Суеверия викторианской Англии (Наталья Харса, 2011)

Авторы книги пересказывают для русской аудитории легенды, приметы, сказки и баллады, популярные в Англии XIX века. Быт англичан показан здесь через призму обычаев и суеверий. Вся жизнь подданного Британской империи с момента рождения и до смерти сопровождалась незыблемыми традициями и обрядами, многие из которых вызывают сегодня смех и недоумение. Издание рассчитано на широкий круг читателей, но в первую очередь на тех, кто увлекается историей XIX века, мифологией, фольклором, а также мистикой и суевериями. Книга не имеет аналогов и вызовет интерес у специалистов: филологов, историков и переводчиков, вынужденных вести самостоятельный поиск материала среди многочисленных зарубежных научных публикаций. Тема британского фольклора в повседневности викторианской эпохи затрагивается для русского читателя впервые. Большая часть материалов ранее на русский язык не переводилась. Вас ждет увлекательное чтение о восприятии мира, праздниках, свадьбах и гаданиях, рождении и смерти, бытовые и профессиональные суеверия и многое другое.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Суеверия викторианской Англии (Наталья Харса, 2011) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

I

От рождения до смерти. Человеческая жизнь сквозь призму традиций

1

Свадьбы и замужняя жизнь

C пути я сбился поутру

в июньский день погожий

И повстречался на лугу

С девчонкою пригожей.

Не улыбнулась мне она

На ласковость привета.

«Корову пеструю свою

Я потеряла где-то!»

«Не огорчайся, ангел мой,

Ее я видел в роще.

Пойдем на поиски! Вдвоем,

Найти корову проще!»

«Благодарю вас, добрый сэр,

Что пособили в горе!»

«Пойдем, красавица, поверь,

Найдем пропажу вскоре».

Пробыли в роще целый день,

Ну как тут доискаться?

И лишь густая ночи тень

Заставила расстаться.

С тех пор, как не пройду лужком,

Девчонку вижу эту.

Корову пеструю вдвоем

Мы ищем до рассвета.

(«The Spotted Cow»)

Эта веселая песенка, звучавшая во время гулянок и праздников по всей Англии, прозрачно намекает на то, что Амур подчас может не только принять вид пестрой коровы, но и презреть сословные различия. Если в вашем хозяйстве нет такой удобной животины, поиски которой обеспечат алиби на каждый день, то придется изучить более подробную инструкцию по созданию семьи в викторианском обществе.

Гадания

В своем стремлении разузнать побольше о будущем женихе англичанки мало чем отличались от незамужних девиц по всему миру. Излюбленным способом было гадание. Только представьте себе: морозная ночь, девичья спаленка объята полумраком, а ее хозяйка, затаив дыхание, всматривается… во что? В таинственное послание на дне чайной чашки? В письмена, оставленные улиткой на тарелке с мукой? В обрывки бумаги в наполненном водой медном тазу? Разнообразным гаданиям несть числа. Суженого видели во сне, его отражение мелькало в зеркале, перед которым таинственно мигало пламя свечи, его дух приходил собрать рассыпанные конопляные зерна. Выбор определенного типа гадания зависел как от местных традиций, так и от воображения самой девицы и не в последнюю очередь от наличия свободного времени. Гадание – дело трудоемкое.


Гадать предпочитали по определенным датам, в основном накануне церковных праздников. Ночь перед Рождеством идеально подходила для этих целей, точно так же, как и ночь накануне Дня

Иоанна Крестителя (24 июня), именуемого в России Иваном Купалой. Методы гадания по большей части были взаимозаменяемы, хотя некоторые лучше всего сочетались с определенными праздниками. В Сочельник девушка стучалась в дверь курятника: если первой квохтала курица, на глаза гадальщицы наворачивались слезы. Кудахтанье означало, что девице не суждено выйти замуж, а ведь доля старой девы в викторианской Англии была незавидной. Придется коротать век в семье брата, ухаживая за его отпрысками, или до конца дней хлопотать в родительском доме. Тем приятнее услышать кукареканье петуха, обещавшее свадьбу в течение года.

Кур в гаданиях могли использовали иначе: сырое яйцо выливали в стакан с водой и оставляли на ночь. К утру желток принимал форму, так или иначе связанную с ремеслом будущего мужа. Если желток напоминал ножницы – супруг будет портным, посох – пастухом, башмак – сапожником, молот – каменщиком, ланцет – врачом, перо – писателем и т. д. В небольшом городке можно было сразу же сузить круг возможных женихов. Достаточно отыскать холостого сапожника, и останется только приданое приготовить.

В Сомерсете накануне Дня Иоанна Крестителя девушки бросали за спину пригоршню конопляных зерен и произносили:

Сею-сею коноплю

Для того, кого люблю.

Кому мужем моим быть,

Пусть придет ее косить!

Это гадание было отнюдь не таким невинным, как может показаться. Рассыпав зернышки, девушки бросались наутек. Лишь самые смелые оборачивались на ходу и краем глаза успевали разглядеть дух суженого… который гнался за ними с наточенной косой! Приятная встреча, ничего не скажешь.

На Хэллоуин обыкновенно жгли орехи. Один орех нарекали именем девушки, другой – именем предполагаемого жениха, затем оба ореха бросали в огонь и наблюдали, как они горят. Если орехи сгорали одновременно и близко Друг от друга, свадьбе быть, если порознь – отношения зайдут в тупик. В Девоне это гадание истолковывали несколько иначе. Та девушка, чей орех вспыхнет раньше остальных, первой примерит фату. Ту, чей орех треснет, перед свадьбой бросит жених. Если орех подпрыгнет, его обладательница вскоре отправится в путешествие, а вот замуж так никогда и не выйдет. Если орех начнет плавиться, девушку ожидают болезнь, разбитое сердце и всевозможные неприятности. Похожим способом гадали на желудях, только огонь заменяли водой. На желудях писали имена предполагаемых женихов, после чего желуди опускали в емкость с водой. Если подплывут друг к Другу, можно готовиться к свадьбе. А уж если прибьются к краям, будто в испуге, то влюбленной паре никогда не бывать вместе.


Не менее часто гадали в канун Дня святого Марка (25 апреля), но именно гадания в ночь перед Днем святой Агнессы (21 января) пользовались особой популярностью. Сама Агнесса была христианской мученицей, казненной во времена императора Диоклетиана. По легенде, перед смертью целомудренную Агнессу приговорили к надругательству и сорвали с нее одежду. Благодаря Божьему вмешательству волосы девушки начали расти, да так быстро, что полностью скрыли ее тело от посторонних взглядов. А поскольку Агнесса, Божьей милостью, погибла девственницей, святая благоволила как к непорочным девицам, так и к тем, кто желал поскорее избавиться от своей невинности – разумеется, законным путем, уже после свадьбы. До Реформации к ней устремлялись молитвы английских католичек. Но даже пуритане, боровшиеся с «пережитками папизма», не смогли повлиять на гадания в канун праздника длинноволосой мученицы.

Именно эту пору воспел поэт XIX века Джон Ките в стихотворении «Канун святой Агнессы». Юная Маделина строго следует всем фольклорным предписаниями и ложится спать без ужина:

В канун святой Агнессы дева может

Во сне вкусить пленительных услад

С любимым, – сна ничто не потревожит —

Так опытные дамы говорят;

Лишь соверши магический обряд:

Не прикасайся к лакомствам и хлебу,

Ложась в постель, не оглянись назад,

Не шевелись, глаза подъемли к небу —

И у небес всего, что ждешь, потребуй.

(Пер. Е. Витковского)

В награду за правильное исполнение ритуала, Маделину ждет встреча с ее возлюбленным Порфиро. Но его бестелесный дух не реет над ее ложем. Вместо сладких снов девушку ожидает не менее желанная реальность. Несмотря на ненависть родичей

Маделины, Порфиро проник в ее замок и дождался любимую в спальне. Следуя поверьям, суженый должен накормить изголодавшуюся девушку, но и с этой задачей Порфиро справился блестяще – принес Маделине изысканные сласти. Девушка осталась довольна. Вместе они бегут из ненавистного замка, в то время как отец Маделины со своей свитой пирует в зале и не может их остановить.

Стихотворение Китса верно отображает суеверия и ритуалы, окружающие канун Дня святой Агнессы. Перед гаданием девушки всегда постились. Как пишет фольклорист Блейкборо, вкушали они исключительно черствый хлеб, запивая его чаем из петрушки. Тем не менее в отличие от целомудренных ритуалов Маделины далеко не все гадания были столь уж романтичны. Взять, к примеру, следующий образец из Йоркшира. В полночь девушка шла на кладбище и срывала травинку с могилы холостяка. Учитывая, что День святой Агнессы выпадает на конец января, отыскать траву в кромешной тьме под коркой льда – само по себе подвигом. На этом приключения не заканчивались. До кладбищенских ворот девушка возвращалась пятясь, спиной вперед, а потом во весь опор бежала домой. Оказавшись в своей комнате, она запирала дверь, а ключ вешала на гвоздь за окном. Наступала самая сложная часть ритуала – раздевание. Бедняжке предстояло раздеться в порядке одевания, т. е. сначала снять предмет гардероба, надетый первым!

В качестве небольшого отступления давайте вспомним, сколько слоев одежды носила на себе порядочная викторианская барышня. Самыми интимными предметами туалета были панталоны и сорочка. Сорочка представляла собой льняное или хлопковое платье без рукавов или с короткими рукавами, длиной по щиколотку. Укороченный вариант сорочки, до талии, назывался лифом и защищал кожу от корсета, который носили поверх лифа. Корсет приподнимал грудь, суживал талию, сглаживал живот и устранял все неровности фигуры. В свою очередь, поверх корсета надевался корсаж или лиф-чехол, защищавший корсет от верхнего платья, а также скрывавший его от нескромных глаз. Щедро украшенный кружевами, лиф-чехол спускался до талии и расстегивался спереди. Нижняя юбка утепляла одежду и придавала форму платью. В зависимости от веяний моды нижних юбок могло быть несколько. Нельзя забывать и о чулках. Начиная с 1878 года они крепились с помощью подтяжек к поясу, который надевался поверх корсета, или же непосредственно к корсету. До этого времени чулки держались на подвязках чуть выше колен. Так что ответом на загадку «сто одежек и сто застежек» было бы: «викторианская дама в полном комплекте нижнего белья».

Теперь попытаемся представить, как снять корсет перед платьем или лиф, не снимая корсета. А чулки до башмаков? Крестьянки, естественно, не одевались столь изысканно, да и, готовясь к гаданию, наверняка натягивали что попроще. Но сама идея!

Обнажившись, девушка заворачивала заветную травинку в чистый лист бумаги, который клала под подушку. На подоконнике она ставила зажженную свечу и с легким сердцем ложилась спать. Какое-то время спустя дух суженого распахивал окно, забрасывал в комнату ключ и удалялся по-английски, не прощаясь. Как уточняет Блейкборо, при наличии стремянки проделать этот трюк было под силу даже простому смертному.

Кулинарок заинтересует гадание с «немым пирогом», тоже приуроченное к кануну Дня святой Агнессы. В нем принимало участие нечетное число участниц – три, пять или семь. Место действия – кухня, время – с 11 вечера до полуночи, расходные материалы – мука, вода и соль. Каждая девушка зачерпывала пригоршню муки и высыпала на большой лист бумаги. Как только ее рука касалась муки, девушка замолкала и обязывалась молчать вплоть до окончания ритуала. Собственно, отсюда и название «немой пирог». В муку затем добавляли соль и достаточно воды, чтобы замесить тесто. Месили его все участницы по очереди, опять же не произнося ни словечка. Даже если кто-то наступал кому-то на ногу или вытирал липкие пальцы о чужой подол. Раскатав тесто тонким слоем, девушки оставляли на нем свои инициалы. Получившийся пирог ставили в духовку и выпекали до готовности. Происходило все это в звенящей тишине, никто не смел нарушить обет молчания. Особенно страдали болтливые особы, но результат окупал все мучения. С полуночным боем часов к духовке приближался невидимый дух и надавливал на инициалы одной из девиц. Той, кому доставалась заветная вмятина, суждено было первой выйти замуж. Очень приятное и полезное гадание, учитывая, что после можно полакомиться пирогом.

Мука годилась и для другого гадания, менее аппетитного, зато без трудовых затрат. На присыпанную мукой тарелку сажали улитку, закрывали миской и оставляли на ночь, тем самым давая ей время изобразить что-нибудь читаемое. По слизким следам в муке определяли инициалы жениха. Особенно популярным это гадание было в Ирландии.

Гаданий с помощью всего того, что найдется на кухне, было превеликое множество. Любая наша современница может с легкостью пойти по следам английских гадальщиц. Взять хотя бы яблоки. Простой, казалось бы, фрукт, но с его помощью можно узнать будущее. Зажгите свечу и поставьте перед зеркалом, после чего съешьте яблоко, желательно расчесывая при этом волосы. В зеркале появится лицо суженого, который заглянет вам через плечо. Попросит ли суженый поделиться яблоком, источники не уточняют. А если не появится – что ж, не судьба. Значит, яблоко было недостаточно английским, недостаточно викторианским. Известен и другой способ гадания: срезать с яблока шкурку одной длинной тоненькой полоской и бросить ее через плечо. По форме, принятой упавшим шкурком, можно определить начальную букву имени суженого. В ход пойдут и яблочные косточки. При наличии нескольких ухажеров можно вычислить, кто из них станет будущим мужем. Каждую косточку называют именем одного из кавалеров и лепят ко лбу. Понемногу они начнут отлипать от кожи, а та, что отвалится последней, укажет на жениха.

Близость к морю влияла не только на меню, но также на магические ритуалы. Жители, а точнее жительницы, графства Дарем очень уважали селедку. Чтобы повстречаться с суженым во сне, девушка съедала копченую селедку в один присест и целиком, т. е. с головой, хвостом и жабрами. Во время трапезы гадальщица хранила молчание, что само по себе хорошо, поскольку рыбьей костью легко подавиться. Но, как и в случае с «немым пирогом», молчание имело сакральный смысл – произнесешь хоть слово, и все гадание насмарку. Неудивительно, что окружающие изо всех сил старались спровоцировать гадальщицу, чтобы с ее губ сорвалось восклицание. Младшие братья наверняка скакали вокруг нее и вопили ей в уши. Похожее, но еще более замысловатое гадание было записано на острове Мэн. Там уточняли, что селедку нужно украсть у соседа и съесть, не смывая рассол и ничем не запивая. В таком случае суженый придет во сне не с пустыми руками, а принесет стакан воды. Появления суженого ждали с особым нетерпением, ведь после селедки пить хочется просто невыносимо.

Еще одной кулинарной составляющей гаданий служила баранья лопатка. Ее применяли не только для любовных гаданий, но и для серьезных предсказаний будущего. С кости соскабливали все мясо и приносили ее местному провидцу. Тот хмурил брови, вглядываясь в царапины и впадинки, и после досконального изучения поверхности изрекал пророчество. Но ни один пророк не сравнится с девицами по части изощренных махинаций. Любовные гадания на лопатке были гораздо сложнее: очищенную от мяса кость обвязывали белой лентой и подвешивали на каминной трубе в спальне. Перочинным ножом, одолженным у холостяка, прокалывали кость в течение девяти ночей, повторяя:

Не эту кость я желаю пронзить —

Любимого сердце хочу поразить.

Пусть он не ведает покоя,

Пока не поговорит со мною.

На десятый день юноша приходил к гадальщице с просьбой забинтовать порез на пальце. Болезненный способ, но чего только не сделаешь со своим любимым во имя своей к нему любви.

Мотив прокалывания предметов, символизирующих тело или сердце мужчины, часто встречается в приворотах. Относительно безвредный способ заключался в том, чтобы пронзить булавками свечу у основания, так чтобы острие прошло через фитиль. Привороту сопутствовал следующий заговор:

Я протыкаю эту свечу,

Сердце (имярек) пронзить я хочу,

Спит иль не дремлет порою ночной,

Только пусть явится он предо мной.

Когда свеча догорит, дух суженого появится рядом.

Другой способ шокирует своей жестокостью не только в отношении лягушки, вечной жертвы магических ритуалов, но и молодого человека, ради которого все затевалось. Сведения об этом привороте были записаны в Восточном Йоркшире в 1890-х. Чтобы вернуть любимого, юная дева проткнула живую лягушку иглами, посадила в коробку и неделю спустя удостоверилась, что амфибия издохла. Когда трупик окончательно разложился, девушка отыскала «жабью косточку», по форме напоминавшую ключ. Эту самую косточку она незаметно воткнула в куртку возлюбленному, прошептав заклинание:

Я не хочу причинить лягушке боль,

Я хочу, чтобы любимый был со мной,

Пускай он себе не находит покоя,

Пока не придет поговорить со мною.

