я смогу произвести тебя в лейтенанты. Мужчина с такими способностями… – Она вновь захихикала. – Я вижу, ты мне не веришь. А зря. Мне это по силам. Пара пустяков. Давай выпьем за лейтенанта Дистля.

Они выпили за лейтенанта Дистля.

– Что ты будешь делать сегодня днем? – спросила фрау Гарденбург.

– Ничего. Поброжу по Берлину, дожидаясь вечера.

– Нечего тебе тратить время зря. Лучше купи мне маленький подарок. – Она встала, взяла со стола кружева, накинула на голову и сцепила пальцами концы кружевной полоски. – Маленькая брошь будет здесь вполне на месте, не так ли?

– Безусловно.

– Могу порекомендовать тебе отличный магазин. Он находится на углу Тауенцинштрассе и Курфюрстендамм. Я там видела красивую заколку с гранатами. Она будет прекрасно смотреться с брюссельским кружевом. Ты мог бы заглянуть в этот магазин.

– Загляну.

– Хорошо. – Фрау Гарденбург улыбнулась и медленно вернулась к кровати, покачивая обнаженными бедрами. Она опустилась на одно колено и поцеловала Дистля в шею. – Какая удачная мысль пришла в голову лейтенанту – послать мне в подарок брюссельские кружева, – проворковала она, жарко дыша ему в шею. – Я должна написать мужу, что его поручение выполнено.


Кристиан зашел в магазин на Тауенцинштрассе и купил маленькую гранатовую брошь. Он подержал ее в руке, прикидывая, как она будет смотреться на фрау Гарденбург. Кристиан улыбнулся, вспомнив, что не знает имени этой женщины. Брошь обошлась ему в 240 марок, но он смог сократить другие расходы. Около вокзала нашел дешевый пансион и оставил там свой чемодан. Грязь, конечно, много других солдат, но Кристиан полагал, что заглядывать в пансион будет редко.

Он послал телеграмму матери. Сообщил, что заехать домой не сможет, и попросил одолжить ему двести марок. С тех пор как ему исполнилось шестнадцать, Кристиан впервые просил у матери денег, но он знал, что в этом году дела у его семьи шли неплохо и она может расстаться с такой суммой.

Вернувшись в пансион, Кристиан попытался уснуть, но мысли об утренней встрече роились в голове, и сон не шел. Он побрился, переоделся и вышел в город. Часы показывали половину шестого. Еще не стемнело, и Кристиан, улыбаясь, неспешно двинулся по Фридрихштрассе. До чего же хорошо, когда вокруг слышится немецкая речь. Он отрицательно качал головой, когда к нему подходили проститутки. Однако отметил, как хорошо одеты жрицы любви: натуральные меха, прекрасно сшитые пальто. Покорение Франции, подумал Кристиан, пошло им на пользу.

Шагая среди бурлящей берлинской толпы, Кристиан все больше утверждался в мысли, что уж эту войну Германия выиграет. Город, который всегда казался ему сонным, серым, унылым, теперь лучился весельем. Жизнь кипела, утверждая несокрушимость Третьего рейха. Улицы Лондона и Москвы, думал он, сегодня наверняка выглядят иначе. Всех солдат следует обязать во время отпуска побывать в Берлине. Отличный способ поднять моральный дух армии. Правда, усмехнулся Кристиан, для этого каждому отпускнику прямо на вокзале следует выдавать по полбутылки водки и направлять его к какой-нибудь фрау Гарденбург. Новая проблема для интендантов.

Он купил газету, зашел в кафе, заказал пиво.

Раскрыл газету. С тем же успехом он мог слушать бравурную музыку. Триумфальные реляции о тысячах русских, захваченных в плен, статьи о ротах, разбивающих в пух и прах батальоны противника на Северном фронте, о танковых подразделениях, которые неделями громили тылы противника, не имея никакой связи с основной группировкой. Тут же напечатана аналитическая статья отставного генерал-майора, который предостерегал против излишнего оптимизма. В ближайшие три месяца, писал он, Россия не капитулирует, а потому разговоры о том, что Восточный фронт вот-вот рухнет, оказывают отрицательное воздействие как на армию, так и на тыл. В передовице редакция газеты предупреждала Турцию и Соединенные Штаты о том, что вступление в войну чревато для них серьезными неприятностями, и выражала уверенность, что народ Америки, несмотря на отчаянные потуги евреев, откажется участвовать в войне, не имеющей ни малейшего отношения к Новому Свету. В одной статье рассказывалось о немецких солдатах, которых пытали и сожгли русские. Кристиан торопливо проглядывал страницу за страницей, прочитывая лишь первое предложение каждого абзаца: все-таки он был в отпуске, и в ближайшие две недели думать о войне ему не хотелось.

