Скандал с Модильяни. Бумажные деньги (сборник) (Кен Фоллетт, 1976,1977)

«Скандал с Модильяни» – это детектив, в котором, как замечает автор, «разнообразные персонажи, в основном молодые люди, совершают проделки, ни одна из которых не приводит к предсказуемому итогу. Критики хвалили его, называя сюжет живым, энергичным, легким, ясным, занимательным, легким (еще раз) и захватывающим». В романе «Бумажные деньги» Кен Фоллетт, по его же собственным словам, «пытался показать, насколько тесно коррупция сблизила между собой преступный мир, высшие финансовые круги и журналистов. Поэтому концовка гораздо серьезнее, чем в «Скандале с Модильяни», – если разобраться, она почти трагична».

Оглавление

  • Скандал с Модильяни
Из серии: Ф.О.Л.Л.Е.Т.Т.

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Скандал с Модильяни. Бумажные деньги (сборник) (Кен Фоллетт, 1976,1977) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© Ken Follett, 1976, 1977

© Перевод. И.Л. Моничев, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Скандал с Модильяни

Предисловие автора

В современном остросюжетном романе герой, как правило, спасает мир. В традиционных приключенческих историях все куда скромнее: основной персонаж спасает собственную жизнь и, возможно, жизнь верного друга или отважной девушки. В еще менее сенсационных произведениях – незамысловатых, но добротно написанных повествованиях, которые составляли основу читательской диеты более чем столетие, – ставки могут быть даже ниже, хотя все равно только собственные усилия героя, его борьба, его решения самым драматическим образом определяют в итоге судьбу этого человека.

Я же никогда не верил, что подлинная жизнь устроена именно так. В реальности совершенно неподконтрольные обстоятельства определяют, жить нам или умереть, станем мы счастливее или несчастнее, приобретем богатство или ввергнемся в нищету. Простые примеры: большинство состоятельных людей попросту унаследовали большие деньги. Большинству из тех, кто хорошо питается, всего лишь повезло родиться в развитой стране. Большинство счастливых воспитывались в любящих семьях, а большинству горемык достались не вполне нормальные родители.

При этом я не отношусь к числу фаталистов, не верю, что все в жизни зависит от слепого случая. Мы не контролируем свои судьбы, как шахматист по собственной воле передвигает фигуры на доске, но жизнь и не игра в рулетку. Реальность сложнее. Механизмы, управление которыми для нас недостижимо – а зачастую и непостижимо, – руководят судьбой личности, хотя и наши решения, конечно же, имеют последствия, пусть не всегда именно те, каких мы ожидали.

Создавая «Скандал с Модильяни», я предпринял попытку написать новый тип романа, где сумел бы отразить нюансы подчинения индивидуальной свободы более мощным процессам. Этот амбициозный проект мне не удался. Вероятно, такой роман и не может быть написан: если Жизнь не зависит от личного выбора, то, по всей видимости, Литература зависит от него.

В итоге из-под моего пера вышел вполне жизнерадостный детектив, где разнообразные персонажи, в основном молодые люди, совершают проделки, ни одна из которых не приводит к предсказуемому итогу. Критики хвалили его, называя сюжет живым, энергичным, легким, ясным, занимательным, легким (еще раз), захватывающим. Меня разочаровало, что они не заметили изначальную серьезность моих намерений.

Но я больше не считаю книгу своей неудачей. Она захватывающе легка, но это не делает ее хуже. А тот факт, что она настолько отличается от задуманного мной произведения, не должен удивлять меня. В конце концов, он лишь доказывает правоту моей точки зрения.

Кен Фоллетт, 1985 г.

Часть первая

Грунтовка холста

искусстве не женятся. Им овладевают насильно.

На Эдгар Дега, художник-импрессионист

Глава первая

Пекарь провел по черным усам покрытым слоем муки пальцем, сделав их седыми, и невзначай внешне состарил себя лет на десять. Полки и стеллажи вокруг него были заняты удлиненными батонами свежего хрустящего хлеба, наполняя ноздри знакомым запахом, а грудь – тихой гордостью и удовлетворением. Этим утром он выпек уже вторую партию. Дела шли бойко, поскольку держалась хорошая погода. Немного солнца, и ты всегда можешь рассчитывать, что оно выманит парижских домохозяек из своих гнездышек на улицы города для покупки добротно испеченного хлеба.

Он посмотрел через витрину булочной, прищурив глаза от яркого света, бившего в стекло. Улицу пересекала хорошенькая девушка. Хозяин прислушался и уловил звук голоса жены в задней части дома, на повышенных тонах спорившей с их наемным работником. Ссора продлится несколько минут, так получалось всегда. Удостоверившись в безопасности, булочник позволил себе похотливо рассмотреть девушку.

На ней было легкое летнее платье без рукавов. По мнению пекаря, оно выглядело дорогим, хотя он не считал себя докой по этой части. Нижняя кромка расклешенного подола грациозно покачивалась выше коленей, подчеркивая стройность ее ничем не прикрытых ножек, обещая мимолетный взгляд на соблазнительное женское нижнее белье, но никогда не позволяя надеждам сбыться.

Слишком худощава, решил булочник, когда она приблизилась. И груди маловаты – они даже не подпрыгивали в такт ее широким и уверенным шагам. Двадцать лет совместной жизни с Жанной-Мари не отбили у хозяина булочной пристрастия к пышным, пусть и чуть обвисшим формам.

Девушка вошла в магазин, и булочник разглядел теперь, что она далеко не красавица. Лицо чересчур удлиненное и тонкое, ротик маленький и лишенный пикантности, со слегка выступающими вперед верхними зубами. У нее были русые волосы, немного выгоревшие на солнце.

Она выбрала на полке батон, проверила хруст корочки чуткими пальцами и удовлетворенно кивнула. Не красотка, но определенно вызывает вожделение, подумал пекарь.

Ее кожа казалась мягкой и нежной. Но именно манера держать себя приковывала внимание мужчин, заставляла оборачиваться вслед. Уверенная и хладнокровная, она сообщала миру: эта девушка делает только то, чего хочет сама, и ничего другого. Хозяин булочной сказал себе, что не стоит искать другого определения. Девушка была сексуально привлекательна. Вот это в самую точку.

Он поиграл плечами, чтобы освободить рубашку, прилипшую к пропотевшей спине.

– Тепло сегодня, не правда ли? – произнес он.

Девушка достала из кошелька монеты и заплатила за хлеб. В ответ на его реплику улыбнулась и вдруг оказалась действительно красивой.

– Солнце! Обожаю его, – сказала она, защелкнула кошелек и открыла дверь. – Спасибо! – бросила через плечо, выходя на улицу.

В ее французском языке звучал чуть заметный иностранный акцент. Английский, как показалось булочнику. Но, возможно, он только вообразил себе это, глядя на цвет ее лица. Он продолжал смотреть на ее попку, когда она снова пересекала улицу, завороженный движениями ягодиц, заметными даже под хлопком платья. Она, должно быть, возвращалась в квартиру какого-нибудь молодого патлатого музыканта, продолжавшего валяться в постели после бурно проведенной ночки.

Пронзительный голос Жанны-Мари раздался ближе, разбив вдребезги все фантазии мужа. Тот тяжело вздохнул и бросил полученные от девушки монеты в одно из отделений кассового аппарата.


Ди Слейн улыбалась, удаляясь от булочной по тротуару. Легенды подтверждались: французские мужчины чувственнее англичан. Взгляд пекаря почти не скрывал сладострастия, а затем глаза оценивающе впились ей пониже спины. Английский булочник лишь мельком бы посмотрел из-за стекол очков на ее грудь.

Она чуть откинула голову назад, убрав пряди волос за уши, чтобы позволить горячим солнечным лучам беспрепятственно падать на лицо. Все чудесно! Эта жизнь, это парижское лето. Никакой учебы, никаких экзаменов, никаких сочинений, никаких лекций.

Спать с Майком, поздно просыпаться, проводить дни за книгами, которые давно хотела прочитать, или среди картин, особенно ей нравившихся, а вечером встречаться с интересными, эксцентричными людьми.

Скоро все должно кончиться. Еще немного, и ей предстояло принять решение, что делать со своей будущей жизнью. А пока она находилась в состоянии неопределенности, просто наслаждалась жизнью по своему вкусу, не имея перед собой четкой цели, которая бы диктовала, как ей следует проводить каждую минуту.

Она свернула за угол и вошла в небольшой, непритязательный с виду многоквартирный жилой дом. Когда она миновала кабинку с крохотным окошком, оттуда донесся тонкий голосок консьержки:

– Мадмуазель!

Седовласая женщина отчетливо делила свое обращение по слогам, ухитряясь придать ему чуть обвинительный оттенок, как бы подчеркивая тот скандальный факт, что Ди не состояла в браке с мужчиной, снимавшим здесь квартиру. Ди снова улыбнулась. Парижский роман не был бы совершенен без фигуры не одобряющей его консьержки.

– Телеграмма, – сказала женщина.

Она положила конверт на полку под окошком и пропала в полумраке своей пропахшей кошками конуры, словно торопилась отстраниться целиком и полностью от аморальных юных девиц и получаемых ими телеграмм.

Ди схватила конверт и взбежала по ступенькам лестницы. Послание было адресовано ей, и она заранее знала его содержание.

Ди вошла в квартиру, где положила батон и телеграмму на стол в тесноватой кухне. Засыпала зерна в кофемолку и включила ее нажатием кнопки. Машина шумно заскрежетала, превращая в порошок коричнево-черные зерна.

Словно в ответ, донесся чуть завывающий звук электробритвы Майка. Порой только многообещающим запахом кофе и можно было выманить его из постели. Ди заварила полный кофейник и нарезала свежий хлеб.

Квартира Майка была малогабаритной и обставленной старой мебелью в неопределенном стиле. Если бы ему хотелось чего-то более просторного, он смог бы, несомненно, это себе позволить. Но Ди настояла, чтобы они держались подальше от отелей и фешенебельных кварталов. Ей хотелось провести лето среди французов, а не в окружении космополитической толпы вечных скитальцев на реактивных самолетах, и она добилась своего.

Жужжание бритвы оборвалось, и Ди налила кофе в две чашки.

Майк вошел в тот момент, когда она ставила чашки на круглый деревянный столик. На нем были полинявшие, все в заплатках джинсы «ливайз», а верхняя пуговица синей хлопчатобумажной рубашки была расстегнута, обнажая полоску черных волос на груди и медальон на короткой серебряной цепочке.

– Доброе утро, милая, – сказал он, обогнул стол и поцеловал ее. Она обняла его, прижавшись, и страстно ответила на поцелуй. – Ничего себе! Это было сильно для столь раннего часа, – заметил он, расплывшись в широкой калифорнийской улыбке, и сел.

Ди смотрела на мужчину, благодарно потягивавшего сваренный ею кофе, и раздумывала, хотела бы она провести с ним всю свою жизнь или нет. Их связь длилась уже год, и она начала постепенно привыкать к нему. Ей нравились его цинизм, его чувство юмора, его лихой, с намеком на пиратский, стиль поведения. Их обоих интересовало искусство, и интерес доходил почти до одержимости, хотя его больше увлекала возможность делать на этом деньги, в то время как ее поглощали сложности и детали процесса творчества. Они возбуждали друг друга – в постели и вне ее, – став прекрасной парой.

Он поднялся, налил еще кофе и раскурил сигареты для них обоих.

– Ты необычно тиха, – сказал он своим басовитым голосом с американским прононсом. – Постоянно думаешь о своих результатах? Пора бы им уже прислать их тебе.

– Они как раз пришли сегодня, – ответила она. – Я лишь оттягивала момент вскрытия телеграммы.

– Что? Так зачем медлить? Давай же, мне не терпится узнать о твоих успехах.

– Хорошо. – Она взяла конверт и снова уселась, потом развернула единственный листок тонкой бумаги, просмотрела и подняла взгляд на Майка, широко улыбнувшись.

– Боже мой, я получила круглые пятерки, – сказала она.

Он в волнении вскочил на ноги.

– Ур-ра! – вскричал он с восторгом. – Я так и знал! Ты – гениальна! – И он начал подвывать мелодию, быстро имитируя танец в стиле кантри с Дикого Запада, с воплями «Йя-ху-у!», с подражанием звукам стальных струн гитары, кружась по кухне с воображаемой партнершей.

Ди не могла сдержать смеха.

– Ты самый юный и легкомысленный тридцатидевятилетний мужчина, какого я только встречала в жизни, – выдохнула она.

Майк поклонился в ответ на воображаемые аплодисменты и сел за стол.

– Итак? – спросил он. – Что сие означает? Я имею в виду для твоего будущего?

Ди снова стала очень серьезной.

– Это значит, что пора браться за докторскую по философии.

– Как, еще одна ученая степень? Ты ведь уже бакалавр истории искусств и в придачу имеешь диплом знатока живописи. Не пора ли перестать быть профессиональной студенткой?

– А зачем? Учеба приносит мне удовольствие, и если они готовы оплачивать мне занятия до конца жизни, то почему бы не воспользоваться возможностью?

– Но тебе платят совсем немного.

– Что верно, то верно. – Ди выглядела задумчивой. – А мне, конечно, хотелось бы на чем-то сделать себе солидное состояние. Но у меня впереди очень много времени. Я всего-то двадцати пяти лет от роду.

Майк потянулся через стол и взялся за ее руку.

– Почему бы тебе не поработать на меня? Я стану платить тебе большие деньги – те, которых ты действительно стоишь.

Она помотала головой.

– Не хочу въехать в рай на твоих плечах. Мне надо всего добиться самой.

– А по-моему, ты кое-где с удовольствием на мне катаешься, – ухмыльнулся он.

Она бросила на него притворно косой взгляд, но потом согласилась:

– Я это дело еще как люблю! – сказала она, подражая его акценту, однако сразу же отняла руку. – Но все же я напишу диссертацию. А если она удостоится публикации, срублю на этом приличных деньжат.

– На какую тему?

– Ну, у меня есть пара идей. Наиболее многообещающе выглядит тема взаимосвязи творчества и наркотиков.

– Отличная дань современной моде!

– И тем не менее оригинальная. Думаю, удастся показать, что злоупотребление дурманом полезно для искусства, но губительно для художников.

– Превосходный парадокс. Где начнешь работу?

– Здесь. В Париже. Местное артистическое сообщество начало курить травку еще в первые два десятилетия XX века. Только называли они ее гашишем.

Майк кивнул.

– Не откажешься от небольшой помощи с моей стороны, чтобы было от чего оттолкнуться?

Ди потянулась к пачке сигарет и достала себе одну.

– Конечно, не откажусь, – сказала она.

Он дал ей прикурить от своей зажигалки.

– Есть один старик, с которым тебе просто необходимо пообщаться. Он дружил с добрым десятком выдающихся мастеров, живших здесь еще перед Первой мировой войной. Пару раз он наводил меня на след очень хороших картин. От его деятельности тогда слегка разило криминалом. Он, например, поставлял проституток в качестве натурщиц – хотя и для других услуг тоже, – молодым живописцам. Теперь сильно одряхлел. Ему, вероятно, уже за девяносто. Но память его не подводит.


В крошечной гостиной, одновременно служившей спальней, стоял не слишком приятный запах. Вонь из расположенной на первом этаже рыбной лавки проникала повсюду, сочась сквозь ничем не покрытые доски пола, впитываясь в побитую старую мебель, в простыни односпальной кровати в углу, в выцветшие портьеры на единственном небольшом окне. И дым трубки старика не перебивал рыбных запахов, но лишь подчеркивал унылую атмосферу комнаты, где слишком редко делали уборку.

Зато по стенам висели полотна постимпрессионистов, стоившие целого состояния.

– Все это подношения от самих художников, – небрежно пояснил старик. Ди пришлось напрягаться, чтобы понимать его тяжелый парижский диалект. – Им вечно не хватало денег, чтобы заплатить долги. И я охотно брал картины, зная, что наличных у них не будет никогда. Но в то время я еще не любил всю эту живопись. Только теперь, понимая, почему они писали именно так, мне стали нравиться их работы. К тому же каждая пробуждает воспоминания.

Этот человек был уже совершенно лыс, а кожа на лице побледнела и обвисла. Низкорослый, он передвигался с трудом, но его маленькие черные глазки порой вспыхивали искренним энтузиазмом. Ему придало сил общение с этой миленькой англичанкой, хорошо говорившей по-французски, а улыбавшейся ему так, словно он снова был молод и хорош собой.

– Вас не слишком часто беспокоят желающие приобрести ваши холсты? – спросила Ди.

– Больше не беспокоят вообще. Но я сам одалживаю картины на время за определенную плату. – В его глазах промелькнули плутовские искры. – Так я могу покупать необходимый мне табачок, – добавил он, воздевая трубку вверх, как бокал, чтобы произнести тост.

Только после этой реплики Ди поняла, какой запах ощущался наряду с обычным табачным: хозяин курил смесь с марихуаной. Она кивнула с видом знатока вопроса.

– Не желаете попробовать? У меня есть все для этого, – предложил он.

– Спасибо, не откажусь.

Он передал ей жестянку с табаком, лист сигаретной бумаги и небольшой кубик смолы. Ди принялась скручивать для себя косячок.

– Ох уж эти молодые девушки! – умиленно произнес старик. – На самом деле наркотики для вас вредны, конечно же. Не надо бы мне соблазнять неискушенных. Сам я курил это всю сознательную жизнь, и мне уже поздно что-то менять.

– И тем не менее вам наркотики не помешали прожить долго, – заметила Ди.

– Ваша правда. Мне в этом году стукнет восемьдесят девять, если не ошибаюсь. И семьдесят лет я курил свой особый табачок каждый божий день, если исключить срок в тюрьме, разумеется.

Ди облизала край пропитавшейся смолой бумаги и закончила трудиться над самокруткой. Прикурила от маленькой позолоченной зажигалки, вдохнула дым.

– Художники употребляли тогда гашиш в больших количествах? – спросила она.

– О, да. Я сколотил на нем огромные деньги. Некоторые тратили на него все до последнего гроша. Дедо[1] страдал от этого больше всех, – добавил он с отстраненной улыбкой и бросил взгляд на карандашный набросок на стене, с виду поспешно выполненную зарисовку женской головки – овал лица и удлиненный тонкий нос.

Ди разглядела подпись под скетчем.

– Модильяни?

– Да. – Глаза старика видели сейчас только прошлое, и разговаривал он будто бы с самим собой. – Он всегда носил коричневый вельветовый пиджак и большую фетровую шляпу с обвисшими полями. Любил говаривать, что искусство должно оказывать на людей воздействие, подобное гашишу: открывать им красоту, ту красоту, которую они обычно не умеют разглядеть. А еще он много пил, чтобы видеть уродливость вещей. Но любил он только гашиш. Грустно было слышать его размышления на эту тему. Насколько я знаю, его воспитывали в строгости. Кроме того, он отличался хрупким здоровьем, и его тревожило употребление наркотиков. Тревожило, но не мешало ими пользоваться до самозабвения.

Старик улыбнулся и закивал, словно хотел показать, что согласен с подсказанным памятью.

– Жил он тогда на Импасс Фальгьер. Был так беден, что довел себя до полного истощения. Помню, он однажды забрел в египетские залы Лувра и вернулся, заявив, что больше во всем музее и смотреть не на что! – Старик весело рассмеялся. – Хотя всегда был преисполнен меланхолии, – добавил он уже снова серьезным тоном. – Вечно носил с собой в кармане томик «Песен Мальдорора» и мог наизусть цитировать множество других стихов французских поэтов. Конец жизни Модильяни пришелся на расцвет кубизма. Возможно, именно кубизм и доконал его.

Ди заговорила тихо и мягко, чтобы направить ход мыслей старика в нужное русло, не нарушая плавности их течения.

– Дедо когда-нибудь творил, будучи под кайфом?

Ее собеседник чуть слышно рассмеялся.

– О, да, – ответил он. – Под воздействием наркотиков он работал очень быстро, непрерывно выкрикивая, что это станет его шедевром, его самым великим произведением, и теперь весь Париж увидит, какой должна быть настоящая живопись. Он выбирал ярчайшие из красок, буквально швыряя их на холст. Друзья внушали ему, что так работать бессмысленно, бесполезно, ужасно, а он тогда посылал их к дьяволу: они казались ему слишком невежественными для понимания, как именно создается искусство двадцатого столетия. Позже, придя в себя и успокоившись, он с ними соглашался, забрасывая полотно в угол. – Старик посасывал мундштук трубки, заметил, что она погасла, и потянулся за спичками. Чары были разрушены.

Ди склонилась вперед на жестком стуле с высокой спинкой, забыв о косяке у себя между пальцами. В ее голосе слышалось с трудом сдерживаемое возбуждение.

– И куда же делись все эти холсты? – спросила она.

Старик вновь прикурил трубку и уселся поудобнее, ритмично втягивая дым и выдыхая его. И это регулярное всасывание и шумный выдох, всасывание и снова шумный выдох постепенно вернули его в мир грез о прошлом.

– Бедняга Дедо, – сказал он. – Ему нечем стало платить за квартиру. Некуда было податься. Домовладелец дал ему двадцать четыре часа, чтобы освободить помещение. Дедо пытался продавать картины, но те немногие, кто понимал тогда, насколько они хороши, имели чуть ли не меньше денег, чем он. Ему пришлось перебраться к другому художнику. Не помню, к кому именно, но там едва хватало места для самого Дедо, не говоря уже о его произведениях. Те картины, которые все же ему нравились, он отдал на хранение близким друзьям. А остальное… – Старик захрипел, словно воспоминание вызвало приступ боли. – Как сейчас вижу: он бросает их в тачку и толкает ее вниз по улице. Находит пустырь, сваливает в центре и поджигает. «А что еще мне остается с ними делать?» – только и твердил он. Я, наверное, мог бы ссудить его деньгами, но он уже был всем должен большие суммы. Однако когда я увидел, как горят его картины, то пожалел, что не вмешался вовремя. Видите ли, я никогда не был святым. Ни в молодости, ни тем более в старости.

– И все полотна, созданные под воздействием гашиша, сгорели в том костре? – Голос Ди перешел почти в шепот.

– Да, – ответил старик. – Практически все.

– Практически? То есть что-то он пощадил?

– Нет, сам он не пощадил ничего. Но кое-что раздал разным людям. Я уже и забыл, кому, но разговор с вами возродил воспоминания. Был вот один священник в его родном городе, который коллекционировал восточные ковры. Не помню, в чем заключалась причина его интереса. То ли из-за их целебных свойств, то ли он считал их предметами высокой духовности. Что-то в этом роде. На исповеди Дедо признался ему в пагубных пристрастиях и получил отпущение грехов. А потом святой отец захотел увидеть, что у него получалось под воздействием гашиша. Дедо послал ему картину, но только одну, насколько я помню.

Самокрутка обожгла Ди пальцы, и она бросила ее в пепельницу. Старик вновь раскурил погасшую трубку, а Ди поднялась.

– Спасибо вам за согласие побеседовать со мной, – сказала она.

– М-м-м… – Сознание этого человек еще не до конца вернулось из прошлого. – Надеюсь, наш разговор поможет вам в работе над диссертацией.

– Разумеется, поможет, – отозвалась Ди. Затем под воздействием секундного порыва она склонилась над креслом хозяина и поцеловала его в лысую макушку. – Вы были очень добры.

Его тусклые глаза снова живо блеснули.

– Много воды утекло с тех пор, как хорошенькая девушка в последний раз поцеловала меня.

– Из всего, что вы мне сказали, только это кажется мне неправдоподобным. – Она еще раз улыбнулась и вышла из двери его квартиры.

Оказавшись на улице, она с трудом сдерживала радость. Какой прорыв! А ведь семестр даже еще не начался! Она сгорала от желания с кем-то поделиться всем услышанным. Но сразу вспомнила – Майка нет: он на пару дней улетел по делам в Лондон. Кому еще можно обо всем рассказать?

Ди зашла в кафе и чисто импульсивно купила почтовую открытку. Потом с бокалом вина села за столик, чтобы написать текст. На лицевой стороне открытки было изображено само кафе и вид улицы, на которой оно располагалось.

Потягивая свое vin ordinaire, она раздумывала, кому бы отправить весточку. Нужно же сообщить новости о результатах экзаменов и членам семьи. Мама, конечно, обрадуется в своей обычной сдержанной манере, потому что втайне всегда мечтала, чтобы дочь стала членом вымирающего светского общества, танцевала на балах и училась гарцевать, демонстрируя выездку лошади. Но она не в силах по-настоящему оценить блестяще пройденного испытания экзаменами. А кто же сможет?

Потом до нее дошло, кто больше остальных будет искренне рад за нее.

И написала:


«Дорогой дядя Чарльз!

Хочешь верь, хочешь – нет, но я получила отличные оценки на экзаменах!!! Но что еще более невероятно, мне удалось напасть на след пропавшего Модильяни!!!

С любовью, Д.»

Купила марку, наклеила на открытку и опустила ее в почтовый ящик на обратном пути в опустевшую на время квартиру Майка.

Глава вторая

Жизнь лишилась остатков былого блеска, размышлял Чарльз Лампет, расслабленно сидя в кресле столовой, изготовленном в стиле королевы Анны. К примеру, вот это место, дом его друга, видело когда-то приемы и балы, какие можно в наши дни увидеть только в высокобюджетных исторических кинофильмах. По меньшей мере два премьер-министра ужинали в этой самой комнате с длинным дубовым столом, где стены в тон ему отделаны такими же деревянными панелями. Но и комната, и особняк, как и их владелец лорд Кардуэлл, принадлежали к исчезавшему миру.

Лампет выбрал сигару из коробки, протянутой ему дворецким, и позволил слуге дать ему огня, чтобы раскурить ее. Глоток замечательного выдержанного бренди дополнил ощущение довольства. Еда была великолепна, жены двух мужчин по старой традиции сразу же удалились из-за стола, и теперь ничто не помешает их беседе. Дворецкий поднес зажигалку к сигаре Кардуэлла и выскользнул из комнаты. Мужчины некоторое время с удовлетворенным видом пускали струйки дыма. Они дружили так давно, что затянувшееся молчание никак не могло служить для них источником какой-либо неловкости. Затем Кардуэлл нарушил тишину.

– Как дела на художественном рынке? – поинтересовался он.

Лампет с самоуверенной улыбкой ответил:

– Бум продолжается, как происходит уже много лет.

– Никогда не понимал экономических механизмов этого, – заметил Кардуэлл. – Почему твой бизнес настолько процветает?

– Как ты сам понимаешь, здесь все довольно-таки сложно, – сказал Лампет. – Мне представляется, что начало положили американцы, внезапно осознавшие достоинства произведений искусства незадолго до Второй мировой войны. А затем сработала старая схема «спрос рождает предложение», и цены на работы мастеров прошлого взлетели до небес. Но уже скоро мастеров прошлого стало не хватать, и эти люди обратились к нынешнему столетию.

– Где ты и нашел свою нишу, – перебил его Кардуэлл.

Лампет кивнул, но скорее в знак оценки высокого качества поданного бренди.