Подобно измученной лягушке, юноша целую неделю томился от странного недомогания. Догадавшись, кто виновник его злоключений, он пришел объясниться с бывшей подругой. Страдалец пообещал взять ее в жены, уточнив, однако, что насильно мил не будешь. Свадьба состоялась, но супруги жили как кошка с собакой. Разве стоило из-за этого так мучить бедную квакушку?


Помимо важных календарных дат новолуние также давало сигнал о начале гаданий. Английские девушки разглядывали молодой месяц через новый, никогда не стиранный шелковый платок. Шелковые нити преломляют свет, так что вместо одной луны можно увидеть несколько. Число увиденных лун соответствовало числу лет, отделяющих гадальщицу от замужества. (Вполне логично; особенно если лун будет слишком много, – кому нужна жена, которая наклюкалась перед гаданием?) Следуя другому методу девушки карабкались на ворота – чем выше, тем лучше, – и оттуда обращались к месяцу:

Хвала луне над землей в вышине!

Добрая луна, открой,

Кто же будущий муж мой.

Той же ночью суженый объявлялся во сне.

Молодой месяц упоминается в гадании, записанном в середине XIX века в Девоне. После первого новолуния в году девицы снимали один чулок и бежали к ближайшим приступкам у изгороди.

Там они ощупывали босую ступню, но не затем, чтобы проверить, на месте ли отмороженные пальцы. Между большим и соседним пальцами они рассчитывали обнаружить волос того самого цвета, который будет у жениха.

К счастью, не для всех гаданий требовалось проводить раскопки на кладбище или упражняться в альпинизме на воротах. Попадались более домашние, безопасные способы. Уроженки Восточной Англии клали двулистный клевер в правый башмак, рассчитывая, что суженым окажется или первый встреченный холостяк, или его тезка. Часто девушки завязывали узелки на подвязке для чулок, клали ее под подушку или наматывали на кроватный столб. Привлеченный интимной деталью туалета, суженый придет во сне, а может статься, что и наяву. Рутинная работа вроде лущения гороха тоже способствовала исполнению желаний. Стручок с девятью горошинами оставляли на пороге кухни: первый вошедший мужчина женится на девице, отыскавшей это чудо природы.

Любовные гадания трудно совместить с христианской доктриной. В XIX веке, как и сейчас, магические ритуалы считались языческими рудиментами. Но верующие во все времена совмещали приятное с полезным, так что приспособили для гаданий даже Священное Писание. Как и в других случаях, способы гадания на Библии варьировались от совсем простых до требующих ловкости рук и пристального внимания. Перед важными событиями или просто под настроение Библию открывали наугад и тыкали в любую строку. Выпавший стих приоткрывал завесу над грядущим. Таким благочестивым ритуалом не брезговали даже самые набожные англиканцы, ведь Священное Писание не может обмануть!

Другим популярнейшим обрядом было гадание с Библией и ключом. Таким способом узнавали имя суженого и даже вычисляли вора. Главное определиться с самого начала, какой из двух целей послужит гадание. А то ведь можно и перепутать. Материалы для него находились в любом английском хозяйстве XVIII–XIX веков: во-первых, Библия; во-вторых, большой ключ. Использование ключа в магических ритуалах обусловлено не только его бытовой функцией, но и особым статусом железа в английском фольклоре. Ключ закладывали внутрь книги так, чтобы он касался определенного стиха, но чтобы его дужка торчала наружу. Библию с зажатым в ней ключом крепко-накрепко перевязывали – о, кощунство! – подвязкой от чулок. Две гадальщицы просовывали пальцы через дужку ключа, соприкасаясь подушечками, и держали книгу на весу. После зачитывания вслух отрывка из Писания они начинали перечислять имена подозреваемых воришек или потенциальных женихов. Как только книга закачается, вор или суженый будет опознан. Поскольку Библия – это тяжелый фолиант с потемневшими от времени страницами, дрожать она начинала относительно быстро – попробуй-ка удержи такую тяжесть на пальце! Да и подставить кого-нибудь при должной сноровке было не так уж сложно. Для обнаружения нечистой на руку прислуги использовали стих из псалма 49:18: «Когда видишь вора, сходишься с ним, и с прелюбодеями сообщаешься». Для любовных гаданий подходил отрывок из Книги Руфи 1:16: «Но Руфь сказала: не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом». Тот факт, что эти слова Руфь обращает не к любимому, а к своей свекрови, гадальщицы игнорировали.

Из вышеперечисленных примеров складывается впечатление, что любовные гадания – удел прекрасного пола. Это не совсем верно, поскольку юноши, хотя и реже, но тоже интересовались романтическими пророчествами. Мужские гадания отличались минимализмом. Например, в канун Дня святого Марка нужно было занять наблюдательный посту амбара. Ровно в полночь дух будущей жены войдет в одну дверь и выйдет из другой. Один мужчина клялся, что ему привиделась черноволосая красотка, которая впоследствии стала его супругой. Зато другому гадальщику пригрезилось, что через амбар прошествовали мотыга и лопата. Так он и прожил бобылем. Все-таки супруг, у которого бывают такие видения, вряд ли кому-то нужен.

Порой гадания оборачивались бедой, как следует из полуанекдотической истории из Йоркшира. Чтобы узреть будущее, утром первого мая йоркширцы кидали пять белых камешков в реку Грейт Уз. Один аристократ пожелал приобщиться к традициям и узнать, чем в это время занимается его возлюбленная. Как только воды реки разгладились, он увидел ее поместье возле Скарборо. Из окна по веревочной лестнице спускался юнец в маске и плаще-домино. Вне себя от ревности, гадальщик поспешил в поместье, где застал ту самую картину. Прежде чем юноша ступил на землю, разъяренный любовник заколол. А когда сорвал с соперника маску, то увидел искаженное болью лицо своей подруги. Дама собиралась на маскарад и входила в образ бесшабашного повесы.

Чтобы узнать о своих брачных перспективах, прибегать к гаданиям было даже не обязательно. Деревенские кумушки всегда рады были помочь и подробно объяснить, кто годится для брака, а кому суждено прозябать в одиночестве. Казалось бы, юноша, который всегда точно угадывает время, или девица, умеющая определить на глаз, сколько муки взять для пирога, станут хорошими супругами. Но пути фольклора неисповедимы. В Англии бытовало мнение, что хорошие угадчики не годятся для супружеской жизни. Гораздо милосерднее к догадливым юнцам относились в Ирландии – там им прочили счастливый брак.

Период ухаживаний и подготовка к свадьбе

Свадьбе предшествовал период ухаживаний, варьировавшийся по длительности в зависимости от общественного положения пары. Рассмотрим обряды ухаживания по нисходящей, двигаясь от высших слоев общества к простонародью. Каждому классу были присущи свои ритуалы, отличные друг от друга, но суть их была одна и та же: правильное исполнение ритуалов способствовало благополучию, нарушение общепринятого порядка сурово каралось.

В семьях среднего класса и выше свадьбе предшествовал затяжной период знакомства. До шестнадцати лет английская мисс вела уединенную жизнь в родительском доме или за неприступными стенами пансиона. На прогулки она отправлялась в сопровождении родственницы или гувернантки, в присутствии мужчин хранила молчание. Совсем иная жизнь начиналась с момента, когда девушка считалась принятой в обществе. Об изменении ее статуса свидетельствовало первое появление на официальном балу. Теперь молодые люди, а также их маменьки начинали рассматривать барышню в качестве невесты.

Дебют на балу не означал, что отныне можно пуститься во все тяжкие. Порядочная девушка, дорожившая своей и родительской репутацией, не могла прогуливаться наедине с мужчиной или кататься с ним в карете. Совместные скачки по лесам, тенистым и романтичным, тоже подпадали под запрет.

На конную прогулку приходилось брать грума. Даже переписываться до помолвки было крайне неприлично (но очень захватывающе)! Те легкомысленные особы, что нарушали этот запрет, могли очутиться в положении Мадлен Смит, попавшей под суд за «умышленное убийство» из-за слишком горячей и необдуманной страсти.

Эта история произошла в Глазго в 1857 году. Молоденькая дочь богатого архитектора понравилась бедному, но приятной внешности клерку Пьеру Эмилю ЛʽАнжельеру, выходцу с Норманнских островов. ЛʽАнжельер нашел в своей конторе знакомых, которые представили его Мадлен, и внушил девушке сильные чувства. Настолько сильные, что когда она с родителями уехала на лето за город, то начала переписку с возлюбленным, который не смог последовать за ней. Однако отец Мадлен распознал в ухажере «охотника за приданым» и строжайше запретил их общение. По настоянию родителей девушка согласилась на помолвку с другим мужчиной. Но Эмиль хранил ее письма и вовсе не собирался их возвращать. Особенно то, в котором Мадлен обещала «подарить ему свою девственность». Мадлен вынуждена была тайком заходить к Эмилю, в надежде уговорить его вернуть письма, как поступил бы на его месте любой порядочный джентльмен. Уходя, Мадлен угощала Эмиля какао, которое с каждым разом вызывало все большее подозрение у несостоявшегося жениха. В своем дневнике он подробно описывал, когда приходила Мадлен, какого вкуса было какао и сколько дней он болел после того, как его выпивал. 24 марта Эмиля нашли мертвым в его комнате. Причиной смерти стало отравление большой дозой мышьяка. На основании найденных писем и дневника полиция арестовала Мадлен. Ее отдали под суд. Процесс начался в Эдинбурге 30 июня и закончился 9 июля. Среди присяжных были только мужчины.


К счастью для Мадлен, репутация Эмиля не являлась непорочной. Он уже пытался жениться на богатой невесте, но дело прогорело. Кроме того, свидетели описывали его как жестокого и мстительного человека. Яд, обнаруженный в желудке Эмиля, отличался от того мышьяка, который два раза накануне убийства покупала Мадлен, по ее утверждению – в косметических целях. Многие викторианки принимали мышьяк в небольших дозах и умывались раствором с содержанием мышьяка, полагая, что он очищает кожу и поддерживает модную «бледность». На счастье девушки, адвокату удалось доказать, что Эмиль ЛʽАнжельер покончил жизнь самоубийством, предварительно подстроив все так, чтобы подозрение пало на Мадлен Смит. Присяжные признали ее невиновной и отпустили прямо в зале суда. Но молва еще долго трепала ее имя, так что Мадлен пришлось сменить и место жительства, и документы. В 1861 году она вышла замуж за Джорджа Уордела, став Леной Уордел. Вместе с мужем она вращалась в кругу прерафаэлитов и не хотела вспоминать историю, которую ей пришлось пережить в двадцать два года из-за запретной переписки.


После выхода в свет у девушки появлялось не в пример больше возможностей повстречать кандидатов на брак. С будущими женихами знакомились на балах, приемах и званых обедах, на сцене домашнего театра, в ложе оперы, за карточным столом.


Как юные леди могут вести себя в високосный год.

Иллюстрация из журнала «Панч»


Но и там строгая мораль не позволяла девицам распускаться. Девушке полагалось вести себя скромно и сдержанно. Флиртовать напропалую было признаком дурных манер.

Но как же узнать мужчину поближе, если нельзя перемолвиться с ним наедине? Многие доверяли выбор заботливым родителям. В поисках подходящего зятя родители обращали внимание не только на его доход, но и на общественное положение, чтобы их дочь не унизила себя браком с представителем низшего сословия. В свою очередь, если мужчина заглядывался на молоденькую красавицу, он мог попросить кого-то из знакомых представить их друг другу. Познакомившись так или иначе, молодые люди начинали осторожно общаться в присутствии как минимум одного родственника. Решающее слово всегда оставалось за родителями, так что после намеков и многозначительных взглядов потенциальный жених отправлялся к отцу девушки. Заручившись его согласием, молодые люди могли с чистой совестью влюбиться. Наступала помолвка, длившаяся от шести месяцев до года. Во время помолвки нареченные обменивались мелкими подарками, среди которых часто фигурировали медальоны с прядью волос. В случае разрыва помолвки эти приятные мелочи следовало вернуть дарителю (хотя отрезанный локон не вернешь в прическу!). Если за время помолвки нареченные не успевали друг другу разонравиться, наступал черед свадьбы.

Ухаживания английских крестьян не были столь формальными, тем не менее определенный протокол все же соблюдался. Чтобы сообщить девушке о своих чувствах, юноша из графства Норфолк вставлял в петлицу букетик полыни лечебной (Artemisia abrotanum), которую в народе именовали «любовь парня». Прифрантившись, он отправлялся на прогулку. При виде понравившейся девушки он начинал ходить взад и вперед, всеми силами привлекая ее внимание к своей петлице. Пучок «любви парня» указывал на серьезность намерений. Если девушка давала ухажеру от ворот поворот, то притворялась, что не замечает его мельтешение. Отказ получался деликатным. В том случае, если интерес был взаимным, девушка подходила поближе. Краснея и запинаясь, кавалер протягивал ей букетик, и влюбленная парочка отправлялась на первую совместную прогулку.

Букетик из петлицы, как и любой другой подарок, следовало показать родителям. Именно им предстояло решить, быть или не быть следующим встречам. В качестве любовного символа выступали также переплетенные колоски пшеницы – «узелки возлюбленных». Благодаря им у деревенской парочки появлялась возможность общаться на тайном языке. Объяснившись с девушкой, молодой человек прикалывал колоски к рубашке слева, так чтобы они указывали на его сердце. В первое воскресенье после признания он навещал девушку и присматривался, куда она приколола свой колосок. Если к правой груди, то родители отвергли его кандидатуру, если же слева, его сочли достойным женихом. Можно встречаться и дальше.

В викторианскую эпоху мысль о том, что женщина может посвататься к мужчине, казалась смехотворной.

В 1851 годув сатирическом журнале «Панч» появилась карикатура ДжонаЛича под заголовком «Последствия Блумеризма – теперь дамы делают предложение». Изнеженный джентльмен сидит в кресле, в то время как леди, встав на одно колено, умоляет его о взаимности. На даме коротенькая юбочка и панталоны-блумеры, названные так в честь американки Амелии Блумер, попытавшейся приблизить женскую моду к мужской. «Ответь мне, любимый! – взывает дама. – Будешь ли ты моим?» – «Сначала поговори с моей маменькой», – кокетничает джентльмен. В дверном проеме маячит мужеподобная маменька, одетая точь-в-точь как первая дама.

В то время как лондонские карикатуристы высмеивали равноправие полов, фольклор относился к дамам гораздо милосерднее. В провинции бытовало поверье, что в високосный год женщины могут первыми делать предложение мужчинам. Такую привилегию для прекрасного пола добыла святая Бригитта, пожаловавшаяся святому Патрику на женское бесправие. Почему женщины вынуждены дожидаться предложений? Откуда такая несправедливость? В качестве компромисса Патрик пообещал предоставить им это право один раз в семь лет, но Бригитта продолжала торговаться. В конце концов, остановились на четырех годах. Но англичане в XIX веке оказались более прижимистыми, чем ирландский святой. Популярное мнение гласило, что дамы могут предлагать руку и сердце не в течение всего високосного года, а лишь в тот самый добавочный день, 29 февраля. Зато уж тогда мужчина обязан или принять предложение, или откупиться от дамы – крупной суммой денег, дорогим платьем и т. д.

Незадолго до свадьбы в жизни влюбленной парочки из простонародья наступал опасный период. Суеверия в это время приобретали особое значение, ведь любая неосторожность могла отразиться на семейном счастье. Горе тем нареченным, кого угораздило стать крестными одного и того же ребенка! «Вместе к купели, порознь к алтарю» – гласила поговорка. Этот обычай соблюдался именно на уровне суеверий, поскольку в англиканской церкви отсутствовал запрет на брак между крестными. Очень огорчались те девицы, у чьих женихов фамилия начиналась на туже самую букву что и их девичья. Если сменить фамилию, не меняя первую букву замужество никогда не будет счастливым.

Поцелуи подслащали тяжкую долю влюбленных, но встречаться приходилось в условиях партизанской войны. В Йоркшире любой, кто заставал нареченных обнимающимися, имел полное право потребовать от них денег на «кувшин пива». Склонные к насилию особы набрасывались на горе-жениха, прожигали дырку в его сюртуке или срезали пуговицы. Нечего обниматься до свадьбы, еще будет время натешиться!

Не все помолвленные ограничивались поцелуями. Возможно, наш читатель недоуменно поднимет брови. Секс до брака? В викторианскую эпоху? Ведь всем известно, что викторианские женщины во время этой неприятной процедуры «закрывали глаза и думали об Англии», а ножки рояля в гостиной были целомудренно задрапированы, дабы не искушать воображение своим сходством с женскими ногами. Но оба этих стереотипа являются даже не частью суеверий XIX века, а скорее образцами современного фольклора о XIX веке. Авторство бессмертной фразы приписывается королеве Виктории, якобы такой совет она дала свой дочери перед первой брачной ночью. На самом же деле ее написала леди Хиллингтон в 1912 году: «Я рада, что теперь Чарльз навещает мою спальню реже, чем раньше. Сейчас мне приходится терпеть только два визита в неделю, и когда я слышу его шаги у моей двери, я ложусь в кровать, закрываю глаза, раздвигаю ноги и думаю об Англии». Иными словами, это был не совет для юной невесты, а размышления женщины, давно уже пресытившейся обществом супруга. Что ж, и такое бывает. Сама же королева через неделю после свадьбы написала премьер-министру лорду Мельбурну: «Я никогда и представить не могла, что мне будет уготовано столько счастья».