Он потягивал пиво, хотя оно явно было разбавленным, и радовался жизни. В теле ощущалась приятная усталость. Кристиан изредка отрывался от газеты и приглядывался к сидящим неподалеку, весело щебечущим парочкам. Грудь пилота люфтваффе, обнимающего за плечи красивую девушку, украшали две орденские ленточки. Кристиан ощутил мимолетное чувство неловкости, понимая, что человеку, ежедневно рисковавшему жизнью в небе далеких стран, отпуск куда нужнее, чем ему, волей командования ставшему полицейским, который спит на широкой кровати с женой французского капрала да терпит насмешки лейтенанта Гарденбурга. «Я должен поговорить с полковником Мейстером из военного ведомства насчет перевода в Россию, – напомнил себе Кристиан, но уже без прежней решимости. – Пожалуй, загляну к нему в конце недели, когда все устаканится…»

Кристиан нашел в газете музыкальный раздел и выяснил, что в этот вечер в Берлине должны состояться четыре концерта. Он порадовался тому, что на одном из них будет исполняться квинтет Моцарта. Лучшего способа провести оставшееся до полуночи время не найти, решил Кристиан.


Швейцар в вестибюле дома Гарденбурга встретил его словами: «Фрау распорядилась впустить вас в квартиру. Она еще не пришла».

Они молча, с каменными лицами вместе поднялись на лифте. Швейцар открыл дверь запасным ключом и невозмутимо пожелал Кристиану спокойной ночи.

Кристиан медленно прошел в гостиную. Горела одна лампа, окна были закрыты шторами. После его ухода в гостиной прибрались, и теперь эта комната, обставленная современной мебелью, выглядела нарядной. Кристиан никогда не думал, что Гарденбург живет в такой квартире. Лейтенант скорее ассоциировался с темной массивной мебелью, со стульями с высокими жесткими спинками, плюшевой обивкой диванов, полированным орехом шкафов.

Кристиан лег на софу. Он устал. Музыка быстро ему наскучила. Битком набитый зал, жара. После первых аккордов, вызвавших у Кристиана самые приятные воспоминания, его потянуло в сон. Моцарт звучал как-то уж очень по-домашнему, пресно, а стоило прикрыть глаза, как перед мысленным взором Кристиана возникала обнаженная фрау Гарденбург. Где уж тут наслаждаться виртуозностью кларнетиста. Кристиан вытянулся во весь рост и быстро заснул.

Разбудили его голоса. Он открыл глаза и тут же сощурился от яркого света. Над ним, улыбаясь, стояла фрау Гарденбург с какой-то женщиной.

– Бедный притомившийся сержантик. – Фрау Гарденбург в накинутой на плечи дорогой меховой шубе наклонилась и поцеловала его. От нее сильно пахло спиртным. Расширенные зрачки свидетельствовали о том, что женщина выпила прилично, но еще не пьяна. Она положила голову на софу рядом с головой Кристиана. – Я привела подругу, дорогой. Элоиза, это сержант Дистль.

Элоиза улыбнулась ему. Глаза у нее сверкали, взгляд плавал. Не снимая пальто, она плюхнулась в большое кресло.

– Элоиза очень далеко живет, так что домой она сегодня не поедет, – пояснила фрау Гарденбург. – Она хочет остаться с нами. Тебе Элоиза понравится, а ты наверняка понравишься ей. Она все о тебе знает. – Фрау Гарденбург встала, подняла вверх руки, и широкие рукава шубы упали к локтям. – Как тебе моя шуба, сержант? – спросила она. – Красивая?

Кристиан сел.

– Потрясающая. – Он не знал, как вести себя в такой ситуации, и все поглядывал на Элоизу, развалившуюся в кресле. Тоже блондинка, но полная, пухлая.