– Когда после окончания войны я открыл свой первый салон, приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы продать вещь, написанную после 1900 года. Но мы проявили упорство. Поначалу заинтересовались лишь некоторые, цены постепенно росли, а затем хлынул поток покупателей. Именно тогда импрессионисты стали пользоваться неслыханной популярностью.

– И очень многие хорошо нагрели на их приобретении руки, – прокомментировал Кардуэлл.

– Не столь уж многие, как тебе представляется, – возразил Лампет. Он чуть ослабил узел галстука-бабочки под двойным подбородком. – Это подобно покупке акций или ставкам на бегах. Поставь на фаворита, и обнаружишь, что все остальные поступили так же, а потому призовые не столь уж высоки. Если хочешь приобрести акции из числа «голубых фишек», приходится дорого платить за них, и потому твой выигрыш при последующей продаже окажется минимален.

Он сделал паузу.

– Это же относится к произведениям живописи. Купи Веласкеса, и тебе наверняка удастся заработать на нем. Но придется вложить так много, что нужно будет выжидать несколько лет, чтобы доход составил пятьдесят процентов. Единственные люди, кто действительно сделал себе состояние, это те, кто просто покупал картины, которые им нравились, и лишь позже открыли, что обладали хорошим вкусом, когда стоимость их коллекций резко взлетела к звездам подобно ракете. То есть такие люди, как ты сам.

Кардуэлл кивнул, и несколько прядей его седых волос шевельнулись. Он дотронулся до кончика своего длинного носа.

– Сколько, по-твоему, сейчас стоит мое собрание?

– Боже! – Лампет даже нахмурился, сдвинув черные брови над переносицей. – Прежде всего это зависит от того, каким образом ее продавать. А во-вторых, для точной оценки понадобится неделя работы эксперта.

– Меня устроит и приблизительная оценка. Ты же знаешь мои картины – большинство из них приобрел для меня ты.

– Верно, – Лампет вызвал в памяти образы двадцати или тридцати полотен, вывешенных в этом особняке, и мысленно оценил каждую. Затем, закрыв глаза, произвел в уме простое сложение сумм. – Никак не меньше миллиона фунтов, – подвел он итог вычислениям.

Кардуэлл снова кивнул.

– Результат моих собственных подсчетов оказался таким же, – сказал он. – Чарли, мне как раз необходим миллион фунтов.

– Господи всемогущий! – Лампет от удивления выпрямился в кресле. – Неужели ты собираешься продать коллекцию?

– Боюсь, это стало необходимостью, – с грустью ответил Кардуэлл. – Я надеялся передать ее в дар нации, но реальности деловой жизни определяют все. Моя компания непомерно разрослась, бюджет не выдерживает. Необходимо значительное вливание капитала в течение ближайших двенадцати месяцев, или мы пойдем ко дну. Ты же знаешь, я уже несколько лет подряд распродавал небольшие участки имения, чтобы удержаться на поверхности.

Он поднес к губам округлый бокал с бренди и отпил из него.

– Молодые наездники наконец поравнялись со мной, – продолжал он. – Новые метлы по-новому метут в мире финансов. Наши методы работы устарели. И я покину бизнес, как только компания станет достаточно надежной для передачи в другие руки. Пусть молодые и лихие всадники мчатся дальше.

Нотки усталого отчаяния в голосе друга даже слегка рассердили Лампета.

– Молодые всадники! – презрительно воскликнул он. – Их время еще придет, но не сейчас.

Кардуэлл тихо рассмеялся.

– Не горячись, Чарли. Мой отец пришел в ужас, когда я объявил о своем намерении заниматься бизнесом в Сити. Помню, как он сказал: «Но ведь ты же унаследуешь титул!», словно это само по себе исключало для меня всякую возможность делать большие деньги самостоятельно. А ты сам? Как отреагировал твой отец на открытие тобой первой художественной галереи?

Лампет признал его правоту, невольно улыбнувшись.

– Он посчитал это никчемным занятием для потомственного воина.

– Видишь, мир всегда принадлежал юным и смелым всадникам с отточенными клинками. А потому продай мои картины, Чарли.

– Но коллекцию придется раздробить на части, чтобы выручить как можно больше.

– Тебе виднее. Ты – специалист. А для меня нет смысла проявлять по этому поводу излишнюю сентиментальность.

– И все же некоторые полотна нужно пока сохранить, чтобы устроить сначала выставку. Давай прикинем: Ренуар, два Дега, несколько холстов Писарро, три Модильяни… Мне придется поломать над этим голову. Сезанн, разумеется, пойдет только с аукциона.

Кардуэлл поднялся, показав весь свой могучий рост, на дюйм или два превышавший шесть футов.

– Что ж, не станем слишком долго оплакивать покойников. Не присоединиться ли нам к нашим леди?


Художественная галерея «Белгравия» обстановкой напоминала провинциальный музей, но достаточно высокого класса. Тишина здесь ощущалась почти физически, когда Лампет в черных туфлях с лакированными носами бесшумно пересек помещение по простому оливково-зеленому ковровому покрытию. В десять часов утра галерея только что открылась, и клиентов пока не было. Тем не менее сразу три его помощника, одетые в черные с полоской костюмы, ждали покупателей в приемной, готовые к услугам.

Лампет кивком поздоровался с ними и прошел через расположенный на первом этаже главный салон, наметанным глазом окидывая по пути картины на стенах. Кто-то совершенно неуместно вывесил произведение современного абстракциониста рядом с работой старого примитивиста, и Лампет сделал зарубку в памяти, чтобы распорядиться навести здесь порядок. Экспонаты не имели ценников, что делалось вполне сознательно. Люди должны сразу почувствовать: любые разговоры о таких низменных материях, как деньги, будут встречены с неодобрением этими элегантно одетыми продавцами. Чтобы не уронить высокой самооценки, клиенту приходилось убеждать себя в собственной принадлежности к этому же миру, где деньги становились всего лишь деталью, столь же незначительной, как позже дата на выписанном ими чеке. И тогда они готовы были потратить больше. Чарльз Лампет был прежде всего деловым человеком и только потом – любителем искусства.

Он поднялся по широкой лестнице на второй этаж, обратив внимание на свое отражение в стекле под рамкой из багета. Галстук был аккуратно завязан в небольшой узел, воротничок сорочки накрахмален до хруста, костюм от лучшего портного с Сэвил-роу сидел безукоризненно. Жаль, он набрал столько лишнего веса, но все равно для своего возраста смотрелся вполне привлекательно. Чарльз инстинктивно расправил плечи.

А потом сделал еще одну отметку в памяти: эту раму следовало снабдить не бликующим стеклом. Оно прикрывало рисунок тушью, и тот, кто его так оформил, совершил очевидную оплошность. Лампет вошел в свой кабинет, где подцепил зонт к крюку вешалки для верхней одежды. Затем встал у окна и посмотрел на Риджент-стрит, прикурив первую за день сигару. Наблюдая за потоком транспорта, он мысленно составил список дел, предстоявших ему с этого момента и до первой порции джина с тоником в пять часов вечера.

Лампет повернулся, когда в кабинет вошел его младший партнер Стивен Уиллоу.

– Доброе утро, Уиллоу, – сказал он и сел за свой рабочий стол.

– Доброе утро, Лампет, – отозвался Уиллоу.

Они держались привычки обращаться друг к другу по фамилиям, хотя работали вместе уже шесть или семь лет. Лампет в свое время привлек к бизнесу Уиллоу для расширения масштабов деятельности «Белгравии»: Уиллоу удалось создать собственный небольшой салон только лишь на поддержке контактов с группой молодых художников, каждый из которых постепенно стал популярен. Как раз в тот момент Лампет стал замечать, что «Белгравия» не совсем поспевает за новыми тенденциями рынка, а Уиллоу сумел быстро найти способ угнаться за новомодными веяниями. Их партнерство складывалось успешно, несмотря на разницу в возрасте, достигавшую десяти или пятнадцати лет. Уиллоу обладал схожими с Лампетом художественными вкусами и деловой хваткой.

Уиллоу положил на стол папку и отклонил предложенную ему сигару.

– Нам надо поговорить о Питере Ашере, – сказал он.

– Ах, да! С ним что-то не так, а я пока понятия не имею, в чем проблема.

– Мы взяли его под свое крыло, когда обанкротилась галерея «Шестьдесят девять», – начал Уиллоу. – У них он примерно год приносил прибыль. Один холст ушел за тысячу. Цены на большинство остальных превышали пятьсот фунтов. Но после перехода к нам продались только две его картины.

– Быть может, мы неверно оцениваем его вещи?

– В тех же пределах, в каких он оценивался, продаваясь через «Шестьдесят девять».

– Ты же знаешь, они способны на мелкие пакости, верно?

– Думаю, к ним они и прибегли. Подозрительно большое число его работ снова появилось на рынке вскоре после продажи.

Лампет кивнул. Шила в мешке не утаишь. Чуть ли не всему миру был уже известен трюк, использовавшийся некоторыми торговцами, покупавшими картины сами у себя, чтобы искусственно поднять спрос на молодого живописца.

Лампет продолжал:

– И потом, я остаюсь при своем прежнем мнении, что мы не самая подходящая галерея для Ашера. – Он заметил помрачневшее лицо партнера и добавил: – Я вовсе не критикую его, Уиллоу. В свое время он стал сенсацией. Но Ашер принадлежит к авангардистскому течению, и ему, быть может, не пошла на пользу связь со столь респектабельной галереей, как наша. Хотя это уже в прошлом. Я все еще считаю его замечательным молодым художником, для которого мы должны не пожалеть усилий.

Уиллоу передумал по поводу сигары и взял одну из коробки, стоявшей на инкрустированной поверхности стола Лампета.

– Да, я придерживаюсь такой же точки зрения. Обсудил с ним возможность персональной выставки. Он говорит, что наберет достаточно работ для нее.

– Хорошо. Тогда, вероятно, в Новом зале?

Помещение основной галереи было слишком велико, чтобы целиком отдавать его под экспозицию одного и к тому же еще ныне здравствующего современного живописца, а потому подобные персональные выставки устраивались в маленьких салонах или же в отдельной части здания на Риджент-стрит.

– Идеально.

Но Лампет не удержался от задумчивого замечания:

– И все же, не окажем ли мы ему гораздо большую услугу, позволив перейти к кому-то другому?

– Вероятно, но только подумайте, достойно ли это будет выглядеть со стороны? Как воспримет его уход художественная общественность?

– Здесь вы совершенно правы.

– Значит, я могу ему сказать, чтобы готовился?

– Нет, не сейчас. Не исключено, у нас в планах появится нечто более грандиозное. Вчера меня пригласил к ужину лорд Кардуэлл. Он хочет продать свою коллекцию.

– Бог ты мой, бедняга. Но для нас это сложнейшая работа.

– Вот именно, и проделать ее нужно крайне осторожно. Я все еще обдумываю вопрос со всех сторон. Так что давайте пока оставим вопрос с Ашером открытым на какое-то время.

Уиллоу искоса стал всматриваться в сторону окна. Знакомый Лампету признак, что партнер силится напрячь свою память.

– В собрании Кардуэлла есть два или три Модильяни, если не ошибаюсь? – спросил он после паузы.

– Да, есть.

Лампету не приходилось удивляться, что Уиллоу известно об этом: в силу профессиональных обязанностей торговец произведениями искусства обязан был знать, где именно находились сотни и сотни картин, кто являлся их собственником и во что они оценивались.

– Любопытно, – продолжал Уиллоу. – Вчера, когда вы уже уехали, я получил известия из Бонна. Там на рынке появилась коллекция набросков Модильяни.

– Что за наброски?

– Карандашные эскизы для скульптур. Они, конечно же, пока не выставлены в открытую продажу. Можем при желании приобрести.

– Отлично. Купим их в любом случае. Я предполагаю, что стоимость работ Модильяни обязательно будет еще расти. Какое-то время его недооценивали, знаете ли, поскольку он не вписывается четко ни в одно из направлений.

Уиллоу поднялся.

– Тогда я свяжусь со своим человеком в Германии и отдам распоряжение покупать. А если Ашер начнет приставать с вопросами, придется чуть охладить его пыл.

– Да. Но будьте максимально тактичны.

Уиллоу вышел, а Лампет подтянул к себе лоток с утренней корреспонденцией. Взялся сначала за конверт, предусмотрительно уже вскрытый для удобства, но потом его взгляд упал на лежавшую под ним открытку. Отложив конверт, он достал открытку из лотка. Посмотрел на лицевую сторону, узнав в изображении парижскую улицу. Потом перевернул и прочитал текст. Сначала он вызвал только улыбку: телеграфный стиль и лес из восклицательных знаков.

Но затем Лампет откинулся в кресле и задумался. Его племянница умела напускать на себя вид немного ветреной особы, но обладала острым умом и хладнокровной целеустремленностью. Она обычно говорила именно то, что имела в виду, пусть порой ее слова звучали старомодной болтовней «свободной женщины» в стиле 20-х годов.

Лампет оставил прочие письма в лотке, сунул открытку в карман, прихватил зонтик и вышел из галереи.


Все в этом агентстве было обустроено с крайней сдержанностью и осторожностью. Даже вход. Его расположение так тщательно продумали, что посетителя никто не смог бы разглядеть с улицы, когда он выходил из такси, расплачивался с шофером, а затем скрывался за дверью в боковой части колоннады над крыльцом.

Сотрудники, всегда готовые к услугам, в чем-то походили на продавцов из художественного салона, хотя и по совершенно иным причинам. Если бы их вынудили в точности сказать, чем конкретно занимается их агентство, они бы пробормотали: мы делаем определенные запросы по поручению клиентов. Подобно тому, как персонал «Белгравии» никогда сам не заводил речи о деньгах, в агентстве было наложено табу на любое упоминание о частном сыске или детективах.

И если вдуматься, Лампет, насколько ему запомнилось, никогда не встречал там ни одного сыщика. А детективы агентства «Липсиз» не называли имен и фамилий своих клиентов по той простой причине, что зачастую сами их не знали. Скрытность действий значила даже больше, чем успешное завершение порученного дела.

Лампета узнали, хотя он бывал в агентстве прежде лишь два или три раза. У него приняли из рук зонт и провели прямо в кабинет мистера Липси – невысокого, подвижного мужчины с прямыми черными волосами и слегка траурной и тактичной манерой говорить, какая часто свойственна судебным медикам, сообщающим о результатах вскрытия.

Он пожал Лампету руку и жестом пригласил сесть в кресло. Его рабочее место скорее подошло бы адвокату, нежели детективу. Комната была обставлена мебелью темного дерева, где обычные выдвижные ящики служили заменой металлическим шкафам для досье, а в стену вмонтировали сейф. Всю поверхность письменного стола занимали документы, но секретарь аккуратно разложила бумаги ровными пачками, а остро заточенные карандаши выстроились в образцовую шеренгу рядом с карманным электронным калькулятором.

Калькулятор напомнил Лампету, что агентству чаще всего приходилось расследовать случаи финансовых махинаций, – потому и располагалось оно в сердце Сити. Но занимались здесь и поисками людей, а для Лампета – картин. Стоили подобные услуги очень дорого, что для Лампета служило источником спокойствия и уверенности.

– Бокал хереса? – предложил Липси.

– Спасибо, с удовольствием. – И пока хозяин наливал вино из графина, Лампет достал из кармана открытку. Взяв бокал, протянул взамен открытку. Липси сел, поставил нетронутый бокал на стол и изучил почтовое отправление.

Спустя минуту он спросил:

– Как я понимаю, вы хотите, чтобы мы разыскали упомянутую здесь картину?

– Да.

– Гм-м. У вас есть адрес племянницы в Париже?

– Нет, но моя сестра – ее мать – наверняка знает. Я его вам сообщу. Однако, насколько я знаю характер Дилии, к этому моменту она уже вполне могла покинуть Париж и отправиться на поиски Модильяни. Если только произведение не находится в самом Париже.

– Стало быть, нам остается пока полагаться только на ее друзей в столице Франции. И на эту открытку. Как вы считаете, возможно ли, чтобы она, так сказать, почуяла запах шанса сделать столь ценную находку, находясь где-то поблизости от данного кафе?

– Весьма вероятно, – ответил Лампет. – Превосходная догадка. Она очень импульсивная девушка.

– Мне тоже так показалось, судя… э-э-э… по стилю сообщения. А теперь скажите мне, каковы шансы, что это не превратится в охоту за чем-то призрачным?

Лампет пожал плечами.

– Такая возможность всегда существует, когда ведешь поиски неизвестной или потерянной картины. Но пусть вас не вводит в заблуждение стиль Дилии. Она получила стипендию для написания докторской диссертации на тему изобразительного искусства. Это очень умная и проницательная личность, хотя ей всего двадцать пять лет. Если бы она согласилась на меня работать, я бы ее немедленно нанял, пусть лишь ради того, чтобы ее знаниями не воспользовались мои конкуренты.

– И все же, как вы оцениваете шансы?

– Пятьдесят на пятьдесят. Нет, лучше. Семьдесят на тридцать в ее пользу.

– Превосходно. В таком случае как раз сейчас у меня есть свободный сотрудник, чтобы взять на себя эту работу. Мы можем начать незамедлительно.

Лампет поднялся, но несколько замялся и даже нахмурился, словно не мог подобрать нужной фразы, чтобы выразить свою мысль. Липси терпеливо ждал.

– Кстати… Важно, чтобы девушка ничего не узнала о затеянном мной поиске, понимаете?

– Само собой разумеется, – легко отозвался на это Липси. – Подобное предупреждение излишне. Все ясно без слов.


Помещение галереи полнилось людьми, болтавшими, звеневшими бокалами и ронявшими пепел сигар на ковер. Прием был устроен в целях рекламы небольшой коллекции нескольких немецких экспрессионистов, приобретенной Лампетом в Дании. Сам он подобной живописи не любил, но они стали хорошим товаром для продажи. Среди собравшихся преобладали клиенты, художники, критики и историки живописи. Некоторые явились просто для того, чтобы отметиться, быть замеченными на мероприятии в «Белгравии», заявить миру, в каких кругах они вращаются, но в результате они непременно что-нибудь купят, именно доказывая, что пришли не пустого тщеславия ради. Большинство критиков обязательно напишут о выставке, поскольку они не могли себе позволить игнорировать что-либо из происходившего в «Белгравии». Художников заманили канапе и вино – бесплатная выпивка и закуска, причем кое-кто из них крайне в этом нуждался. Вероятно, единственными, кого искренне интересовали сами картины, были историки искусства и несколько серьезных коллекционеров.

Лампет вздохнул и украдкой посмотрел на часы. Нужно продержаться еще час, прежде чем, соблюдя все приличия, он сможет спокойно уйти отсюда. Его жена уже давно перестала посещать приемы в галерее. По ее справедливому мнению, эти вечеринки наводили тоску. Лампету самому хотелось бы сейчас оказаться дома с бокалом портвейна в одной руке и с книгой – в другой, сидя в своем излюбленном кресле – старом, кожаном, с жесткой набивкой из конского волоса и с отметиной, прожженной в одном из подлокотников там, куда он всегда клал трубку. Чтобы напротив расположилась жена, а Сиддонс как раз подбросил дров в камин.

– Соскучились по дому, Чарли? – Голос раздался рядом и разрушил грезы наяву. – Наверное, предпочли бы сидеть перед телевизором и смотреть шоу с участием Барлоу?

Лампет выдавил из себя улыбку. Он редко вообще включал телевизор и терпеть не мог, когда его называл Чарли кто-либо, помимо нескольких самых давних друзей. А улыбавшийся ему мужчина вообще не относился даже к числу обычных приятелей: это был критик из еженедельного журнала, достаточно хорошо разбиравшийся в искусстве – особенно скульптуре, – но жуткий зануда.

– Привет, Джек, рад, что вы смогли прийти, – отозвался Лампет. – Я действительно немного устал для подобного рода увеселений.

– Представляю ваши ощущения, – сказал критик. – Трудный денек выдался? Должно быть, тяжкая работа – сбивать цену на картину какого-нибудь нищего художника еще на сотню-другую?

Лампет снова принужденно улыбнулся, но не снизошел до ответа на скрытое в шутливой форме оскорбление. Журнал относился к числу левацких, напомнил он себе, и в его редакции чувствовали необходимость не одобрять деятельность тех, кто умел делать деньги на культуре.

Он заметил, как Уиллоу пробирается к ним сквозь толпу, и почувствовал прилив благодарности к младшему партнеру. Журналист все же понял, что он станет лишним при их разговоре, и под благовидным предлогом отошел в сторону.

– Спасибо, что пришли на выручку, – обратился Лампет к Уиллоу, понизив голос.

– Не проблема, Лампет. На самом деле я хотел сообщить, что Питер Ашер здесь. Хотите обработать его лично?

– Да. Послушайте, я решил устроить выставку Модильяни. У нас есть три картины Кардуэлла, карандашные наброски, а нынче утром наклюнулся еще один вариант. Этого будет достаточно, чтобы составить ядро экспозиции. Наведете справки, у кого есть еще его вещи?

– Конечно. Но в таком случае на персональной выставке Ашера можно поставить крест.

– Боюсь, что так. У нас нет возможности организовать нечто подобное на многие месяцы вперед. Я уведомлю его. Ему это не понравится, но и большого урона не нанесет. В перспективе его талант сам пробьет себе дорогу, что бы мы ни делали.

Уиллоу кивнул и пошел дальше, а Лампет отправился на поиски Ашера. Он обнаружил его сидевшим в дальнем углу галереи перед несколькими новыми полотнами. С ним была женщина, и они оба до краев наполнили тарелки едой со стола для фуршета.

– Позволите к вам присоединиться? – спросил Лампет.

– Разумеется. Сандвичи – просто объедение, – сказал Ашер. – Представьте, я не ел икры уже несколько дней!

Лампет с улыбкой воспринял сарказм и сам угостился небольшим бутербродом на квадратике из белого хлеба. Женщина сказала:

– Питер пытается разыгрывать из себя сердитого молодого человека, хотя слишком стар для такой роли.

– Вы ведь еще не знакомы с моей болтливой женой, верно? – поинтересовался Ашер.

Лампет кивнул женщине в знак приветствия.

– Рад нашей встрече, – сказал он. – Знаете, мы уже привыкли к Питеру, миссис Ашер, и терпимо относимся к его особому чувству юмора, потому что нам очень нравятся его произведения.

Ашер воспринял легкий упрек как должное, и Лампет понял, что облек его в наиболее удачную форму, скрыв под покровом хороших манер и обильно умаслив лестью.

Ашер запил еще один сандвич глотком вина и спросил:

– Так когда вы собираетесь открыть мою персональную выставку?

– Именно об этом я и собрался поговорить с вами, – начал Лампет. – Боюсь, что нам придется отложить ее проведение. Понимаете…

Лицо Ашера побагровело под длинными волосами и бородкой Иисуса.

– Мне не нужны ваши неискренние извинения. Вы попросту нашли что-то получше, чтобы занять зал. Кто это?

Лампет вздохнул. Именно такого оборота беседы он надеялся избежать.

– Мы устраиваем выставку Модильяни. Но это не единственная…

– На какой срок? – требовательно спросил Ашер, повысив голос. Жена сдерживавшим жестом положила ладонь на его руку. – Надолго ли вы откладываете мою экспозицию?

Лампет кожей почувствовал чужие взгляды, впившиеся в спину, и понял, что часть публики уже с интересом наблюдает за происходящим. Он улыбнулся, заговорщицки склонился ближе к Ашеру, чтобы заставить того говорить тише.

– Не могу ничего твердо обещать, – пробормотал он. – У нас очень плотный график. Надеюсь, в начале будущего года…

– Будущего года! – выкрикнул Ашер. – Боже милостивый! Модильяни может теперь как-нибудь обойтись без выставки, а мне нужно жить! Моя семья хочет есть!

– Пожалуйста, Питер…

– Нет! Вам не заткнуть мне рот! – Вся галерея затихла, и Лампет с огорчением заметил: теперь за развитием ссоры уже следили все. Ашер продолжал вопить: – Не сомневаюсь, на Модильяни вы огребете кучу денег, потому что он умер. Вы не сделаете для человечества ничего полезного, зато какая это будет бомба! Беда в том, что слишком много ожиревших дельцов, вроде вас, правят бал в этом бизнесе, Лампет. Вы хотя бы представляете, – продолжал он, – по каким ценам я продавал свои вещи, пока не связался с вашей паршивой чопорной галереей? Мне даже хватило на покупку жилья по ипотеке. А «Белгравия» умудрилась сбить стоимость моих работ и так спрятать их, что они перестали продаваться. Я передам полотна в другое место, а вы можете заткнуть свою треклятую галерею себе в задницу!

Лампет скривился, слушая эту несдержанную и вульгарную ругань. Его лицо ощутимо покрылось яркой краской, но он ничего не мог с собой поделать.

Ашер театрально развернулся и бросился вон из помещения. Толпа расступалась перед ним, когда он быстро шел мимо с высоко поднятой головой. Жена семенила позади. Ей приходилось почти бежать, чтобы не отстать от широко шагавшего супруга, хотя она избегала встречаться взглядами с другими гостями. Затем все обратили взоры на Лампета, ожидая, как он поведет себя, чтобы воспринять это руководством к действиям.

– Примите мои извинения за… за это, – сказал он. – Прошу всех продолжать получать удовольствие и забыть о случившемся. Всего лишь мелкая размолвка. – Он выдавил из себя очередную улыбку. – Лично я выпью еще бокал вина и призываю всех последовать моему примеру.

В разных углах галереи возобновились прерванные разговоры, и постепенно неумолчный гомон вновь заполнил ее целиком, а кризис оказался позади. Непростительной ошибкой было сообщать Ашеру неприятные новости в разгар приема: теперь это выглядело очевидным. Лампет принял решение в конце долгого и напряженного дня. В будущем следует пораньше отправляться домой или начинать работать немного позже, сделал вывод он. В его возрасте нельзя себя так загонять.

Он нашел бокал вина и быстро осушил. Напиток придал твердости чуть дрожавшим коленям и помог перестать обильно потеть. Господи, как неловко! Эти чертовы художники!

Глава третья

Питер Ашер прислонил велосипед к витрине из зеркального стекла, принадлежавшей галерее «Диксон энд Диксон» на Бонд-стрит. Потом снял с брючин велосипедные прищепки и попытался расправить образовавшиеся складки на брюках, оглядев свое отражение в стекле: его дешевый в меловую светлую полоску костюм казался слегка помятым, но жилетка, белая рубашка и широкий галстук придавали ему некоторой элегантности. Под одеждой он изрядно взмок. Ехать, крутя педали, из Клэпэма было долго, жара измучила, но он не мог себе позволить билет подземки.

Он заранее приглушил свою гордость, исполнился решимости вести себя вежливо, скромно, показать добродушие и смиренный нрав, когда переступил порог галереи.

Хорошенькая девушка в очках и мини-юбке встретила его в вестибюле, заменявшем и приемную. Она наверняка зарабатывает в неделю больше, чем я, посетила Питера мрачная мысль, но он тут же напомнил себе о принятом решении и отогнал уныние прочь.