Миф о задрапированных ножках рояля тоже относится к категории «слышали звон». Впрочем, возник он именно в XIXвеке, а точнее в 1839 году. О таком элементе декора английские читатели узнали из «Американского дневника» капитана Фредерика Мэрриета, описавшего свои приключения в Новом Свете. В своих путевых заметках капитан выставил американцев ханжами, которые употребляют эвфемизм «конечность» вместо грубого слова «нога». Он же описал, как директриса женского учебного заведения нарядила ножки рояля в панталоны с рюшками. Соотечественники Мэрриета всласть посмеялись над зашоренными американцами, сложили на эту тему несколько песенок, и миф о задрапированных ножках пошел в народ. Со временем он стал настолько распространенным, что намертво приклеился к самим англичанам.

Что касается викторианцев, женское целомудрие до брака действительно представлялось идеалом, далеко не всегда совпадавшим с реальностью. В семьях среднего класса нравы были, безусловно, строже. Респектабельные родители считали, что только невежество убережет их дочерей от падения. Не так уж редко девицы выходили замуж в полном неведении о том, что ждет их на брачномложе. Тем не менее, девочки могли узнать «про это» несколькими способами: например, найти у братьев книги с интересными иллюстрациями; понаблюдать за уличными кошками в марте; подслушать болтовню служанок. Узнавая про секс, и в особенности про деторождение, иные барышни приходили в ужас. Секс для них казался чем-то болезненным и постыдным. Даже после свадьбы они отказывались от половой жизни, тем самым как бы доказывая свое превосходство над мужчинами, повинующихся зову плоти.

В рабочих и крестьянских семьях дела обстояли иначе. Пуританское отношение к сексу наблюдалось среди той части рабочего класса, которая считала себя «солью земли». Несмотря на тяжкие условия труда, на скудную еду и убогое жилище, такие семьи стремились к определенной респектабельности. Мужья не напивались и не сквернословили, жены экономно вели хозяйство, а по воскресеньям вся семья отправлялась в церковь послушать проповедь о спасении. Неудивительно, что в таких семьях, как и в семьях среднего класса, дочерей воспитывали в строгости и целомудрии. В более бедных семьях, где ввиду нехватки жилплощади, тепла и постельного белья взрослые и дети спали вповалку, утаить или предотвратить что-то греховное было попросту невозможно.

В деревнях наблюдалась сходная ситуация. Нужно приложить нечеловеческие усилия, чтобы всю жизнь прожить на ферме и не узнать, откуда берутся телята. Там, где в изобилии молоко, еда и работа, даже незаконнорожденный ребенок не был обузой, поэтому и половая связь до брака не считалась тяжким грехом. Более того, существовала традиция так называемых «проверок» с целью доказать плодородие невесты. Парень брал в жены девушку лишь после того, как она рожала их первого ребенка. Тянуть лямку с бесплодной женой не хотелось ни одному крестьянину. В деревнях, где практиковались «проверки», рождение ребенка до брака не считалось постыдным. Настоящий позор наступал, если за крестинами не следовала свадьба, но это было нечто из ряда вон выходящее и случалось крайне редко. Согласно официальной статистике, в XIX веке около трети женщин выходили замуж уже беременными. Если рассмотреть статистику по отдельным графствам, результат получится еще более впечатляющим. Например, в 1870-х в деревнях Боутон, Данкирк и Хэрнхилл на северо-востоке Кента 50 процентов невест или шли под венец беременными, или успевали родить до брака.

Свадебная церемония

В Англии XIX века существовало несколько способов вступления в брак. Один из них – свадьба после оглашения имен в церкви («marriage by the banns»). В течение трех воскресений подряд пастор сообщал с кафедры о грядущей свадьбе. В тех случаях, когда жених и невеста проживали в разных приходах, эта процедура проводилась соответственно в двух приходских церквях. Если кто-то знал о препятствиях для брака – например, вторая женушка, припрятанная на чердаке, – он мог заявить об этом во всеуслышание. Если же препятствий не находилось, молодая пара могла обвенчаться в течение 90 дней после последнего оглашения. Такой способ женитьбы был самым дешевым. Согласно йоркширской поговорке, после оглашения нареченные «висели, запутавшись в колокольных веревках». В те дни, когда зачитывали оповещение о предстоящей свадьбе, невесты в церкви не было. Считалось, что если она услышит слова пастора, ее первенец родится глухонемым.

Из-за неприличной дешевизны оглашения в церкви, а также из-за желания избежать огласки люди побогаче предпочитали женитьбу по лицензии. Именно такой способ выбрал мистер Рочестер в романе Шарлотты Бронте «Джейн Эйр». Любой человек, проживший в приходе не менее 15 дней, мог за несколько фунтов приобрести лицензию, позволявшую проводить бракосочетание в этом приходе. По традиции свадьба проводилась по месту жительства невесты, но получение лицензии считалось делом мужским. Во время беседы с пастором жених давал клятву, что является совершеннолетним. Совсем юные парочки приходили под конвоем опекунов. Если нареченные были соседями, проблем с лицензией не возникало. Если влюбленных разделяли многие мили, жених навещал невесту и вместе с ней шел к пастору. Получить лицензию могла и сама невеста, но это считалось неудобным и неприличным. Женская инициатива не поощрялась.

Особенно дорого обходилась лицензия, которую покупали у архиепископа Кентерберийского. По ней можно было жениться в любом приходе и в любое время. В середине XIX века она стоила баснословно дорого – 28 гиней. Поскольку архиепископ выдавал такие лицензии по собственному усмотрению, покупали их в основном люди знатные. Тем не менее миссис Беннет из «Гордости и предубеждения» Остин так радуется грядущей свадьбе Лиззи и мистера Дарси, что без умолку твердит, будто Лиззи непременно должна выйти замуж по особой лицензии.

Возможно, миссис Беннет хотела компенсировать более чем скромную свадьбу своей непутевой дочери Лидии. Изначально Лидия написала матери, что они с женихом поедут в Гретна-Грин. Так называлась деревушка на границе Шотландии и Англии в устье реки Эск. До 1753 года эта деревня мало чем отличалась от соседних, но в том году вспыхнула ее счастливая звезда. В Англии и Уэльсе действовал закон, согласно которому пары младше двадцати одного года могли венчаться только с согласия родителей или опекунов. Именно тогда стало необходимым оглашать имена в церкви или приобретать лицензию. В обоих случаях требовалось, чтобы до свадьбы нареченные некоторое время прожили в приходе. Тайный брак так не обстряпаешь. Но юные парочки, желавшие обвенчаться наперекор родительской воле, сообразили, что все эти ограничения не имеют силы на территории Шотландии. Ближайшей шотландской деревней оказалась Гретна-Грин, и туда хлынул поток влюбленных.

Спрос, как известно, рождает предложение, так что в Гретна-Грин организовали брачный бизнес. По шотландским законам, для вступления в брак достаточно было обменяться обетами в присутствии двух свидетелей. Но отыскать двух свидетелей в совершенно незнакомом крае было не так-то просто, по крайней мере даром. Так что будущим супругам приходилось раскошелиться. Спешные свадьбы поставили на поток: беглецов встречали и помогали устроиться на постоялом дворе, при желании выписывали свидетельство о браке. Церемонию мог провести кто угодно, хотя бы бакалейщик или паромщик. Однако главным символом Гретна-Грин стал кузнец. Причина кроется в том, что в фольклоре кузнецы играли особую роль, считались целителями и борцами с нечистой силой. Кузнецов из Гретна-Грин называли «жрецами наковальни»: точно также, как он обрабатывал металлы, кузнец выковывал для молодоженов цепи Гименея.

Свадьба в Гретна-Грин была уделом не только отчаянных юнцов. К этому варианту прибегали люди постарше и посолиднее. Такой способ бракосочетания избрал лорд Томас Эрскин, занимавший пост лорда-канцлера в 1806–1807 годах. Его случай – это классическая иллюстрация к поговорке «седина в бороду, бес в ребро». Похоронив первую жену, сэр Томас увлекся своей экономкой Сарой Бак. Со временем интрижка переросла в нечто более серьезное, но сочетаться браком с простолюдинкой лорду не дозволялось. Дети от первого брака пригрозили упечь отца в приют для умалишенных. Но сэр Томас, которому на тот момент было под семьдесят, не растерялся. Переодевшись в женское платье и нацепив чепец с вуалью, он отправился в Гретна-Грин вместе со своей сожительницей и четырьмя внебрачными детьми. Создавалось впечатление, что молодая мать путешествует в сопровождении пожилой тетушки. В Гретна-Грин лорд Эрскин переоделся и уже в мужском костюме предстал перед нотариусом.

Из уст в уста переходили анекдоты о пасторе, умыкнувшем богатую тетушку прямо из-под носа племянников, или о пожилом папаше, который втайне обвенчался с юной красоткой, а по дороге из Гретна-Грин встретил своего сына. Сынок скакал в Шотландию с теми же самыми намерениями. Конец свадебному буму положил закон 1856 года, установивший, что до свадебной церемонии пара должна провести в Шотландии три недели. Впрочем, в Гретна-Грин продолжали ехать влюбленные. Это местечко уже полюбилось англичанам.

Наконец, не обязательно было даже венчаться. Лицензии выдавали и тем, кто собирался провести гражданскую церемонию вне англиканской церкви или же обвенчаться по своему обряду. За такими лицензиями приходили в окружную контору регистратора-суперинтенданта. Обычно их получали католики, иудеи, пресвитериане, а также те, кто считал венчание предрассудком.

Свадебные церемонии проводились исключительно по утрам, и лишь в конце 1880-х время их проведения продлили до трех часов дня. Если молодожены опаздывали, священник опасливо поглядывал на часы. Венчание в неурочное время было уголовно наказуемым деянием. После церемонии новобрачные расписывались в приходской книге, причем невеста в последний раз писала свое девичье имя, а затем отправлялись праздновать.

В придачу к общепринятому протоколу существовали и весьма эксцентричные вариации, о которых викторианцы вспоминали со снисходительной улыбкой. Вплоть до XIX века бытовало мнение, что если невеста придет на свадьбу в нательной рубашке и босиком, муж освобождается от уплаты ее долгов. Вместе с одеждой невеста символически снимала с себя прежние обязательства и доставалась мужу в первозданном виде. Леди из Бирмингема, чья свадьба состоялась в 1797 году, накопила столько долгов, что подошла к алтарю даже не в сорочке, а голышом, предварительно раздевшись в ризнице. Подобные случаи происходили и в Сассексе. В 1794 году некий мистер Холлингдейл из Баркомба взял в жены вдову и, чтобы аннулировать долги ее покойного мужа, устроил «свадьбу в ночнушке». В качестве свидетелей он пригласил трех соседей, не предупредив их заранее, какого рода зрелище их ожидает. При виде невесты в исподнем один джентльмен так смутился, что не смог произнести слова клятвы. Неизвестно, увенчалась ли успехом эта отчаянная затея.

Традиционный обряд бракосочетания

Как ни прискорбно, в XIX веке свадьбы среднего класса почти полностью утратили фольклорную составляющую. У сливок общества был свой церемониал, по сложности и разнообразию ритуалов едва ли уступавший народным традициям. Сборники этикета подробно объясняли, где должен стоять жених, и с какой стороны к нему подходит невеста, и как правильно заполнять визитные карточки после свадьбы. Иное дело – свадьбы простого люда. Как восклицала вдова Эдлин из романа Томаса Гарди «Джуд Нез аметный»:

«Ну и времена настали! На женитьбу смотрят так серьезно, что просто страх берет замуж идти. В наше время все было проще, а жилось нам от этого не хуже! Помню, когда мы со стариком окрутились, так свадьбу закатили на целую неделю и все вино в округе выпили, а потом занимали полкроны на хозяйство!»

Разумеется, идеальной народной свадьбы с соблюдением всех возможных обрядов никогда не было и не могло быть. Те или иные обычаи выходили на передний план в зависимости от региона, достатка семьи, религиозных воззрений и еще множества факторов. Вместе с тем можно рассмотреть как наиболее общие народные поверья, встречавшиеся в большинстве английских графств, так и местные вариации.

Самым несчастливым месяцем для любых начинаний, в том числе и для свадеб, считался май. Венчание в мае грозило бездетностью или же первенец мог родиться уродцем. Церковь не советовала сочетаться браком во время Великого поста – как-никак, это время для скорби, а не для столь легкомысленных затей. Что касается идеального дня для бракосочетания, жители Британских островов придерживались разных мнений. Однако у всех на слуху были такие вирши:

Понедельник – богатеть,

Вторник – не болеть,

Среда – лучше не сыскать,

Четверг – к гробам,

Пятница – к долгам.

Суббота – удачи не знать.

Воскресенье тоже было отличным вариантом. Главное, чтобы в день свадьбы ярко светило солнце, тогда молодых ожидает счастье.

Свадьба была отличным поводом обновить гардероб, причем покупки не ограничивались одним лишь платьем. В мужнин дом девушка приходила со своим приданым, включая одежду, постельное белье, скатерти и т. д. Невесты из простонародья шили его сами, барышни из обеспеченных семей заказывали у портных или покупали уже готовые комплекты в магазинах, предоставлявших такие услуги начиная с 1830-х. Но в центре внимания оказывался все-таки подвенечный наряд.

Современные свадебные платья ассоциируются исключительно с белым цветом, однако так было не всегда. Те, кто мог позволить себе роскошь, шили платья из дорогих шелков, но не обязательно белых. Пастельные расцветки пользовались успехом, а в музеях можно полюбоваться на подвенечные платья коричневых или пурпурных оттенков. В 1854 году Шарлотта Бронте выходила замуж в черном атласном платье с белой шалью и белой шляпке, украшенной зелеными листьями. Свадебные платья надевали по торжественным случаям и после венчания – в них посещали церковь, наносили визиты и т. д. Поговаривали, что женщине не будет везти до тех пор, пока она не износит свое свадебное платье.


Свадебное платье. 1800-е годы. Иллюстрация из журнала мод


Лишь в середине XIX века белый вытеснил остальные цвета из свадебной палитры, но и тогда английские крестьяне, не всегда имевшие средства на обновку, попросту облачались в свои воскресные наряды. В связи с таким разнообразием цветов возникли суеверия, регулирующие венчальный дресс-код. Наименее подходящим считался зеленый. На этот счет была поговорка: «Наденешь зеленый – оставит жених, наденешь желтый – жених нарушит клятву». Согласно другой поговорке, за зеленым следовал черный, т. е. если надеть зеленое платье, вскоре возникнет нужда в трауре. Неприязнь к зеленому зачастую объяснялась тем, что он прослыл любимым цветом фейри и те жестоко карали людей, посмевших его носить. Зеленый также намекал, что невеста уже рассталась с девственностью. В елизаветинские времена выражение «одарить девицу зеленой юбкой» подразумевало занятие любовью на траве.

Хотя белый цвет лидировал среди остальных, голубой тоже производил приятное впечатление. Цвет неба и истинной любви, он был следующим по популярности среди невест, а гости повязывали на левую руку голубую ленточку. Тем не менее региональные вариации возникали и тут. В частности, йоркширцы с недоверием относились к голубому: «Замуж в голубом – к скорби».

Символизм всех свадебных расцветок проясняет стих из Уорикшира:

Выйдешь замуж в белом – верным будет дело,

Выйдешь в зеленом – прослывешь гуленой,

Серое платье – в даль уезжать вам,

Выйдешь замуж в красном – измучишься напрасно,

Если выйдешь в голубом – будет счастье вам вдвоем,

В желтый нарядиться – жениха стыдиться,

В черном обвенчаться – назад возвращаться,

Выйдешь в розовом, тогда будешь с милым навсегда.

Каким бы ни было платье, голову невесты венчала фата. На свадьбу принято было надевать что-нибудь, взятое в долг, и зачастую одалживали именно фату. Невесты просили искомый предмет исключительно у женщин, проживших в браке долгие и счастливые годы. Одолжить фату у склочной вдовушки никто бы не рискнул. Другие предметы туалета тоже играли роль, пусть и не такую заметную. К примеру, бытовало поверье, что если перчатки невесты треснут, муж будет ее поколачивать.