– Привет, сержант. – Элоиза помахала ему рукой. – Душка сержант.

Кристиан потер рукой глаза. «Надо сматываться, – подумал он, – тут мне делать нечего».

– Если б ты знал, сколько мне пришлось приложить усилий, чтобы отделаться от полковника! – Фрау Гарденбург захихикала.

– В следующий его приезд из России я тоже получу шубу, – вставила Элоиза.

– Который час? – спросил Кристиан.

– Два… три часа, – отозвалась фрау Гарденбург.

– Четыре. – Элоиза посмотрела на часы. – Пора в постель.

– Пожалуй, мне пора… – начал Кристиан.

– Сержант… – Фрау Гарденбург с укором взглянула на него и обняла, щекоча шею шелковистым мехом рукавов. – Ты не можешь так обойтись с нами. Особенно после того, как нам с таким трудом удалось удержать полковника от штурма этой квартиры. Его стараниями ты станешь лейтенантом.

– Майором, – поправила ее Элоиза. – Я поняла, что он сделает его майором.

– Лейтенантом, – упорствовала фрау Гарденбург. – И тебя прикомандируют к генеральному штабу. Все уже обговорено.

– Он без ума от Гретхен, – добавила Элоиза. – Ради нее он готов на все.

Гретхен, отметил про себя Кристиан, вот, значит, как ее зовут.

– А сейчас надо выпить, – объявила Гретхен. – По глотку, не больше. Дорогой, сегодня мы пьем коньяк. Где спиртное, ты знаешь. – В один миг она совершенно протрезвела. Голос звучал холодно и рассудительно. Откинув волосы со лба, она стояла посреди комнаты в своей роскошной шубе и длинном вечернем платье. Кристиан впился в нее голодным взглядом. – Вот-вот… – Гретхен улыбнулась, провела по его губам кончиками пальцев. – Именно так и нужно смотреть на женщину. Тащи коньяк, дорогой.

«Ладно, пропущу одну рюмку», – решил Кристиан и направился в другую комнату, где в набитом бутылками шкафу нашлось место и коньяку.


Его разбудил яркий свет. Кристиан открыл глаза. Солнечные лучи заливали комнату. Он лежал на смятой, сбитой постели. И никого рядом. От густого запаха духов к горлу подкатила тошнота. Хотелось пить, разболелась голова. Рваными кусками начали возникать воспоминания о прошедшей ночи. Шуба, две женщины, полковник, обещавший произвести его в лейтенанты, переплетение надушенных тел… Он закрыл глаза. Да, он слышал истории о таких женщинах, вроде бы что-то такое говорили о послевоенном Берлине, но слухи – это одно, а когда все происходит у тебя на глазах, при твоем непосредственном участии…

Открылась дверь ванной, и оттуда вышла Гретхен. На ней был черный костюм. Волосы перехватывала черная лента, ну прямо девочка. Глаза сверкали, да и вся фрау Гарденбург сияла в падающих на нее лучах утреннего солнца.

– Доброе утро, – с легкой улыбкой поздоровалась она.

– Привет. – Кристиану удалось выдавить из себя улыбку. В отличие от свеженькой как огурчик Гретхен он был просто никакой. – А где подруга?

– Элоиза? – Гретхен присела на кровать, рассеянно погладила его по руке. – Ушла на работу. Ты ей нравишься.

«Ей нравлюсь я, – мрачно подумал Кристиан, – и ей нравишься ты, и ей нравится любой мужчина, женщина или дикий зверь, до которого она может дотянуться».

– А чего ты так нарядилась? – спросил Кристиан.

– Мне тоже пора на работу. Ты же не думаешь, что я бездельница? – Гретхен вновь улыбнулась. – Каждый вносит лепту в грядущую победу.

– И где же ты работаешь?

– В министерстве пропаганды. – Лицо Гретхен сделалось серьезным. Она явно была убеждена в том, что работа у нее важная и совершенно необходимая. – В женском отделе.

Кристиан с недоумением посмотрел на нее.

– И что ты там делаешь?

– Много чего. Пишу речи, выступаю по радио. Вот сейчас мы проводим ответственную кампанию. Многие женщины – ты и представить себе не можешь, сколько их, – спят с иностранцами.