– Чем могу вам помочь, сэр? – спросила девушка с милой улыбкой.

– Я желал бы встретиться с мистером Диксоном, если это возможно. Меня зовут Питер Ашер.

– Присядьте пока, пожалуйста, а я проверю, у себя ли мистер Диксон.

– Благодарю вас.

Питер развалился в кресле, обитом зеленым кожзаменителем, и наблюдал, как девушка села за свой стол и взялась за телефонную трубку. Под столом между тумбами с ящиками для бумаг ему были видны коленки девушки. Она чуть подвинулась на стуле, ее ноги раздвинулись, и перед ним теперь обнажилось затянутое в чулок бедро. А что, если… Не будь идиотом, сразу одернул он себя. Она будет заказывать в баре дорогие коктейли, захочет сидеть на лучших местах в театрах. Натуральные бифштексы «Диана» под хороший кларет. А он мог предложить ей только фильмы направления андерграунд в «Депо»[2], чтобы потом напроситься к ней же на квартиру с бутылкой дешевого рислинга из супермаркета «Сэйнсбери». Нет, ему никогда не добраться до того, что расположено выше этих коленок.

– Не хотите ли, чтобы я проводила вас в кабинет? – спросила девушка.

– Я знаю, куда идти, – ответил Ашер, поднимаясь.

Он открыл дверь и по длинному, покрытому ковровой дорожкой коридору добрался до другой двери. За ней его встретила еще одна секретарша. Все эти никчемные помощницы, черт бы их побрал! – подумал Ашер. Они могли вполне сносно существовать только за счет художников. Эта оказалась чуть постарше, но была не менее соблазнительна, а выглядела уже совершенно недоступной. Она сказала:

– Мистер Диксон этим утром ужасно занят. Если вы присядете на какое-то время, я дам вам знать, когда он освободится.

Питер вновь сел, стараясь не слишком пялиться на женщину. Принялся рассматривать развешанные на стенах произведения искусства: преимущественно акварели с пейзажами, ничем не примечательные. Подобные работы наводили на него тоску. Обширную грудь секретарши не могли скрыть ни чуть заостренные чашечки бюстгальтера, ни просторный, но тонкий свитер. Что, если она сейчас встанет и медленно снимет свитер через голову… О боже, угомонись, воображение! Однажды он перенесет такие фантазии на холсты, просто чтобы выбросить навсегда из головы. Разумеется, никто их не купит. Питер, вероятно, даже не захочет их сохранить для себя. Но они станут источником ощутимого облегчения.

Он посмотрел на свои часы. Диксон заставлял себя ждать уже долго. Я мог бы заняться порнографическими рисунками для грязных журнальчиков, причем заработал бы неплохие деньги, но это значило бы проституировать свой богоданный талант, подумал он.

Раздался мягкий звук зуммера, и секретарь сняла трубку телефона.

– Спасибо, сэр, – сказала она, давая отбой.

Потом встала, обошла вокруг стола.

– Заходите, пожалуйста, – и с этими словами она открыла перед Ашером дверь.

Когда Питер вошел, Диксон поднялся. Это был высокий, сухопарый мужчина в очках с полукруглыми линзами и с манерами семейного доктора. Он без улыбки пожал посетителю руку и отрывисто предложил Питеру сесть.

Затем оперся локтями на поверхность антикварного рабочего стола и спросил:

– Итак, чем могу быть полезен?

Питер репетировал речь всю дорогу, пока ехал на велосипеде. Он не сомневался, что Диксон примет его к себе, но постарался выбрать выражения, чтобы ни в коем случае не задеть самолюбие этого типа. И он сказал:

– Я уже давно не слишком доволен тем, как со мной поступают в «Белгравии». И подумал, не пожелаете ли вы взять в экспозицию мои работы.

Диксон вздернул брови.

– Это несколько неожиданное предложение, вам не кажется?

– Быть может, внешне все выглядит спонтанным, но, как я упомянул, недовольство накапливалось уже некоторое время.

– Что ж, такое случается. Расскажите, как шли ваши дела в последнее время.

Питер несколько секунд в замешательстве гадал, слышал ли Диксон вообще о вчерашней ссоре. Если слышал, то не подавал вида и ни словом не обмолвился о ней.

– «Коричневая линия» продалась не так давно за шестьсот фунтов, – сказал он. – «Две коробки» ушли за пятьсот пятьдесят. – Звучало неплохо, но суть заключалась в том, что это были всего две картины, купленные у него за полтора года.

– Прекрасно, – прокомментировал Диксон. – Тогда в чем же заключались ваши проблемы с «Белгравией»?

– Не могу точно сказать, – предельно честно ответил Питер. – Я художник, а не торговец картинами. Но, как мне показалось, они не делали ничего, чтобы популяризировать мое творчество.

– Гм-м… – Диксон погрузился в раздумья. Хочет, чтобы все выглядело сложнее, чем самом деле, мелькнула мысль у Питера. Но потом владелец галереи сказал: – Боюсь, мистер Ашер, что, по моему мнению, мы не сможем включить вас в наш реестр. Хотя мне очень жаль.

Питер уставился на него как громом пораженный.

– Что значит, не сможете включить в свой реестр? Всего два года назад меня стремилась заполучить каждая лондонская галерея! – Он откинул с лица пряди длинных волос. – Боже милостивый! Вы не можете так просто отвергнуть меня!

Диксон занервничал, словно его напугала неистовая одержимость молодого живописца.

– Я считаю, – сказал он, впрочем, достаточно резко, – что вас поначалу значительно переоценивали. Вот почему мы, скорее всего, так же разочаруем вас, как и «Белгравия», потому что корень проблемы не в галереях, а в ваших работах. Со временем их стоимость снова возрастет, но на данный момент лишь немногие из ваших холстов можно оценить больше, чем в триста двадцать пять фунтов. Простите, но таково мое решение.

Ашер весь напрягся, его тон стал почти умоляющим:

– Послушайте, если вы отвернетесь от меня, мне придется податься в маляры и красить стены домов. Разве вы не понимаете? Мне насущно необходима галерея!

– Вы не пропадете, мистер Ашер. Наоборот, вы более чем преуспеете. Через десять лет вас станут величать лучшим художником в Англии.

– Так почему бы не заняться мной прямо сейчас?

Диксон нетерпеливо вздохнул. Ему уже встало поперек горла всякое продолжение этого разговора.

– Сейчас мы совершенно не та галерея, какая вам нужна. Как вам известно, мы продаем главным образом живопись и скульптуру конца XIX столетия. У нас заключены контракты всего лишь с двумя ныне здравствующими художниками, и они оба знамениты. Кроме того, вы нам совершенно не подходите по стилю.

– Что, черт вас побери, это значит?

Диксон поднялся на ноги.

– Мистер Ашер, я пытался вам отказать максимально вежливо, объяснил свою позицию с точки зрения здравого смысла, не прибегая к грубым словам или излишней и обидной для вас откровенности. Но, как я вижу, вы не ответили на мою вежливость взаимностью. И потому вынудили выложить вам все как есть, без обиняков. Вчера вечером вы закатили совершенно безобразную сцену в «Белгравии». Оскорбили хозяина галереи, поставили в неловкое положение его гостей. И мне совершенно не хочется, чтобы нечто подобное повторилось в «Диксоне». А теперь всего вам хорошего, приятного дня. Я вас больше не смею задерживать.

Питер тоже встал, агрессивно наклонив вперед голову. Начал было что-то говорить, но осекся, развернулся и вышел за дверь.

Широкими шагами он быстро миновал коридор, вестибюль и оказался на улице. Уже из седла велосипеда, нажимая на педали, он посмотрел на окна вверху.

– И вы все тоже пошли на хрен! – выкрикнул он и укатил прочь.

Свой гнев он срывал теперь на педалях велосипеда, вращая их с озлобленной мощью, набирая и набирая скорость. На светофоры, улицы с односторонним движением и полосы, зарезервированные только для автобусов, он не обращал ни малейшего внимания. На перекрестках он выезжал на тротуары, распугивая прохожих, определенно похожий на маньяка в деловом костюме, но с длинными волосами, развевавшимися от ветра.

Через какое-то время Питер пришел в себя, оказавшись на набережной Темзы в районе вокзала Виктория, где его ярость окончательно улетучилась. С самого начала было ошибкой связываться с консервативными воротилами из числа торговцев произведениями искусства, решил он. Диксон прав: его стиль им не подходит. Поначалу перспектива выглядела соблазнительной: контракт с одной из старых и более чем респектабельных галерей, как казалось, гарантировал постоянное ощущение уверенности в завтрашнем дне. А это очень плохо для молодого художника. Вероятно, он еще почувствует последствия, пагубно сказавшиеся на его работе.

Надо было держаться маргинальных салонов, компании молодых бунтарей, таких, как в «Шестьдесят девять», где года два собирались огромные силы революционного искусства, пока заведение не разорилось.

Подсознание направляло его в сторону Кингз-роуд, и внезапно Питер понял, почему это происходило. До него дошел слух, что Джулиан Блэк, немного знакомый ему по совместной учебе в художественной школе, собирался открыть новый салон и назвать его «Черной галереей»[3]. Джулиан был личностью яркой: иконоборец, презиравший мировые художественные традиции, страстно влюбленный в живопись, хотя сам как художник ничего собой не представлял.

Питер затормозил у входа в будущий салон. Его витрины были пока густо замазаны известкой, а на тротуаре поблизости громоздился штабель из досок. На лестнице стоял мастер по оформлению вывесок и выводил под фронтоном название. Пока у него получилось только: «Черная га…»

Питер пристроил свой велосипед в сторонке. «Джулиан подходит мне идеально, – подумал он. – Он начнет поиски художников и придет в восторг, заручившись уже столь звучным именем, как Питер Ашер».

Дверь оказалась не заперта, и Питер вошел внутрь, переступив через перепачканный краской рулон брезента. Стены в просторном помещении сделали совершенно белыми, и электрик крепил к потолку яркие светильники, напоминавшие софиты. В дальнем углу рабочий настилал на бетонный пол ковровое покрытие.

Джулиана Питер заметил сразу же. Он стоял неподалеку от входа и разговаривал с женщиной, чье лицо показалось смутно знакомым. На нем был черный бархатный костюм и галстук-бабочка. Его аккуратно постриженные волосы едва доставали до мочек ушей, и он выглядел привлекательным, хотя и похожим на старшеклассника из общественной школы.

Услышав, как вошел Питер, Джулиан повернулся с выражением благожелательного гостеприимства на лице, словно хотел спросить: «Чем могу служить?» Но это выражение мгновенно уступило место узнаванию, и он воскликнул:

– Бог ты мой, Питер Ашер! Вот это сюрприз! Добро пожаловать в «Черную галерею»!

Они обменялись рукопожатиями.

– Выглядишь процветающим, – заметил Питер.

– Создаю необходимую иллюзию. Зато ты вот действительно преуспеваешь. Подумать только! Собственный дом, жена, ребенок. Ты хоть понимаешь, что на самом деле должен был бы сейчас прозябать в нищете на одном из чердаков, которые некоторые чудаки называют мансардами?

Он сам рассмеялся над собственной шуткой.

Питер бросил любопытствующий взгляд в сторону женщины.

– Ах, извини, – сказал Джулиан. – Познакомься с Самантой. Ты должен был узнать ее.

– Привет, – небрежно бросила женщина.

– Ну конечно! – воскликнул Питер. – Вы же актриса! Счастлив познакомиться, – он пожал ей руку. Потом снова обратился к Джулиану: – Послушай, не могли бы мы с тобой пару минут потолковать о делах?

Джулиан слегка удивился и как будто встревожился, но сказал:

– Разумеется.

– Мне все равно пора идти, – заявила Саманта. – Скоро увидимся.

Джулиан проводил ее до двери, потом вернулся и сел на упаковочный ящик.

– Хорошо, старина, выкладывай, что у тебя на уме.

– Я ушел из «Белгравии», – сказал Питер. – И теперь ищу новое место, где бы смог вывесить свою мазню. Думаю, я такое место нашел. Помнишь, как здорово нам было работать вместе над организацией Бала оборванцев? И мне кажется, из нас с тобой снова может получиться хорошая команда.

Джулиан помрачнел и отвел взгляд в сторону окна.

– Тебя в последнее время не очень хорошо покупали, Пит.

Питер всплеснул руками.

– Брось, Джулиан! Ты не можешь отказаться от меня! Я стану для тебя потрясающей находкой.

Джулиан положил ладони на плечи Питеру.

– Позволь мне кое-что объяснить, дружище. У меня было двадцать тысяч фунтов, чтобы открыть эту галерею. Знаешь, сколько из них я уже потратил? Девятнадцать тысяч. А сколько картин приобрел при этом? Ни одной.

– Тогда на что же ушли деньги?

– Оплата вперед аренды помещения, мебель, отделка, штат сотрудников, налог на то, залог за это. Плюс реклама. Это бизнес, в котором трудно пробиться новичку, Пит. Представим, что я взял тебя к себе. Мне придется уделить тебе достаточно много наилучшего выставочного пространства, и не только потому, что мы друзья. В противном случае пойдут слухи, что я зажимаю тебя, а это повредит моей репутации. Ты же знаешь, насколько узок и полон злопыхателей круг людей, в котором приходится вращаться.

– Да уж, мне это прекрасно известно.

– Но твои работы не покупают, Пит, и я не могу отвести самые лучшие площади под то, чего не сумею продать. Только за первые шесть месяцев этого года в Лондоне обанкротились четыре художественные галереи. И меня может запросто постигнуть та же участь.

Питер медленно кивнул. Он не мог даже разозлиться. Джулиан не принадлежал к числу ожиревших на искусстве паразитов. Он сам находился пока на дне вместе с художниками.

К сказанному нечего было добавить. Питер побрел к двери. Когда он открыл ее, Джулиан выкрикнул вслед:

– Прости, мне очень жаль!

Питер снова кивнул и вышел на улицу.


В половине восьмого Питер сидел на стуле в аудитории и ждал, пока постепенно собирались ученики. Он даже не предполагал, когда брался за работу преподавателя рисования и живописи в местной политехнической школе, насколько счастлив будет получать здесь двадцать фунтов в неделю. Преподавать оказалось невыносимо скучно, а в каждом из классов едва ли находился хотя бы один подросток с чуть заметным проблеском дарования, но деньги помогали оплачивать ипотеку и счета от бакалейщика, пусть их с трудом хватало на это.

Он молча сидел, пока они располагались за своими подрамниками, сами теперь ожидая, даст ли он им задание или начнет читать лекцию. По пути сюда Питер пропустил пару стаканчиков: стоило ли жалеть несколько шиллингов? Они казались пустяком в сравнении с катастрофой, случившейся в его карьере.

Насколько он знал, из него получился хороший преподаватель. Ученикам нравилась его очевидная любовь к искусству и откровенные, порой даже жесткие в своей прямоте оценки их произведений. И он обладал способностью улучшить их результаты. Даже у тех, кто не владел никакими способностями. Демонстрировал им приемы работы, указывал на чисто технические ляпы, причем его советы легко запоминались.

Половина из них хотела затем продолжать образование в сфере изобразительного искусства. Дурачки! Кто-то должен был их предупредить, что они только понапрасну потратят время. Живопись следовало сделать всего лишь своим хобби и прожить счастливую жизнь, работая клерками в банках и компьютерными программистами.

Да, черт возьми, кто-то обязан им об этом сказать.

Они все уже собрались. Питер поднялся со стула.

– Нынешним вечером мы с вами поговорим о мире художников, – сказал он. – Насколько я знаю, некоторые из вас надеются уже вскоре стать частью этого мира.

Последовали два-три кивка в знак согласия.

– Так вот, именно им я адресую наилучший совет, какой только могу дать. Забудьте об этом. Я вам способен многое порассказать, – продолжал он. – Пару месяцев назад в Лондоне были проданы восемь картин за общую сумму в четыреста тысяч фунтов. Двое из авторов этих полотен умерли в нищете. Понимаете, как все устроено? Пока художник жив, он вкладывает в искусство всего себя без остатка, выплескивает на холсты свои жизненные соки и кровь, что течет в его жилах. – Питер криво усмехнулся. – Звучит мелодраматично, не так ли? Но это правда. Он, видите ли, интересуется только своими картинами. Зато жирные коты, богатые дяденьки, светские львицы, дельцы и коллекционеры ищут лишь способ вложения денег и сокращения для себя налогов. На самом деле им вовсе не нравятся сами по себе его произведения. Им нужно нечто безопасное и хорошо знакомое, а кроме того, они, эти милые знатоки изящных искусств, ничегошеньки не смыслят в живописи. И они не покупают картины у художника, а он умирает молодым. Проходит несколько лет, прежде чем находится пара восприимчивых людей, начинающих постепенно понимать смысл полотен, что ими хотел сказать живописец, и покупают его работы по дешевке: у друзей, которым он дарил свои вещи, в лавчонках старьевщиков, в захудалых галереях Борнмута или Уотфорда. Цены растут, картины начинают интересовать серьезных дельцов. И внезапно холсты художника становятся, во-первых, модными, а во-вторых, хорошим вложением средств. Его полотна оцениваются теперь в астрономические суммы – пятьдесят тысяч, двести тысяч и больше. Кто зарабатывает на этом? Торговцы, пронырливые скупщики или в лучшем случае те, кто обладал достаточно хорошим вкусом, чтобы приобрести несколько работ, пока они еще не вызывали модного ажиотажа. Аукционеры, их сотрудники, хозяева галерей и салонов со своими бесчисленными секретарями. Деньги делают все, кроме самого художника, поскольку его уже нет в живых. А тем временем современные молодые таланты отчаянно борются за кусок хлеба насущного. В будущем их картины тоже начнут продаваться за астрономические суммы, но сейчас никто не видит их достоинств, они никому не нужны. Вы скажете, государство могло бы вмешаться в эти выгодные дела, заработать денег, чтобы открыть как можно больше общедоступных галерей. Но нет. Художник всегда остается в проигрыше. Всегда.

Позвольте рассказать немного о себе, – продолжал Питер. – Я стал на какое-то время исключением из правил – мои работы начали хорошо продаваться еще при жизни. Пользуясь этим, я купил в рассрочку жилье и завел ребенка. Я считался восходящей звездой английской живописи. Но потом дела пошли наперекосяк. Меня «переоценивали», как мне и было заявлено. Я вышел из моды. А мои манеры недостаточно утонченны для высшего общества. Внезапно я оказался повержен в крайнюю бедность. Меня вышвырнули на свалку. О, вы по-прежнему обладаете огромным талантом, говорят они мне. Лет через десять снова окажетесь на коне, взойдете к новым вершинам. А до тех пор я должен умирать с голода, рыть канавы или грабить банки. Им плевать, понимаете… – Он сделал паузу и только сейчас осознал, какую длинную речь произнес, насколько увлекли его собственные слова.

В аудитории воцарилась мертвая тишина под воздействием такой ярости, такой страсти, такой предельной и исповедальной откровенности.

– Зарубите себе на носу, – подвел итог он. – Последний, кто их заботит, кому они уделяют внимание, – это как раз тот человек, который использует свой полученный от бога дар создавать чудо живописи. То есть художник.

Он снова сел, упершись взглядом в стол перед собой. Это был старый учительский стол с вырезанными ножом чьими-то инициалами, чернильными пятнами, глубоко въевшимися в дерево. Всмотревшись в структуру материала, он заметил ее текучесть, подобную картине в стиле оп-арт[4].

До учеников постепенно дошло, что урок окончен. Они стали по одному вставать, собирать свои вещи и уходить. Через пять минут класс опустел. Остался только Питер, положивший голову на стол и закрывший глаза.


Уже стемнело, когда он добрался до дома – небольшого коттеджа в Клэпэме. Приобрести его в рассрочку оказалось довольно-таки трудно, несмотря на относительную дешевизну старого здания. Но они сумели сделать это.

Питер сам стал строительным рабочим и превратил весь верхний этаж в мастерскую, для чего снес внутренние перегородки и расширил окна, создав естественное освещение. Все трое ночевали в общей спальне на первом этаже, что оставляло одну комнату свободной под гостиную. Кухня, ванная и туалет разместились в пристройке со стороны заднего двора.

Питер прошел прямо в кухню и поцеловал Энн.

– Боюсь, я сорвал злость на своих учениках, – сообщил он.

– Ничего, вытерпят, – улыбнулась она. – Безумный Митч пришел приободрить тебя. Он в мастерской. Я как раз готовлю сандвичи для всех нас.

Питер поднялся по лестнице. Безумным Митчем они прозвали Артура Митчелла, учившегося вместе с Питером в колледже изящных искусств Слейд. Потом он стал преподавателем, отказавшись даже от попытки внедриться в рискованный с коммерческой точки зрения мир профессиональных художников. Он целиком разделял глубокое презрение Питера к нравам и претензиям этого мира, где правили бал деньги.

Когда Питер вошел, он как раз рассматривал только что законченную картину.

– Ну, и что ты о ней думаешь? – спросил Питер.

– Неправильная постановка вопроса, – отозвался Митч. – Она заставит меня вывалить кучу собачьего дерьма по поводу мастерства передачи движения, твоего владения кистью, композиции и эмоционального настроя. Лучше спроси, повесил бы я эту вещь на стену у себя дома.

– Ты повесил бы ее у себя дома?

– Нет. Она бы дисгармонировала с моим костюмом-тройкой.

Питер рассмеялся.

– Ты собираешься откупорить принесенную с собой бутылку виски или нет?

– Конечно, собираюсь. Надо же устроить поминки.

– Стало быть, Энн все тебе рассказала?

– Да, рассказала. Ты на собственной шкуре испытал то, о чем я тебя предупреждал несколько лет назад. Но личного опыта здесь ничто не заменит.

– Трудно спорить.

Питер снял с полки два не слишком чистых стакана, и Митч налил в них виски. Они поставили пластинку Хендрикса и какое-то время слушали фейерверк, извлекаемый из гитарных струн, в молчании. Энн принесла сандвичи с сыром, и все трое стали методично напиваться.

– Хуже всего, – сказал Митч, – что по сути своей, самая драгоценная сердцевина всего дерьма, которое мы видим…

Питер и Энн дружно рассмеялись, услышав такую причудливую смесь метафор.

– Продолжай, – сказал Питер.

– Основа самого задрипанного шедевра, его главная ценность заключается в уникальности произведения. Очень немногие полотна могут считаться уникальными в полном смысле этого слова. Если только в картине нет какого-то подвоха, некой уловки – улыбка Моны Лизы самый известный из примеров этого, – то любой сможет написать точно такую же.

– Насчет точности ты перегибаешь палку, – вставил реплику Питер.

– Точность необходима лишь там, где она важна. Несколько миллиметров расхождения в использовании пространства, едва уловимое различие в цвете не имеют значения, если взять среднюю вещь, за какие выкладывают по пятьдесят тысяч фунтов. Да боже ты мой, тот же Мане не писал идеальную копию картины, заранее сформировавшейся у него в голове. Он всего лишь клал мазки приблизительно там, где они казались ему уместными. И смешивал краски, пока оттенок не мнился ему относительно верным.

– А подумайте о «Мадонне в скалах»[5], – горячился Митч. – Одна вывешена в Лувре, другая – в лондонской Национальной галерее. Все сходятся во мнении, что какая-то из них фальшивка. Но какая именно? Подделка в Лувре, утверждают английские эксперты. Нет, в Национальной галерее, возражают французы. Истины мы не установим никогда. Но кому до этого дело? Достаточно посмотреть на эти полотна, чтобы оценить их величие. Но стоит кому-то убедительно доказать, какая представляет собой всего лишь имитацию, и на нее больше никто даже не взглянет. Полный абсурд!

Он допил содержимое своего стакана и налил еще виски. Потом Энн сказала:

– А я вот тебе не верю. Требуется почти столь же гениальный живописец, чтобы создать копию великого произведения искусства и ни в чем не отойти от оригинала, от того, как оно было написано изначально.

– Чепуха! – взорвался Митч. – Я могу подтвердить свою точку зрения. Дайте мне чистый холст, и я воспроизведу для вас пресловутого Ван Гога за двадцать минут.

– Он прав, – поддержал друга Питер. – Я тоже способен сделать это.

– Но не так быстро, как я, – сказал Митч.

– Даже быстрее.

– Отлично. – Митч поднялся. – Мы устроим состязание. Создание шедевров наперегонки.

Питер тоже вскочил.

– Вызов принят. Но только возьмем два листа бумаги. Не стоит понапрасну портить холсты.

– Вы оба рехнулись, – рассмеялась Энн.

Но Митч уже прикрепил кнопками к стене два листа ватмана, а Питер достал две палитры.

– Выбирай художника, Энн.

– Хорошо, пусть будет Ван Гог.

– Назови произведение.

– Гм-м. «Могильщик».

– Теперь произнеси: на старт, внимание, марш!

– На старт, внимание, марш!

Оба яростно взялись за дело. Питер наметил фигуру, опиравшуюся на лопату, легкими мазками обозначил траву под ногами и принялся за одежду мужчины. Митч же начал с лица: морщинистого, усталого лица немолодого уже крестьянина. Энн с изумлением наблюдала, как начали проступать ясные очертания двух картин.

Могильщик Митча первым проявил себя в действии, вонзая лопату в жесткую почву с помощью ступни, склонив грузное, лишенное всякого изящества тело. Митч провел еще несколько минут, вглядываясь в свое творение, добавляя мелкие детали и снова вглядываясь.

Питер же писал что-то мелкое черной краской в самом нижнем углу картины. Внезапно Митч завопил:

– Я закончил!

Питер посмотрел на работу Митча.

– Свинья, – выругался он, но потом посмотрел еще раз. – Нет, ты не закончил. Забыл поставить подпись художника. Ха-ха!

– Вздор! – Митч опять взялся за кисть и начал выводить подпись. Питер с этим справился чуть раньше. Энн хохотала при виде этой пары.

Оба отступили на шаг назад одновременно.

– Я победил! – вскрикнули они в унисон, а потом тоже не выдержали и рассмеялись.

Энн захлопала в ладоши.

– Что ж, – сказала она, – если мы дойдем совсем до крайности, вот способ заработать себе на корку хлеба.

Питер еще смеялся.

– Отличная идея, – сквозь смех выговорил он.

Но затем они с Митчем переглянулись. И улыбки до комичности медленно сбежали с лиц. Оба разглядывали висевшие на стене изображения.

Голос Питера вдруг стал тихим, холодным и серьезным.

– Боже всемогущий! – сказал он. – Это отличная идея.

Глава четвертая

Джулиан Блэк слегка нервничал, входя в здание, где располагалась редакция газеты. Он вообще много нервничал в последнее время: из-за галереи, из-за денег, из-за Сары и из-за ее родителей. Хотя на самом деле все это составляло одну и ту же большую проблему. Отделанный мрамором вестибюль выглядел внушительно. Высокий потолок, отполированные медные детали там и здесь, расписанные фресками стены. Он почему-то воображал себе редакцию грязноватым и заполненным народом помещением, но это место выглядело прихожей дорогого современного борделя. Табличка с позолоченными буквами, выставленная у металлической шахты лифта, информировала посетителя, что находилось на каждом из этажей, поскольку здесь разместилась не только утренняя, но и вечерняя газета, не считая нескольких журналов и других совсем мелких периодических изданий.