Большое значение придавали обручальному кольцу. Во многих графствах считалось, что его нельзя использовать дважды – дочь не должна надевать кольцо матери и т. д. Самым неудачным камнем для колец на помолвку был белый опал, он ассоциировался со вдовством. В некоторых церквях на кольцо брызгали освященной водой, чтобы очистить его от скверны. Оброненное обручальное кольцо предвещало несчастливый брак. Потеря кольца была еще большим несчастьем, отчасти потому, что его постоянно применяли в народной медицине. А чем в таком случае лечить ячмень или бородавки? В Йоркшире молодым женам не рекомендовали снимать обручальное кольцо до рождения первенца. Если женщину все же угораздило его снять, надеть колечко обратно на палец должен был муж, а ни в коем случае не чужой мужчина – иначе не избежать вдовства. Не все крестьяне могли потратиться на золотое или серебряное колечко. В крайнем случае его заменяли первым попавшимся кольцом от любого предмета, откуда и пошло выражение «свадьба с кольцом от шторы» – в смысле «поспешная свадьба». На худой конец вместо обручального кольца годился и ключ от церкви, было бы во что палец воткнуть.

Походу в церковь предшествовало выполнение ритуалов разной степени сложности. Невесты из Уорикшира не красовались в обручальном кольце до брака и не вышивали на приданом фамилию будущего мужа. Непосредственно перед свадьбой нельзя было смотреться в зеркало. Кокетки негодовали, когда суеверные маменьки запрещали им полюбоваться обновкой. В некоторых графствах нареченные должны были развязать все узлы на одежде и снова завязать их. Разумеется, проделывали эту процедуру приватно, а не под свист восхищенных гостей. Девонцы советовали новобрачным положить в карман веточку розмарина и душистой руты, а также несколько долек чеснока. Как только невеста покидала родительский дом, йоркширцы лили на порог кипящую воду. Прежде чем вода высохнет, кто-то успеет договориться о новой свадьбе.

До церкви крестьянская пара добиралась пешком. Карет простой люд не имел, а езда в телеге, запряженной парой облезлых коняг, все же не соответствовала ситуации. Кроме того, единственная лошадь семьи в тот момент могла тащить плуг на поле. Хотя поверье, что в день свадьбы жених должен увидеть невесту только у алтаря, бытовало и в XIX веке, соблюдали его не всегда. В случае пешей свадьбы преждевременной встречи, конечно, не избежать, раз уж в церковь помолвленные шли вместе. Обычно во главе процессии шагали жених с шафером, за ними невеста с подружкой и т. д. Несмотря на то что в викторианскую эпоху женщины были ограничены в юридических правах, одним из свидетелей на свадьбе была подружка невесты. Ей в свадебной церемонии отводилось почетное место, ведь именно она заведовала выполнением обрядов. Вместе с тем слишком часто помогать на чужих свадьбах тоже не советовали, а то как бы свою не упустить. Если три раза побывать подружкой невесты, сама замуж уже не выйдешь.

Когда процессия проходила мимо домов, односельчане выбегали на крыльцо и засыпали молодую пару поздравлениями. А вот гостей в церкви набиралось относительно немного. Зачастую присутствовали только близкие друзья, сами собиравшиеся пожениться в ближайшее время. Согласно церковно-приходским записям в Восточной Англии, родители появлялись на свадьбах крайне редко. Вместо родного отца невесту выдавал замуж посаженный отец, а им мог стать кто угодно. Напротив, в Шотландии, согласно этнографу Джеймсу Напиру, отцы новобрачных часто посещали венчание. Когда процессия возвращалась из церкви, именно гордые папаши вышагивали первой парой.

В Уорикшире первой шла подружка, гордо держа перед собой поднос с пирогом, испеченным лично невестой. В церкви его ломали на части и там же съедали, а молодая жена уносила с собой кусочек – не столько на память, сколько в качестве гарантии, что муж не будет изменять. Заветный кусочек съедали на крестинах первого ребенка, а гордая мать наконец вздыхала с облегчением. Ведь рождение первенца не может не стать залогом супружеской верности! По крайней мере, женщинам хотелось в это верить. По кусочку пирога брали подружки, чтобы положить их под подушку в надежде приманить суженого.

Считалось плохой приметой, если дорогу молодоженам перебежит свинья. Встреча с похоронной процессией сулила неописуемые беды, а уж если черная лошадь гробовщика повернет голову в их сторону, долго они на этом свете не задержатся. Несчастье сулил и бой церковных часов в разгар церемонии.

Свадебные традиции разнились от деревни к деревне. Например, в Эйлшэме (Норфолк) во время свадеб на наковальне поджигали порох. Церковь в Грейт-Ярмут (Норфолк) с конца XVI века украшал обломок китового черепа, который установили у ворот и наградили поэтичным названием «кресло дьявола». На подходе к церкви новобрачные пускались наперегонки. Тот, кто первым занимал место, оседлав череп, становился главой семьи. В Сомерсете и Девоне на пути свадебной процессии протягивали веревку, украшенную гирляндами цветов. За право войти в церковь жениху приходилось платить.

Венчание происходило следующим образом: во время вступления священник рассказывал о высоком предназначении брака, после чего предлагал всем присутствующим огласить причины, препятствующие этому бракосочетанию. Если препятствий не находилось, венчание продолжалось. После традиционных вопросов жениху и невесте о том, будут ли они хранить верность и заботиться друг о друге, священник обращался к родному или посаженному отцу невесты: «Кто отдает эту женщину в жены этому мужчине?» Отец откликался. Тогда священник просил жениха взять невесту правой рукой за правую руку и повторить: «Я, (имя жениха), беру тебя, (имя невесты), в свои венчанные жены, чтобы отныне быть вместе с тобой в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, чтобы любить и заботиться о тебе, пока смерть не разлучит нас, согласно воле Божьей. Для того даю тебе свое слово». Затем невеста брала жениха за правую руку и повторяла те же самые слова, только к обещанию любить и заботиться добавляла еще и «повиноваться». Пара разъединяла руки, а жених клал на Библию обручальное кольцо, а также плату для священника. Священник вновь передавал кольцо жениху, чтобы тот надел его невесте на безымянный палец левой руки. Молодожены преклоняли колени, священник читал молитву, после чего пара считалась обвенчанной.

В народе опасались, что невесту в любой момент может сглазить кто-нибудь из отвергнутых ухажеров. Даже в божьем храме новобрачные держали ухо востро. В Абердиншире рассказывали о девице, за которой увивались сразу двое парней. Один добился ее руки, другой остался с носом. На беду, свадебная процессия прошла совсем близко от поля, где в то время пахал неудачливый кавалер. Такой обиды он снести не мог и прокрался в церковь вслед за гостями. Началась церемония, но после первых же слов священника невеста упала в обморок. Заподозрив неладное, жених выхватил у кого-то из гостей нож и вилку – поскольку столовых приборов на всех не хватало, на праздничный обед приходили со своими. Находчивый юноша скрестил их на груди у невесты, девушка очнулась, и бракосочетание продолжалось без сучка без задоринки. А понурый «колдун» поплелся восвояси. На кусок свадебного пирога он мог уже не рассчитывать. Чтобы уберечься от таких напастей, шотландки еще некоторое время после свадьбы носили в башмаке шестипенсовик. Хуже всего было то, что отвергнутый поклонник мог навести порчу на дитя. Считалось, что именно из-за этого – а вовсе не из-за обилия виски, выпитого на свадебном пиру, – первенцы рождаются с физическими уродствами.

При выходе из церкви молодых осыпали рисом и пшеном, чтобы им всегда сопутствовали благополучие и достаток. Помимо риса в них швыряли обувь, что тоже было старинным английским пожеланием удачи. В Йоркшире новобрачных встречали оружейными залпами, причем оружие по традиции заряжали перьями. В некоторых северных деревнях практиковался пикантный обычай: после того как нареченных объявляли мужем и женой, невеста целовала пастора. Священнослужители, незнакомые с местными нравами, на первых порах удивлялись, с какой это стати невеста лезет к ним с поцелуями. А женихи обижались: почему пастора перекосило, неужели невеста настолько дурна собой?

В Уэльсе верили, что главой семьи станет тот из молодоженов, кто первым сделает покупку после свадьбы. Хитрые невесты прямо на крыльце церкви покупали булавку у одной из подружек. В Корнуолле женщины, жаждавшие главенства в семье, пили из колодца святой Кейн. Рассказывали про жениха, который прямо от алтаря рванулся к колодцу, чтобы обрести столь необходимый статус. Невеста не стала его догонять. Лишь улыбнулась вослед и приложилась к бутылочке, которую загодя наполнила колодезной водой.


Колодец святой Кейн


На свадьбу могли пригласить трубочиста, причем требовали, чтобы он явился как есть, вымазанный сажей, в перепачканной одежде. Встреча с трубочистом сулила удачу, а в Норфолке невеста должна была поцеловать его. Считалось, что она так перепугается при виде чумазого трубочиста, что станет очень чистоплотной. Помимо трубочиста в норфолкских деревнях молодоженов приветствовали дети. От них требовалось как можно громче дудеть в дудочки, стучать ложками по медной посуде, создавать шум и хаос. Так они бесновались до тех пор, пока не получали несколько пенни. Согласно древним поверьям, громкий шум отпугивал нечистую силу.

Снятие подвязки с невесты было неотъемлемым элементом народных свадеб. В некоторых развеселых общинах шафер стягивал подвязку именно в тот момент, когда невеста преклоняла колени у алтаря! Приходилось лезть ей под юбку да еще и в церкви, но невесты не протестовали. Почему бы не похвастаться расшитой узорами подвязкой? В Йоркшире подвязку снимали иначе. Парни устраивали забег, а победитель удостаивался чести снять с ножки невесты вожделенный предмет. Интересно, что не только невесты из простонародья, но и суеверные аристократки соблюдали этот обычай. В 1820 году одна знатная йоркширка по возвращении из церкви первым делом спросила, кто выиграл гонку. Победителем оказался конюх. «В таком случае, Том, забирай свой приз, – сказала госпожа и сама приподняла подол шелкового платья. – Я хочу выйти замуж по всем правилам и получить всю ту удачу, которая мне причитается». Выигранную подвязку хранили на счастье или дарили подружкам.

По окончании церемонии свадебная процессия тем же маршрутом возвращалась в дом невесты, только теперь молодожены шли в авангарде и рука об руку. Как только вдали появлялся отчий дом невесты, шотландцы пускались бежать наперегонки, поскольку тот, кто первым сообщал теще радостную весть, получал в награду бутылку виски. В других краях шествие было более чинным. В доме невесты к тому времени уже собиралась родня, а теща готовила угощение. Втиснуть большую компанию в английский коттедж непросто: общая комната была маленькой, чтобы не сказать крошечной, так что приходилось потесниться. После свадебного завтрака, который мог растянуться надолго, молодожены вместе с близкими друзьями отправлялись на прогулку. Тем временем теща и те из гостей, кто был достаточно трезв, чтобы ей помогать, готовили чай и хлопотали вокруг свадебного пирога. От обычного он отличался в основном размерами. Глазурь или розочки из крема появлялись на нем редко – крестьяне равнодушно относились к таким изыскам. Вечером гостей прибавлялось, ведь с полей возвращались мужчины. Даже свадьба близкого родственника не считалась поводом для отгула. Ужин заканчивался танцами во дворе или игрой в футбол на улице.

Вечерние развлечения проходили по-разному. В Корнуолле на пол ставили свечи, возле которых скакали новобрачные. Чем выше подпрыгнут, тем больше счастья обретут в семейной жизни. В Шотландии первый танец жених отплясывал в паре с тещей, а невеста – со свекром. Довольно жестоко англичане обходились с незамужней старшей сестрой невесты: ей приходилось плясать босиком или, того хуже, в свином корыте.

Всем известна традиция ловить букет невесты, но популярной она стала только в XIX веке. До этого в ход шли любые другие предметы. Например, через голову невесты бросали свадебный пирог. Среди подружек завязывалась потасовка, и каждая девица норовила урвать кусок побольше. В северных областях Англии похожим образом использовали сыр. Невеста отрезала кусок сыра, а девушка, схватившая его первой, должна была вскоре выйти замуж. Для мужчин существовал усложненный вариант – битва за нож, которым невеста отрезала кусок сыра. Тот из гостей, кто первым схватит нож и не порежется, женится в следующую очередь.

В Дареме подружка невесты бросала в толпу ее чулок. Та, на кого он упадет, вскоре наденет свадебное платье. Согласно источникам XIX века, в более древние времена с чулками забавлялись иначе. Гостей зазывали в спальню, где молодая пара уже восседала на кровати в одежде, но без чулок. Одна из девушек брала чулок жениха, вставала у изножья, поворачивалась спиной и швыряла чулок левой рукой через правое плечо. Точно так же поступали и остальные незамужние девицы. Та из них, что попадет чулком в лицо жениху, будет следующей на очереди к алтарю. Поскольку нравы были грубыми, холостяки точно также обходились с невестой. А самые меткие юноша и девушка начинали присматриваться друг к другу – вдруг им предстоит пожениться? Извлечь выгоду из чужой свадьбы можно было и с меньшими усилиями. Достаточно потереться плечами с молодоженами, и сам скоро окажешься на их месте.

Свадьбы, даже самые скромные, требовали затрат. Дарение подарков стало обязательным только в 1870-1880-х, да и то в среднем классе. Подарки отсылали заранее, а за день до свадьбы их выставляли на всеобщее обозрение в доме невесты. Фантазией гости не блистали, так что на отведенном для подарков столе могла красоваться дюжина лопаточек для сервировки рыбы. В сельской местности к подаркам относились практичнее. В XVIII и начале XIX века новобрачные из Уэльса составляли обращение к гостям. В своем послании они просили помочь деньгами, обещая вернуть долги при первой возможности. На стол ставили большое блюдо, в которое гости на протяжении свадебного пира кидали деньги. Уточнялось, что если кто-то в порыве щедрости жертвовал слишком много, забрать деньги с блюда он уже не мог.

Как следует погуляв у тещи, молодые супруги возвращались в дом мужа. Согласно одному поверью, тот, кто переступит через порог первым, обречен чистить обувь, так что супруги наверняка упражнялись в любезностях: «Проходи, дорогая! Спасибо, милый, после тебя». Но слишком долго переминаться с ноги на ногу они не могли, ведь у невесты были с собой головешки, прихваченные из родительского дома. С их помощью она разжигала очаг в своем новом жилище. В Шотландии молодую жену встречала свекровь: сначала ломала у нее над головой каравай, затем подводила к камину и вручала кочергу, символически передавая ей власть над огнем. В Уэльсе невесту переносили через порог, но не для того, чтобы продемонстрировать мужскую силу и женскую несостоятельность. Наступать на порог считалось опасным, так что невесту уберегали от беды.

После торжеств новоиспеченных супругов ожидали радости первой брачной ночи. Однако и в постели не получалось расслабиться! Согласно линкольнширскому суеверию, тот из супругов, кто первым уснет после свадьбы, первым же и умрет. Представьте несчастных молодоженов, которые всю ночь лежат с открытыми глазами и украдкой пощипывают себя, чтобы не дай бог не задремать.

Для многих пар интимная обстановка была несбыточной мечтой. Об этом свидетельствует история из Йоркшира. Ведьма по имени Нэн Хардвик, скончавшаяся в 1835 году, любила посещать свою родню в дальней деревне Ловна Бридж. Другое дело, что родичи не радовались ее визитам, учитывая, что расстояние в двадцать миль ведьма пробегала в обличье зайца. Мало ли каких историй от нее потом наслушаешься, особенно по весне. Однажды Нэн явилась на свадьбу племянницы, причем в тот момент, когда свадебная процессия возвращалась домой. Узнав, что тетушка пожаловала с ночевкой, родственники начали решать, где же ее устроить. На каждую койку сразу нашлось несколько претендентов. Наконец, одна из соседок предложила Нэнни разделить постель с ней. Старушка радостно заулыбалась. Но когда женщины отошли подальше, раздался громкий шепот невесты: «Родня родней, а я бы с ней ни за какие коврижки спать не легла!» Годы не притупили слух Нэнни и уж совершенно точно отточили ее раздражительность. Ведьма обернулась и ткнула в болтунью узловатым пальцем: «Зато со своим женишком ты хочешь переспать! Да только ничего у тебя не выйдет!» Соседка поторопилась увести Нэнни, и за всеобщим весельем ее слова были забыты. А зря. Тем же вечером новоиспеченный супруг захотел интимной близости, но прокрасться к жене было не так-то просто. Друзья не собирались отпускать его с пирушки, так что пришлось пойти на хитрость – не подниматься на второй этаж по лестнице, где выставили караул, а проскользнуть в спальню через окно. Он сбегал за стремянкой. И вот, когда счастье было уже так близко, кто-то вышиб у бедняги лестницу из-под ног. С грохотом и проклятиями жених обрушился вниз. Дело обошлось переломом ноги, но в ту ночь новобрачным было не до ласк. В несчастье обвинили подвыпившего гостя, но к нему могла быть причастна и старушка-веселушка Нэнни Хардвик, взявшая под контроль исполнение проклятия.