– С иностранцами? – Глаза Кристиана широко раскрылись.

– С теми, кого привозят в страну для работы на заводах, фермах. Мне не положено говорить об этом, особенно с солдатами.

– Да ладно, – махнул рукой Кристиан. – У меня давно уже не осталось никаких иллюзий.

– Но слухи об этом доходят до фронта и оказывают негативное влияние на моральный климат. – Гретхен говорила, как умненькая школьница-отличница, выучившая урок. – По этому вопросу мы получаем от Розенберга подробные секретные отчеты. Так что нашей кампании придается первостепенное значение.

– И что ты говоришь этим женщинам? – Кристиана действительно заинтересовала эта новая для него сторона жизни Гретхен.

– Повторяю прописные истины. – Гретхен пожала плечами. – Ничего нового тут уже не придумаешь. Подчеркиваю важность сохранения чистоты немецкой крови. Разъясняю основы теории расовых признаков. Напоминаю о месте поляков, русских, венгров в европейской истории. А вот с французами просто беда. Наши женщины питают слабость к французам.

– И чем же ты их пугаешь, когда речь заходит о французах?

– Венерическими заболеваниями. Приводим статистику по сифилису. В Париже, на Южном берегу. В таком вот разрезе.

– Помогает?

– Не очень. – Гретхен улыбнулась.

– И какие у тебя планы на сегодня?

– Я должна сделать радиоинтервью с женщиной, которая только что родила десятого ребенка. Мы пригласили генерал-майора, который вручит ей подарок. Как мы говорим, в прямом эфире. – Гретхен посмотрела на часы. – Мне пора. – Она встала.

– Вечером увидимся? – спросил Кристиан.

– Извини, дорогой, – Гретхен, стоя перед зеркалом, поправляла прическу, – но вечером я занята.

– Так освободись. – В голосе Кристиана, к его крайнему неудовольствию, слышалась мольба.

– Извини, дорогой, но у меня встреча с давним другом. Полковник только что приехал из Африки. У него разорвется сердце.

– Может, попозже, после того…

– Нет! – В голосе Гретхен зазвучал металл. – Нас пригласили на большую вечеринку. Она затянется надолго.

– Тогда завтра?

Гретхен задумчиво посмотрела на него, затем губы ее растянулись в улыбке.

– Тебе очень хочется?

– Да.

– Остался доволен прошлой ночью? – Она повернулась к зеркалу и вновь занялась волосами.

– Да.

– Парень ты хороший. И заколка твоя очень милая. – Гретхен подошла к нему, наклонилась, чмокнула в щеку. – Очень милая заколка. А если добавить к ней очаровательные маленькие сережки, которые продаются в том же магазине, то получится гарнитур…

– Я тебе их куплю, – пообещал Кристиан, презирая себя: надо же, он опустился до взятки. – Куплю и принесу завтра вечером.

Гретхен опять провела кончиками пальцев по его губам.

– Ты парень что надо.

Кристиану хотелось обнять ее и завалить на кровать, но он понимал, что сейчас понимания не встретит.

– Элоизу привести? – с улыбкой спросила Гретхен.

Кристиан на мгновение закрыл глаза, вспоминая пьяные безумства прошедшей ночи. В мирное время он бы стыдился всех этих извращений, но сейчас…

– Да. Почему нет?

Гретхен рассмеялась.

– Ладно, я побежала. – У двери она остановилась. – Тебе надо побриться. Бритва и американское мыло для бритья в аптечке в ванной. – Она улыбнулась. – Это вещи лейтенанта, но, думаю, ты не откажешься ими воспользоваться.

Гретхен помахала ему рукой и скрылась за дверью, спеша к генерал-майору и женщине, которая только что благополучно родила десятого ребенка.


Следующая неделя пронеслась для Кристиана словно в горячечном бреду. Город с его миллионами спешащих по своим делам жителей, грохот трамваев, шуршание шин автобусов, стенды с фотографиями у редакций газет, политики и генералы в отутюженной форме, проносящиеся мимо в длинных бронированных лимузинах, орды солдат на улицах, информационные бюллетени о захваченных территориях и о количестве погибших в России – все казалось далеким и каким-то нереальным. А реальный мир сузился для Кристиана до квартиры на Тиргартенштрассе да неистового белокожего тела жены лейтенанта Гарденбурга. Он купил ей сережки, отправил домой еще одну телеграмму с просьбой выслать денег и подарил Гретхен золотой плетеный браслет и свитер, который какой-то солдат привез из Амстердама.