– Могу я чем-то быть вам полезен, сэр? – Джулиан обернулся и увидел одетого в традиционную униформу швейцара у себя за спиной.

– По всей вероятности, можете, – ответил Джулиан. – Я хотел бы встретиться с мистером Джеком Бестом.

– В таком случае соизвольте заполнить один из этих бланков, пожалуйста.

До крайности удивленный, Джулиан последовал за служащим к столу у одной из стен вестибюля. Ему подали небольшой зеленый листок, где в отдельных графах следовало указать свои имя и фамилию, должность человека, для встречи с которым он явился, и цель посещения. Вероятно, подобная предосторожность диктовалась необходимостью, миролюбиво подумал он, заполняя форму авторучкой с золотым пером, которую достал из кармана. В редакции газет частенько должны пытаться проникнуть всевозможные странные типы.

Кроме того, пройдя формальности, ты невольно чувствовал себя привилегированной персоной, допущенной до общения с журналистами, мелькнула у него еще одна мысль. Дожидаясь, пока Бесту сообщат о его приходе, Джулиан еще раз взвесил все «за» и «против» личного визита. Не лучше ли было просто послать по почте заранее подготовленное заявление для прессы? Он пригладил прическу и нервным жестом одернул на себе пиджак.

А ведь в свое время ничто не способно было вывести его из равновесия. Только с тех пор минули уже годы. Он когда-то был чемпионом школы по бегу на длинные дистанции, избирался старостой класса, возглавлял школьную команду на состязаниях в искусстве дебатов. Тогда казалось, что ему самой судьбой суждено всегда и во всем выходить победителем. А потом он занялся искусством. И уже в сотый раз нашел корень всех своих нынешних проблем в том глупом, иррациональном решении. С тех пор он всегда и во всем только проигрывал. Единственным доставшимся ему призом стала Сара, но и она оказалась чем-то вроде пирровой победы. Она и все эти ее авторучки фирмы «Паркер» с золотыми перьями. Он вдруг поймал себя на том, что импульсивно щелкает колпачком ручки, и с глубоким вздохом сунул ее обратно в карман. У нее повсюду сплошное золото, ездит она на «Мерседесе», спит в тончайших ночных рубашках и любит своего совершенно невыносимого папочку.

Пара потертых, основательно поношенных легких ботинок появилась на вершине мраморных ступеней и зашаркала вниз. Затем показались коричневые брюки из саржи, но без стрелок, а по медным перилам заскользила покрытая пятнами от никотина рука. Представший перед Джулианом мужчина оказался тощим и с виду крайне нетерпеливым. Подойдя к гостю, он бросил взгляд на зеленый листок, зажатый между пальцами.

– Мистер Блэк? – спросил он.

Джулиан выставил руку вперед.

– Он самый. Здравствуйте, мистер Бест.

Но вместо рукопожатия Бест лишь провел ладонью по своему лицу, убрав в сторону пряди лезших в глаза длинных черных волос.

– Что вам угодно? – поинтересовался он.

Джулиан осмотрелся по сторонам. Стало ясно: ему не дождаться приглашения в кабинет Беста или хотя бы предложения присесть где-то прямо здесь. А потому пришлось напустить на себя решительный вид и начать:

– Я скоро открываю на Кингз-роуд картинную галерею, – сказал он. – Естественно, как художественный критик «Лондон мэгэзин», вы получите приглашение на прием по поводу открытия, но мне показалось полезным предварительно побеседовать с вами о задачах, которые будет ставить перед собой моя галерея.

Бест с равнодушным видом кивнул. Джулиан сделал паузу, давая этому человеку еще один шанс пригласить его подняться к себе в кабинет. Но Бест хранил молчание.

– Так вот, – продолжил Джулиан, – идея заключается в том, чтобы не связывать себя с определенным направлением в живописи или с ограниченной группой художников, но открыть свои стены для всех неформальных течений в искусстве, которые не вписываются в рамки традиций, принятых в уже существующих салонах. Для молодых творцов, работающих в наиболее радикальных стилях, порождающих новые веяния.

Джулиан отчетливо видел, что Бест уже заскучал.

– Послушайте, почему бы мне не пригласить вас выпить со мной?

Бест посмотрел на часы.

– Для этого еще слишком рано. Пока нигде не наливают спиртного.

– Тогда, быть может, по чашечке кофе?

Бест снова бросил взгляд на часы.

– Знаете, мне кажется, будет лучше нам побеседовать, когда открытие уже состоится. Почему бы вам не прислать мне приглашение и все необходимые для прессы материалы о себе и о своем детище, а потом посмотрим, сумеем ли мы где-то уединиться для подробного разговора.

– Что ж, хорошо, на том и порешили, – сказал Джулиан, с трудом скрывая смущение.

На прощание Бест все же пожал ему руку.

– Спасибо, что заглянули, – сказал он.

– Не стоит благодарности, – Джулиан поспешно повернулся и вышел.

Он устремился вниз по узкому переулку в сторону Флит-стрит, гадая, почему все пошло не так, как ему хотелось. Ясно, что теперь придется пересмотреть намеченный план нанести персональные визиты всем художественным критикам Лондона. Ему, вероятно, придется написать и разослать небольшое эссе, описывающее концепцию создания «Черной галереи». На прием они явятся непременно – там их будет ожидать не только бесплатная выпивка, но и непременная встреча с приятелями и коллегами.

Боже, он от души надеялся, что они придут на открытие. Если проигнорируют прием, это станет подлинной катастрофой. Для него оставалось непостижимым, почему Бест выглядел столь пресыщенным. Ведь не каждую неделю и даже не каждый месяц в Лондоне открывался новый художественный салон. Разумеется, критикам приходилось посещать много вернисажей и выставок, а в изданиях им еженедельно предоставлялось всего несколько дюймов пространства на полосах. И все же они не могли не уделить хотя бы несколько абзацев новому начинанию. Быть может, Бест[6] как раз оказался не самым хорошим критиком, а, наоборот, худшим из них. И в этом все дело. Джулиан сначала усмехнулся, но потом осудил себя за невольный каламбур.

Ничто больше не превращалось в золото при одном лишь его прикосновении. Он мысленно вернулся к временам, когда начал утрачивать эту способность. Погруженный в глубокую задумчивость, Джулиан встал в конец очереди на автобус, скрестив на груди руки.

Он пошел учиться в художественное училище, где обнаружил, что там каждый столь же хорошо владел крутым и небрежным стилем «хип», сослужившим ему столь добрую службу в старших классах средней школы. Все обучавшиеся живописи студенты знали о Мадди Уотерсе и об Алене Гинзберге, о Кьеркегоре и об амфетаминах, были осведомлены о положении во Вьетнаме и об учении председателя Мао. Но хуже того – все они владели кистью, а Джулиан оказался никудышным живописцем.

Внезапно он стал человеком не только без собственного стиля, но и лишенным таланта. И все же проявил упорство и успешно сдал выпускные экзамены. Хотя это послужило слабым утешением. На его глазах подлинно одаренные люди вроде Питера Ашера продолжили образование в Слейде или в других университетских колледжах, а он сам начал метаться в поисках любой работы.

Очередь внезапно сдвинулась с места. Подняв глаза, Джулиан увидел, что у остановки стоит нужный ему автобус. Он вскочил на площадку и поднялся наверх.

Именно работа привела к его знакомству с Сарой. Старый школьный приятель, занявшийся издательским бизнесом, предложил ему выполнить иллюстрации к книжке для детей. Полученный аванс позволил ему пустить Саре пыль в глаза, изобразив преуспевающего художника. А к тому времени, когда она узнала правду, было уже поздно и для нее, и для ее папаши.

Успех с Сарой на какое-то время вернул ему иллюзию, что удача снова будет сопутствовать ему во всем. Но потом дела покатились под откос.

Джулиан сошел с автобуса, надеясь не застать жену.

Их дом располагался в Фулхэме, пусть Сара и твердила упрямо, что это все еще окраина Челси[7]. Хотя его купил отец Сары, Джулиан не мог не признать: старый хрыч сделал удачный выбор. Быть может, не слишком просторное – три спальни, две гостиные и кабинет – их жилье оказалось более чем современным, возведенным из железобетона и алюминия. Джулиан отпер входную дверь, вошел и поднялся по короткому пролету лестницы в главную гостиную.

Три стены здесь были стеклянными, но, увы, одно огромное окно смотрело прямо на проезжую часть улицы, а второе упиралось в кирпичную и деревянную боковую стены последнего из нескольких соседних, построенных террасами домов. Лишь из заднего окна открывался приятный вид на небольшой сад, который поддерживал в порядке нанятый на полставки садовник. Большую часть своих оплаченных двадцати рабочих часов в неделю он проводил выкуривая множество сигарет-самокруток и постригая и без того идеально ровную траву на лужайке. Но сейчас низкое предзакатное солнце весело сияло сквозь окно, придавая благородный золотистый оттенок коричневому бархату обивки мягкой мебели.

В низком широком кресле с удобством вытянула свое длинное тело Сара. Джулиан склонился и чисто механически поцеловал ее в щеку.

– Доброе утро, – сказала она.

Он с трудом сдержал желание посмотреть на часы. Он знал, что уже около пяти вечера, но она встала, только когда уже перевалило далеко за полдень.

Джулиан сел напротив нее.

– Чем ты занимаешься? – спросил он.

Она передернула плечами. Между пальцами правой руки была зажата длинная сигарета, в правой она держала бокал. Жена не занималась ровным счетом ничем. Ее способность ничего не делать вообще долгими часами все еще повергала Джулиана в изумление.

От нее не укрылся беглый взгляд на бокал.

– Выпить хочешь? – спросила она.

– Нет, – ответил он, но передумал. – Впрочем, я составлю тебе компанию.

– Сейчас налью. – Она поднялась и подошла к бару. Ноги при этом ей приходилось переставлять с видимой осторожностью. Наливая ему водку, она расплескала ее по полированной поверхности стойки бара.

– И давно ты уже начала пить? – спросил он.

– В бога душу мать твою… – произнесла она. Богохульства в ее устах почему-то всегда звучали особенно грязно. Она относилась к числу женщин, умевших ругаться выразительно и не тративших лишних слов. – Только не начинай опять, ладно?

Джулиан подавил вздох.

– Извини, – сказал он, приняв бокал из ее руки и отхлебнув глоток.

Сара уселась скрестив ноги. Полы ее халата при этом разошлись в стороны, обнажив длинные и стройные голени. Красота ног стала первым, что он оценил в ней сразу же, вспомнилось Джулиану. «Да они просто из плеч растут», – хрипло сказал он другу во время той, самой первой, совместной вечеринки. И ее рост оставался для него вечным источником восхищения. Она была на пару дюймов выше его даже без этих своих неизменно уродливых туфель на платформах.

– Как все прошло? – спросила она.

– Плохо. У меня создалось ощущение, что я – пустое место.

– О, мой милый бедняжка Джулиан. Одни только унижения выпадают на твою долю.

– Мы, кажется, уже договорились не заводить неприятных разговоров.

– Верно.

Джулиан продолжил:

– Я теперь планирую просто разослать для прессы необходимые материалы. Надеюсь, эти борзописцы явятся на прием. Надо как-то выкрутиться, чтобы все прошло гладко.

– Почему приходится выкручиваться?

– Из-за денег, почему еще? Знаешь, как мне на самом деле следовало бы поступить?

– Бросить эту затею вообще.

Джулиан сделал вид, что не слышал этой ремарки.

– Угостить их бутербродами с сыром и разливным пивом, чтобы остались хоть какие-то деньги на картины.

– Разве ты еще не купил их в достаточном количестве?

– Не купил пока ни единой, – ответил Джулиан. – Трое художников согласились позволить мне вывесить свои работы на основе комиссионных – если что-то продастся, я получу десять процентов. Но мне нужно приобретать картины в полную собственность. Тогда, случись какому-то живописцу ухватить удачу за хвост, я хорошо на нем заработаю. Так устроена вся система.

Воцарилось молчание. Сара никак не прореагировала на его слова. И Джулиан продолжил сам:

– Мне сейчас крайне необходима еще пара тысяч.

– Ты собираешься тоже попросить их у папочки? – В ее интонации звучала чуть заметная нотка презрения.

– Мне не хватит духа. – Джулиан поник в своем кресле и отпил изрядную порцию водки с тоником. – Причем противно не столько просить, сколько почти наверняка нарваться на его отказ.

– И совершенно справедливый отказ. Боже всемогущий, да я вообще не пойму, за каким чертом ему понадобилось с самого начала финансировать твою мелкую авантюру!

Джулиан отказался клюнуть на эту наживку.

– Я тоже не совсем его понимаю. – А потом, собрав волю в кулак, задал вопрос, который необходимо было задать: – Послушай, а ты сама никак не наскребешь несколько сотен?

Ее глаза злобно блеснули.

– Ах ты ж, мелкая и глупая сволочь, – сказала она. – Ты выкачал из моего отца двадцать тысяч, живешь в доме, купленном им, ешь пищу, которую покупаю я, а потом у меня же просишь еще и денег! Да мне едва удается свести концы с концами, но ты хочешь забрать последнее. Господи!

Она с отвращением отвернулась от него.

И Джулиан нырнул в омут с головой – терять ему было уже нечего.

– Но ведь ты могла бы что-то продать, – взмолился он. – За твою машину дадут столько, что я смогу открыть галерею без малейших затруднений. Ты же ею почти не пользуешься. Или что-то из своих ювелирных украшений, которые ты никогда не надеваешь.

– Меня тошнит от тебя. – Она снова посмотрела на него, скривив губы в жестокой ухмылке. – Ты сам не способен заработать ничего. Не умеешь писать картины, не умеешь управлять лавчонкой, продающей картины…

– Заткнись! – Джулиан вскочил на ноги с побелевшим от ярости лицом. – Прекрати немедленно! – выкрикнул он.

– А знаешь, чего ты еще не можешь? Знаешь, не так ли? – продолжала Сара, безжалостно проворачивая нож в старой ране, чтобы увидеть, как та снова начнет кровоточить. – Ты не можешь даже трахаться! – последние слова она тоже громко прокричала, швырнула ему в лицо, словно ударила наотмашь. Стоя перед ним, она развязала тесемку своего халата, позволив последнему покрову соскользнуть с плеч на пол. Она взяла свои полные груди в руки, лаская их пальцами и глядя при этом ему в глаза.

– Можешь сделать это для меня прямо сейчас? – спросила она уже тише. – Можешь?

От гнева и отчаяния он буквально онемел. Его обесцветившиеся губы растянулись в напряженном выражении унижения и злости.

Она же положила руку поверх своей промежности и раздвинула бедра ему навстречу.

– Попробуй же! Сделай это, Джулиан, – она подпустила соблазна в голос. – Быть может, он на меня наконец встанет?

– Сука! – наполовину прошептал, наполовину прорыдал он. – Ты сучка мерзкая, а не женщина. Сучка поганая!


Он сбежал по задней лестнице во встроенный в дом гараж. Воспоминание о ссоре обжигало изнутри нестерпимой болью. Нажал на кнопку механизма, поднимавшего ворота гаража, и сел в машину Сары. Она всегда оставляла ключ в замке зажигания.

Никогда прежде не одалживал он ее автомобиля, не желая даже просить об этом, но сейчас без колебаний занял место за рулем. Если ей это не понравится, пусть подавится своей обидой.

– Тупая корова, – произнес он вслух, минуя короткую, но крутую подъездную дорожку и сворачивая на улицу, направляясь на юг в сторону Уимблдона. Пора бы ему уже привыкнуть к подобным сварам: необходимо приобрести к ним нечто вроде иммунитета. Но с годами ставшие регулярными скандалы, казалось, ранили его все глубже и причиняли больше мучений.

И ведь ее вина была нисколько не меньше его собственной. Она получала какое-то извращенное удовольствие от его импотенции. До Сары у него случилась пара интрижек с другими девушками. Он не проявил себя с ними сексуальным гигантом, но, насколько помнил, сделал все, чего они могли от него ожидать. Проблема заключалась отчасти именно в тех достоинствах, которые изначально привлекли его в Саре: совершенство форм ее рослого тела, безукоризненность аристократических манер, состоятельность ее семьи.

Причем в ее силах было все наладить. Она знала, что ей следовало делать, и обладала всеми возможностями для этого. Немного терпения, доброты, простого, а не истерического отношения к сексуальным проблемам, и он давно бы восстановил свою потенцию. Но Сара относилась к его сложностям с презрительным равнодушием.

Вероятно, она даже предпочитала, чтобы он продолжал страдать половым бессилием. Быть может, она инстинктивно сама не желала секса, скрывая собственные недостатки. Но Джулиан отбросил эту мысль. Он сейчас пытался уйти от ответственности, свалить свою вину на нее.

Он въехал на дорожку, ведущую к огромному особняку тестя, и остановился на разровненном гравии перед портиком при входе. Дверь на звонок открыла горничная.

– Лорд Кардуэлл дома? – спросил Джулиан.

– Нет, мистер Блэк. Он в своем гольф-клубе.

– Спасибо, – Джулиан вернулся в машину и отъехал от дома. Мог бы сразу догадаться, что старый шалун отправится играть в гольф в такой погожий денек.

Он вел «Мерседес» бережно, не слишком налегая ногой на податливую педаль акселератора и сбрасывая скорость перед поворотами. Мощь автомобиля лишний раз напоминала ему о собственных слабостях.

Стоянка перед гольф-клубом оказалась почти полностью занятой. Джулиан с трудом отыскал место для парковки и зашел в основное здание клуба. В баре отца Сары он не застал.

– Вы случайно не видели здесь сегодня лорда Кардуэлла? – спросил он у бармена.

– Видел. Но он сейчас играет сам с собой. Должен быть где-то между седьмой и восьмой лунками.

Джулиан вышел наружу и двинулся по игровому полю. Лорда Кардуэлла он обнаружил при попытке совладать с девятой лункой.

Тесть был рослым мужчиной с сильно поредевшими седыми волосами. Сегодня он надел ветровку и свободного покроя спортивные брюки, а его почти лысую голову покрывала матерчатая кепка.

– Приятный вечер, – сказал Джулиан.

– Не правда ли? Хорошо, раз уж ты здесь, можешь стать моим подручным. – Кардуэлл загнал шар в лунку с достаточно большой дистанции, вынул его и отправился дальше.

– Как продвигаются дела с галереей? – спросил он, подготавливая первый удар на десятой лунке.

– В целом очень хорошо, – ответил Джулиан. – Новая отделка помещения почти завершена, и сейчас я вплотную занимаюсь рекламой.

Кардуэлл чуть согнул ноги в коленях, примерился к шару и нанес размашистый удар клюшкой. Джулиан рядом с ним пошел через полосу газона.

– Но проблемы тем не менее есть, – продолжал он. – Все стоит намного дороже, чем я ожидал.

– Понятно, – отозвался лорд Кардуэлл без особой заинтересованности в голосе.

– Чтобы сразу гарантировать высокую доходность, мне необходимо потратить пару тысяч на покупку картин. Но деньги утекают так быстро, что у меня не остается на это средств.

– Значит, придется поначалу проявить бережливость, – заявил Кардуэлл. – Тебе она пойдет только на пользу.

Джулиан про себя выругался. Он и опасался, что разговор примет именно такой оборот. Вслух же сказал:

– Вообще-то я надеялся, что вы добавите мне немного наличности. Это обеспечит сохранность ваших инвестиций в целом.

Кардуэлл обнаружил, где приземлился шар, и стоял, разглядывая его.

– Тебе нужно усвоить в бизнесе еще много уроков, Джулиан, – сказал он. – Меня считают богатым человеком, но я не могу выложить две тысячи фунтов простым мановением руки. Более того, я не смог бы позволить себе купить даже обычный костюм-тройку, если бы наличные в уплату требовались уже завтра. Но гораздо важнее для тебя самому научиться находить источники инвестиций и капитала. Ты не можешь просто так прийти к человеку и выложить: «Знаете, у меня туговато с деньжатами. Не могли бы вы мне подкинуть на бедность?» Тебе нужно объяснить, что ты затеваешь прибыльное предприятие и хотел бы привлечь его к долевому участию. Боюсь, что я не смогу дать тебе еще денег. Я уже поступил опрометчиво, ссудив тебя первоначальной суммой, но сделанного не воротишь.

А теперь, – продолжал он, – позволь мне дать тебе совет и подсказать, как выйти из положения. Сам я коллекционер, а не торговец произведениями искусства, но мне известно, что основной талант владельца картинной галереи состоит в том, чтобы выискивать на рынке выгодный товар. Найди картины, которые наверняка принесут прибыль, и я выделю тебе дополнительные инвестиции.

Он снова встал над шаром и приготовился нанести удар клюшкой, прищурившись для прикидки дистанции.

Джулиан с серьезным видом кивнул, изо всех сил стараясь не выдать в выражении лица своего разочарования.

Кардуэлл мощно приложился по шару, который взмыл высоко в воздух и упал на самом краю грина[8].

– Я сам потаскаю это на себе, – сказал Кардуэлл и забрал сумку с клюшками, перебросив через плечо. – Понятно же, что ты примчался сюда не клюшки мне подавать, – его тон стал невыносимо снисходительным. – Так что катись восвояси и помни мой совет.

– Разумеется, – ответил Джулиан. – Всего хорошего.

Он повернулся и зашагал назад к стоянке.


Джулиан сидел в машине, застряв в пробке на Уандсуорт-бридж, и размышлял, как ему избежать до конца вечера новой встречи с Сарой.

На него нашло неожиданное и тем более странное ощущение свободы. Он выполнил все неприятные обязанности, которые должен был выполнить, и почувствовал облегчение, хотя не добился ровным счетом ничего. Если честно, то он и не ожидал на самом деле, что Сара или ее отец раскошелятся, но обстоятельства вынудили совершить попытку. По поводу Сары он тоже не слишком переживал. Они поссорились, и он без спроса взял ее машину. Она будет вне себя от злости, но с этим уже ничего не поделаешь.

Он нащупал в кармане свой ежедневник, чтобы посмотреть, куда смог бы сейчас податься. Но под руку попался какой-то листок, и он сначала извлек его.

Транспортный поток сдвинулся с мертвой точки, и Джулиан вынужден был тоже привести машину в движение. Попытался прочитать написанное на листке, не останавливаясь. На нем значилось имя Саманты Уинакр вместе с адресом в Ислингтоне.

Он вспомнил: Саманта – актриса и знакомая Сары. Джулиан встречался с ней всего пару раз. Позавчера она мимоходом заглянула в будущую галерею и поинтересовалась, что он собирается выставить на продажу. Ему живо нарисовалась эта сцена: как раз в тот же момент бедняга Питер Ашер, старый приятель, тоже пришел в галерею.

Он обнаружил, что едет на север и уже миновал поворот в сторону дома. Было бы приятно нанести ей визит. Она красива, умна и талантлива как актриса.

Хотя, наверное, идея не самая лучшая. Ее, должно быть, постоянно окружают поклонники, или она каждый вечер участвует в приемах, столь частых в мире шоу-бизнеса.

С другой стороны, она не произвела на него впечатления легкомысленной, жадной до развлечений женщины. Но так или иначе, нельзя явиться без благовидного предлога. Джулиан попытался его придумать.

Он проехал по Парк-лейн, миновал «уголок ораторов» Гайд-парка и поднялся по Эджвер-роуд, свернув в итоге на Мэрилебон-роуд. Там он даже слегка прибавил скорость, уже с нетерпением ожидая, чем закончится сумасбродная попытка свалиться как снег на голову знаменитой звезде кино. Мэрилебон-роуд перешла в Юстон-роуд, а на перекрестке с Энджел-стрит он свернул налево.

Через пару минут показался нужный дом. Он выглядел ничем не примечательным: изнутри не доносилось ни громкой музыки, ни взрывов смеха, ни мерцания света. Джулиан решил испытать удачу.

Припарковал машину и постучал в дверь. Открыла сама Саманта, ее волосы были обернуты полотенцем.

– Привет! – сказала она вполне довольным тоном, даже отчасти обрадованным.

– Наш разговор позавчера прервали совершенно внезапно, – сказал Джулиан. – Я как раз проезжал мимо и подумал, не пригласить ли вас выпить со мной.

Она широко улыбнулась.

– Как же вы восхитительно спонтанны и импульсивны! – сказала со смехом. – А я-то пыталась найти способ избежать вечера перед экраном телевизора. Заходите.

Глава пятая

Туфли Аниты бодро стучали по тротуару, когда она спешила к дому Саманты Уинакр. Солнце пригревало. Было уже половина десятого утра. Если повезет, Сэмми все еще окажется в постели. Предполагалось, что рабочий день Аниты начинался в девять, но она частенько опаздывала, а Сэмми едва ли замечала это.

По пути она выкурила короткую сигаретку, глубоко затягиваясь, наслаждаясь одновременно и вкусом табака, и свежим утренним воздухом. Она успела спозаранку вымыть свои длинные светлые волосы, отнести матери в постель чашку чая, покормить нового братика из бутылочки с молочной смесью и отправить остальных детишек в школу. Причем даже не устала, потому что ей пока едва исполнилось восемнадцать. Но вот только уже через десять лет она будет выглядеть на все сорок.

Новорожденный стал для ее матери шестым ребенком, не считая еще одного, рано умершего, и нескольких выкидышей. Неужели папаша не знаком с понятием «контроль над рождаемостью»? – задавалась вопросом Анита. Или ему просто на все уже наплевать? Будь он моим мужем, уж я бы сумела его вразумить.

Гари знал о мерах предосторожности очень много, но Анита все равно не давала ему воли. До поры. Сэмми считала, что она старомодна, коль заставляет парня ждать. Быть может, и старомодна, вот только она поняла: это дело далеко не так приятно, если двое не влюблены друг в друга по-настоящему. А Сэмми городила много другой чепухи тоже.

Сэмми жила в доме с цокольным этажом. В старом, но вполне добротном и уютном доме. Многие состоятельные люди к этому времени отреставрировали старые дома в этой части Ислингтона, и квартал становился вполне фешенебельным. Анита вошла через парадную дверь и тихо закрыла ее за собой.

Бегло посмотрелась в зеркало, висевшее в прихожей. Сегодня у нее не хватило времени накраситься, но ее круглое розовое лицо неплохо выглядело и без слоя косметики. Она вообще не злоупотребляла макияжем, если только не отправлялась в Вест-Энд субботними вечерами.

В зеркальном стекле проглядывала гравировка с рекламой эля, как в любом пабе на Пентовилл-роуд. Это мешало рассмотреть в нем свое лицо целиком, но Сэмми заявляла, что это арт-деко. Еще одно ее чудачество и бессмыслица.

Для начала Анита заглянула в кухню. На стойке для завтрака стояли грязные тарелки, несколько бутылок валялось на полу, но только и всего. Вчера здесь не закатили вечеринку, слава тебе господи!