Итак, ритуалы выполнены, вредных старушек выпроводили к соседям, можно приступать к долгожданным ласкам… Но что это за грохот, что за вопли? Не иначе как земляки пришли порадовать молодоженов серенадой. В XVIII–XIX веках на улицах Лондона можно было встретить группы мясников и их подмастерьев, выстукивавших незатейливый мотивчик на топориках и мозговых костях. В многоопытных коллективах каждый участник выстукивал только одну ноту, так что у восьмерых получалась целая октава. Этой-то какофонией и услаждали слух молодых. Многие умилялись такому трогательному, хотя и небескорыстному вниманию со стороны окружающих. Однако перспектива заниматься любовью под пение пьяных доброжелателей привлекала далеко не всех. Для того чтобы избежать серенад, возник обычай захватывать на медовый месяц кого-нибудь из родни. Если как следует законспирироваться, никто ведь не узнает, что это молодожены!

Чаще всего третьей персоной становилась сестра или же самая близкая подруга невесты. Следует учесть, что путешествие после свадьбы было прерогативой среднего класса или дворянства, а среди барышень из этих сословий добрачные половые связи считались делом немыслимым. Именно во время медового месяца девушка впервые познавала радости секса. А сестра могла утешить бедняжку, если любовные утехи оказывались совсем не тем, чего она ожидала. Появляясь на публике с двумя женщинами, новоиспеченный супруг уже не казался молодым и неопытным. Довольны были решительно все! Сестру мог заменить любой другой родич. Семейная хроника Джейн Остин отлично иллюстрирует эту практику: после того как состоятельный Томас Найт, дальний родственник отца Джейн, взял в жены богатую наследницу Кэтрин Начбулл, молодая чета отправилась путешествовать. По дороге они навестили семейство Остин в городке Стивентон (Хэпшир) и познакомились со старшим братом Джейн, двенадцатилетним Эдвардом (будущей писательнице на тот момент было около четырехлет). Белокурый мальчик с манерами джентльмена покорил молодоженов. Они уговорили родителей отпустить его с ними на медовый месяц, так что путешествие продолжалось уже втроем. За это время Найты так привязались к Эдварду, что в 1783 годуусыновили его и сделали наследником своего состояния. Внезапное везение не вскружило ему голову. Став владельцем двух прибыльных поместий, Эдвард не забывал родных и часто помогал им деньгами. Вот так из-за обычая распевать серенады у Джейн Остин появился богатый брат.

Свадьбы в балладах

Говоря о свадьбах, нельзя не рассмотреть отражение этой темы в устном народном творчестве. Любовь и смерть в балладах переплетены так тесно, что брачное ложе имеет все шансы превратиться в смертный одр. Героиня баллады Чайлда «Прекрасная Дженет» («Fair Janet», номер 64) беременна от своего любовника Уилли. К несчастью, отец уже просватал ее за французского аристократа. Влюбленные решаются бежать, но не успевают, поскольку Дженет на сносях. После родов она настолько слаба, что идея побега отпадает сама собой. Тем временем продолжаются приготовления к свадьбе, и невесту затягивают в свадебное платье. После венчания начинается пир, а затем и танцы. Дженет отказывается танцевать с кем-либо, кроме Уилли, – даже со своим женихом! Зато с Уилли она готова танцевать хоть до смерти. Так и вышло. Протанцевав с ним три круга, Дженет умирает прямо в разгаре пира. Уилли не может пережить ее смерть и тоже гибнет.

В балладе «Лорд Томас и прекрасная Аннет» («Lord Thomas and Fair Annet», номер 183) лорд Томас решает, на ком ему жениться – на своей подруге Аннет или на чернокожей богачке. Родня советует выбрать богачку. Он так и делает, а несчастная Аннет даже не подозревает об измене любимого. Однажды утром отец зовет ее в церковь, где должна состояться чья-то роскошная свадьба. Только там Аннет узнает правду. Но на ней такое изящное платье, а сама девушка так хороша, что жених забывает про невзрачную невесту. Богачка раздосадована. «Где ты взяла ту розовую воду, которой отмылась добела?» – недоумевает невеста. Аннет отвечает, что такой белой она стала еще в материнской утробе. Разъяренная невеста выхватывает длинную шпильку и пронзает сердце Аннет. Обезумевший от горя Томас закалывает невесту кинжалом, после чего кончает с собой. Томаса и Аннет хоронят неподалеку. Из его гроба вырастает береза, из ее – терновник, и растения переплетаются над могильными камнями. Где похоронили темнокожую невесту и что выросло на ее могиле, в балладе не уточняется. Зато баллада под номером 295 написана с точки зрения темнокожей девушки. Жених, который отверг ее из-за цвета кожи, умирает, а девица предвкушает, как целый год и один день будет отплясывать на его могиле!

Впрочем, не все баллады заканчиваются на минорной ноте. В балладе «Гил Брентон» («Gil Brenton», номер 5) невеста едет к своему заморскому жениху. Неспокойно у нее на душе. Рядом с лошадью бежит паж, которого она исподволь расспрашивает об обычаях их страны. Выясняется, что король по прозвищу Гил Брентон одержим идеей жениться на девственнице. До сих пор его попытки не увенчались успехом: он уже перепробовал семь королевских дочек, а наутро отрезал им всем соски и отправлял не сумевших соблюсти себя особ домой. Дело в том, что у короля есть простыня, проверяющая девственность. Если девушка уже потеряла невинность, простыня заявляет об этом вслух.

От таких речей невеста мрачнеет, и паж дает ей совет: подкупить свою служанку, чтобы та легла с королем вместо нее. Тут баллада начинает походить на легенду о Тристане и Изольде, с той разницей, что постельное белье так просто не проведешь. Натешившись со служанкой, король спрашивает простыню, с девицей ли он переспал. «Да, с девицей, – отвечает простыня. – Только не с той, на которой женился». Затем король узнает, что его настоящая жена уже беременна. Он впадает в ярость и мчится жаловаться матушке. «Ничего, сыночек, – успокаивает его мать. – Иди погуляй, а я пока побеседую с этой шлюхой».

В покоях невестки королева приступает к допросу. Уж не конюх ли ее обрюхатил? Рыдая, бедняжка рассказывает про свою беду. Когда она собирала цветы в лесу, к ней пристал богато одетый рыцарь и не отпускал до самого вечера. Уходя, он оставил ей подарки – золотое кольцо, перочинный нож и т. д. Нахмурившись, королева возвращается к сыну и расспрашивает его, а где, собственно, то золотое колечко, которое она когда-то ему подарила, и перочинный нож, и остальные ее подарки. Оказывается, Гил Брентон и был тем самым лесным насильником. На радостях он мирится с женой и признает сына. Баллада очень поучительна. Среди всего прочего, она отлично иллюстрирует двойные стандарты.

Баллада «Рыцарь и дочь пастуха» («The Knight and the Shepherd’s Daughter», номер 110) рассказывает про еще одно изнасилование, но со счастливым исходом. В самом начале рыцарь насилует дочку пастуха. Отряхнувшись, жертва деловито спрашивает его имя. Рыцарь произносит какую-то тарабарщину. Но девушка заявляет, что это его имя на латыни, и с легкостью его расшифровывает. Рыцарь понимает, что за него взялись основательно. Он проворно вскакивает на коня, но девушка бросается вслед за ним. Так они добираются до берега реки. Рыцарь хоть и охоч до женского пола, но человек он совестливый и предлагает девушке своего коня. «Я плаваю не хуже угря», – заявляет она. Прежде чем рыцарь добрался до середины реки, она была уже на другом берегу. «Отстань, ну отстань! – взывает насильник в одном из вариантов. – У меня сердце разорвется». Но девица отвечает, что ее сердце уже разорвалось. И произошло это, когда он обесчестил ее на том холме.

Лишь у королевского дворца рыцарю удается сбежать от своей попутчицы. Неумолимая девица идет к самому королю и сообщает, что один из рыцарей ее ограбил – украл ее девственность. Тут уж вмешивается королева. «Да быть такого не может! – возмущается она. – Ни один из наших рыцарей на такое не способен… кроме разве что моего брата Ричарда». Королева спрашивает, сумеет ли девица опознать обидчика среди сотни рыцарей, но та отвечает, что и среди ста десяти опознает. В зал начинают входить рыцари. Обычно Ричард появлялся в числе первых, в этот же раз он плетется в самом хвосте. Даже глаз прищурил и на ногу припадает. Но девушка узнает его в два счета. Свадьбы ему не избежать.

После венчания Ричард рыдает всю дорогу к замку. Чтобы он окончательно не пал духом, жена его развлекает. Встретят они бабку-попрошайку, а она ей: «Бабушка! Расскажи всем соседям, какого я жениха отхватила». Или: «А хочешь, я тебе про свою маму расскажу, милый? Она как наестся, так лицом в тарелке и засыпает, ну свинья свиньей». Ричард тихонько стонет, что у него сейчас сердце разорвется. В замке новая хозяйка устанавливает свои порядки: «Это что тут у вас? Льняные простыни? Уберите их, я хочу сермягу. Привыкла к ней, знаете ли. А это серебряные ложки? Выбросить! Будем есть из бараньего рога». Отчаявшийся рыцарь дает зарок, что не только не будет насиловать девиц спьяну, но больше в рот ни капли не возьмет спиртного. Только из колодца пить будет! Лишь тогда жена с улыбкой заявляет, что на самом деле богаче его в три раза, а пастушьей дочкой она просто притворялась. Чувство юмора у нее такое, ненавязчивое.

Очаровательна и баллада «Возвращение неверного возлюбленного» («The False Lover Won Back», номер 218). Девица дожидается своего милого Джонни, но тот приносит ей печальную весть: он нашел себе другую невесту. Уязвленная девица отвечает, что раз так, то и она кого-нибудь себе найдет. «Да на здоровье, – невозмутимо отзывается Джонни. – Ведь я-то свой выбор уже сделал. Нашел девушку краше тебя и уж точно ее не предам». Но упрямица следует за ним. Джонни вежливо просит ее отвязаться, но не тут-то было. «Неужели ты никогда не полюбишь меня вновь?» – не отступается она. Так они доходят до первого города. Чтобы откупиться от навязчивой особы, Джонни дарит ей муфту и перчатки, но девица не отстает. Доходят они и до второго города, где Джонни покупает ей платье. Но девица только в раж вошла! А Джонни то ли понравилось покупать ей подарки, то ли он сообразил, что некуда теперь от нее деваться, но уже в следующем городе он покупает ей обручальное кольцо. Вот так совместный шоппинг спас любовь.

Нелегкая семейная жизнь

После веселой свадебки мрачная реальность вступала в свои права. Жизнь англичанок XIX века была отнюдь не усыпана розами. В глазах закона женщина – всего-навсего придаток своего мужа, она не имела права заключать контракты от своего лица, распоряжаться имуществом или представлять себя в суде. За правонарушения представительниц слабого пола порой наказывали строже, чем мужчин. Взять, к примеру, такое преступление, как двоеженство (двоемужие). В 1845 году рабочего Томаса Холла привлекли в суд по этому обвинению. Его жена сбежала, а поскольку кто-то должен был присматривать за его маленькими детьми, Холл женился вторично. Принимая во внимания все смягчающие обстоятельства, суд приговорил его к одному дню тюрьмы. Женщины, обвиненные в двоемужии, не могли отделаться таким легким приговором. В 1863 году перед судом предстала некая Джесси Купер. Первый муж покинул ее, а после пустил слух о своей смерти, чтобы обмануть кредиторов. Поверив слухам, Джесси вышла замуж повторно. Когда ее первого мужа арестовали и обвинили в растрате, он, в свою очередь, донес на жену. Новый муж Джесси поклялся, что на момент заключения брака считал ее вдовой, поэтому расплачиваться пришлось ей одной. Женщину признали виновной и приговорили к нескольким месяцам тюремного заключения.

Бесправность женщины проявлялась еще и в том, что она не могла распоряжаться собственными заработками. Кажется, все не так страшно, пускай кладет деньги в общий котел, однако жизнь вносила коррективы. К примеру, жительница Северной Англии открыла дамский магазин, после того как ее муж потерпел крах в делах. Много лет супруги жили на доходы от этого заведения. Но когда муж умер, предприимчивую модистку ожидал сюрприз: оказывается, покойник завещал всю ее собственность своим незаконнорожденным детям! В другом случае, женщина, брошенная мужем, открыла собственную прачечную. Прослышав, что у жены дела пошли в гору, изменник отправился в банк и снял с ее счета все до последнего пенни. Он был в своем праве.

Помимо психологического и экономического насилия мужья не брезговали и насилием физическим. Долгое время избиение жены считалось делом заурядным, чем-то вроде шутки – вспомнить хотя бы кукол Панча и Джуди, которые гоняются друг за другом с палкой. Кстати, о палках. Широко известно выражение «rule of thumb» – «правило большого пальца». Оно обозначает упрощенную процедуру или же принятие решений на основе приблизительных данных. Считается, что фраза восходит к судебному решению сэра Фрэнсиса Буллера. В 1782 году он постановил, что муж имеет право бить жену, если палка, применяемая для вразумления, не толще его большого пальца. Острые языки окрестили Буллера «Судья Большой Палец».

Что же оставалось женщинам? На домашнего тирана можно было подать в суд. Хотя викторианские законы не благоволили прекрасному полу, кое-какую защиту женщины все же получали. Так, в 1854 году приняли Акт по предотвращению нападений на женщин и детей, благодаря которому мировые судьи могли сами разрешать дела, связанные с членовредительством. Прежде подобные иски направлялись в вышестоящий суд. Но памятуя, что «милые бранятся – только тешатся», судьи со снисходительной улыбкой выслушивали избитых жен. Один судья посоветовал жертве нападения больше не раздражать супруга. Другой решил удостовериться, не заслужила ли женщина побоев свои брюзжанием. Увы, суд был делом ненадежным.


Иногда на помощь приходили родственники или соседи. Парадоксально, но приструнить домашнего тирана оказывалось проще всего в захолустном городке, где еще соблюдались старинные обычаи. На крыльцо тех домов, где мужья колотили жен, соседи сыпали солому. Это было первым предупреждением. Сурово обходились с любителями распускать руки на острове Мэн: мужчины снимали ворота, силком укладывали на них драчуна и волокли по деревне, осыпая его насмешками и угощая палкой. Не менее популярным выражением народного гнева было «катание на шесте». Нарушителя сажали на шест, который держали на плечах двое мужчин, или же на стул, привязанный к шесту, и в таком неудобном положении носили по улицам в назидание остальным буянам. Участники церемонии распевали песенки вроде следующей:

Есть в нашем городе мужчина,

Супругу бьющий без причины.

Поступит так еще хоть раз —

Расквасим нос ему тотчас.

Кричите, ребята! Кричите, ребята!

Звоните в колокола!

Кричите, ребята! Кричите, ребята!

Боже, храни короля!

В XIX веке сохранился обычай устраивать шаривари, или «кошачий концерт», тем соседям, чье поведение так или иначе возмутило всю общину. Доставалось склочным женам, мужьям, любившим махать кулаками, девицам, забеременевшим вне брака, неверным супругам и т. д. Ночью односельчане собирались под окнами тех, кого желали проучить. Сразу становилось шумно: разгневанная толпа била в сковородки, выкрикивала оскорбления, топала ногами, свистела и улюлюкала. В темноте собирались не для того, чтобы скрыть свои лица, просто днем находились более срочные дела. Хотя и при свете дня можно было побренчать чайниками, полными камней. Иногда во время шаривари сжигали чучело, изображавшее ненавистного соседа. Томас Гарди упоминает об этом обычае в романе «Возвращение на Родину», где несостоявшаяся невеста Томазин, услышав пение за окном, первым делом спрашивает, уж не «кошачий концерт» ли ей устроили.

В Сомерсете мужчине, от которого сбежала жена, шутники засовывали метлу в трубу. Это означало, что ему требуется помощь по дому, поскольку служанки приходили на ярмарки труда с метлами, символизирующими их ремесло. В Девоне в качестве публичного шельмования устраивали «охоту на оленя». Один из участников действа наряжался оленем, другие изображали охотника и гончих. С визгом и гиканьем они носились по улицам, пока не оказывались на крыльце провинившегося односельчанина. Там охотник «убивал» оленя, протыкая бычий пузырь, наполненный кровью. Шумная свалка во дворе и ступени, забрызганные кровью, недвусмысленно намекали хозяевам на нежелательность их дальнейшего проживания в здешних краях. Шаривари проводились не только в провинции, но также в Лондоне и его пригородах. К примеру, в 1881 году некий житель Эддискомба, района на юге Лондона, обвенчался спустя всего-то шесть недель после смерти своей второй жены. Поспешная женитьба не понравилась соседям: они расколотили молодоженам окна и всю ночь взрывали хлопушки перед их домом. После таких инцидентов люди или брались за ум, или спешно переезжали. Трудно жить там, где тебя так откровенно презирают.