У нее вошло в привычку звонить ему в любое время дня и ночи, поэтому Кристиан забыл о прогулках по городу и концертах и не выходил из пансиона, валяясь на кровати в ожидании того, что в вонючем холле затрезвонит телефон и он помчится к Гретхен.

Ее дом стал для него единственной точкой опоры в бушующем, не знающем покоя мире. Иногда, когда она оставляла Кристиана одного в квартире дожидаться ее возвращения, он бродил по комнатам, открывая шкафы, выдвигая ящики столов и комодов, читая письма, выискивая в книгах спрятанные там фотографии. Он старался никого не допускать в свою личную жизнь, полагал, что и другие имеют право на секреты, но с Гретхен все обстояло иначе. Ему хотелось не только обладать ее телом, но и знать о том, что ей принадлежит, какие у нее мысли, пороки, желания.

Квартира ломилась от добычи победителей. Специалист по экономике без труда написал бы историю покорения немцами Европы и Африки, используя в качестве исходного материала вещи, рассованные по квартире Гретхен, куда их доставляли важные, увешанные наградами офицеры в начищенных сапогах. Иной раз, ревниво выглядывая из окна, Кристиан видел, как они подвозили Гретхен к подъезду в больших служебных автомобилях. Помимо батареи бутылок, с которой он познакомился в первый же день, Кристиан нашел сыры из Голландии, шестьдесят пять пар французских шелковых чулок, множество флаконов духов, украшенные драгоценными камнями пряжки и старинные кинжалы с Балкан, расшитые парчовые шлепанцы из Марокко, корзины с виноградом и персиками, самолетом доставленные из Алжира, три меховых шубы из России, маленький рисунок Тициана из Рима, два свиных окорока из Дании, висевшие в кладовой за кухней, целую полку французских шляпок (в шляпке Кристиан не видел Гретхен ни разу), уникальный серебряный кофейник из Белграда, массивный, обтянутый кожей письменный стол, который некий предприимчивый лейтенант сумел доставить в Берлин аж из Норвегии.

На письмах, небрежно брошенных на пол или забытых под журналами, стояли штемпели самых дальних окраин непрерывно расширяющегося Третьего Рейха. И хотя это были послания, написанные в различных стилях, от нежных, лирических стихов, которые сочиняли молодые ученые, несущие службу в Хельсинки, до сухих порнографических воспоминаний стареющих военных, под командованием Роммеля бьющихся с англичанами в африканских пустынях, – их все пронизывали благодарность за доставленное удовольствие и страстное желание вновь встретиться с адресатом. И в каждом письме речь шла о новых подарках, уже заготовленных для несравненной Гретхен: отрезе зеленого шелка, купленного в Орлеане, перстне, найденном в будапештском магазине, медальоне с сапфиром, приобретенном в Триполи…

В некоторых письмах упоминалась Элоиза и другие женщины. Иногда с легкой иронией, иногда с ностальгией о незабываемых оргиях. Кристиан теперь уже не видел в Элоизе или этих женщинах ничего противоестественного… во всяком случае, по его разумению, для Гретхен такая партнерша не являлась отклонением от нормы. Потому что неординарная красота, страсть к наслаждениям, бешеная энергия выводили Гретхен за рамки, отведенные обычным людям. Правда, по утрам она частенько принимала бензедрин или другие стимуляторы, чтобы поддержать организм, ресурсы которого так щедро растрачивала. А иногда она впрыскивала себе чудовищные дозы витамина В, который, по ее словам, мгновенно снимал похмелье.