Она скинула уличные туфли и обулась в легкие мокасины, принесенные с собой в целлофановом пакете. Потом спустилась в цокольный этаж.

Его целиком занимала просторная гостиная с низким потолком. Это была любимая комната Аниты. Узкие оконца, расположенные высоко в стенах передней и задней ее части, пропускали не слишком много естественного света, но зато подлинную иллюминацию создавали яркие лампы, направленные на плакаты, на небольшие абстрактные скульптуры и на вазы с цветами. Россыпь дорогих ковриков покрывала почти весь паркетный пол, а мебель была приобретена в одном из магазинной сети «Хабитат».

Анита открыла одно из окон и быстро протерла стекло. Содержимое пепельниц высыпала в мусорную корзину, разгладила складки на диванных подушках и избавилась от некоторых цветов, уже утративших свежесть. С низкого столика, покрытого напылением из хрома, она убрала два хрустальных стакана, из которых один сохранил запах виски. Саманта пила водку. Аните оставалось только гадать, здесь ли еще этот мужчина.

Вернулась в кухню и задумалась, успеет ли навести здесь порядок до пробуждения Сэмми. Нет, решила она. У Сэмми на позднее утро назначена деловая встреча. Она приберется в кухне, пока хозяйка будет пить чай. И Анита поставила на плиту чайник.


Девушка вошла в спальню и отдернула шторы, позволив солнечным лучам ворваться в комнату подобно воде сквозь прорванную плотину. Яркий свет заставил Саманту мгновенно проснуться. Она немного полежала неподвижно, дожидаясь, пока последние легкие паутинки сонливости поглотит осознание наступления нового дня. Потом села в кровати и улыбнулась девушке.

– Доброе утро, Анита.

– Добренького утречка, Сэмми, – она подала Саманте чашку чая и присела на край постели, когда та начала прихлебывать его. Анита говорила с ощутимым, чуть гнусавым подростковым акцентом кокни, но ее энергичная, почти материнская забота о хозяйке дома делала ее с виду старше, чем на самом деле.

– Я сделала уборку внизу и протерла пыль, – сообщила она. – Подумала, что посуду помою позже. Вы куда-то уезжаете?

– М-м-м. – Саманта допила чай и поставила чашку на тумбочку рядом с кроватью. – У меня сегодня обсуждение сценария. – Она откинула одеяло и встала, пройдя через комнату в сторону ванной. Встала под душ и быстро помылась.

Когда она вернулась, Анита заправляла постель.

– Я нашла ваш сценарий, – сказала девушка. – Тот, что вы читали позапрошлым вечером.

– О, спасибо тебе, – с искренней благодарностью отозвалась Саманта. – А я-то никак не могла понять, куда его засунула.

Завернувшись в большое банное полотенце, она подошла к столу у окна и взглянула на листы.

– Да, это он самый. И как бы я только обходилась без тебя, девочка моя?

Анита хлопотала в спальне, а Саманта просушила свои короткие, постриженные «под мальчика» волосы. Потом надела бюстгальтер, трусики и уселась перед зеркалом, чтобы нанести косметику на лицо. Анита, вопреки обыкновению, не была этим утром особенно словоохотлива, и Саманту заинтересовала причина. Не сразу, но ее осенило:

– Ты уже получила результаты школьных выпускных экзаменов?

– Да. Нынче утром.

Саманта повернулась к ней:

– Ну, и как успехи?

– Я все сдала, – ответила девушка равнодушным тоном.

– Хорошие оценки?

– Пятерка по английскому.

– Но это же прекрасно! – радостно воскликнула Саманта.

– Правда?

Саманта встала и взяла руки Аниты в свои.

– В чем дело, Анита? Разве ты не довольна?

– Это ничего не меняет. Так какая разница-то? Я смогу работать в банке за двадцать фунтов в неделю или вкалывать на фабрике «Брассиз» за двадцать пять фунтов. Но для этого мне не было нужды заканчивать школу и сдавать выпускные.

– Но я думала, ты хотела пойти в колледж.

Анита отвернулась.

– То все были глупости, пустые мечты. Я так же не смогу учиться в колледже, как полететь на Луну. Что вы наденете? Белое платье от «Гэтсби»? – Она открыла дверь гардероба.

Саманта вернулась к своему занятию перед зеркалом.

– Да, его, – сказала она рассеянно и добавила: – Но сейчас многие девушки учатся в колледжах, знаешь ли.

Анита положила платье поверх постели, а потом достала пару белых колготок и туфли.

– Вы же знаете, как у нас все обстоит, Сэмми. Мой старик-папаша то работает, то сидит без дела, хотя в том нельзя винить его. Мама вообще не может хоть где-то трудиться, а я у них старшая. Мне нужно оставаться дома и работать еще несколько лет, пока малыши не подрастут, чтобы приносить какие-то деньги. И я вообще-то…

Саманта положила губную помаду и посмотрела на отражение в зеркале стоявшей позади нее девушки.

– О чем ты?

– Я надеялась, что вы, быть может, оставите меня.

Саманта сразу не нашлась, как ответить. Она нанимала Аниту на роль уборщицы и горничной в одном лице только на время летних каникул. Они прекрасно ладили между собой, а Анита оказалась более чем старательной помощницей по хозяйству. Но Саманте прежде и в голову не приходила идея предоставить ей постоянную работу.

Она сказала:

– Я считаю, ты должна пойти учиться в колледж.

– Что ж, воля ваша, – кивнула Анита, забрала с тумбочки пустую чашку и вышла.

Саманта нанесла на лицо финальные штрихи, надела джинсы и джинсовую рубашку, прежде чем спуститься вниз. Когда она вошла в кухню, Анита поставила на небольшой стол вареное яйцо и подставку с поджаренным ломтиком хлеба. Саманта принялась за еду.

Анита налила кофе в две чашки и села напротив. Саманта ела молча, потом отодвинула от себя тарелку и бросила таблетку заменителя сахара в свой кофе. Анита достала из пачки короткую сигарету с фильтром и прикурила ее.

– А теперь послушай, – сказала Саманта. – Если тебе так необходима работа, я буду только рада, если ты останешься у меня. Ты – прекрасная помощница. Но тебе не следует расставаться с надеждой на учебу в колледже.

– Что проку в пустой надежде? Ничего не выйдет.

– Тогда расскажу, как собираюсь поступить. Я найму тебя постоянно и стану платить так же, как плачу сейчас. Ты отучишься семестр в колледже, а работать будешь только на каникулах, получая одни и те же деньги круглый год. Так я не потеряю тебя, а ты сможешь помогать матери материально и учиться.

Анита посмотрела на нее округлившимися глазами.

– Вы так бесконечно добры ко мне, – сказала она.

– Нет, все не так. Я получаю больше денег, чем заслуживаю, и почти ничего не трачу. Пожалуйста, соглашайся на мое предложение, Анита. Тогда у меня появится чувство, что я хоть кому-то приношу пользу.

– Мама назовет меня побирушкой.

– Тебе уже восемнадцать лет, и ты уже не обязана слушаться ее во всем.

– Верно, не обязана, – улыбнулась девушка. – Спасибо. – Она поднялась и импульсивно поцеловала Саманту. В глазах ее застыли слезы. – Ну вот, я даже расплакалась от неожиданности.

Саманта встала из-за стола в легком смущении.

– Я поручу своему адвокату составить нужную бумагу, чтобы дать тебе необходимые гарантии. А теперь мне пора бежать.

– Сейчас вызову по телефону такси, – сказала Анита.

Саманта поднялась наверх и переоделась. Надевая тончайшее белое платье, стоившее больше двухмесячной зарплаты Аниты, она ощутила непривычное чувство вины. Было нечто неправильное в ее способности изменить всю жизнь юной девушки при помощи столь незначительного поступка. Деньги, требовавшиеся на это, выглядели сущим пустяком и к тому же, как она внезапно поняла, снижали ее собственные налоги. То есть никак не меняли ее финансовой ситуации. Все, о чем Саманта сказала Аните, было правдой. Она могла бы легко себе позволить солидный загородный особняк в Суррее или виллу на юге Франции, а на самом деле не тратила почти ничего из своих огромных гонораров. Анита станет первой полноценной прислугой, какую она когда-либо нанимала. Жила Саманта в скромном доме в Ислингтоне. Не имела ни машины, ни яхты. Не покупала земельных участков, дорогой живописи или антиквариата.

Ее мысли вернулись к мужчине, заехавшему к ней вчера вечером. Как бишь его звали? Джулиан Блэк. Он стал для нее причиной легкого разочарования. Теоретически любой, кто решался нанести ей внезапный визит, должен был оказаться интересным человеком. Как обычно предполагали незнакомцы, добраться до нее можно, только преодолев окружение из могучих телохранителей. А потому люди скучные и не темпераментные даже не предпринимали таких попыток.

Общаться с Джулианом было приятно, он умел воодушевленно рассказывать о своем главном увлечении – изобразительном искусстве. Но Саманте не потребовалось много времени, чтобы понять: он несчастлив с женой и слишком обеспокоен денежными вопросами. И в данный момент, как ей показалось, именно эти два обстоятельства определяли его суть. Она сразу дала понять, что не желает быть соблазненной им, да он и не пробовал ухлестывать за ней. Они не без удовольствия пропустили по паре стаканчиков, после чего он уехал.

Причем она могла бы решить все его проблемы с такой же легкостью, с какой сейчас справлялась со сложностями в жизни Аниты. Вероятно, ей следовало предложить ему денег. Он ни о чем не просил, но было ясно без просьб, насколько он в них нуждался.

Возможно, ее долг – поддержать молодых художников. Но мир искусства представлял собой претенциозную сферу интересов для представителей высших сословий. Деньги там тратились без четкого осознания их реальной ценности для простых людей, таких, как Анита и ее семья. Нет, искусство не могло служить решением для вставшей перед Самантой дилеммы.

Раздался звонок в дверь. Саманта выглянула в окно. Такси ожидало перед входом. Схватив сценарий, она сбежала по ступенькам лестницы.

Расположившись на удобном заднем сиденье черного кеба, снова пролистала текст, который предстояло обсудить со своим агентом и продюсером фильма. Называлось это «Тринадцатая ночь». Кассовых сборов ожидать не приходилось заведомо, но кого волновали подобные мелочи? В основу положили переписанную версию «Двенадцатой ночи» Шекспира, но, вымарав все оригинальные диалоги. Зато сюжет вовсю эксплуатировал скрытые в пьесе гомосексуальные намеки. Орсино должен был влюбиться в Сезарио задолго до того, как выяснялось, что Сезарио – женщина, переодетая в мужской наряд. Из Оливии сделали латентную лесбиянку. Саманте, разумеется, досталась роль Виолы.

Такси остановилось у офиса киностудии на Уордур-стрит, и Саманта вышла из машины, предоставив портье расплатиться с водителем. Двери почтительно открывали перед ней, когда она проходила по зданию, играя уже привычную роль истинной звезды кинематографа. Ее встретил агент Джо Дэвис и провел к себе в кабинет. Она села, демонстрируя на публике полнейшую расслабленность и раскованность.

Джо закрыл дверь.

– Сэмми, позволь мне познакомить тебя с Уилли Раскином.

Высокий мужчина поднялся из кресла при появлении Саманты и теперь протянул ей руку.

– Встреча с вами для меня большая честь, мисс Уинакр, – сказал он.

Внешне эти двое настолько отличались друг от друга, что эффект создавался почти комический. Джо был низкорослым толстячком, почти полностью облысевшим. Раскин же обладал могучим ростом, пышной темной шевелюрой, закрывавшей уши, носил очки и говорил с приятным американским акцентом.

Мужчины тоже уселись, и Джо раскурил сигару. Раскин предложил Саманте сигарету из тонкого портсигара, но она отказалась.

Потом Джо начал:

– Сэмми, я объяснил Уилли, что мы пока не одобрили сценария окончательно и все еще раздумываем над ним, так сказать, рассматриваем со всех сторон.

Раскин кивнул.

– Но я подумал, что нам в любом случае неплохо было бы встретиться. Можем поговорить о любых недостатках, которые вы видите в тексте сценария. А мне, естественно, интересно выслушать ваши идеи по этому поводу.

Саманта тоже кивнула в ответ, собираясь с мыслями.

– Мне в целом все нравится, – сказала она. – Идея хорошая, а сценарий прекрасно написан. Порой даже смешно. Скажите только, почему вы убрали песни?

– Их язык не вписывается в стилистику задуманного нами фильма, – ответил Раскин.

– Положим. Но ведь вы могли заменить их, написав новые стихи и поручив известному композитору, работающему в стиле рок, создать мелодии.

– А это неплохо придумано, – отозвался Раскин, глядя на Саманту с несколько удивленным уважением.

Она продолжала:

– Почему бы не превратить шута в бесшабашного поп-солиста, по характеру похожего на Кита Муна?

Джо поспешил с пояснениями:

– Уилли, она имеет в виду ударника из известной британской группы…

– Я знаю, – перебил Раскин. – Мне по душе это предложение. И я начну работать над его осуществлением немедленно.

– Не спешите, – сказала Саманта. – Это всего лишь мелкая деталь. А для меня у фильма существует гораздо более значительная проблема. Это всего лишь хорошая комедия. И точка.

– Простите, но в чем же здесь проблема? – спросил Раскин. – Я, видимо, не до конца улавливаю смысл ваших слов.

– Как и я тоже, Сэмми, – поддакнул Джо.

Саманта нахмурилась.

– Боюсь, что мысль еще не совсем четко оформилась у меня самой. Дело, как мне кажется, в том, что фильм никому и ни о чем не говорит. В нем нет авторской точки зрения, он не содержит никакого урока, не предлагает по-иному взглянуть на жизнь – вот о чем речь, понимаете?

– А как насчет той точки зрения, что женщина может выдать себя за мужчину и успешно справиться с мужским делом? – попытался спорить Раскин.

– Это прозвучало бы революционно в шестнадцатом столетии, но сейчас далеко не ново.

– Кроме того, в фильме пропагандируется терпимость к гомосексуальности, что можно считать до известной степени вопросом образования и воспитания аудитории.

– Нет, нельзя, – с напором сказала Саманта. – В наши дни даже на телевидении считается допустимым упоминание о гомосексуализме. Не говоря уже о шутках на эту тему.

Раскин выглядел теперь несколько раздраженным.

– Давайте начистоту. Я не вижу, как высокие идеи, которых вы ищете, могут вписываться в контекст легкой коммерческой комедии, какую мы хотим снять.

Он прикурил вторую сигарету подряд.

Джо откровенно расстроился:

– Сэмми, детка, это всего лишь комедия. Ее предназначение заставить зрителей смеяться. А ты ведь давно хотела сняться в комедии, не так ли?

– Да. – Саманта посмотрела на Раскина. – Простите, что так раскритиковала ваш сценарий. Позвольте мне еще немного поразмыслить над ним.

Джо подхватил:

– Дай нам несколько дней, Уилли, хорошо? Ты же знаешь, насколько я хочу, чтобы Сэмми сыграла в твоем фильме.

– Разумеется, – сказал Раскин. – Нет никого, кто бы лучше подходил на роль Виолы, чем мисс Уинакр. Но ты же сам все понимаешь: у меня хороший сценарий, и я хочу начать работу как можно скорее.

– Предлагаю простой вариант. Почему бы нам не встретиться для нового разговора через неделю? – сказал Джо.

– Договорились.

– Джо, – обратилась Саманта к своему агенту, – есть другие проблемы, которые я бы хотела с тобой обсудить.

Раскин поднялся.

– Спасибо за то, что уделили мне время, мисс Уинакр.

Когда он удалился, Джо раскурил погасшую сигару.

– Надеюсь, ты понимаешь причины, из-за которых все это меня очень беспокоит и выводит из равновесия, Сэмми?

– Да, понимаю.

– Добротных сценариев сейчас вообще днем с огнем не сыщешь. Но ты дополнительно осложняешь мне жизнь, дав указание найти для тебя непременно комедию. И не просто комедию, а современную, которая привлечет в кинозалы молодежь. Я из кожи вон лезу и нахожу именно то, что тебе надо, с прекрасной ролью для тебя самой. Ты же начинаешь жаловаться, что в ней не хватает некой морали, призыва, адресованного человечеству.

Она встала, подошла к окну и стала смотреть на узкую улочку Сохо. Посреди нее припарковали фургон, заблокировав дорогу и создав транспортную пробку. Один из водителей вышел из своей машины и на чем свет стоит проклинал шофера фургона, но тот пропускал ругань мимо ушей, продолжая выгружать коробки с бумагой, предназначенные для какой-то конторы.

– Только не пытайся мне внушить, что какая-то идея должна присутствовать в одних лишь авангардистских пьесах, которые ставят во внебродвейских театрах, – сказала она. – В фильме тоже может содержаться некая философская мысль, и она отнюдь не помешает ему стать успешным с коммерческой точки зрения.

– Такое случается редко, – заметил Джо.

– «Кто боится Вирджинии Вульф?», «Полуночная жара», «Детектив», «Последнее танго в Париже».

– Но ни один из этих шедевров не имел такой кассы, как «Афера».

Саманта отвернулась от окна, нетерпеливо покачав головой.

– Плевать на кассу! Зато это были отличные фильмы, в которых стоило бы сняться любому актеру.

– Я скажу тебе, кому отнюдь не плевать на кассу, Сэмми. Продюсерам, сценаристам, операторам, ассистентам режиссеров, владельцам кинотеатров, прокатчикам и даже девушкам, которые показывают зрителям их места в залах.

– Ну, конечно, – устало кивнула она, вернулась к своему креслу и тяжело опустилась в него. – Ты не мог бы попросить нашего юриста кое-что для меня сделать, Джо? Мне нужно составить текст формального соглашения. Есть девушка, работающая у меня горничной. Я хочу помочь ей получить образование в колледже. В контракте должно говориться, что я обязуюсь платить ей тридцать фунтов в неделю в течение трех лет при условии ее непременного обучения и работы на меня только во время каникул.

– Задание принято, – он делал краткие пометки в блокноте, лежавшем на письменном столе. – Это весьма великодушно с твоей стороны, Сэмми.

– Дерьмо собачье! – Ругательство из ее уст заставило Джо удивленно вскинуть брови. – Она собиралась остаться дома и работать на фабрике, чтобы прокормить семью. Между тем у нее достаточно способностей для поступления в любой университет, но только родным не выжить без ее заработка. Стыдно получать такие огромные деньги, какие платят нам с тобой, пока в мире есть люди, подобные ей. Ей-то я помогу. А кто поможет тысячам других подростков, оказавшихся в схожем положении?

– Ты не сможешь решить все мировые проблемы только на свои средства, милая, – сказал Джо с оттенком легкомыслия в голосе.

– Оставь этот снисходительный тон, черт тебя побери, – взъелась Саманта. – Я кинозвезда и должна иметь возможность рассказывать всем о подобных вещах. Мне впору забраться на крышу и орать: это несправедливо, мы живем в жестоком мире неравенства! Почему же я не могу сняться в фильме, в котором прозвучала бы такая мысль?

– По многим причинам. Для начала – такой фильм никто не станет покупать для демонстрации. От нас ждут радостных и увлекательных кинокартин. Людям необходимо хотя бы на пару часов отвлечься от проблем реальной жизни. Никто не захочет пойти смотреть ленту, рассказывающую о сложностях, с которыми сталкиваются обыкновенные работяги.

– Тогда мне, быть может, не следовало вообще становиться актрисой? Надо найти себе другое занятие.

– И кем ты можешь стать? Заделаться служащей в сфере социального обеспечения и обнаружить, что не в силах помочь каждому, поскольку их слишком много, а нужно им в конечном счете только одно – все те же деньги. Или пойди в журналистику. Там тебе быстро объяснят, как излагать мысли редактора газеты, а не свои собственные. Пиши стихи и живи в нищете. Подайся в политику, чтобы скоро начать мириться с постоянными компромиссами.

– Только потому, что все столь же циничны, как ты, в мире ничего не меняется к лучшему.

Джо положил ладони на плечи Саманты и бережно сжал.

– Сэмми – ты идеалистка. И осталась идеалисткой гораздо дольше, чем большинство из нас. За это я тебя уважаю. За это я тебя люблю.

– Ладно, брось кормить меня этим еврейским вздором из арсенала штампов шоу-бизнеса! – сказала она, но нежно улыбнулась ему. – Мы же договорились, Джо. Я еще подумаю над этим сценарием. А теперь мне пора ехать.

– Вызову тебе такси.


Это была одна из очень дорогих и просторных квартир, каких немало в Найтсбридже. Обои приглушенных оттенков с неярко выраженным узором, вышитая обивка мебели, среди которой преобладала антикварная. Открытые окна от пола почти до потолка выходили на балкон, впуская внутрь свежий ночной воздух и шум транспорта. Здесь все выглядело элегантно, но скучно.

Как и сама вечеринка. Саманта пришла только потому, что хозяйка принадлежала к числу ее старых подруг. Они порой вместе совершали походы по магазинам или приезжали друг к другу на чашку чая. Но эти краткие встречи не давали возможности до конца осознать, насколько далеко жизнь развела их с Мэри с тех времен, когда обе играли в одном репертуарном театре, подумала Саманта.

Мэри вышла замуж за бизнесмена, и большинство гостей этим вечером были именно его друзьями. Некоторые мужчины даже явились в смокингах, хотя вместо полноценного ужина предлагались только канапе. Разговоры, которые они вели, звучали на удивление банально. Небольшая группа, окружавшая Саманту, ударилась, например, в утомительно долгое обсуждение ничем не примечательных гравюр, вывешенных на стене.

Саманта улыбалась, чтобы прогнать с лица тоскующее выражение, и потягивала шампанское. Но даже вино было не слишком высокого качества. Она кивала головой, словно соглашаясь с мужчиной, который сейчас говорил. Ходячие мертвецы – вот кто они в большинстве своем. За единственным исключением. Том Коппер выделялся в этой компании, как истинный джентльмен выделялся бы в африканском оркестре, играющем на пустых металлических бочках.

Он обладал мощным телосложением и выглядел бы почти ровесником Саманты, если бы не седые пряди в темных волосах. На нем была простая пролетарская клетчатая рубашка, пара синих джинсов с кожаным ремнем. Бросалась в глаза ширина его ладоней и ступней ног.

Стоило ему заметить на себе ее взгляд, как густые усы вытянулись над верхней губой в улыбку. Он что-то пробормотал паре, с которой общался прежде, и, покинув их, направился к Саманте.

Она тоже сразу отвернулась от группы, обсуждавшей гравюры. Том склонился к ее уху и прошептал:

– Пришел спасать вас от урока изобразительного искусства в начальной школе.

– Спасибо. Как раз то, что мне было нужно. – Они оба сделали полшага, и хотя по-прежнему стояли рядом с группой, уже заметно отделились от нее.

– У меня такое ощущение, что вы здесь самая звездная гостья, – сказал Том и предложил ей длинную сигарету.

– Возможно. – Она склонилась к его зажигалке. – Тогда кто здесь вы сам?

– Символический представитель рабочего класса.

– Эта зажигалка никак не говорит о вашей принадлежности к рабочему классу.

Зажигалка удлиненной формы с монограммой действительно казалась золотой.

– Скорее похож на жуликоватого дельца, верно? – он сделал нажим на свой ярко выраженный кокни. Саманта рассмеялась, а он перешел на более аристократический акцент: – Не угодно ли еще шампанского, мэм?

Они подошли к столу, накрытому для фуршета, где он наполнил ее бокал и предложил блюдце с небольшими тарталетками, в центре каждой из которых лежала капля икры. Она отрицательно помотала головой.

– Ладно, нет так нет. – И он отправил себе в рот два кружка из теста одновременно.

– Как вы познакомились с Мэри? – не без любопытства спросила Саманта.

Он усмехнулся.

– Вас должно скорее интересовать, откуда у нее знакомые из числа таких простоватых уличных парней, как я? Дело в том, что когда-то мы вместе учились в школе театрального мастерства мадам Клэр в Ромфорде. Моя мамочка потратила много усилий, чтобы я посещал еженедельные занятия, хотя все впустую. Актера из меня никогда бы не получилось.

– Так чем же вы занимаетесь?

– Разве мы уже не говорили об этом? Я – не совсем чистый на руку делец.

– Не верю. Мне кажется, вы архитектор, юрист или что-то в этом роде.

Он достал из кармана джинсов плоскую жестянку и открыл ее, выложив на ладонь две синие таблетки.

– Тогда вы не поверите, что это наркотики, не так ли?

– Нет, не поверю.

– Пробовали «спид»[9]?

Она покачала головой.

– Только гашиш.

– В таком случае вам хватит одной пилюли, – он напористо вложил таблетку в ее руку.

Затем у нее на глазах он сам принял сразу три, запив шампанским. Она положила синюю овальной формы капсулу в рот, отпила из своего бокала и с трудом проглотила. Когда таблетка перестала ощущаться тяжестью в горле, она сказала:

– Ну, вот видите? Ничего не происходит.

– Подождите несколько минут, и сами начнете срывать с себя одежду.

Она с прищуром посмотрела на него.

– Так вот зачем вы это затеяли?

Он снова пустил в ход язык кокни:

– Не виновен, начальник! Меня и близко там не было, инспектор!

Саманта начала непроизвольно двигаться на месте, притоптывая ногой в такт неслышной музыке.

– Держу пари, вы бы милю пробежали, чтобы увидеть, как я раздеваюсь, – сказала она с громким смехом.

Том ответил понимающей улыбкой.

– Начинает действовать.

Внезапно она почувствовала невероятный прилив энергии. Глаза округлились и расширились, щеки слегка раскраснелись.

– Меня тошнит от этой поганой вечеринки, – она говорила чересчур громко.

– Хочется танцевать.

Том обнял ее за талию.

– Пойдем отсюда.

Часть вторая

Пейзаж

Микки Маус не слишком похож на настоящую мышь, но ведь люди не пишут гневные письма в редакции газет, жалуясь на длину его хвоста.

Э. Х. Гомбрих, художественный критик и историк

Глава первая

Поезд медленно тащился по северной Италии. Яркое солнечное сияние скрылось за тяжелым и холодным облаком, и ландшафт за окном стал туманным, ощутимо пропитанным влагой. Фабрики мелькали, чередуясь с виноградниками, пока все не слилось в сплошное размытое пятно.

В поездке радостное возбуждение Ди постепенно улетучилось. Она поняла, что ничего еще не нашла, а лишь только почуяла след. Если след не приведет к картине, то ее открытию грош цена – оно станет не более чем примечанием к одной из страниц диссертации.

С деньгами у нее уже было туговато. Майка она никогда не просила об одолжениях и даже не давала понять, что вообще нуждается в наличности. Наоборот, неизменно пыталась создать у него иллюзию, будто ее доходы выше, чем кажутся на первый взгляд. Теперь приходилось сожалеть об этом мелком лукавстве.