Итак, на домашних тиранов находилась управа, но и женщины нередко становились объектами публичных наказаний, в которых участвовала вся община. В XVII–XVIII веках одним из самых зрелищных провинциальных наказаний было окунание в воду. Применялось оно для невоздержанных на язык. Так могли покарать дочь, назвавшую отца «вором», а мать – «шлюхой», или женушку, которая слишком часто повышает голос на мужа. Отсюда и основополагающий принцип наказания – ледяная вода остужает горячую головушку. Провинившуюся сажали на стул, подвешенный над водоемом. При нажатии на рычаг стул погружался в воду. Это наказание не могло не отразиться в устном народном творчестве. К примеру, сюжет баллады «Окунание сварливой бабы» («The Cucking of a Scold») таков: одна особа слыла грозой всего квартала, но терпению властей наступил конец, когда она обругала констебля, безо всякой задней мысли помочившегося на стену ее дома. «Теперь каждая сволочь будет мочиться на мою стену!» – надсаживалась мегера. Констебль решил, что этого он так просто не оставит, и потащил скандалистку к судье. Недолго думая, тот приговорил ее к позорному стулу. Особенно примечательна реакция горожан, которые били в барабаны и подпрыгивали каждый раз, когда преступница скрывалась под водой. Допекла, что тут скажешь. В конце концов, злодейка раскаялась, и с тех пор ее гадкий язык соседям уже не докучал.

В XIX веке это наказание превратилось в забавный раритет. Последней англичанкой, наказанной подобным образом, стала некая Дженни Пайпс, которую окунули в 1807 году. В 1817 году решено было окунуть еще одну преступницу, но уровень воды в реке оказался слишком низким – так природа испортила людям праздник.

Плохих супругов наказывали гораздо чаще, чем поощряли хороших, но приятные исключения все же случались. Оригинальный обряд проводился в Грейт-Данмоу (Эссекс) в Духов день (Whit Monday), т. е. на 51-й день после Пасхи. Если супруги, женатые больше года, могли публично поклясться, что за все это время ни разу не затосковали по холостой жизни, местный помещик награждал их окороком или копченым свиным боком. Обычай зародился в раннем Средневековье – тогда супруги давали клятву перед настоятелем монастыря. В XVIII веке он едва не канул в забвение, но был возрожден в веке XIX, на волне интереса к английскому фольклору. Ходили упорные слухи, что помещик, выдававший этот приз, предложил его королеве Виктории после того, как она прожила в браке год и один день. По неизвестным причинам королева отказалась принять окорок.

Развод

К цепям Гименея английские законы относились со всей серьезностью: раз надев, снять их было практически невозможно. Пресытившись обществом друг друга, супруги все равно коротали вместе век до тех пор, пока один из них не отправлялся к праотцам. Церковный суд мог санкционировать раздельное проживание супругов, которое позволяло жене покинуть дом мужа. Раздельное проживание не было тождественно разводу, так как супруги считались формально женатыми и не могли вступить в повторный брак. Даже для такой полумеры жена должна была доказать, что со стороны мужа имело место насилие или какой-либо другой серьезный проступок. В 1758 году разрешение на раздельное проживание выдали жене графа Феррерса. Его беспутное поведение стало притчей во языцех, так что графине не составило труда подтвердить жестокое обращение. Буквально через пару лет после разъезда Феррере застрелил своего управляющего и стал последним членом палаты лордов, приговоренным к повешению. Разрешение на раздельное жительство выдавали и в менее серьезных случаях. Женщине не обязательно было в красках расписывать, как благоверный гонялся за ней с ножом. Хватало упоминания о том, что он подрывает ее авторитет в глазах прислуги. Хотя законодатели отказывали женщинам в других правах, право самостоятельно вести хозяйство и командовать слугами они считали неизменным. Далеко не всегда разъезд сопровождался формальностями. Те, кому претило сутяжничество, разъезжались по взаимному согласию.


Очевидно, что такой вариант подходил не всем, ведь при наличии законного супруга о новом браке не могло быть и речи. Однако получить развод было неимоверно трудно. Между 1670 и 1857 годами в Англии зафиксировано всего-навсего 325 разводов, только 4 из которых получили женщины. Муж мог развестись с женой в случае ее измены, но женщинам приходилось гораздо труднее. Мужниного адюльтера было недостаточно, требовались отягчающие обстоятельства, такие как физическое насилие, многоженство или инцест.

Процедура развода была дорогой и хлопотной. Сначала нужно было получить пресловутое разрешение на разъезд в церковном суде. Далее муж подавал иск на любовника жены в суд общего права. Это было унизительно для всех вовлеченных лиц, включая самого мужа. Кому приятно прослыть рогоносцем? Еще больше страдала жена, так как в данном случае суд не рассматривал ее показания. Обвинение в адюльтере могло раз и навсегда запятнать репутацию женщины, даже если присяжные признавали подозрения мужа беспочвенными и отказывали ему в иске.

Если мужуудавалось доказать преступную связь жены, парламент издавал частный акт о расторжении брака. Так продолжалось до 1857 года, когда приняли Закон о бракоразводных процессах. Новый закон отчасти упростил процедуру расторжения брака. Вместо церковного суда бракоразводными процессами теперь заведовал суд по делам о разводах. Основания для развода остались прежними, хотя для жен была предусмотрена важная уступка: разведенные и покинутые мужьями женщины отныне имели право частично распоряжаться своим имуществом. В 1873 году было утверждено право разведенных матерей на доступ к своим детям, которые по закону проживали с отцом. В 1878 году женщинам был позволен развод вследствие жестокости мужа, а также опека над малолетними детьми.

Хотя закон 1857 года удешевил бракоразводный процесс, простому люду развод был не по карману. Кроме того, суд заседал в Лондоне, а туда попробуй доберись. Тем не менее рабочие семьи распадались довольно часто. В один прекрасный день мужья скрывались в неизвестном направлении, а женам и детям зачастую не оставалось ничего иного, как отправляться в работный дом. Но некоторые главы семей проявляли изобретательность и прибегали к славному обычаю – продаже жен.

Следуя установленному протоколу, опостылевшую жену вели на рыночную площадь за уздечку наброшенную ей на шею. Уздечка символизировала власть мужа над женой. На рынке начинались самые настоящие торги. В Хартфордшире сделка считалась действительной, если за жену платили больше шиллинга – нехорошо ведь продавать человека за меньшие деньги! В 1787 году фермер из Саффолка выручил за свою женушку целых пять гиней – большая сумма по тем временам. На радостях он одарил бывшую супругу одной гинеей – пусть обновку себе купит, – а потом велел звонить в колокола. Наиболее склочных особ продавали по несколько раз. В 1820 году некий Смарт из Хоршэма продал свою жену другому сассекцу по фамилии Стир за 3 шиллинга и 6 пенсов. Через некоторое время Стир осознал, какие именно черты характера женщины вынудили предыдущего мужа выставить ее на продажу. Ужиться со сварливой женушкой оказалось невозможно, так что Стир опять повел ее на рынок. Новому покупателю женщина пришлась по душе, и супруги прожили под одной крышей до самой смерти.

Законодатели неодобрительно относились к подобным мероприятиям. Обычай обычаем, но закон уважать нужно! На сассекской ярмарке в 1825 году кузнец выставил на торги свою миловидную жену. Предложение было из разряда «двое по цене одной», потому что покупатель в придачу получил одного из ее троих детей. Попрание семейных ценностей оскорбило всех присутствующих. Они обратились к судье, но прежде, чем тот успел принять меры, участники сделки уже разбежались.

Случались исключения, когда торговля женами происходила с разрешения местных властей. В 1814 году Генри Кук из Эффингема (Суррей) взял в жены соблазненную им уроженку Сассекса. Надолго его благородства не хватило. Шесть месяцев спустя он бросил жену с новорожденным, и молодая мать поступила в работный дом Эффингема. Там лишнему рту тоже не обрадовались. После недолгих раздумий приходской надзиратель предложил Куку продать жену. Прямиком из работного дома женщину привезли на торговую площадь Кройдона, где продали некому Джону Эрлу за один шиллинг. Поскольку продажей заведовали бюрократы, Кука заставили расписаться в получении денег. Расчувствовавшись, приходские надзиратели подарили молодой семье баранью ногу, чтобы было чем полакомиться на брачном пиру. Их ликование оказалось преждевременным: несколько лет спустя Эрл удостоверился в недействительности своего брака и вернул страдалицу в тот же работный дом.

В том случае, когда передумавший (или протрезвевший) супруг требовал жену обратно, у покупателя не было на нее никаких прав. В 1810 году житель Плимута Джон Смэйл сначала продал свою жену Эдварду Солтеру, а через некоторое время попросил ее вернуть. Обиженный Солтер, которому очень понравилась купленная супруга, пошел в суд с ходатайством, но магистраты лишь руками развели. Пришлось возвращать жену законному владельцу.

С другой стороны, довольно часто между продавцом, покупателем и «покупкой» существовала предварительная договоренность. Случалось, что муж продавал жену ее же любовнику. После церемонии на площади все трое шли в кабак обмывать сделку. Многие женщины ликовали, когда забулдыги-мужья выставляли их на продажу. Так, жительница Йорка, проданная в середине XIX века за 7 шиллингов 6 пенсов (включая уздечку), жила со своим покупателем душа в душу. Время от времени к ней наведывался законный муж и клянчил деньги на выпивку. Лишь через двадцать лет после заключения сделки пьяница испустил дух, а счастливая пара смогла узаконить свои отношения.

Тема продажи жен отлично освещена в романе Томаса Гарди «Мэр Кестербриджа». В начале романа главный герой продает жену заезжему моряку за 5 гиней. Хотя Гарди описал настоящий аукцион со стартовой ценой в 5 шиллингов, тем не менее он опустил самую унизительную часть церемонии – пресловутую уздечку. Узнав, что ей будет позволено забрать с собой малолетнюю дочь, героиня только рада уйти с незнакомцем. Кроме оскорблений, от законного супруга она ничего не видела.

О продаже жен сложили немало песен, в которых эта тема преподносится в более ироническом ключе:

На рынок муж погнал жену

Как будто бы свинью!

И крикнул:

– Налетай любой,

Задаром отдаю!

Веревкой он ее взнуздал

И выставил к столбу:

– Назначьте цену, господа,

Недорого возьму!

Как ни запрещали этот обычай законодательные органы, как ни противилась ему церковь, но продажа жен продолжалась вплоть до XX века. И неудивительно, ведь это был хороший способ разойтись полюбовно и заработать немного денег.

2

Роды и воспитание детей

Уилли сосватал за морем жену,

Привез молодую в родную страну.

Любил он волос ее светлую прядь,

Но эту любовь прокляла его мать.

Заклятие злое сложила она,

Чтоб не разродилась Уилли жена.

Страдает невестка в постели от мук,

И в скорби сидит возле милой супруг.

Вот к матери в дом отправляется он,

К мерзкой ведьме, мерзейшей из жен.

Он молвил: «У леди есть кубок златой,

Сними же проклятье, и будет он твой.

Тебе подарок, что лучше нет,

Когда родится дитя на свет!»

Припев:

«О нет, не сможет дитя родиться,

Придется с леди своей проститься.

Она в могиле будет гнить,

А ты с другою станешь жить».

«Нет, не женюсь я на другой,

Не приведу ее домой.

Но если смерть грозит жене —

Не будет жизнь мила и мне».

«Отправься снова к матери в дом,

К мерзкой ведьме, мерзейшей из жен».

«У леди есть златом подкованный конь,

Родится ребенок, и будет он твой.

Тебе подарок – быстрее нет,

Когда родится дитя на свет!»

Припев:

«Отправься снова к матери в дом,

К мерзкой ведьме, мерзейшей из жен.

Скажи, драгоценный ей пояс отдам,

Когда даст ребенка родить она нам!»

Он молвит: «У леди есть пояс златой,

Сними же проклятье, и будет он твой!

Тебе подарок, что краше нет,

Когда родится дитя на свет!»

Припев:

Тут Билли Блинд, их домовой,

Совет разумный подал свой:

«Пойди на рынок на часок

И воска там купи кусок.

Из воска вылепи дитя

И вставь глаза из хрусталя,

Как на крестины мать придет —

Послушай, что произнесет!

Разрушишь все, что говорит,

И леди тотчас же родит!»

«Неужто кто распутать мог

В прическе ведьмин узелок?

И гребни, проклятые мной

Снять с головы ее льняной?

Кто смог ту жимолость убрать,

Что их должна разъединять?

И кто козленка отыскал,

Что у нее под ложем спал?

Кто снял ей левый башмачок,

Коль сын ее родиться смог?»

И Уилли в локонах жены

Распутал ведьмины узлы

И вынул из ее волос

Тот гребень, что проклятье нес.

Куст жимолости он убрал,

Что разродиться не давал.

Убил козленка он того,

Что слал на леди колдовство.

Снял с леди левый башмачок,

Чтоб сын его родиться смог.

И славный родился сынок!

Благослови супругов Бог!

(«Willie’sLady», номер 6)

Так, происками злой свекрови и колдовством объясняли в Англии и Шотландии трудные многочасовые роды. Самая тайная и самая пугающая способность женщины – произвести на свет дитя – всегда волновала людские умы. Какими были зачатие, беременность и роды в викторианской Англии? Как растили и воспитывали маленьких детей? Об этом, дорогой читатель, тебе предстоит узнать, прочитав следующую главу.

Зачатие

Даже сегодня большая часть женских суеверий связана с беременностью. Бабушки и мамы передают их по наследству юным родственницам, ими пугают будущих матерей на форумах в сети Интернет. В XIX веке к суевериям приводило желание хоть как-то спрогнозировать рождение ребенка, заранее узнать его пол, напророчить благополучное разрешение от бремени и счастливую судьбу своему чаду. Словом, материнские заботы той эпохи мало чем отличались от нынешних. Разве что не было УЗИ и ЭКО.

Для начала рассмотрим возможные стратегии при желании забеременеть. Незамужние девицы из Йоркшира полагались на нехитрый обряд, заключавшийся в ношении соломенной подвязки. Для пущей плодовитости они обвязывали левую ногу соломой, выбирая столько соломин, сколько хотели детей. Для мальчиков брали стебли пшеницы, для девочек – стебли овса. Соломенную подвязку нужно было проносить в строгой тайне с пятницы до понедельника. Будучи замеченной, подвязка переставала действовать. Любая девушка, уже утратившая невинность, могла при таком обряде лишь накликать беду на будущего ребенка. Так что этот способ, совсем, казалось бы, простой, на поверку оказывался доступен далеко не всем.

Несколько проще было погадать о беременности тем, кто проживал в Камберленде. Для этого соседки приходили на чай к матери только что окрещенного ребенка. Уходя же из дома, каждая гостья перепрыгивала через ведро, поставленное хозяйкой в дверном проходе. Если женщина запиналась о ведро, это означало, что ей вскоре потребуются услуги повитухи. В других вариантах того же обряда в ведро ставили зажженную свечу или же поперек двух ведер клали метлу.

Иногда, чтобы скорее забеременеть, женщины садились на особую диету. Им советовали есть салат из пижмы или пить так называемый «мандрагоровый чай». На самом деле этот чай заваривали из корней переступня, которые, как и корни настоящей мандрагоры, отдаленно напоминают человеческую фигуру. Если эти меры не помогали, дамы шли к особым колодцам, вода из которых даровала плодородие. Таких колодцев было много в разных уголках Англии, и они часто становились объектом паломничества бесплодных жен.


Многодетная шотландская семья. Карикатура из журнала «Панч»


Несмотря на то что в Англии XIX века семьи были преимущественно многодетными, далеко не все женщины хотели детей. Заработки сельской и городской бедноты были скудными, куда уж еще один рот! Представительницы среднего класса тоже уставали от многочисленных родов, особенно в эпоху, когда они были сопряжены со смертельным риском для матери. Стоит ли удивляться, что не менее широкой популярностью пользовались и меры против зачатия.

Древнейший способ контрацепции – прерванный половой акт – всецело зависел от мужчины. То же самое касалось презервативов. Хотя в Европе они были известны с XVI века, против них существовала масса предубеждений. Религиозные деятели выступали против контроля над рождаемостью, условно признавая пользу презервативов для защиты от болезней, передающихся половым путем. Многие мужчины и тогда, как и сейчас, считали презервативы некомфортными. У них к тому было гораздо больше оснований: презервативы изготавливались из промасленных тканей, животных кишок и только с середины XIX века – из резины. Часто презервативы рвались и сминались во время процесса, так что не являлись стопроцентной гарантией от зачатия. Как средством предохранения ими пользовались в основном представители высшего и среднего классов. В низших слоях общества ввиду отсутствия полового просвещения этот метод контрацепции внедрялся очень медленно. Презервативам доставалось и от первых феминисток. С их точки зрения, это мужской способ контроля над рождаемостью, а женщины не должны полагаться на то, что может сделать только мужчина.