Но более всего изумил Кристиана рассказ Гретхен о том, что еще три года назад она, молоденькая преподавательница из Бадена, учила детей арифметике и географии. Ее отличали скромность и застенчивость. Гарденбург стал ее первым мужчиной, и она отдалась ему лишь после свадьбы. А когда муж привез ее в Берлин перед самым началом войны, женщина-фотограф увидела Гретхен в ночном клубе и попросила попозировать для серии плакатов, которые заказало ей министерство пропаганды. Эта женщина совратила скромную учительницу, однако благодаря ей лицо и фигура Гретхен стали известны всей Германии. На многочисленных плакатах она превратилась в образцовую немецкую женщину, которая работает сверхурочно на заводе, изготавливающем боеприпасы, регулярно посещает партийные собрания, жертвует в Зимний фонд, ловко готовит вкусные блюда из эрзац-продуктов. С этих плакатов и начался стремительный взлет карьеры Гретхен в берлинском высшем свете военного времени. Гарденбурга послали в действующую армию на самых ранних этапах карьеры его жены. Лишь побывав в Берлине, Кристиан понял, чем объясняется незаменимость Гарденбурга в Ренне и почему ему никак не удается получить отпуск. Гретхен приглашали на все важные приемы, она дважды встречалась там с Гитлером, была в очень близких отношениях с Розенбергом, хотя и уверяла Кристиана, что до финала дело не дошло. Правда, финал, как его понимало большинство, являлся для Гретхен лишь полуфиналом.

Кристиан не считал себя вправе осуждать Гретхен. Иногда, лежа в темной комнате пансиона в ожидании ее телефонного звонка, он размышлял о том, что его мать назвала бы смертным грехом Гретхен. Пусть он давно уже не ходил в церковь, остатки строгой религиозной морали, которой придерживалась мать, нет-нет да давали о себе знать, поэтому случалось, что Кристиан осуждал поведение Гретхен. Но мысли эти оставались только мыслями. Кристиан не делал никаких выводов и уж тем более ничего не предпринимал. Ведь нормы общепринятой морали не являлись нормами для Гретхен. Она выбивалась из них, парила над ними. Такая жизненная сила, такой сексуальный аппетит, такая бьющая через край энергия. Естественно, эта женщина разрывала путы мелочных запретов, установленных стародавними, обветшалыми христианскими заповедями. Судить Гретхен словом Иисуса, думал Кристиан, – это то же самое, что отдать птицу на суд улиток, командира танка наказывать за несоблюдение правил уличного движения, трактовать действия генерала исходя из гражданских законов об убийстве.

Письма Гарденбурга из Ренна – холодные, сдержанные, начисто лишенные эмоций – напоминали военные донесения. Кристиан усмехался, читая их. Уж он-то знал, что после войны, если Гарденбург ее переживет, лейтенант будет отброшен за ненадобностью. Гретхен не подпустит его к себе. Все, что их связывало, осталось в далеком прошлом. А вот в тех планах на будущее, которые строил Кристиан, правда, не решаясь открыто признаться в этом даже самому себе, Гретхен занимала видное место. Как-то вечером, пропустив один стакан и наливая следующий, Гретхен сказала ему, что война закончится через шестьдесят дней и что один высокопоставленный чиновник, фамилию которого она Кристиану не назвала, предложил записать на ее имя поместье в Польше: целехонький замок семнадцатого века с тремя тысячами гектаров земли, из них семьсот гектаров – пашня.

– Как насчет того, чтобы стать управляющим моим поместьем? – лежа на софе, то ли в шутку, то ли всерьез спросила Гретхен.

– С удовольствием, – ответил Кристиан.

– Но ты не стал бы перетруждать себя заботами об урожае? – продолжала она с улыбкой.

– Это я тебе гарантирую. Все мои силы уходили бы на другое. – Он сел рядом и подсунул руку ей под голову, поглаживая упругую белоснежную кожу на шее.

– Посмотрим, посмотрим… – промурлыкала Гретхен. – Это не самый худший вариант.

Не самый худший, мысленно согласился с ней Кристиан. Громадное поместье, приносящее немалый доход, Гретхен – хозяйка старинного замка… Естественно, они не поженятся. Жениться на Гретхен – это уж чересчур. Нет уж, он будет ее личным принцем-консортом. Сшитые по индивидуальному заказу сапоги для верховой езды, двадцать лошадей в конюшне, вся знать новой империи, приезжающая из столиц, чтобы пострелять…

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Молодые львы (Ирвин Шоу, 1948) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я