Ее средств хватало лишь на несколько дней пребывания в Ливорно и на обратную дорогу. Она постаралась отбросить неприятные мысли об ограниченности финансовых ресурсов и прикурила сигарету. Среди облаков табачного дыма принялась грезить, как поступит, если найдет потерянного Модильяни. По меньшей мере это станет настоящей бомбой для вступления к ее докторской диссертации о связи наркотиков и художественного творчества.

Впрочем, ценность находки может оказаться куда значительнее. Ее можно положить в основу целой отдельной статьи, наглядно показывающей, насколько ошибочным было всеобщее восприятие величайшего итальянского живописца двадцатого столетия. Картина привлечет достаточный интерес, чтобы стать поводом для доброго десятка дискуссий в академических кругах.

Ее могут даже окрестить Модильяни Слейн – она сделает себе на этом полотне имя. И карьера будет надежно обеспечена до конца жизни.

Разумеется, не исключено, что предметом ее поисков окажется всего лишь добротный рисунок, подобный сотням других, созданных Модильяни. Но нет, едва ли такое возможно. Сказано же: картина была передана в дар как образец живописи, созданной под воздействием гашиша.

Это должно быть нечто странное, еретическое, опережающее свое время, даже революционное. Что, если полотно – вообще абстракция? Джексон Поллок, но созданный еще на рубеже веков.

Весь мировой круг историков искусства начнет названивать мисс Дилии Слейн и дружно спрашивать, как лучше добраться до Ливорно. В статье ей придется точно указать местонахождение работы. Или же она с триумфом передаст ее в городской музей. Или даже в Рим. Или она может купить картину, а потом удивить всех…

Да, конечно, она может ее купить. Какая блестящая мысль!

Она доставит шедевр в Лондон и…

– Боже мой! – произнесла она вслух. – Я получу возможность продать его.


Ливорно поверг ее в неподдельный шок. Ди ожидала увидеть небольшой рыночный городишко с полудюжиной церквей, главной улицей и каким-нибудь колоритным персонажем, знающим всех и вся, потому что прожил здесь без малого сто лет. А перед ней предстал крупный город, чем-то напоминавший Кардифф: порт, доки, фабрики, металлургический завод, не считая туристических достопримечательностей.

Она слишком поздно вспомнила, что по-английски Ливорно назывался Леггорн, считаясь крупной средиземноморской торговой гаванью и одновременно курортом. Всплыли в памяти отрывочные сведения, почерпнутые из учебников истории. Муссолини вложил миллионы в модернизацию порта, как оказалось, лишь для того, чтобы его полностью уничтожили бомбардировки авиации союзников. Город был как-то связан с семьей Медичи. В восемнадцатом веке здесь случилось ужасающее землетрясение.

Она подобрала для себя недорогой отель, стоявший на уступе, с удлиненной формы сводчатыми окнами, но без садика. Ее номер оказался пустоватым, чистым и холодным. Она распаковала чемодан, повесив два летних платья в шкаф с жалюзи вместо створок. Умылась, надела джинсы с кроссовками и вышла в город.

Туман рассеялся, вечер выдался теплый. Облака не стояли на месте, и теперь заходившее солнце показалось сквозь их нижнюю кромку, унесенную к самому морскому горизонту. Пожилые женщины в фартуках, собрав свои прямые волосы в пучки на затылках и закрепив их заколками внизу у шеи, стояли или сидели в дверных проемах, наблюдая, что происходит во внешнем мире.

Ближе к центру города фланировали привлекательные итальянские юноши, носившие джинсы в обтяжку на бедрах, но сильно расклешенные внизу и такие же плотно сидевшие на них рубашки, тщательно расчесав пышные черные шевелюры. Некоторые из них вскидывали на Ди оценивающие взгляды, но ни один не пытался на что-то решиться и приблизиться. Эти мальчики были чем-то вроде выставочных экспонатов, поняла Ди: их можно было рассматривать, но не трогать руками.

Ди бесцельно слонялась по городу, убивая время до ужина и прикидывая, с чего начать поиски картины в столь обширном месте. Совершенно очевидно, что любой, кто знал о существовании картины, не догадывался об авторстве Модильяни. И наоборот, если кто-то знал о существовании забытого полотна Модильяни, то понятия не имел, где и как его найти.

Она миновала несколько красивых, просторных площадей, уставленных статуями бывших королей из добротного местного мрамора, а затем вышла на пьяцца Витторио, откуда начинался широкий проспект с разделительной полосой, покрытой травой и деревьями. Там она присела на низенькую стенку, чтобы полюбоваться аркадами эпохи Возрождения.

Понадобились бы годы, чтобы обойти каждый городской дом, просмотреть все хранившиеся на чердаках старые картины, проверить все лавки старьевщиков. Поле деятельности необходимо было существенно сузить, пусть это означало уменьшение шансов на успех.

Наконец-то у нее появились хоть какие-то идеи. Ди встала и быстрым шагом вернулась в свой маленький отель. Она проголодалась.

Хозяин гостиницы с семьей занимал первый этаж дома. Когда Ди вошла, в фойе никого не оказалось, и ей пришлось осторожно постучать в дверь хозяйской квартиры. Оттуда проникали звуки музыки и детские голоса, но на стук никто не отозвался.

Ди открыла дверь и вошла в комнату. Это оказалась гостиная, обставленная новой, но ужасающе безвкусной мебелью. Радиола на высоких растопыренных ножках в стиле шестидесятых годов негромко работала в углу. С телевизионного экрана голова мужчины беззвучно читала новости. В центре комнаты на синтетическом оранжевом ковре располагалось нечто вроде шведского журнального столика, на котором стояли пепельницы, были разбросаны газеты и книги в мягких обложках.

Маленький мальчик, игравший в машинки рядом с дверью, не обратил на гостью никакого внимания. Она прошла мимо. Из двери в дальней стене показался владелец отеля. Его живот огромным пузырем свисал через пластиковый ремень, поддерживавший синие брюки, в углу рта торчала сигарета, пепел с которой вот-вот мог упасть на пол. Он вопросительно посмотрел на Ди.

Она заговорила на своем беглом итальянском:

– Я постучала, но мне никто не ответил.

Губы мужчины едва пошевелились, когда он спросил:

– Что вам нужно?

– Мне необходимо заказать телефонный разговор с Парижем.

Он подошел к другому кривоногому столику в форме человеческой почки, стоявшему ближе к двери, и снял трубку телефона.

– Дайте мне номер. Я вас соединю.

Ди порылась в кармане рубашки и выудила обрывок бумаги, на котором записала номер телефона квартиры Майка.

– Вы хотите поговорить с кем-то конкретным? – спросил хозяин.

Ди помотала головой. Майк едва ли еще вернулся, но в квартире могла оказаться его поденная уборщица – если их не было дома, она появлялась, когда ей было удобно.

Мужчина вынул изо рта сигарету и произнес в микрофон несколько фраз. Затем положил трубку и сказал:

– Это займет несколько минут. Не желаете пока присесть?

После долгой прогулки у Ди слегка побаливали ноги. Она с благодарностью опустилась в обитое рыжим дерматином кресло, которое вполне могло быть куплено в мебельном магазине Льюишэма.

Хозяин посчитал своим долгом побыть с ней: то ли из вежливости, то ли из опасения, что она может стащить одну из фарфоровых статуэток с каминной полки. Он спросил:

– Что привело вас в Ливорно? Знаменитые серные источники?

Она, разумеется, не хотела делиться с ним всеми подробностями.

– Приехала посмотреть на картины, – ответила она.

– Вот как! – Он оглядел стены собственной гостиной. – У нас здесь тоже красивые картинки, вам не кажется?

– Да, – сказала Ди, подавив содрогание. По всей комнате в рамках висели мрачные изображения на библейские сюжеты, среди которых преобладали мужские фигуры с нимбами.

– А в местном соборе есть какие-то ценные произведения искусства? – спросила она, вспомнив об одной из своих идей.

Он покачал головой.

– Собор разбомбили во время войны. – Казалось, его немного смущало упоминание о том факте, что его страна когда-то воевала против родины Ди.

Она поспешила сменить тему:

– Мне бы хотелось посетить место, где родился Модильяни. Вы знаете, где это?

Жена хозяина появилась в дверях, бросив в его адрес длинную и злую тираду. Она говорила на каком-то местном диалекте, а потому Ди ничего не поняла. Мужчина смиренно ответил, и супруга удалилась.

– Так что насчет места рождения Модильяни? – напомнила Ди.

– Я о нем ничего не знаю, – ответил он, снова вынул сигарету из губ и бросил в одну из уже переполненных пепельниц. – Но у нас есть для продажи путеводители для туристов. Быть может, они вам помогут?

– Конечно, мне бы очень хотелось купить один из них.

Мужчина вышел из комнаты, а Ди некоторое время наблюдала за сосредоточенной детской игрой, у которой были свои загадочные правила. Жена прошла через гостиную, не удостоив Ди даже взглядом. Мгновением позже она вернулась. Эта женщина не казалась гостеприимной хозяйкой, несмотря на дружелюбие мужа. А вероятно, именно в пику ему.

Телефон зазвонил, и Ди сняла трубку.

– Париж заказывали? – спросила телефонистка. – Соединяю.

Секунду спустя донесся женский голос:

– Алло!

Ди перешла на французский язык:

– О, привет, Клэр. Майк еще не вернулся?

– Нет.

– Запиши, пожалуйста, мой номер телефона и попроси его позвонить, как только сможет.

Она продиктовала записанный на диске номер и положила трубку.

К тому времени в комнату снова вошел хозяин. Он подал ей небольшую брошюру в глянцевой обложке с обтрепанными углами. Ди достала несколько монет, чтобы расплатиться с ним, размышляя, сколько раз уже эту книжечку продавали постояльцам отеля, которые при отъезде оставляли ее в номере.

– А теперь извините, я должен помочь жене накрыть столы к ужину, – сказал мужчина.

– Я тоже с удовольствием поем. Спасибо.

Ди прошла через фойе в подобие ресторана и заняла место за небольшим круглым столиком, застеленным клетчатой скатертью. Просмотрела путеводитель. «Лазарет Святого Леопольдо – один из лучших в Европе», – прочитала она. Перевернула страницу. «Гостям города обязательно следует взглянуть на коллекцию бронзовых изделий в Кваттро Мори». Еще страница. «Модильяни жил сначала на виа Рома, а позже – в доме 10 по виа Леонардо Камбини».

Хозяин вошел, неся тарелку супа с тонкой итальянской вермишелью, и Ди одарила его широкой, благодарной улыбкой.


Настоятель первого храма оказался очень молодым, а совсем короткая стрижка делала его и вовсе похожим на подростка. Очки в металлической оправе с трудом держались на кончике его тонкого острого носа, и он нервными движениями непрерывно протирал ладони о сутану, словно руки по какой-то причине обильно потели. Он ощущал себя неуютно в присутствии Ди, как и положено тому, кто дал обет хранить целомудрие, но в то же время горел желанием помочь.

– Да, у нас много картин, – сказал он. – В подземелье ими заполнен один из залов, но их уже многие годы никто не просматривал.

– А мне можно спуститься туда? – спросила она.

– Конечно. Хотя сомневаюсь, что вы обнаружите хоть что-то примечательное.

Пока они разговаривали в проходе, глаза священника то и дело устремлялись за плечо Ди. Он как будто опасался быть замеченным за болтовней с привлекательной девушкой.

– Следуйте за мной, – сказал он.

Потом довел ее по проходу до поперечного нефа и стал спускаться по спиральной лестнице.

– Священник, служивший тут примерно в 1910 году… Он интересовался живописью?

Святой отец бросил взгляд на Ди через плечо, но потом быстро отвел глаза.

– Понятия не имею, – ответил он. – С той поры я здесь уже третий или четвертый настоятель.

Ди пришлось подождать у подножия лестницы, пока он зажигал свечу в нише. Ее сабо звонко стучали по каменному полу, когда она шла за ним, пригнув голову в низком проеме двери, ведущей в хранилище.

– Вот мы и на месте. – Он зажег еще одну свечу. Ди огляделась по сторонам. Добрая сотня картин оказалась сложенной штабелями на полу или прислоненной к стенам этого сравнительно небольшого помещения. – Что ж, предоставлю вам возможность осмотреть все самой.

– Спасибо вам огромное. – Ди дождалась, пока он, шаркая, удалился, а потом оглядела картины, подавив тяжелый вздох.

Эта мысль пришла ей в голову накануне. Необходимо обойти церкви, расположенные поблизости от двух известных адресов Модильяни, и навести справки о хранившихся там картинах.

Она сочла обязательным надеть рубашку под легкое платье на бретельках, чтобы прикрыть руки. Строгие католики не разрешали входить в свои храмы, обнажив плоть. Но на улице ей было очень жарко. Только подземелье позволяло насладиться прохладой.

Она сняла картину с самой вершины груды и поднесла ближе к пламени свечи. Толстый слой пыли на стекле скрывал полотно. Ей понадобилась тряпка.

Ди снова осмотрелась в поисках чего-то подходящего. Но, разумеется, ничего не нашлось. А у нее даже носового платка с собой не было. С еще одним глубоким вздохом она задрала подол платья и стянула с себя трусики. Придется обойтись ими. Но теперь нужно будет соблюдать особую осторожность, не позволяя священнику подниматься по лестнице за собой. Она даже едва слышно хихикнула и стерла пыль с картины.

Это оказалась весьма посредственно написанная маслом сцена мученической гибели святого Стефана. Она посчитала, что создана вещь была лет сто двадцать назад, хотя и в более старинной манере. Рама из орнаментального багета стоила дороже, чем само произведение. Подпись художника стала совершенно неразборчивой.

Ди положила картину на пол и взялась за следующую. Пыль покрывала ее не столь густо, но и какой-либо ценности холст тоже не представлял.

Она постепенно разобрала десятки изображений учеников Христа, апостолов, святых, мучеников во имя веры, святых семейств, тайных вечерь, распятий и не менее дюжины ликов темноволосого, черноглазого Иисуса. Ее пестрые трусики-бикини стали черными от пыли. Но трудилась она методично, аккуратно складывая просмотренные полотна отдельно, разбирая одну груду пыльных картин за другой.

На это ушло все утро, и работ Модильяни здесь не обнаружилось.

Когда последнее стекло было очищено, а картина уложена, Ди позволила себе оглушительно чихнуть. Пропитавшийся пылью воздух, окружавший ее лицо, вихрем разметало в разные стороны. Она задула свечу и поднялась в церковь.

Настоятеля не оказалась на месте, а потому она бросила пожертвование в отведенный для этих целей ящик и вышла на солнцепек. Свои вконец испорченные трусики опустила в ближайшую урну: это даст любителям рыться в мусоре пищу для размышлений.

Сверившись с картой, она направилась к следующему храму. Что-то не давало ей покоя. Нечто, известное ей о Модильяни, о его юности, о семье или совсем о другом. Она напрягала память, стараясь придать мысли четкие очертания, но это было подобно тому, как пытаешься подцепить на вилку ломтик консервированного персика, лишь попусту гоняя его по тарелке. Мысль ускользала и не давалась.

Проходя мимо кафе, Ди поняла, что настало время обеда. Зашла внутрь, заказав пиццу и бокал вина. За едой гадала, позвонит ли ей Майк уже сегодня.

Она нарочно чуть дольше задержалась за чашкой кофе и сигаретой, с неохотой думая о предстоявшей встрече с еще одним священником, посещении другой церкви с грудой пыльных картин в подвале. Все это по-прежнему напоминало блуждания впотьмах, поняла она. Шансы найти забытого Модильяни представлялись теперь ничтожными. Но потом в порыве внезапной решительности она затушила сигарету и встала из-за столика.

Второй настоятель был старше и не особо стремился ей помочь. Его седые брови взлетели на целый дюйм, а глаза прищурились, когда он спросил:

– Для чего вам понадобилось просматривать картины?

– Это моя профессия, – объяснила Ди. – Я по образованию историк живописи.

Она пыталась улыбаться, но враждебность священнослужителя, казалось, только усилилась от ее потуг понравиться ему.

– Храм божий для прихожан, а не для туристов, понимаете ли, – сказал он. Ему с трудом давалась самая элементарная вежливость.

– Я буду себя вести очень тихо.

– И вообще, у нас здесь очень мало произведений искусства. Только то, что можно увидеть, обойдя церковь.

– Тогда, с вашего дозволения, я бы совершила обход.

Настоятель кивнул.

– Что ж, хорошо.

Он стоял в глубине нефа, наблюдая, как Ди поспешно проходила вдоль стен. И действительно, смотреть оказалось почти не на что. В каждом небольшом приделе были вывешены одна или две картины. Она вернулась к западному крылу церкви, кивком попрощалась со священником и вышла. Падре явно подозревал ее в намерении что-нибудь украсть, чем и объяснялось недружелюбие, сообразила она.

В плохом настроении Ди пешком дошла до гостиницы. Поднявшееся высоко солнце палило особенно нещадно, и улицы города почти совершенно опустели. Только бродячие собаки и историки искусств, подумала Ди. Но и эта шутка не улучшила настроения. Она использовала две свои наиболее перспективные возможности. Теперь, если продолжать, следовало разбить город на квадраты и прочесать все церкви.

Поднявшись в номер, она тщательно умылась, удаляя с рук и лица налет подвальной пыли. Соблюдение общепринятой здесь сиесты представлялось единственно разумным способом переждать эту часть дня. Она разделась и улеглась на узкую односпальную кровать.

Но стоило закрыть глаза, как навязчивое чувство, что она о чем-то забыла, вновь посетило ее. Она постаралась вспомнить все о Модильяни, о чем когда-либо читала или слышала, но, как выяснилось, известно ей было не так уж много. Постепенно она задремала.

Пока она спала, солнце миновало зенит и стало мощно светить в окно, заставив ее обнаженное тело покрыться потом. Она беспокойно металась во сне, время от времени хмуря лицо. Светлые волосы пришли в полнейший беспорядок и налипли на щеки.

Затем она вдруг резко проснулась и порывисто села на постели. У нее от перегрева пульсировало в голове, но она не обращала на это внимания, а сидела и смотрела прямо перед собой, подобно человеку, которому только что явилось откровение.

– Какая я законченная идиотка! – воскликнула она. – Он же был иудеем!


Раввин с самого начала понравился Ди. Он являл собой приятный контраст тем святым отцам, которые могли воспринимать ее только лишь как запретный и греховный плод. У него были приветливые карие глаза и седые пряди в черной бороде. Его заинтересовали ее поиски, а она неожиданно для самой себя выложила ему все начистоту.

– Тот старик в Париже упомянул о священнике, я решила, что речь идет о католическом пастыре, – объяснила она. – Но совершенно забыла, что Модильяни происходил из семьи евреев-сефардов[10]. И притом из истово верующей, ортодоксальной семьи.

Раввин улыбнулся.

– А я знаю, кому досталась картина! Мой предшественник был человеком эксцентричным, как многие раввины. Его интересовало буквально все – научные эксперименты, психоанализ, коммунистические идеи. Хотя он, разумеется, уже умер.

– И, как я подозреваю, никаких картин в оставленном им после смерти имуществе не оказалось?

– Мне ничего не известно об этом. Перед смертью он уже серьезно болел и потому покинул город. Перебрался в деревушку Польо на побережье Адриатики. Я, конечно, был тогда еще очень молод и помню его не так уж хорошо. Но, если не ошибаюсь, в Польо он прожил вместе с сестрой года два. До самой смерти. И если картина уцелела, то должна находиться у нее.

– Но ведь она тоже, должно быть, уже умерла.

Он рассмеялся.

– Разумеется. Вы поставили перед собой чрезвычайно трудную задачу, милая юная леди. Но ведь у них могли остаться потомки.

Ди пожала ему руку.

– Вы были очень добры ко мне, – сказала она.

– Что только доставило мне истинное удовольствие, – отозвался он и, насколько ей показалось, говорил чистую правду.

Направляясь снова к себе в отель, Ди почти не ощущала боли в натруженных ногах. Она составляла планы. Ей нужно будет взять напрокат машину и поехать в ту деревню. Отправиться решила уже на следующее утро.

Очень хотелось обо всем кому-то рассказать, поделиться добрыми новостями. Ей вспомнилось, как она поступила, когда ее в последний раз посетило такое же настроение. Она зашла в магазин и купила открытку.

Потом написала на ней:


«Милая Сэмми!

У меня сложились каникулы, о каких я всегда мечтала! Я веду самую настоящую охоту за сокровищем!!! Отбываю в Польо на поиски потерянного Модильяни!!!

С любовью Д.»

Найдя немного мелочи в карманах, потратила ее на почтовую марку и бросила открытку в ящик. И лишь потом сообразила: у нее не хватит денег, чтобы арендовать автомобиль и пересечь страну.

Безумие какое-то. Она шла по следу произведения искусства, которое стоило от пятидесяти до ста тысяч фунтов, но не могла себе позволить арендовать машину. Ди почувствовала острый приступ разочарования и раздражения.

Не попросить ли денег у Майка? Черт, нельзя. Она не сможет так уронить свое достоинство перед ним. Разве что намекнуть, когда он позвонит. Если вообще позвонит. Его зарубежные деловые турне обычно протекали по непредсказуемому графику.

Ей необходимо раздобыть денег другим путем. Мама? Вполне обеспеченная женщина, вот только Ди уже годами почти не уделяла ей ни внимания, ни своего времени. У нее нет права просить старушку об одолжениях. Дядя Чарльз?

Да, но все это требовало достаточно продолжительного ожидания. А Ди не могла унять зуда, гнавшего ее дальше по следу.

Свернув в неприметный проулок, где располагался ее отель, она увидела припаркованный у тротуара синий с металлическим отливом «Мерседес». У человека, который стоял, прислонившись к машине, была до боли знакомая голова, покрытая черными кудрями.

Ди бросилась бежать.

– Майк! – завопила она сама не своя от счастья.

Глава вторая

Джеймс Уайтвуд остановил свой «Вольво» на узкой улочке в Ислингтоне и заглушил двигатель. Полную пачку сигарет и коробок спичек он положил в один карман, а чистый блокнот и две шариковые ручки – в другой. Он ощущал привычное легкое напряжение. Застанет ли он ее в хорошем настроении? Скажет ли она хоть что-то, достойное последующего цитирования? Дала о себе знать застарелая язва, и он тихо выругался. Он же брал интервью в буквальном смысле у сотен звезд, и это ничем не будет отличаться от остальных.

Заперев машину, он постучал в дверь дома Саманты Уинакр. Ему открыла круглолицая светловолосая девушка.

– Я – Джеймс Уайтвуд из «Ивнинг стар».

– Входите, пожалуйста.

Он последовал за ней в прихожую.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Анита. Я здесь работаю.

– Рад познакомиться с вами, Анита, – он одарил ее очаровательной улыбкой. Всегда полезно наладить теплые отношения с людьми из близкого окружения звезды кино.

Она проводила его чуть ниже, в цокольный этаж.

– К вам мистер Уайтвуд из «Стар».

– А, привет, Джимми! – Саманта сидела, поджав под себя ноги, на софе из «Хабитата», одетая в джинсы и блузку. Ступни оставались босыми. Из просторно расставленных перед ней динамиков дорогой стереосистемы фирмы «Бэнг энд Олуфсен» доносилась песня Клео Лейн.

– Сэмми… – Он пересек комнату и пожал ей руку.

– Садись, устраивайся поудобнее. Что нового на Флит-стрит?

Он положил ей на колени номер газеты, прежде чем опуститься в мягкое кресло.

– Главная новость дня: лорд Кардуэлл распродает свою коллекцию. Теперь ты поймешь, почему мы называем наступившие времена безумными. – У него был отчетливый прононс жителя южного Лондона.

– Не желаете ли чего-нибудь выпить, мистер Уайтвуд? – спросила Анита.

Он вскинул на нее взгляд.

– Не откажусь от стакана молока, – ответил он ей и похлопал себя по животу.

Анита вышла.

– Все еще мучает язва? – сочувственно поинтересовалась Саманта.

– Да, она похожа на инфляцию. В наши дни можно надеяться только на некоторое облегчение. – Он звонко рассмеялся. – Не будешь возражать, если я закурю?

Он изучал ее внешность, вскрывая пачку сигарет. Саманта всегда отличалась худобой, но сейчас лицо выглядело осунувшимся и утомленным. Глаза казались огромными, причем этот эффект не был создан с помощью косметических средств. Она обняла себя одной рукой, держа в другой сигарету. Он не сводил с нее глаз, когда она затушила окурок в переполненной пепельнице и немедленно прикурила еще одну.

Анита принесла ему стакан молока.

– Выпьете что-нибудь, Сэмми?

– Да, пожалуйста.

Джимми бросил взгляд на часы. Половина первого пополудни. Потом неодобрительно покосился на размеры стакана водки с тоником, которые смешивала Анита.

– Теперь ты расскажи мне, как обстоят дела в мире кино, – попросил он.

– Я подумываю о том, чтобы уйти из него. – Она приняла у Аниты стакан, и горничная снова вышла.

– Боже милосердный! – Джимми схватился за блокнот и снял колпачок с ручки. – Почему?

– Скажу сразу: здесь не о чем особенно разглагольствовать. У меня возникло такое чувство, словно фильмы уже дали мне все, что можно было от них взять. Работа над ними мне наскучила, а конечный результат неизменно кажется слишком тривиальным.

– В твоей жизни произошло какое-то одно важное событие, которое ты можешь назвать окончательно повлиявшим на подобное решение?

– Ты всегда умел задавать вопросы по существу, Джимми, – улыбнулась она.

Он выжидающе посмотрел на нее и заметил, что улыбается она не ему, а куда-то в сторону двери. Повернувшись, увидел мужчину мощного телосложения в джинсах и клетчатой рубашке, входившего в комнату. Он кивнул Джимми и сел рядом с Самантой.

Она сказала:

– Джимми, я хотела бы познакомить тебя с Томом Коппером. Человеком, изменившим мою жизнь.


Джо Дэвис нажал на кнопку наручных часов и посмотрел на высветившиеся на черном фоне красные цифры: 09:55. Самое время звонить в редакцию лондонской вечерней газеты.

Он снял трубку и набрал номер. После долгого ожидания ответа телефонистки с коммутатора редакции попросил соединить его с Джеймсом Уайтвудом.

– Доброе утро, Джим. Это Джо Дэвис.

– Утро на самом деле поганое, Джо. Ну, и какую кучу старого хлама ты хочешь толкнуть мне сегодня?

Джо отчетливо представил себе плохие зубы, которые ухмылка обнажила во рту журналиста, а этот притворно враждебный тон стал для обоих игрой, призванной скрыть тот факт, что один целиком пользовался услугами другого на условиях полной взаимности.

– Ничего особенно интересного, – ответил Джо. – Юная звезда получила небольшую роль, вот и все. А если серьезно: Лейла д’Або делает отличные сборы на свой бенефис в театре «Палладиум».

– Как, эта старая и всеми забытая корова? Когда у нее премьера, Джо?

Джо усмехнулся, понимая, что на этот раз вышел победителем в игре.

– Двадцать первого октября. Всего один спектакль.