Широкодоступным, но столь же ненадежным методом было занятие сексом только в определенные дни, когда женщина не может забеременеть. Главный недостаток этого способа заключался в том, что в XIX веке никто в точности не знал, когда же выпадает этот заветный период. Не доверяя противоречивым сведениям, женщины предпочитали механические способы контрацепции: губки, пропитанные лимонным соком или уксусом, пессарии и диафрагмы. В начале XIX века входу были металлические пессарии, т. е. колпачки, которые вводили во влагалище для поддержания матки. Некоторые их разновидности не нужно было вынимать во время полового акта, что защищало женщину от нежелательной беременности. Во второй половине столетия на смену им пришла более удобная и дешевая резиновая диафрагма. Как писал доктор Генри Оллбатт в 1880-х годах, женщины могли пользоваться этим средством, ничего не сообщая мужьям. Но даже эти методы были доступны далеко не всем.

Многие женщины, особенно из рабочего класса, знали только один метод контрацепции – аборт. В викторианской Англии аборты были запрещены, но сведения о том, как прервать нежелательную беременность, передавались шепотом от соседки к соседке. Ингредиенты для подобных рецептов можно было купить в любой аптеке, причем многие из «бабушкиных средств» включали в себя свинец, что приводило к тяжелым отравлениям. Тем не менее женщины шли даже на такой риск. По словам одной англичанки, она скорее проглотила бы всю аптеку вместе с аптекарем, чем родила очередного ребенка.

И, конечно, самые достоверные сведения о контрацепции содержались в местном фольклоре. Например, чтобы не забеременеть в течение двух лет, достаточно было две минуты подержать за руку покойника. Другим народным контрацептивом считались «деньги мертвеца». До конца XIX века в деревнях на востоке Англии принято было класть флорин на лоб усопшему исходя из древнего поверья, что таким образом он заплатит за свои грехи. Перед тем как заколачивали гроб, местная знахарка забирала себе флорин, чтобы перепродать его тем, кто не хочет иметь детей. К счастью, с монетой не нужно было делать ничего пикантного – всего лишь класть ее под подушку перед сном.

Беременность

После желанного зачатия главной женской заботой становилось благополучное вынашивание ребенка. Для предотвращения выкидыша суеверные мамаши стремились раздобыть «орлиный камень». Эти камни, по легенде, находили в гнездах орлов. Птицы приносили их для того, чтобы у них вылупились орлята. На самом же деле «орлиные камни» были кусками железняка, полыми внутри (так называемые жеоды). Камень привязывали клевой руке и носили весь период беременности. Затем его привязывали к бедру, чтобы обеспечить легкие роды.

Чтобы узнать пол ребенка, перед животом беременной подвешивали кольцо или кусок ваты на нитке. Если нитка не шевелилась – будет девочка, если вата качалась из стороны в сторону – будет мальчик. Предсказывали пол и такие растения, как петрушка, розмарин и шалфей. В тех домах, где верховодила жена, они росли в изобилии, а если женское начало столь сильно, то и рождаться будут только девочки. Но если петрушка желтела, а розмарин сох на корню, ждали мальчика. Оригинальное предсказание бытовало в Йоркшире: если первым словом малыша будет «папа» – следующим родится мальчик, если «мама» – тогда девочка.

Наблюдали и за состоянием окружающей среды. Распространенное поверье гласило, что в год, урожайный на яблоки или орехи, часто рождаются близнецы. Само по себе рождение близнецов не радовало матерей – хлопот не оберешься следить сразу за двоими. Зато на севере Англии верили: если женщина родит двух разнополых близнецов, ей уже никогда не суждено забеременеть. Многие женщины, непрерывно рожавшие из года в год, не отказались бы от такого счастья.

Юным матерям советовали ни в коем случае не качать пустую колыбель, причем в качестве последствий указывали как смерть ребенка, так и рождение нового. Последнее суеверие было распространено в Шропшире и Сассексе. Родительская скупость тоже отражалась на судьбе младенцев: если купить колыбель в долг, то у выросшего ребенка не будет средств заплатить за свой гроб.

Поведение матери во время беременности имело непосредственное влияние на будущую жизнь ребенка. В сборнике валлийского фольклора Мари Тревельян можно встретить такие «предсказания»: если женщина окунет пальцы в грязную воду, кожа на руках ее ребенка загрубеет. Если обвяжет веревку вокруг талии, дитя ждут несчастья. Если после стирки будет переворачивать корыто, ребенок вырастет опрятным. Если же станет вытирать пыль фартуком, ребенок окажется неряхой. Если мать пройдет под спутанными веревками, ребенку предстоит жизнь, полная неразберихи. Беременным также не советовали прясть, чтобы ненароком не спрясть удавку для своего малыша.

Внезапный испуг матери или встреча с чем-то неприятным могли отразиться на внешности ребенка. Чаще всего в фольклоре упоминалась встреча с зайцем, которая якобы приводила к рождению ребенка с заячьей губой. С этим суеверием связана знаменитая история, прогремевшая в начале XVIII столетия. Хотя высокообразованные викторианцы сочли бы ее «преданьем старины глубокой», на ней стоит остановиться подробнее, поскольку она отлично иллюстрирует проникновение суеверий в различные общественные сферы.

19 ноября 1726 года в лондонской газете «Уикли Джорнэл» была опубликована заметка о Мэри Тофт, беременной крестьянке из Голдаминга (Суррей), которая во время полевых работ попыталась поймать кролика. Ничего не получилось, но с тех пор она не могла думать ни о чем ином, кроме кроликов. А когда вновь забеременела, то родила кроликообразное существо. Сохранить жизнь существу не удалось, но не беда, ведь две недели спустя она родила еще одного кролика, а потом несколько дней подряд рожала по кролику в день. К сожалению, ни один из них не выжил. На момент чудесных родов у Мэри и ее мужа, Джошуа Тофта, уже было трое самых обычных детей. Ее свекровь, местная повитуха, послала несколько фрагментов «новорожденного» Джону Говарду, акушеру из Гилфорда. Заинтересовавшись, Говард прибыл обследовать Мэри, которая тут же порадовала его еще несколькими кроличьими частями. Свидетельство доктора переплюнуло даже статью в «Уикли Джорнэл», ибо он сообщил, что женщина родила не только кроличью ногу, но и три кошачьих лапы. Согласно его гипотезе, кошачьи лапы самозародились в ее организме, потому что любимая кошка спала с ней в кровати!

Слухи о чудесных родах разлетелись по стране. Посмотреть на Мэри Тофт, которую доктор Говард уже перевез в Гилфорд, прибыл Натаниэль Сен-Андре, швейцарский врач при королевском дворе. Он писал, что на его глазах женщина родила еще несколько кроликов, а также призывал маловеров приехать и убедиться в их наличии. Король Георг Первый заинтересовался таким дивом и направил в Гилфорд еще одного врача, Сириакуса Алерса. Однако доктор Алерс заподозрил мистификацию. Разглашать свои подозрения он не торопился. Наоборот, уверил Говарда и Сен-Андре в своем полном согласии с их теориями, сам же прихватил несколько кроличьих частей и поспешил в Лондон. Там он как следует изучил образцы и сообщил, что кроликов разрезали с помощью каких-то острых инструментов. Узнав о результатах, полученных Алерсом, оспорить его доводы приехал Сен-Андре.

Долго в Лондоне Сен-Андре не задержался, потому что Мэри Тофт снова произвела на свет кроликов. Доктор вернулся в Гилфорд, на этот раз в сопровождении знаменитого акушера Ричарда Маннингэма. На его глазах Мэри разродилась чем-то, что Маннингэм идентифицировал как свиной мочевой пузырь. Трое врачей, Говард, Сен-Андре и Маннингэм, решили до поры до времени не сообщать об этом публике и перевезли Мэри Тофт в Лондон. Женщина сразу же стала знаменитостью. О ней писали в газетах, судачили на улицах, ее загадочную физиологию обсуждали в научных кругах. Со столов исчезли блюда из крольчатины – а то что ж это такое, все равно как ребенка есть! В Лондоне у Мэри несколько раз начинались схватки, но долгожданные кролики так и не появились. Скептики затеяли расследование, в ходе которого выяснили, что в течение предыдущего месяца, пока Мэри пребывала в Гилфорде, ее муж постоянно покупал крольчат. После многочасовых допросов женщина созналась в мошенничестве. По словам Мэри, заработать столь необычным способом ее подучила цыганка, а помогала ей свекровь. Мэри помещала живых крольчат или их части себе во влагалище, после чего имитировала схватки. Доктора Говарда Мэри тоже назвала своим сообщником. Газеты, ранее превозносившие «загадку природы», теперь называли ее мерзкой лгуньей. Досталось и врачам: всем вместе и каждому по отдельности. Мэри Тофт хотели судить, но так и не нашли подходящую статью, так что с миром отпустили домой. Но ее история надолго осталась в народной памяти в качестве «пугала» для будущих матерей. Да и то сказать: зачем беременным бродить по полям и лесам, за околицей? Что там может быть хорошего, помимо чудес?

Впрочем, чудеса и беременность тоже были взаимосвязаны. Женщины в положении обладали особым «магическим» статусом. В XVII веке на обряд экзорцизма часто приглашали беременных, поскольку английским демонам противна сама мысль о том, чтобы причинить вред особе «в деликатном положении». Трепетное отношение нечисти к беременным показано в балладе XVIII века «Плимутская трагедия» («The Plymouth tragedy»). К соблазненной и покинутой девице приходит дьявол с предложением вернуть неверного любовника в обмен на каплю ее крови. Бедняжка согласна, но никак не может проколоть кожу достаточно глубоко, чтобы хлынула кровь. Тогда она предлагает дьяволу самому нанести удар, но и у того рука не поднимается. До тех пор пока его жертва не разрешится от бремени, он не может причинить ей вреда. Что касается экзорцизма, особая благодать беременной распространялась и на остальных участников действа. Напрашивается вывод о том, что нечисть обращалась с женщинами куда бережнее, чем люди. Этот вывод еще раз подтверждают английские и шотландские баллады, в которых беременным приходится очень несладко, причем вред им причиняют именно люди.

В народном сознании прочно засел сюжет о внебрачной беременности. Популярность его основывалась на невеселых реалиях жизни низших классов. Несмотря на то что викторианское общество и церковь проповедовали воздержание и моральную чистоту, на практике девушки из прислуги часто становились жертвами своих хозяев, а количество содержанок и проституток росло быстрее, чем число заводов и фабрик. Собиратель баллад Фрэнсис Чайлд сохранил немало песен о похождениях незадачливых девиц, которые, попав в руки совратителя, вынужденно становятся матерями. К примеру, в начале баллады «Чайлд Уотерс» («Child Waters», номер 63) к герою подходит его любовница Эллен и сообщает, что пояс стал ей узок. Она беременна. Отец ребенка хочет откупиться от нее, но Эллен нужен только он сам. В отчаянии она предлагает стать его пажом, чтобы следовать за ним повсюду. Уотерс соглашается и требует, чтобы она обрезала свое зеленое платье до колен и коротко остригла волосы. После он весь день скачет на коне, а Эллен, уже в роли пажа, бежит рядом босиком – беременная! Тон повествования в балладах обычно нейтральный, но здесь появляется критика: «Если бы он был галантным рыцарем, то посадил бы Эллен в седло». Такое обращение с беременной женщиной кого угодно разозлит. Хотя Эллен просит его скакать помедленнее, рыцарю все равно. Вот они подъезжают к реке, и Уотерс предлагает Эллен перебираться вплавь. Женщине удается доплыть до берега. Когда ребенок начинает ворочаться у нее в животе, Эллен утешает его: «Лежи спокойно, маленький, и не мучай свою мать, потому что твоему отцу, что скачет в седле, нет дела до нас обоих». Вместе с Уотерсом Эллен приходит в его замок.


Генри Мэтью Брок. Иллюстрация к балладе «Чайлд Уотерс»



Генри Мэтью Брок. Иллюстрация к балладе «Женщина из Эшерз-Уэлл»


В то время как остальные леди веселятся, самая прекрасная из них вынуждена задавать корм коню. Сестра Уотерса замечает его нового пажа. Она поражена красотой «юноши», а также размерами его живота. Девушка просит отпустить пажа к ней в спальню, но Уотерс заявляет, что слуге не пристало соваться к благородным дамам. Пусть ест свой ужин на кухне. После ужина Уотерс вновь подзывает Эллен и требует от нее определенного рода услугу. Упоминается эта услуга только в одной версии 63а и приводит чопорного Фрэнсиса Чайлда в ужас. Эллен должна пойти в город… и привести ему самую красивую куртизанку, чтобы ему было с кем переспать этой ночью. Вдобавок он приказывает Эллен помассировать девице ноги! Она безропотно выполняет приказ и просит лишь о том, чтобы Уотерс позволил ей провести ночь у изножья его постели. Больше спать ей негде. Он разрешает, но с утра пораньше отсылает ее накормить коня. В конюшне у Эллен начинаются роды. Мать Уотерса слышит стоны и сообщает сыну: «Должно быть, ты проклят, потому что в твоей конюшне стенает призрак, или же это женщина рожает». Уотерс мчится к Эллен. Кроткая женщина просит, чтобы ее с ребенком уложили на кровать хотя бы в сарае и кто-нибудь из слуг помог ей. Внезапно расщедрившийся Уотерс отвечает, что сегодня же не только окрестит младенца, но и женится на ней. Такой вот счастливый конец, а Эллен можно только позавидовать – повезло ей с муженьком, ничего не скажешь!

Еще более зловещую картину живописует баллада «Леди Мэйзри» («LadyMaisry», номер 65). Вся семейка: отец, мать, брат, сестра, по очереди называют Мэйзри «шлюхой». Она забеременела до свадьбы, да еще и от чужака. Поначалу героиня отрицает обвинения, но под конец просто плачет и уверяет, что английский лорд пообещал на ней жениться. Приговор за распутство суровый – сожжение на костре. Перед казнью Мэйзри отсылает пажа к своему любовнику. Английский лорд действительно готов на ней жениться и, оседлав коня, скачет к ней на помощь. Но к его приезду во дворе ее дома уже горит костер. В отчаянии лорд бежит по углям и успевает поцеловать любимую в губы, прежде чем ее обуглившееся тело распадается на части. Тогда разъяренный лорд клянется перебить всю ее родню и сжечь город, где нашлось место такому злодейству Словом, внебрачная беременность в устном народном творчестве предстает если и не как грех, то как тяжкое испытание, нередко приводящее к смерти героини.

Иногда возникают пикантные ситуации, когда беременеет девица… переодетая в мужское платье! Беременностью заканчиваются приключения отважной девчонки в балладе XIX века «Красивый юнга» («The Handsome Cabin Boy»). Той захотелось повидать далекие края, вот она и поступила юнгой на корабль, разумеется, переодевшись в мальчишку. И капитану, и жене капитана новый морячок очень понравился. Женушка нередко целовала юнгу и с удовольствием порезвилась бы с ним, но именно капитан разгадал «его» секрет. «Отведав капитанских галет», юнга подурнел. А когда корабль проплывал через Бискайский залив, моряки услышали крики – юнга рожал! Матросы открестились от малыша, зато жена капитана, стоическая женщина, заявила мужу: «Поздравляю тебя, дорогой. Кажется, кто-то из нас двоих обрюхатил юнгу: или ты, или я».

Несомненно, баллады не только оглашали «прискорбные» поступки недальновидных женщин, но и предупреждали девочек о том, что любовь и жажда приключений имеют весьма очевидные последствия. Своеобразие балладных сюжетов позволяет соотнести их с современными «страшилками», которые, пугая, предписывают некие нормы общественного поведения.

Роды и уход за матерью и младенцем

В наши дни женщины, как правило, рожают в больнице, но в XIX веке туда отправляли только нищенок из работных домов. Неудивительно, ведь роды в больнице сопровождались смертельным риском. Врачи редко дезинфицировали инструменты, даже руки перед осмотром не мыли. Войти в родильную палату прямиком из морга было обычным делом. Ни одна женщина не отправилась бы в больницу добровольно. Рожать предпочитали дома.

При наличии финансов англичане приглашали семейного врача или специалиста-акушера. Молодые врачи радовались такой возможности поближе познакомиться с пациентками в надежде, что те и впредь будут пользоваться их услугами – рожали викторианки много. В свою очередь, роженицы надеялись, что в случае необходимости доктор применит хлороформ. После того как в 1853 году с его помощью обезболили роды у самой королевы Виктории, ее подданные тоже захотели воспользоваться этим благом. Несмотря на растущий спрос со стороны пациенток, доктора еще долгое время с подозрением относились к обезболиванию при родах. Руководствовались они при этом по большей части религиозными аргументами. Ведь Господь сказал Еве, что она в муках будет рожать детей. Следовательно, уклоняться от боли при родах по меньшей мере аморально, если не кощунственно. Только в 1870-х годах отношение к хлороформу изменилось в лучшую сторону.

Для большинства же англичанок присутствие врача при родах было скорее роскошью. Как правило, роды принимали повитухи. Для сравнения: в 1870 году в трущобах лондонского Ист-Энда именно повитухи приняли половину всех родов. Зато в респектабельном Вест-Энде повитухи присутствовали только при 2 % родов. В то же время в деревнях благодаря повитухам появлялись на свет почти 90 % младенцев. Отсутствие медицинского образования у повитух компенсировалось обширным опытом. Тем не менее в медицинских кругах вставал вопрос о подготовке и лицензировании акушерок. Парадоксально, но подобным мерам противились как высокообразованные врачи, так и ранние феминистки. Первые опасались, что наплыв квалифицированных акушерок лишит их работы. Вторые – что необразованные повитухи не сдадут экзамены и лишатся своего единственного дохода. Так или иначе, но регистрацию повитух утвердили только в 1902 году.