– Записал. К тому времени она уже успеет закончить съемки в том второсортном фильме в… Где она снимается, Джо? На студии «Илинг»[11]?

– В Голливуде.

– Ну, разумеется. А кто еще делает кассовые сборы?

– Не знаю. Тебе придется обратиться в дирекцию «Палладиума». Заодно спроси, правда ли, что за единственный выход она получит пятьдесят тысяч фунтов, поскольку я тебе об этом не сообщал.

– Конечно, не сообщал.

– Но я дал тебе тему для статьи?

– Сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, старина.

Джо снова усмехнулся. Если тема оказывалась хороша, чтобы статья попала в газету так или иначе, Уайтвуд неизменно делал вид, что оказывает агенту большое одолжение по старой дружбе. Если же новость представлялась ему малоинтересной, критик прямо говорил об этом.

– Ты уже звонил нашим конкурентам? – спросил Уайтвуд.

– Пока нет.

– Дашь нам выйти с новостью первыми? Хотя бы в раннем выпуске?

– Да. Но только воспринимай это как услугу для тебя лично, Джим. – Джо расслабленно откинулся на спинку своего кожаного кресла, чувствуя себя триумфатором. Теперь газетчик был у него в долгу. Агент заработал зачетные очки.

– Кстати, что там происходит с твоей голубоглазой любимицей?

Джо мгновенно вытянулся в струнку. Уайтвуд все-таки прятал козырного туза в рукаве. Агент спросил с напускным равнодушием:

– О какой конкретно моей любимице речь?

– Джо, у скольких из них я брал интервью на этой неделе? Речь, само собой, о недокормленной мисс Уинакр.

Джо нахмурился над телефонной трубкой. Черт бы побрал Сэмми! Он теперь занял оборонительную позицию.

– Я чуть не забыл спросить, как прошла ваша беседа.

– Получил отличный материал. Заголовок: «Саманта Уинакр уходит из шоу-бизнеса». А она с тобой еще не делилась планами?

Боже, что Сэмми нагородила репортеру?

– Строго между нами, Джим. Она сейчас переживает трудный период.

– Более чем трудный, как мне показалось. Коли уж она отвергает такие сценарии, как «Тринадцатая ночь», ее решение уйти выглядит вполне серьезным.

– Это тот случай, когда ты окажешь услугу сам себе, если ни о чем таком не напишешь. Она обязательно передумает.

– Рад слышать. Я и сам пока собирался придержать новость.

– Тогда что станет гвоздем твоей публикации?

– «Саманта Уинакр призналась, что влюблена». Так пойдет?

– Да, спасибо, Джим. Скоро увидимся. Эй… Погоди секундочку! Она сказала тебе, в кого влюблена?

– Его зовут Том Коппер. Я даже встретился с ним. На вид – пронырливый малый. На твоем месте я бы опасался за свою роль ее агента.

– Спасибо еще раз.

– Не за что. Пока.

Джо с грохотом бросил трубку на телефонный аппарат. Они с Уайтвудом обменялись услугами и остались на равных. Но не в этом состояла главная причина его огорчения. Абсолютно неправильно со стороны Сэмми было сообщить газетчику, что она отвергла сценарий, без окончательного согласования со своим агентом.

Он встал из-за стола и подошел к окну. Посмотрел на привычный транспортный бардак на улице: машины были припаркованы, несмотря на запрещающую двойную желтую разметку, вдоль тротуара. Каждый считает себя исключением из правил, подумал Джо. Офицер дорожной полиции шествовал мимо, не обращая внимания на многочисленные нарушения.

На противоположной стороне улицы рано вышедшая на работу проститутка предлагала себя мужчине средних лет в солидном костюме. Ящики с дешевым шампанским заносили в подсобное помещение стриптиз-клуба. В проеме дверей закрытого кинотеатра восточного вида тип с короткими черными волосами и в крикливом наряде продавал нечто в маленьком пакетике изможденной и явно давно не мывшейся девице, рука которой тряслась, когда она протягивала ему деньги. Узкое лицо и прическа ежиком делали девушку чуть похожей на Сэмми. О боже, что ему делать с Сэмми? Как поступить?

Ключевой фигурой стал этот парень. Джо вернулся за стол и прочитал наспех записанное имя на листке блокнота: Том Коппер. Если она действительно влюблена, то попала под его влияние. А значит, это он хочет ее ухода из кино.

Люди нанимали Джо, чтобы он помогал им делать деньги. Люди, наделенные талантом. Джо никогда не мог разобраться, что это такое – талант. Знал лишь одно: он сам его лишен начисто. Но подобно тому, как Джо не смог бы заработать себе на жизнь актерской игрой, его клиенты ничего не смыслили в делах. Он был им нужен, чтобы читать тексты контрактов, вести переговоры об оплате, давать советы по рекламным акциям, находить хорошие сценарии у хороших режиссеров. Словом, служить одаренным, но наивным людям проводником в джунглях шоу-бизнеса.

Вот и в случае с Самантой его обязанностью было помогать ей зарабатывать. Но не здесь крылся реальный ответ на одолевавшие его вопросы.

Правда заключалась в том, что агент становился кем-то гораздо более значительным, чем просто бизнесменом. В разное время Джо приходилось становиться то мамочкой, то папочкой, то возлюбленным, то психиатром. Он с готовностью подставлял плечо, чтобы на нем поплакаться, вносил за своих клиентов залоги, выручая из-под ареста, нажимал на скрытые пружины, чтобы замять дела, связанные с наркотиками, без выдвижения обвинений, исполнял роль семейного консультанта для супружеских пар. Во фразе «я помогаю актерам зарабатывать» таился куда более глубокий смысл, чем могли слышать посторонние.

Хотя защита неопытных людей от акул составляла важнейшую часть работы. А мир Джо буквально кишел акулами. Продюсеры, дававшие актеру роль, зарабатывавшие на фильме кучу денег, а актеру предоставлявшие гадать, как оплатить аренду квартиры в следующем месяце. Самозваные гуру, проповедовавшие нелепые религии и вегетарианство, занимавшиеся медитацией или астрологией, выкачивали из звезд добрую половину их доходов. Сомнительные организации и нечистоплотные бизнесмены, соблазнявшие звезду публично поддержать их, выкачивали потом все до последнего пенни, рекламируя свою связь со знаменитым актером, используя его репутацию и образы.

Джо опасался, что Том Коппер принадлежал к числу этих акул. Все произошло подозрительно быстро. Этот тип едва успел появиться ниоткуда, но внезапно стал полностью контролировать жизнь Сэмми. И если в муже она действительно нуждалась, то в новом агенте – нисколько.

Он принял решение. Склонился над столом и нажал на кнопку зуммера вызова.

В динамике с легким хрипом позвучало:

– Слушаю вас, мистер Дэвис.

– Будьте любезны, зайдите ко мне немедленно, Энди.

Дожидаясь, он прихлебывал кофе, успевший совершенно остыть. Эндрю Фэйрхолм – сам он предпочитал произносить свою фамилию Фэрхэм – был ушлым малым. Джо он напоминал себя самого в молодости. Сын актера, снимавшегося только в эпизодах, и столь же неудачливой концертной пианистки, он рано осознал, что не обладает талантом. Но все же успел подцепить неизлечимый вирус шоу-бизнеса, стал агентом и помог паре весьма посредственных рок-групп добиться финансовых успехов. Почти сразу после этого Джо пригласил его на работу в качестве личного помощника.

Энди вошел без стука и сел напротив стола. Он выглядел привлекательным молодым человеком с длинными, но опрятными темно-русыми волосами, в костюме с широкими лацканами пиджака и в рубашке с узором из крошечных Микки Маусов. Он учился в университете и пытался культивировать прононс выходца из высших слоев общества. Агентству Джо он приносил несомненную пользу, самим присутствием придавая ему более современный имидж. Острый ум и свойственное молодым чутье на модные тенденции хорошо дополняли опыт Джо и его всем известную профессиональную ловкость, чтобы не сказать – хитрость.

– Проблема с Сэмми Уинакр, Энди, – сказал Джо. – Она заявила репортеру из газеты, что влюблена и собирается закончить карьеру актрисы.

Энди закатил глаза:

– Я всегда говорил, что эта красотка с большими странностями. Что за парень у нее завелся?

– Его зовут Том Коппер.

– Кто он такой, черт бы его взял?

– Именно это я и хочу выяснить. – Джо вырвал верхний листок из блокнота и передал его помощнику. – Причем как можно скорее.

Энди кивнул и вышел. Джо смог слегка расслабиться. Он всегда чувствовал себя намного лучше, если за решение проблемы брался Энди. При всем своем деликатном шарме и утонченных манерах, этот молодой человек сумел отрастить себе и очень острые зубы.


Выдался теплый вечер, и в неподвижном воздухе отчетливо ощущался аромат лета. Закатное солнце над крышами домов придало кроваво-красный оттенок высоким и редким облакам. Саманта отвернулась от окна гостиной в цокольном этаже и подошла к бару для приготовления коктейлей.

Том поставил на проигрыватель джазовую пластинку и вытянулся на софе. Саманта подала ему бокал и свернулась рядом. Он обвил ее хрупкие плечи своей мощной рукой, а потом поднял голову, чтобы поцеловать ее в щеку. В дверь позвонили.

– Не открывай, – сказал он и поцеловал теперь уже по-настоящему.

Она смежила веки, впившись губами в его губы, но потом поднялась.

– Мне нравится продлевать твое возбуждение.

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы узнать невысокого мужчину в бархатном костюме, стоявшего перед входом в ее дом.

– Джулиан!

– Привет, Саманта! Я не вовремя?

– Вовсе нет. Заходите, пожалуйста.

Он переступил через порог, и она провела его вниз.

– Я к вам ненадолго, – сказал он извиняющимся тоном.

Смущение Джулиана лишь усилилось, как только он увидел на софе Тома. Саманта представила их друг другу:

– Том Коппер, Джулиан Блэк.

Том башней возвышался над Джулианом, когда они обменивались рукопожатиями. Саманта снова направилась к бару.

– Вы ведь предпочитаете виски, верно?

– Да, спасибо.

– Джулиан – владелец картинной галереи, – объявила Саманта.

– Ну, это несколько преждевременное определение. Я только собираюсь ее открыть. А чем занимаетесь вы, Том?

– Меня можно, пожалуй, назвать финансистом.

Джулиан улыбнулся.

– В таком случае у вас нет случайно желания вложить немного денег в художественный салон?

– Совершенно не моя сфера деятельности.

– А какая же ваша?

– Скажем так, я беру деньги у А и передаю их Б.

Саманта закашлялась, и у Джулиана возникло ощущение, что над ним подшучивают.

– И тем не менее именно дела галереи привели меня к вам, – сказал он.

Взяв бокал с напитком из рук Саманты, он пронаблюдал, как она уютно пристроилась в тут же обнявшей ее руке Тома.

– Мне нужен кто-то привлекательный и искренне заинтересованный для церемонии торжественного открытия моего заведения. Сара предложила попробовать пригласить вас. Вы сможете оказать нам такую услугу?

– С удовольствием, но мне необходимо сначала проверить, не должна ли я в тот день находиться в каком-то другом месте. Могу я сама позвонить вам позже?

– Конечно. – Джулиан достал из кармана визитную карточку. – Здесь все необходимые детали.

– Отлично, – сказала она, взяв визитку.

Джулиан торопливо выпил свое виски.

– Не стану обременять вас больше своим присутствием, – сказал он, почувствовав легкий укол зависти. – Вы устроились так удобно. Рад был знакомству, Том.

У дверей он задержался, заметив открытку, небрежно сунутую углом под висевший на стене термостат.

– Кто-то из вас побывал в Ливорно? – спросил он.

– Нет. Это одна моя давняя подруга. – Саманта поднялась. – Мне следует как-нибудь познакомить вас с ней. У нее ученая степень по истории искусств. Взгляните, – она сняла открытку со стены, перевернула и подала Джулиану. Он прочитал текст.

– Как увлекательно, – заметил он, возвращая открытку. – Да, мне определенно хотелось бы встретиться с этой леди. Нет-нет… Не трудитесь провожать меня. До свидания.

Когда он удалился, Том спросил:

– С чего бы тебе помогать ему открывать какую-то заштатную картинную лавочку?

– Я дружу с его женой. Достопочтенной Сарой Лакстер.

– Которая, стало быть, приходится дочерью…

– Лорду Кардуэллу.

– Распродающему свою коллекцию живописи?

Саманта кивнула.

– Порой кажется, что у членов этой семьи в венах течет масляная краска.

Но Том даже не улыбнулся.

– В таком случае, быть может, намечается одно интересное дельце.


Вечеринка достигла той почти лишенной жизни стадии, какой достигает любое подобное сборище с наступлением глубокой ночи, чтобы позже обрести второе дыхание. Любители перебрать спиртного осоловели и стали неприятны в общении. Люди более сдержанные начинали ощущать первые признаки будущего похмелья. Гости разбились на группы и вели беседы, варьировавшиеся от сугубо интеллектуальных до комически бессвязных.

Хозяином был режиссер, недавно вернувшийся в большое кино из ссылки на съемку телевизионных рекламных роликов. Его жена – высокая, худая дама, чье удлиненное платье выставляло напоказ большую часть ее скромного бюста, – приветствовала Саманту и Тома, после чего провела их к бару. Бармен-филиппинец, у которого уже начали слегка стекленеть глаза, налил виски для Саманты и опорожнил две бутылочки пива во вмещавший пинту стакан Тома. Саманта бросила на Тома пристальный взгляд: он не часто пил пиво, особенно по вечерам. Оставалось надеяться, что до конца вечеринки он не напустит на себя агрессивно пролетарскую манеру поведения.

Хозяйка завела с ними пустой светский разговор. Но как раз в этот момент Джо Дэвис отделился от группы, стоявшей у дальней стены гостиной, и подошел к ним. Хозяйка с заметным облегчением тут же поспешила вернуться в общество мужа.

Джо сказал:

– Сэмми, тебе просто необходимо познакомиться с мистером Иши. Сегодня он – гвоздь программы, и мы только ради него собрались на этот тоскливый прием.

– Кто он такой?

– Японский банкир, известный своим стремлением вложить деньги в британскую индустрию кино. Он, должно быть, рехнулся, но это только распаляет всеобщее стремление понравиться ему. Пойдем со мной.

Он взял ее за руку, кивнул Тому и подвел к лысому мужчине в очках, который что-то вещал вполне трезвым голосом полудюжине крайне внимательных слушателей.

Том наблюдал за процедурой знакомства от бара, потом сдул пену со стакана и отпил половину содержимого сразу. Филиппинец рассеянным движением протер за ним стойку. С Тома он не сводил взгляда.

Тогда Том сказал:

– Валяй, выпей еще немного. Я никому не скажу.

Бармен просиял в ответ улыбкой, вынул из-под стойки уже далеко не полный стакан и сделал смачный глоток.

Донесся женский голос:

– Жаль, мне не хватает смелости носить джинсы. В них было бы намного удобнее.

Том повернулся и увидел невысокую девушку лет двадцати с небольшим. На ней отменно сидел очень дорогой наряд в стиле, имитирующем моду пятидесятых годов. Остроносые туфли на тонких, как два стилета, каблуках, сшитая клиньями юбка и двубортный жакет. Аккуратно зачесанные короткие волосы сзади чуть завивались вверх утиным хвостиком, а на лоб падала челка.

– К тому же джинсы дешевле, – сказал Том. – А у себя в Ислингтоне мы нечасто устраиваем приемы с коктейлями.

Она широко распахнула густо накрашенные глаза.

– Вы, значит, там живете? Я слышала, что мужчины из числа рабочих избивают своих жен.

– Боже милосердный, – пробормотал Том.

Девушка невозмутимо продолжала:

– Мне кажется, это просто ужасно… То есть я бы никогда не потерпела побоев от мужчины. Если только он не оказался бы очень-очень милым. Тогда мне, возможно, могло бы даже понравиться. Как вы думаете, вы бы получили удовольствие, избивая леди? Меня, например?

– Мне хватает куда как более достойных занятий, – ответил Том, но девушка не расслышала презрительных ноток в его реплике. – Будь вы обременены какими-то реальными проблемами, то не стали бы строить из себя дурочку в присутствии незнакомого мужчины. Привилегии порождают скуку, а от скуки люди превращаются в пустышек вроде вас.

Ему наконец удалось уязвить девицу.

– Если вы и вправду так считаете, то чтоб вам подавиться своим привилегированным пивом! И вообще, что вы здесь делаете?

– Я и сам уже задумался об этом. – Он осушил стакан и поднялся. – Подобные глупейшие разговоры мне уж точно ни к чему.

Он стал глазами искать Сэмми, но услышал голос раньше, чем увидел ее. Она кричала на Джо Дэвиса. Секундой позже за этой сценой наблюдали все собравшиеся.

Лицо раскраснелось, Том никогда прежде не видел ее в такой ярости.

– Да как ты смеешь затевать расследования против моих друзей! – вопила она. – Не воображай себя моим ангелом-хранителем. Ты всего лишь мой хренов агент. То есть бывший агент, потому что ты уволен, Джо Дэвис!

Она нанесла ему одну, но звонкую пощечину и развернулась.

Агент побагровел от пережитого унижения. Он двинулся на Саманту, воздев в воздух сжатый кулак. Том двумя невероятно широкими шагами пересек гостиную. Он оттолкнул Джо, вложив в толчок осторожную силу, и агент с трудом удержался на ногах. Затем Том тоже повернулся и вслед за Самантой вышел из комнаты.

Оказавшись на тротуаре, она бросилась бежать.

– Сэмми! – окликнул ее Том и побежал, чтобы догнать. Поравнявшись, ухватил за руку, заставил остановиться.

– В чем дело? Из-за чего весь сыр-бор? – спросил он.

Саманта посмотрела на него глазами, в которых читались растерянность и злость.

– Джо провел расследование твоего прошлого, – ответила она. – Утверждает, что у тебя есть жена, четверо детей, а в полиции заведено дело.

– О, и только-то? – Он пристально посмотрел на нее. – И что ты думаешь по этому поводу?

– А откуда мне, черт возьми, знать, что я должна думать?

– Верно. У меня в прошлом развалившийся брак, и процедура развода еще не доведена до конца. А десять лет назад я по глупости подделал подпись на чеке. Разве это что-то меняет для нас с тобой?

Некоторое время она всматривалась в его лицо. Потом положила голову ему на плечо.

– Нет, Том, конечно, нет.

Он долго держал ее в объятиях. Когда она немного успокоилась, Том сказал:

– Все равно это была паршивая вечеринка. Давай поймаем такси.

Они дошли до Парк-лейн и обнаружили свободную машину, дежурившую у одного из отелей. Водитель повез их через Пиккадилли, Стрэнд и Флит-стрит. Том попросил его остановиться у газетного киоска, где уже продавались самые ранние выпуски утренних газет. Почти рассвело, когда такси миновало виадук в Холборне.

– Ты только посмотри на это, – сказал Том. – Ожидается, что за коллекцию лорда Кардуэлла будет заплачен миллион фунтов. – Он сложил газету и отвернулся к окну автомобиля. – А знаешь, как он заполучил все эти картины?

– Нет. Расскажи мне.

– В семнадцатом веке тысячи моряков шли на верную гибель, чтобы доставить лордам золото из Южной Америки. В восемнадцатом столетии фермеры голодали, лишь бы суметь заплатить за аренду их земельных участков. В девятнадцатом дети умирали за фабричными станками и в городских трущобах, доводя их прибыли до максимума. В наше время он стал банкиром, чтобы помочь другим делать то, чем сам занимался уже триста лет, – обогащаться за счет горя бедняков. Господи, да на миллион фунтов можно построить целый квартал добротного и дешевого жилья в том же Ислингтоне!

– И как же восстановить справедливость? – спросила Сэмми, выглядевшая безутешной.

– Понятия не имею.

– Если другие люди не отнимут у него своих денег, то придется это сделать нам.

– Запросто.

– Том, будь серьезен! Почему бы и нет?

Он обнял ее за талию.

– В самом деле, почему бы и нет? Мы украдем его картины, продадим за миллион монет и построим дешевое жилье. Детали обсудим утром. А теперь поцелуй меня.

Она потянулась к нему губами, но сразу же отпрянула.

– Я ведь действительно собираюсь пойти на это, Том.

Он всмотрелся в ее лицо.

– Будь я проклят, если не верю тебе! – воскликнул он.

Глава третья

Джулиан лежал и не мог заснуть. Ночи к концу августа стали невыносимо душными. Окна спальни они оставили распахнутыми и скинули с постели все покрывала, но он все равно сильно потел. Сара спала спиной к нему на дальнем краю необъятных размеров кровати, расставив ноги, словно в беге. Ее тело излучало бледное сияние при слабом свете едва наступившего рассвета, а темная впадина между ягодицами обманчиво манила, звала к себе. Жена не шелохнулась, когда он встал с постели.

Из ящика гардероба он достал трусы и надел их. Неслышно закрыв за собой дверь, вышел в холл второго этажа, спустился на половину лестничного пролета и через гостиную попал в кухню. Наполнил электрический чайник и включил его.

Слова с открытки, прочитанные им прошлым вечером в доме Саманты, снова и снова крутились в голове, как навязчивая популярная песенка, от которой никак не можешь избавиться. «Отбываю в Польо на поиски потерянного Модильяни». Строчка кислотой разъедала ему мозг. И не столько жара, сколько эти мысли не давали ему всю ночь заснуть. Ему самому следовало отправиться на поиски неизвестной картины Модильяни. Это именно то, что сейчас нужно, – настоящее открытие. Его репутация как фигуры на рынке произведений искусства сразу же укрепится, к «Черной галерее» будет привлечено внимание многочисленной публики. Не совсем в духе заявленной концепции салона? Но едва ли она была бы в таком случае особенно важна.

Джулиан опустил в кружку пакетик с чаем и залил крутым кипятком. Он нервно крутил ложкой мешочек с заваркой, то погружая его на дно, то наблюдая, как он снова медленно всплывает вверх. Модильяни выглядел многообещающей золотой жилой, но Джулиан пока не видел возможности добраться до нее.

Если он сможет найти полотно, лорд Кардуэлл раскошелится, чтобы купить его. Отец Сары дал ему обещание, а старый хрыч при всех своих недостатках всегда держал слово. Но из него не вытянешь ни гроша, рассказав всего лишь об открытке от взбалмошной девицы. У самого Джулиана денег на поездку в Италию не осталось.

Чай приобрел насыщенный коричневый цвет, а на поверхности образовался чуть заметный налет от кипятка. Он перенес кружку к стойке для завтрака и сел на высокий стульчик. Джулиан оглядел кухню, где стояли стиральная и посудомоечная машины, двухуровневая плита, на которой обычно только варили яйца, морозильник и валялось множество других, более мелких электрических хозяйственных игрушек. Можно было сойти с ума, зная о возможности завладеть сокровищем, но не имея для этого пустяковых средств.

Потягивая чай, он обдумывал возможные варианты. Он мог, например, потихоньку взять часть ювелирных украшений Сары и заложить их в ломбард. Но из-за этого наверняка возникнут проблемы с полицией. Он не знал, требовались ли в ломбарде чеки или другие доказательства, что он является владельцем вещей. Вероятно, в самых надежных требовали предъявить нечто подобное. Нет, здесь он вступал на неизведанную и скользкую дорожку. Подделка чеков больше в его стиле, но жена обо всем узнает даже раньше. Причем в обоих случаях было рискованно пытаться добыть всю необходимую ему сумму сразу.

Надо суметь найти что-то, чего она не сразу хватится. Нечто простое для продажи и стоящее больших денег.

А ведь можно просто поехать в Италию на машине. Он нашел Польо по карте. Деревня располагалась на Адриатическом побережье в северной части страны. Спать он будет на сиденье автомобиля.

Но тогда ему едва ли удастся сохранить презентабельный вид, если понадобится вступить в сложные переговоры. А деньги все равно необходимы на бензин, еду и вероятные взятки.

Он мог сказать ей, что отправляется на машине в Италию, а потом продать ее. Тогда обман вскроется, как только он вернется. Именно в тот момент, когда ему понадобятся щедроты папаши. Но он заявит, что автомобиль попросту угнали.

Точно. Он продаст машину, сообщив о ее мнимом похищении. Жена захочет обратиться в полицию и в страховую компанию. Но он успокоит ее. Скажет, что уже все сделал сам.

Так он выиграет время, пока полиция будет якобы вести розыск. Страховые компании вообще задерживали выплаты месяцами. К моменту, когда Сара узнает об обмане, его репутация окажется уже прочно устоявшейся.

Он решительно настроился предпринять такую попытку. Он поедет и найдет подходящего торговца автомобилями. Посмотрел на часы. Половина девятого утра. После чего вернулся в спальню, чтобы одеться.

Сервисную книжку и регистрационное удостоверение он нашел в ящике кухонного стола, а ключи там же, где оставил их сам прошлым вечером.

Нужно было обставить все убедительно. На клочке бумаги он написал подвернувшимся под руку карандашом записку для Сары: «Взял твою машину. Вернусь только вечером. Возникли срочные дела. Дж.».

Свое послание он оставил в кухне рядом с кофеваркой, а сам спустился в гараж.


У него ушло больше часа, чтобы проехать через Вест-Энд, Сити и по Майл-Энд-роуд доехать до Стратфорда. Поток транспорта был плотным, и ширина улиц ему совершенно не соответствовала. Добравшись до Лейтонстон-Хай-роуд, он обнаружил вдоль нее целую цепочку магазинов, торговавших подержанными машинами. Они стояли в витринах, на заправочных станциях, иногда прямо на тротуарах.

Джулиан выбрал салон покрупнее, расположенный чуть в стороне. Ему бросился в глаза достаточно новый с виду «Ягуар», выставленный для обозрения, как и еще несколько дорогих машин последних моделей во дворе заведения. Он заехал на территорию.

Мужчина средних лет мыл лобовое стекло громадного «Форда». Он носил кожаную шляпу и короткий рабочий халат, распахнутый спереди. К Джулиану он подошел, не выпуская из рук тряпки и ведерка с водой.

– А вы ранняя пташка, – заметил он добродушно с заметным акцентом жителя Ист-Энда.

– Хозяин уже на месте? – спросил Джулиан.

– Он, собственно, перед вами. – В манерах мужчины проскользнуло заметное охлаждение к посетителю.

Джулиан взмахом руки показал на свою машину.

– Сколько вы могли бы за нее предложить?

– С обменом на другую?

– Нет, продаю полностью за наличные.

Мужчина снова оглядел автомобиль, скорчил кислую гримасу и помотал головой из стороны в сторону.

– Такую трудновато будет потом сбыть с рук, – сказал он.

– Но это очень красивый автомобиль, – протестующее возразил Джулиан.

Скептическое выражение сохранялось на лице торговца.

– Сколько ему? Года два?

– Полтора.

Мужчина медленно обошел вокруг машины, тщательно осматривая корпус. Провел пальцем по царапине на двери, присел перед бамперами, проверил покрышки.

– Очень красивый автомобиль, – повторил Джулиан.

– Так-то оно так, но это не значит, что я смогу продать его, – отозвался мужчина. Он открыл водительскую дверь и сел за руль.

Джулиан чувствовал нараставшее раздражение. Это звучало просто смехотворно. Он прекрасно знал, что делец легко либо продаст «Мерседес» через свой салон, либо уступит одному из коллег. Вопрос заключался лишь в том, сколько он готов сейчас за него выложить.

– Мне нужны только наличные, – на всякий случай предупредил он.

– Я вам, приятель, еще оторванной пуговицы от рубашки не предложил, – небрежно бросил торговец. Он повернул ключ в замке зажигания, и мотор взревел. Заглушил двигатель, но сразу же завел снова. Так повторялось несколько раз подряд.

– Пробег очень небольшой, – подсказал Джулиан.

– Но соответствует ли это действительности?

– Конечно, соответствует.

Мужчина выбрался из машины и захлопнул дверь.

– Даже не знаю, – снова покачал головой он.

– Не хотите на ней прокатиться?

– Не-а.

– Как же вы можете определить, чего на самом деле стоит автомобиль, не попробовав его на дороге? – Джулиан начал чуть горячиться.

Мужчина же оставался совершенно невозмутим.

– Вы сами-то чем занимаетесь?

– Владею картинной галереей.

– Так вот. Предоставьте моторы мне, а сами разбирайтесь со своими никчемными картинками.

Джулиан сдержал вспышку злости.

– Так вы мне сделаете предложение или нет?

– Вероятно, я мог бы дать вам за нее тысячи полторы, оказав при этом большую услугу.

– Но это же курам на смех! Она новая стоит от пяти до шести тысяч!

Когда делец услышал это, в его глазах промелькнули огоньки триумфа. До Джулиана дошло: он ясно дал понять, что не знает в точности первоначальной стоимости автомобиля.

– А у вас есть право продавать эту машину?

– Разумеется.

– Где же документы?

Джулиан выудил их из внутреннего кармана и подал хозяину салона.

– Забавное имя для парня – Сара, – заметил торговец.

– Это моя жена. – Джулиан достал визитную карточку. – А вот как зовут меня самого.

Мужчина сунул карточку в карман халата.

– Прошу прощения за такой вопрос, но жена знает, что вы продаете машину?

Джулиан про себя проклял проницательность этого человека. Как он мог догадаться? Впрочем, несомненно, тот факт, что владелец художественной галереи прикатил в глухой угол Ист-Энда, чтобы за наличные продать почти новенький «Мерседес», красноречиво говорил сам за себя. Тут не все обстояло чисто.

– Моя жена не так давно умерла, – соврал он.

– Что ж, умерла так умерла, – торговец явно не повелся на выдумку. – Но я вам уже назвал свою оценку товара.

– Я не могу уступить машину меньше, чем за три тысячи. – Джулиан напустил на себя решительный вид.

– Допустим, получите тысячу шестьсот, но это мое последнее слово.

Джулиан считал, что в подобных местах принято торговаться.

– Две с половиной, – сказал он.

Хозяин развернулся и пошел прочь.

Джулиан запаниковал.

– Хорошо, – выкрикнул он. – Две тысячи.

– Тысяча шестьсот пятьдесят. Соглашайтесь или уезжайте отсюда.

– Наличными?

– А то чем же?

– Ладно, идет, – глубоко вздохнув, сказал Джулиан.

– Заходите ко мне в контору.

Джулиан последовал за мужчиной через двор внутрь главного здания салона, фасадом выходившего на улицу. Он уселся за старый исцарапанный рабочий стол и подписал бланк согласия на продажу, а торговец открыл древний стальной сейф и отсчитал 1 650 фунтов потрепанными пятифунтовыми купюрами.

Когда он уходил, хозяин протянул ему на прощание руку, но Джулиан по-хамски намеренно не пожал ее и удалился. Им владело твердое убеждение, что его только что нагло ограбили.

Он двинулся в западном направлении, высматривая свободное такси. Усилием воли отогнал неприятные ощущения, которые сменились радостным возбуждением. По крайней мере, теперь у него были деньги – 1 650 фунтов пятерками! Более чем достаточно для путешествия. Ему стало казаться, что он уже отправился в путь.

Принялся репетировать сказку, которую расскажет Саре. Он мог объяснить, что отправился на встречу с декораторами… Нет, это должен быть кто-то, с кем она незнакома. Художник, живущий, предположим, в Степни. Как его назвать? Хотя Джон Смит вполне подойдет – в Лондоне полно реальных людей, которые носят такие имя и фамилию[12]. Он заглянул к нему в гости, а когда через час вышел, машину угнали.

Из-за спины Джулиана вынырнуло такси, причем свободное. Он размахивал руками, свистел вслед, но шофер не остановился. Нужно быть внимательнее, решил Джулиан.

Ему вдруг пришло в голову, что Сара могла обратиться в полицию еще до его возвращения. Тогда, фигурально выражаясь, кот окажется уже выпущенным из мешка. Ему тоже придется назвать ей номер несуществующего полицейского участка. В этот момент показалось еще одно такси, и он занял его.

Сидя на заднем сиденье, вытянул ноги и пошевелил пальцами внутри ботинок, чтобы снять усталость от продолжительной прогулки пешком. Хорошо, предположим, Сара позвонит в Скотленд-Ярд, обнаружив, что такого участка нет в природе. И тогда узнает, что никто вообще пока не заявлял об угоне ее автомобиля.

По мере приближения к дому вся его затея все более выглядела чистейшей авантюрой. Сара может обвинить его в похищении машины. Есть ли основания выдвигать обвинения в краже чего-либо у собственной жены? А как же тогда все эти свадебные клятвы? Типа: «Все, чем владею на этой земле, передаю тебе…» Или что-то в этом роде. А ведь существует и статья, по которой привлекают за ложный вызов полицейских.

Такси проехало по набережной Виктории и миновало Вестминстер. Полиция не станет вмешиваться в семейную ссору, решил Джулиан. Но урон все равно окажется чувствительным, если Сара узнает, что он задумал. Она сразу же обо всем сообщит папочке. И тогда Джулиан попадет в немилость к лорду Кардуэллу в самый ответственный момент, когда понадобятся деньги на приобретение Модильяни.

Он уже начал жалеть о своей идее продать машину. То, что еще утром казалось блестящей мыслью, теперь могло пустить под откос все его предприятие.

Такси остановилось перед домом с окнами во всю стену. Джулиан расплатился с шофером верхней купюрой из толстенной пачки, полученной от хозяина автосалона. Подходя к двери, он все еще мучительно силился придумать более удачную версию случившегося для жены. Но ничего не получилось.

Он тихо вошел внутрь. Было всего лишь начало двенадцатого – она в такое время еще обычно валялась в постели. Без лишнего шума он добрался до гостиной, сел, скинул ботинки и расслабился.

Быть может, лучше всего было бы отправиться в Италию без промедления. Он оставит записку: мол, должен уехать на несколько дней. Сара поймет, что он воспользовался автомобилем. А уже вернувшись, можно наплести ей любых небылиц.

Внезапно его лицо омрачилось. С самого первого момента прихода домой какой-то чуть слышный шум словно бы дергал его за воображаемый рукав, стараясь привлечь к себе внимание. Теперь он сконцентрировался на нем и нахмурился еще сильнее. Звук напоминал какую-то странную возню.

Он разбил его на отдельные компоненты. Вот шуршание простыней, вот приглушенный скрип пружины матраца, чье-то учащенное дыхание. Все это доносилось из спальни. Наверное, Саре привиделся во сне кошмар, предположил он. Хотел было крикнуть, чтобы разбудить, но передумал, вспомнив, как читал что-то о вреде внезапного пробуждения для погруженных в страшные сны людей. А если она еще и страдает лунатизмом?

Джулиан медленно поднялся по нескольким ступенькам лестницы. Дверь в спальню оказалась распахнутой. Он заглянул внутрь.

Увиденное заставило его замереть на месте – челюсть от удивления отвисла. Сердцебиение от шока резко ускорилось, а в ушах раздался настоящий гул.

Сара лежала на боку поверх простыни. Она выгнула шею, закинув голову назад, а ее столь дорого постриженные волосы сейчас налипли на взмокшее лицо. Глаза были закрыты, рот же, наоборот, полуоткрыт – из него вырывались низкие животные стоны и хрипы.

Прижавшись к ней вплотную, лежал мужчина, и его таз ритмично двигался в такт с ее тазом, медленно, словно содрогаясь. Мускулистые конечности мужчины густо заросли черными волосами. Зато мышцы совершенно белых ягодиц то напрягались, то расслаблялись все в том же ритме. Сара забросила ему ногу через колено, образовав треугольник, а партнер с силой загоняя свою плоть ей внутрь, приподнимал бедро, бормоча при этом тихие, но вполне разборчивые грязные ругательства.

За спиной Сары в постели лежал второй мужчина. У него были светлые волосы и бледное, местами прыщавое лицо. Его бедра и попка Сары слились, как сливаются две ложки, положенные одна на другую в шкафу для посуды. Одной рукой он обвил Сару и поочередно сжимал пальцами ее груди.

До Джулиана даже не сразу дошло, что жена занимается сексом с двумя мужчинами одновременно. Именно этим объяснялись до странности замедленные движения всех трех тел. Он смотрел, совершенно ошеломленный.

Блондин первым заметил его и захихикал.

– У нас появились зрители, – объявил он громко.

Второй мужчина быстро повернул голову, и оба перестали дергаться.

– Это всего лишь мой муж, – сказала Сара. – Не останавливайтесь, милые мерзавцы. Продолжайте, прошу вас. Пожалуйста.

Черноволосый ухватился за ее бедра и начал двигать тазом еще более мощно, чем прежде. Все они, казалось, полностью потеряли интерес к Джулиану.

– Да! О, да! – раз за разом повторяла Сара.

Джулиан отвернулся. Он почувствовал приступ слабости и дурноты, но посетило его и другое чувство. Уже очень давно он не видел на лице Сары этого откровенно похотливого выражения. Помимо воли он сам возбудился. Но легкие признаки сексуального влечения лишь причинили ему неудобства и неловкость.

Он вернулся в гостиную и снова рухнул в кресло. Теперь звуки сверху стали доноситься еще более отчетливо. Они как будто дразнили его, выставляли на посмешище. Его уважение к себе лежало в руинах.

Значит, вот что ей было нужно, чтобы заниматься любовью, презрительно подумал он. Никакой моей вины в наших неудачах нет. Сука, сука поганая. Унижение стало перерастать в стремление отомстить, воздать жене по заслугам.

Ему хотелось так же унизить ее, как она поступила с ним. Он всему миру расскажет о сексуальных наклонностях этой тупой коровы, он…

Боже!

Джулиан вдруг стал мыслить с пронзительной ясностью. В голове возникло ощущение, какое бывает после выпитого большого бокала хорошо охлажденного шампанского. Он некоторое время просидел совершенно неподвижно, погруженный в размышления. Времени оставалось в обрез.

Он открыл тонированное стекло двери стенного шкафа и достал фотоаппарат фирмы «Полароид». Камера оказалась заряжена сменной кассетой. Нужно было лишь прикрепить внешнюю вспышку, убедившись, что в ней есть неиспользованные лампочки. После чего он настроил механизм фокусировки и выставил нужную величину диафрагмы.

Голоса в спальне перешли в восклицания, когда он в три прыжка взлетел по лестнице. При входе он ненадолго задержался, пока им невидимый, и выждал. Сара издала сначала глубокий горловой стон, который постепенно становился все более тонким и визгливым, долгим, как детский плач. Джулиану был знаком этот стон с тех времен, когда он еще сам был способен исторгнуть его из груди Сары.

Как только стон перешел в ничем не сдерживаемый крик, Джулиан шагнул внутрь комнаты и поднес камеру к лицу. Сквозь видоискатель он мог видеть три раскачивавшихся в унисон тела. Лица исказили гримасы наслаждения и экстаза, пальцы жадно сжимали любую попадавшуюся под них плоть. Джулиан взялся за съемку, и на мгновение спальню озарила яркая вспышка света. Любовники, казалось, даже не заметили этого.

Он сделал два шага вперед, на ходу перематывая пленку. Снова поднял камеру и снял второй кадр. Потом переместился в сторону и в третий раз нажал на кнопку.

Затем поспешно вернулся из спальни в гостиную. Порывшись в ящике стола, нашел конверт. Целый блок почтовых марок лежал там же. Он оторвал полосу марок стоимостью в двадцать или тридцать пенсов и наклеил на конверт. Достал из кармана пиджака авторучку.

Да, но кому все отправить? Какой-то клочок бумаги мягко спланировал на пол. Он вынул его случайно, когда доставал ручку. Джулиан узнал в тексте на обрывке адрес Саманты и поднял его с пола.

Сначала написал на конверте свою фамилию, потом заполнил адресную строчку данными места, где располагался дом Саманты. Суетливым движением буквально вырвал кассету с обернутой в бумагу пленкой из камеры. Этот фотоаппарат Джулиан купил, чтобы снимать картины. Им можно было производить съемку на негативы, одновременно делая моментальные фото, но только негативы следовало погрузить в воду не позже, чем через восемь минут после экспонирования. Джулиан метнулся в кухню и наполнил водой пластмассовую миску.

Его пальцы отбивали по столу нервную дробь от нетерпеливого ожидания, пока на целлулоиде не обрисовались четкие контуры.

Наконец он смог вернуться в гостиную, держа в руке еще чуть влажную пленку. Черноволосый мужчина возник на пороге комнаты.

Времени, чтобы вложить негативы в конверт, уже не было. Джулиан бросился к входной двери и распахнул ее как раз в ту секунду, когда его настиг брюнет. Он со злобной яростью нанес мужчине удар фотоаппаратом по лицу и выскочил на улицу.

Побежал вдоль тротуара. Остававшийся совершенно голым чернявый любовник не осмелился преследовать его. Джулиан упаковал негативы, запечатал конверт и опустил в ближайшую почтовую тумбу на углу.

Затем позволил себе роскошь спокойно рассмотреть моментальные отпечатки. Они получились очень четкими. На них отобразились все три лица, и не могло быть никаких сомнений, чем эти люди в тот момент занимались.

Медленно и в глубокой задумчивости Джулиан вернулся к дому и вошел. Судя по тону голосов из спальни, там теперь разгорелась ссора. Джулиан громко хлопнул дверью, чтобы они знали о его приходе. Расположившись в гостиной, он принялся с удовольствием разглядывать фотографии во всех деталях.

Из спальни опять показался черноволосый мужчина, все еще полностью обнаженный. За ним следовала успевшая запахнуться в халат Сара, а замыкал шествие прыщавый юнец в одних лишь до неприличия узких трусах.

Жгучий брюнет утер под носом кровь тыльной стороной ладони. Осмотрел красные пятна на пальцах и заявил:

– Я мог тебя запросто убить.

Джулиан помахал ему снимками.

– Вы очень фотогеничны, – с издевкой сказал он.

Темно-карие глаза мужчины сверкнули ненавистью. Он взял фотографии и принялся их рассматривать.

– Ты… Плюгавый грязный извращенец! – выпалил он.

Джулиан не смог сдержать смеха.

– Чего ты хочешь? – спросил брюнет.

Джулиан оборвал смех и изобразил на лице жесткий и злобный оскал. Потом выкрикнул:

– Во-первых, чтобы вы, черт вас побери, не расхаживали в чем мать родила по моему дому!

Мужчина сначала колебался: его кулаки спазматически то сжимались, то разжимались. Но потом повернулся и ушел в спальню.

Второй герой-любовник уселся в свободное кресло, поджав под себя ноги. Сара взяла из коробки длинную сигарету и прикурила от тяжелой настольной зажигалки. Она подняла фото с пола, куда их швырнул брюнет, бросила беглый взгляд и внезапно порвала на мелкие кусочки, отправив все в корзину для бумаг.

– Напрасный труд. Негативы уже в безопасности, – заметил на это Джулиан.

Они замолчали. Молодой блондин, казалось, только получал удовольствие от скандальной ситуации. Наконец вернулся чернявый, одетый теперь в коричневую охотничью куртку и белую водолазку.

Джулиан сказал, обращаясь к обоим мужчинам:

– Я против вас ничего не имею. Не знаю, кто вы такие, и знать не хочу. Вам не стоит опасаться сделанных мной фотографий. Никогда больше не появляйтесь в этом доме, и инцидент исчерпан. А теперь выметайтесь отсюда.

Брюнет ушел сразу. Джулиану пришлось подождать, чтобы светловолосый тоже заглянул в спальню и через минуту появился вновь в элегантных широких оксфордских брюках и короткой курточке в обтяжку.

Когда и он исчез, Сара прикурила еще одну сигарету. Потом прервала долгую паузу:

– Полагаю, ты потребуешь денег?

Он помотал головой.

– Денег я уже взял, – ответил он, вызвав удивленный взгляд Сары.

– Еще до того, как… все это… – недоуменно пробормотала она.

– Я продал твою машину, – сообщил он.

Она ничем не выдала своей злости. Ее глаза немного странно заблестели. Джулиану осталась непонятна причина этого блеска, как и улыбка, скривившая уголки губ.

– Ты украл у меня машину, – сказала она без всякого выражения в голосе.

– Вероятно, это так. Но чисто формально. Не уверен, что заимствование имущества у собственной жены можно расценивать как кражу.

– А если я что-то предприму по этому поводу?

– Что, например?

– Могу нажаловаться отцу.

– В таком случае мне придется показать ему некоторые веселые фотографии нашей счастливой семейной жизни.

Она медленно кивнула, хотя выражение ее лица по-прежнему не читалось с полной ясностью.

– Твоя записка… Ты предупреждал, что уезжаешь на весь день. А на самом деле все спланировал, верно? Ты знал, что здесь застанешь, если вернешься раньше времени?

– Нет, – небрежно ответил он. – Это стало, как говорится, удачным поворотом колеса фортуны.

Она еще раз кивнула и пошла в спальню. Джулиан вскоре последовал за ней.

– Я на несколько дней уезжаю в Италию, – сказал он.

– Зачем? – Она сбросила халат и уселась перед зеркалом. Взяла щетку для волос и начала причесываться.

– По делам. – Джулиан не сводил глаз с крупных и горделиво выпяченных полушарий ее груди. Ему непрошено вновь явилась сцена, когда она лежала в постели с двумя мужчинами: ее выгнутая шея, ее закрытые глаза, ее сладострастные стоны. Взгляд скользил по широким плечам, по спине, круто сужавшейся у талии, по ложбинке в самом ее низу, по мясистым ягодицам, сплющенным сиденьем стула. Он почувствовал, как его плоть отозвалась на ее наготу.

Он подошел и встал за спиной, положив руки ей на плечи, все еще глядя в зеркале на грудь. Темные окружности вокруг сосков набрякли и отвердели, как это было в постели. Он дал рукам соскользнуть вниз и дотронулся до ее груди.

Сзади он крепко прижался телом к ее спине, давая почувствовать мощь своей эрекции, подавая самый вульгарный сигнал вожделения. Она встала и повернулась к нему. Он грубо взял ее за руку и повел к постели, заставив сесть. Потом толкнул в плечи.

Безмолвно, покорно она откинулась на простыни и закрыла глаза.

Глава четвертая

Дансфорд Липси уже не спал, когда огромных размеров черный телефон, стоявший на прикроватной тумбочке, начал издавать звонки. Он снял трубку, выслушал утренние приветствия ночного портье, которого на всякий случай попросил накануне разбудить себя, и дал отбой. Потом встал и открыл окно.

Оно выходило в огороженный кирпичной стеной двор с несколькими запертыми на подвесные замки гаражами. Липси повернулся и осмотрел свой номер. Ковровое покрытие местами протерлось, мебель выглядела далеко не новой, хотя в комнате царила образцовая чистота. Отель не принадлежал к числу дорогих. Чарльз Лампет, оплачивавший расследование, ни словом не упрекнул бы Липси, пожелай он выбрать лучший отель в Париже, но не таков был стиль самого Липси.

Дансфорд снял верхнюю часть пижамы, сложил ее на подушке и пошел в ванную. Он умывался и брился, одновременно предаваясь размышлениям о Чарльзе Лампете. Как и все клиенты, тот полагал, что на агентство работает целая армия частных сыщиков. На самом же деле детективов едва насчитывалось полдюжины, и ни один из них не оказался свободен для выполнения этого задания. Отчасти поэтому Липси взялся за работу сам.

Но только отчасти. Были и другие причины. Например, тот изрядный интерес, который питал к искусству и Липси тоже. А еще от дела исходил пикантный запашок. Он заранее знал, что оно обещает стать крайне интересным. В нем уже присутствовали бесшабашная девица, потерянный шедевр, напускавший на себя таинственности торговец живописью – а будет еще больше занятного, намного больше. Липси получит удовольствие, распутывая завязавшийся клубок. О людях, замешанных в этом деле, об их амбициях, об их алчности, о маленьких взаимных предательствах – он уже скоро выяснит об этом все до последней детали. Причем никак не воспользуется полученной информацией. Просто найдет картину, и все. Но уже очень давно он отказался от прямолинейного и утилитарного метода ведения расследования. Ему необходимо было превратить его в забаву.

Липси вытер лицо, сполоснул под краном бритву и уложил ее в футляр. Затем втер каплю бриолина в короткие черные волосы и зачесал их назад, сделав ровный пробор.

Надел он обычную белую сорочку, темно-синий галстук и очень старый, но отменно сшитый на Сэвил-роу костюм: приталенный двубортный пиджак с широкими лацканами. Под этот пиджак Липси специально заказал две пары брюк, чтобы костюм мог служить бесконечно долго, и он полностью оправдывал ожидания. Липси прекрасно знал, насколько безнадежно вышедшим из моды казался наряд, но этот факт его нисколько не волновал.

В 7:45 он спустился к завтраку. Единственный официант сразу же принес ему большую чашку крепкого и густого кофе. Липси решил, что диета позволяет ему к завтраку кусочек хлеба, но решительно отказался от джема.

– Не могли бы вы принести мне сыра, пожалуйста? – попросил он.

– Конечно, мсье.

И официант отправился за сыром. Хотя Липси говорил по-французски медленно и с сильным акцентом, его превосходно понимали. Он сломал пополам круглую булочку и намазал одну половинку тонким слоем масла. За едой он задумался над тем, как распланировать день. В его распоряжении имелись пока только три наводки: почтовая открытка, адрес и фотография Ди Слейн. Он достал фото из бумажника и положил на белую скатерть рядом с тарелкой.

Любительский снимок, сделанный, по всей видимости, во время какого-то общесемейного сборища, – на лужайке были накрыты многочисленные столы с яствами и напитками. Обстановка напоминала летнюю свадьбу. Покрой платья девушки позволял предположить, что сняли ее четыре или пять лет назад. Она смеялась и непринужденным жестом отбрасывала волосы себе за правое плечо. У нее, казалось, был не совсем правильный прикус, и рот выглядел не слишком привлекательным. Но в других чертах проглядывала жизнерадостная и интеллектуально развитая личность. Глаза ближе к внешним уголкам немного расширялись, и их разрез был противоположностью восточному.

Липси достал открытку и положил поверх фотографии. На ней была запечатлена узкая улочка с высокими домами, окна на которых прикрывали жалюзи. Первые этажи почти половины домов превратили в торговые заведения. Улица не отличалась никакими достопримечательностями. Очевидно, что такой сувенир можно приобрести, только побывав непосредственно в этом месте. Он перевернул открытку. Содержание послания и манера писать выдавали примерно те же черты характера девушки, что и снимок. В левом верхнем углу он прочитал название улицы.

Последним Липси извлек на свет божий блокнот в оранжевой обложке. Его страницы не были пока заполнены, за исключением записи на самой первой, куда он своим мелким почерком занес адрес девушки в Париже.

Нет, отправляться на встречу с ней немедленно не стоило, подумал Липси. Допив кофе, он раскурил небольшую сигару. Сначала предстояло отработать несколько иную линию расследования.

Он даже позволил себе бесшумный вздох. Самая утомительная часть профессии сыщика. Ему придется постучать на улице с открытки в каждую дверь, надеясь разобраться, кто или что навело Ди на след картины. Вероятно, заглянет он и в боковые проулки. Если его оценка натуры девушки верна, она едва ли могла выдержать более пяти минут, чтобы не поделиться с кем-то новостью о своем открытии.

Но даже если он прав, догадка строилась на зыбком фундаменте. Важную информацию она способна была почерпнуть из обычной газеты. Ее мог сообщить некто, случайно встреченный на улице. Или же ее попросту осенило, какая-то мысль пришла в голову, когда она проходила мимо кафе. А вот тот факт, что девушка жила в совершенно другом районе Парижа и поблизости не было ничего настолько интересного, чтобы привести ее на эту улицу с иной целью, подтверждал изначальную версию Липси. Хотя велика оставалась вероятность провести здесь целый день или даже два, натереть мозоли на ногах, но не узнать ничего полезного.

Но он проделает свою работу так или иначе. Он был человеком скрупулезным.

Еще один вздох. Что ж, для начала надо докурить сигару.


Липси наморщил нос от резкого запаха, когда вошел в старомодно обставленную рыбную лавку. Холодные черные глаза рыбин злобно смотрели на него с прилавка и казались живыми, потому что парадоксальным образом выглядели совершенно безжизненными, пока рыбы плескались в воде.

Торговец приветливо улыбнулся потенциальному покупателю:

– Что угодно, мсье?

Липси показал ему фотографию Ди Слейн и на своем осторожном французском спросил:

– Вы видели эту девушку?

Мужчина прищурился, и его улыбка застыла ритуальной гримасой. На лице читалось опасливое отношение к возможному вмешательству полиции. Он вытер руки о фартук, взял снимок, повернулся к Липси спиной и поднес фото ближе к свету.

Потом снова развернулся лицом к визитеру, отдал фотографию владельцу и пожал плечами.

– Извините, но мне она незнакома, – сказал он.

Липси поблагодарил его и вышел из лавки. Но сразу же свернул в соседнюю дверь того же дома, где узкая лестница вела на второй этаж. Боль в пояснице дала о себе знать; он уже провел на ногах несколько часов подряд. Скоро пора сделать перерыв на обед, подумал он. Но никакого вина к еде! Это сделает дальнейшие поиски совершенно невыносимыми.

Мужчина, открывший дверь второго этажа на стук, оказался очень старым и совершенно облысевшим. На пороге он появился с широкой улыбкой, словно заведомо рад был увидеть любого постучавшегося к нему человека, независимо от личности гостя.

За спиной старика Липси мгновенно разглядел картины, висевшие на одной из стен. Сердце приятно екнуло. Полотна явно принадлежали к числу весьма ценных оригиналов. Вероятно, он обнаружил того, кого искал.

– Простите за беспокойство, мсье, – сказал Липси, – но не видели ли вы случайно вот эту девушку? – и показал фотографию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Скандал с Модильяни
Из серии: Ф.О.Л.Л.Е.Т.Т.

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Скандал с Модильяни. Бумажные деньги (сборник) (Кен Фоллетт, 1976,1977) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я