Будучи наследницами не науки, а традиции, повитухи прибегали к специфическим методам родовспоможения. Чтобы роды проходили спокойнее, повивальные бабки с востока Англии угощали своих клиенток болеутоляющим пирогом. Муку для пирога смешивали с растертыми конопляными зернами, корнем ревеня и одуванчика, затем добавляли желтки, молоко и джин. Один кусок пирога давали роженице, другой – ее супругу, который страдал за компанию. (Интересно, что про беременных женщин в шутку говорили: «У них пирожок в духовке», а ребенка с задержкой в развитии называли «недопеченным».)

В Дареме помимо пирога для роженицы покупали так называемый «стонущий сыр» (Groaning Cheese), который можно было применять и в других целях. Например, девицы отрезали кусочек сыра и клали его под подушку, чтобы увидеть суженого во сне. В Оксфордшире повитухи прокалывали в середине сыра отверстие, надеясь таким образом облегчить роды. Но не пропадать же после этого остальной головке? Вплоть до крестин от серединки отрезали куски. Рано или поздно от головки сыра оставалась только выскобленная корка, и через нее в день крестин просовывали младенца.

Столь хитроумные способы помогали не всегда, и смертность рожениц оставалась высокой. В свою очередь, это нашло отражение в фольклоре. Высокой смертностью женщин при родах, вероятно, навеяна баллада «Красавица Мэри Уоллингтон» («Fair Магу ofWallington», номер 91). Когда из семи сестер пять скончались, не разродившись, две оставшиеся решили и вовсе не выходить замуж. Зачем идти на верную смерть? Но к одной из них, Мэри, уже посватался рыцарь из Уоллингтона. Судьба девушки решена. Она не смеет перечить матери, которая так и гонит несчастную под венец. Предчувствуя разрешение от бремени, а значит, и скорую кончину, Мэри отсылает к матери гонца, чтобы повидаться с ней в последний раз. Оставшейся сестре она передает свой наказ: никогда не выходить замуж, если та не хочет точно так же окончить свои дни. Мэри делают кесарево сечение, после чего она умирает. Узнав о ее смерти, младшая сестра категорически заявляет, что не родился еще тот мужчина, который возьмет ее в жены. Но мать прерывает ее речь. Она все равно заставит дочь выйти замуж, даже если после свадьбы той предстоит прожить меньше года.

К счастью, не все роды оканчивались чьей-то смертью. Но как только в сельском коттедже раздавался первый крик младенца, начинались новые хлопоты. В некоторых графствах до церковного крещения проводились дополнительные обряды, которые либо имитировали ритуал, либо должны были послужить охраной для младенца, прежде чем того окунут в купель. Так, в Камбрии голову ребенка ополаскивали ромом, а мать угощали местным деликатесом – ромовым маслом. В Шотландии новорожденного купали в соленой воде и давали ему отведать соли, считавшейся хорошим средством от сглаза. Младенцам из Уорикшира натирали рты смесью из масла, сахара и меда, чтобы их речь тоже стала медоточивой. Потом эти дети с успехом могли стать адвокатами, проповедниками или журналистами. А в Корнуолле малышей предпочитали не мыть хотя бы некоторое время, чтобы вместе с грязью они символически накапливали благополучие.

Приняв ребенка, повитуха торопилась улучшить его судьбу. Держа новорожденного на руках, нужно было подняться по лестнице. За неимением лестницы допускалось встать на какое-нибудь возвышение, хотя бы на стул. Это делалось для того, чтобы в жизни дитя двигалось только вверх. А вот спускаться с ним вниз нельзя было ни в коем случае, иначе карьеры ему никогда не сделать. Еще один важный запрет касался взвешивания ребенка. На столь привычный для нас вопрос о весе новорожденного суеверные саффолкцы покрутили бы пальцем у виска. Сразу же после родов младенца ни в коем случае не взвешивали, иначе он рано умрет.

Первым поцеловать малыша должен был человек с хорошим характером, ведь именно этот поцелуй повлияет на нрав крохи. Прежде чем лезть к чаду с поцелуями, вежливые люди спрашивали разрешения у матери. Наверняка случались и неловкие сцены, когда суеверная роженица изо всех сил старалась не допустить, чтобы первой ребенка чмокнула какая-нибудь тетушка Пруденс, которую тихо ненавидит вся родня. В некоторых йоркширских семьях было принято давать новорожденного на руки девственнице, прежде чем к нему успела прикоснуться мать. Мальчику соприкосновение с девственницей внушало благородные помыслы, девочке – служило хорошим примером и воспитывало в ней скромность.

Хотя в центре внимания оказывались мать и малютка, в некоторых графствах не забывали и про папаш. После рождения первенца в Корнуолле сжигали шляпу гордого отца: то ли для обеспечения ребенку долгой жизни, то ли в знак того, что беспечные деньки для новоявленного родителя уже закончились.

По тому, в какой именно день и час родился ребенок, предсказывали его судьбу:

Дитя понедельника – ликом пригоже,

Рожденный во вторник – милостью Божьей,

Дитя среды – исполнено бед,

Дитя четверга – завоюет весь свет,

Рожденный в пятницу – добрый и щедрый,

Рожденный в субботу – от трудов бледный,

А коль в воскресенье родилось дитя —

Беспечно свой век проживет и шутя!

Майские дети считались болезненными и неудачливыми. Следует вспомнить, что, согласно легендам, именно в мае родился предатель Мордред, родной сын и убийца короля Артура.

Людей, родившихся во время восхода, валлийцы считали умными, а тех, кому не посчастливилось родиться на закате, – лентяями. Ребенок, родившийся ровно в полночь, особенно в Сочельник, будет обладать даром ясновидения. Подобные гадания предопределяют судьбу главного героя в романе Чарльза Диккенса «Дэвид Копперфилд»:

«Начну рассказ о моей жизни с самого начала и скажу, что я родился в пятницу в двенадцать часов ночи (так мне сообщили, и я этому верю). Было отмечено, что мой первый крик совпал с первым ударом часов.

Принимая во внимание день и час моего рождения, сиделка моей матери и кое-какие умудренные опытом соседки, питавшие живейший интерес ко мне за много месяцев до нашего личного знакомства, объявили, во-первых, что мне предопределено испытать в жизни несчастья и, во-вторых, что мне дана привилегия видеть привидения и духов; по их мнению, все злосчастные младенцы мужского и женского пола, родившиеся в пятницу около полуночи, неизбежно получают оба эти дара».

Гадания не ограничивались днем и часом рождения малыша. Важно было и то, как ребенок выходит из материнской утробы, какой у него цвет глаз и волос. В Шотландии полагали, что если малыш родится ногами вперед, он будет обладать даром исцеления. Родственники внимательно наблюдали за тем, как малютка ведет себя в колыбели. Если отворачивается и не хочет смотреть в глаза, значит, вырастет лжецом. А чтобы проверить, насколько бережливым окажется будущий наследник, в ручку новорожденному совали серебряные монетки. Если ребенок стискивал монету, значит, будет разумно тратить деньги. Если давал ей выпасть – вырастет расточителем.

Внешности крохи придавали огромное значение. Многие родители на востоке Англии желали, чтобы у их отпрысков были карие глаза – признак благополучия. Но как исправить дефект, если дитя родилось голубоглазым? Даже в таких случаях матери не отчаивались и всего-навсего подвешивали в детской пучок ореховых прутьев. Если ребенок будет подолгу их рассматривать, то глаза потемнеют сами собой.

Самое ужасное случалось, если ребенок рождался рыжим. Какими только эпитетами не награждали бедняг! Называли их и коварными, и жестокими, а также развратными, невезучими и вообще не вызывающими доверия. В Средневековье рыжую шевелюру приписывали самым большим грешникам: Каину, Иуде и Марии Магдалине. Родословная рыжих попадала под подозрение: их называли потомками датчан или испанских моряков из Великой Армады. Иными словами, никто из англичан не хотел нести ответственность за рыжеволосых детей. Родился рыжий – значит, враги виноваты. Считалось также, что рыжие обильно потеют и воняют лисой. От их дыхания на коже других людей появляются волдыри. Причем доставалось не только детям, но и матерям. Якобы рыжеволосого ребенка можно зачать, вступив в половую связь во время менструации.

Особая удача выпадала на долю тех матерей, чьи дети «рождались в рубашке», т. е. с амниотической оболочкой на голове. Во-первых, если сохранить счастливую «рубашку», ребенка ждет удача. Во-вторых, ребенок никогда не утонет. Ну а в-третьих, на этой удаче можно заработать!

Обычай продавать «рубашку» упоминается в начале романа «Дэвид Копперфилд»: «Я родился в сорочке, и в газетах появилось объявление о ее продаже по дешевке – за пятнадцать гиней. Но либо в ту пору у моряков было мало денег, либо мало веры и они предпочитали пробковые пояса, – я не знаю; мне известно только, что поступило одно-единственное предложение от некоего ходатая по делам, связанного с биржевыми маклерами, который предлагал два фунта наличными (намереваясь остальное возместить хересом), но дать больше, и тем самым предохранить себя от опасности утонуть, не пожелал».

Диккенс ничуть не преувеличивал – подобные сделки действительно заключались в XIX веке! Покупали «рубашку» как моряки, чтобы избежать кораблекрушений, так и юристы, поскольку «рубашка» наделяла любого человека даром убеждения. При необходимости рубашку можно было взять в долг, а после вернуть хозяевам. Именно так поступали родственники малыша из Норфолка, родившегося в 1891 году. Несколько раз его рубашку захватывали с собой друзья семьи, отправлявшиеся в плавание. Рубашка-путешественница побывала даже в Африке, куда ее увез солдат, воевавший в Англо-бурской войне. Во время Первой мировой она тоже не раз спасала жизни. В настоящее время чудесная рубашка хранится в Музее фольклора в Кембридже. Интересно, заимствуют ли ее хранители музея, если им предстоит серьезный разговор? Рубашку сберегали не всегда, но даже избавлялись от нее с выгодой. Повитухи в Кембриджшире бросали ее в огонь, а после сообщали матери, сколько раз рубашка трещала. Это число обозначало, сколько еще детей будет у роженицы.

Английский фольклор предписывал бережное обращение с молодыми матерями. Еще в шекспировские времена верили, что сквозняки губительны как для беременных, так и для рожениц. Подвергнуть женщину такой опасности было непростительным проступком. Отсюда и негодование Гермионы в «Зимней сказке» Шекспира, когда царственный супруг велит ей предстать перед судом сразу после родов:

Всем женам всех сословий

После родов дают покой, – меня ж

Сюда влекут по холоду, когда

Я так слаба еще.

(Пер. П. Гнедича)

Тот факт, что ее вывели из покоев «по холоду» (в оригинале – «на открытый воздух»), особенно возмущает королеву. Интересно, что в XIX веке эти поверья продолжали влиять на повседневную жизнь матерей из разных классов. Англичанки из состоятельных семей некоторое время после родов (вплоть до месяца) проводили в постели. К ним относились как к тяжелобольным, даже поили бульончиком из особой чашки для лежачих пациентов. Окна в спальне наглухо закрывали, чтобы не допустить сквозняков. Среди английского крестьянства тоже сохранялось трепетное отношение к молодым матерям. К примеру, в Уорикшире четыре дня после родов женщину держали взаперти и на особой диете. Ее рацион составляла смесь из пива, овса, сахара и специй под названием «кодл». По традиции, за угощение отвечала супруга местного помещика, если таковая имелась в наличии.


Вполне вероятно, что столь бережное отношение к недавно родившим матерям диктовалось не только заботой об их здоровье, но и суеверной боязнью того, что в этот момент женщина «осквернена кровью». Согласно ветхозаветным установлениям, некоторое время после родов женщина считалась нечистой, и только по истечении ритуальных сроков она должна была пройти очищение в храме. Эта традиция сохранялась в Англии под названием churching. Молодым матерям уже не нужно было приносить «однолетнего агнца во всесожжение и молодого голубя или горлицу в жертву за грех». Требовалось всего лишь посетить церковь, где женщина становилась на колени, выслушивала слова священника и приносила благодарность Богу за разрешение от бремени. В XVI–XVII веках, когда церковным церемониям еще придавали большое значение, с этим обрядом было связано множество предписаний и ограничений. Епископы настаивали на том, чтобы женщина приходила в церковь с покрытой головой. Изящная шляпка для такой оказии не годилась, волосы нужно было спрятать под платком. В противном случае священник мог отказать кокетке в проведении церемонии. Женщина, родившая вне брака, в те суровые годы не могла рассчитывать на обряд очищения, покуда не искупит свой проступок покаянием. Но в викторианскую эпоху интерес к ритуалу очищения пошел на спад. Зачастую к нему прибегали две категории женщин: суеверные особы, опасавшиеся сглаза, или жены и дочери англиканских священников, которым полагалось соблюдать все церковные обряды.

Следуя фольклорным предписаниям, перед очистительным обрядом женщина некоторое время не выходила на улицу, чтобы не гневить прохожих – встреча с «неочищенной» матерью грозила несчастьем. «Нечистое» состояние роженицы также привлекало к ней злые силы: фейри могли уволочь ее в качестве кормилицы для своего молодняка.

По мере того как дети подрастали, родители продолжали их оберегать. Проводя много времени подле колыбели, матери подмечали все, что происходило с малышом. Если маленький ребенок улыбался во сне, говорили, что он видит ангелов (как вариант – его целуют феи). По мнению умудренных опытом нянек, в первый месяц малютка видит во сне все грядущие события своей жизни. Поэтому матери старательно следили за выражением лица своего крохи. А ну как удастся отогнать дурные сны и тем самым обмануть судьбу?

Считалось, что если класть новорожденного на левый бок, он вырастет неуклюжим. Поэтому матушки и нянюшки приучали малышей спать на правом боку. Поскольку маленький ребенок постоянно нуждался в материнском присмотре, ее близости приписывали магические свойства. Например, мать якобы могла избавить ребенка от родимого пятна, если лизала пятно каждый день. С другой стороны, в Йоркшире верили, что веснушки на лице возникают от брызг материнского молока.


То, что мы сегодня посчитали бы закалкой, в XIX веке делали не только ради крепкого здоровья. Если родившегося зимой уорикширца валяли в снегу – значит, таким образом его хотели навсегда избавить от обморожений. А если валлийцы собирали дождевую воду и купали в ней малыша – так это для того, чтобы он начал, говорить как можно раньше. Особую заботу проявляли о нравственности. До года детям не позволяли смотреться в зеркало, чтобы не выросли гордецами.

Маленьких детей старались не перехвалить: пускай матери и млели от счастья, слушая похвалы щечкам и глазкам свои отпрысков, детей можно было запросто сглазить. Священнослужители тоже выступали против чрезмерной похвалы детей, но по иным причинам. Жестокую историю приводит собиратель шотландского фольклора Джеймс Напир: молодая шотландка не могла надышаться на своего первенца, а когда он внезапно скончался, так убивалась, что утешить ее пришли пастор и деревенский староста. Скорбящей матери сообщили, что она должна быть благодарна Богу за то, что тот устранил ее искушение – младенца, из-за которого она забыла о своем христианском долге. Нельзя уделять ребенку больше времени, чем ревнивому Богу. Впрочем, эта история скорее свидетельствует о противоположном: несмотря на проповеди священников и суровые предписания общества, матери старались ласкать детей хотя бы в младенчестве, пока жизнь не вынуждала их отдать своих малюток чужим людям – под присмотр, на обучение или в услужение.

Крещение

Говоря о крещении, необходимо разграничить церковный статус этого обряда и народные поверья. Посредством крещения маленький англичанин становился полноправным членом англиканской церкви. Крещение, как правило, проводили в следующее воскресенье после родов. Ребенка приносили в церковь, где священник окунал его в купель или, в случае слабого здоровья малыша, брызгал на него водой. Во время обряда у купели стояли крестные и в нужный момент отвечали на вопросы священника. Мальчику полагались два крестных отца и одна крестная мать, девочке – наоборот: две крестные матери и один крестный отец. Родители малыша не могли быть его крестными. Перед тем как окунуть ребенка в воду, священник просил крестных назвать имя младенца. Согласно уставу архиепископа Джона Пекхэма: «Священники не должны позволять, чтобы младенцев, особенно женского пола, нарекали вычурными, непотребными именами; в противном случае епископ во время конфирмации имеет право изменить ребенку имя». Другое дело, что архиепископ Пекхэм проживал в XIII веке, так что в XIX столетии его заветам уже не придавали особого значения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Суеверия викторианской Англии (Наталья Харса, 2011) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я