Во имя победы (Д. Ф. Устинов, 2016)

Мемуары Д.Ф. Устинова посвящены героической работе по созданию оружия и обеспечению им фронта в годы Великой Отечественной войны. Через личные воспоминания и размышления автор показывает широкую панораму предвоенной жизни, с большой теплотой рассказывает о рабочих и инженерах, ученых и конструкторах, командирах производства и партийных работниках – о людях, самоотверженно трудившихся на предприятиях Наркомата вооружения во имя Победы.

Оглавление

Из серии: Наш XX век

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Во имя победы (Д. Ф. Устинов, 2016) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть первая

Сопричастность

Глава 1

Истоки

Отчий дом

В жизни каждого человека есть события и факты, которые ему особенно дороги. Именно они составляют канву нашей жизни, неотделимы от наиболее важного в нас самих, в нашем характере и образе мыслей. Для каждого из нас такие события и факты единственны, неповторимы. И все-таки воспоминания о них, чувства, которые они вызывают, чем-то неуловимо схожи. Может быть, потому, что с ними связаны представления о Родине, о чести, достоинстве и долге, о своем месте среди людей.

Таковы воспоминания об отчем доме, порог которого означает для человека начало всех начал, о неповторимом тепле родительского очага, о материнской ласке, об очаровании родной природы и еще о многом из того, что в детские и отроческие годы вошло в нас и стало как бы нашей неотъемлемой частью.

Признаюсь, у меня больно защемило сердце, когда в конце лета 1982 года я приехал в Куйбышев для вручения городу ордена Ленина и не нашел на Самарской улице дома, в котором я родился и рос. Старый дом снесли. Я, конечно, понимал, что он отжил свой век, но трудно было примириться с мыслью, что никогда больше не увижу его…

Рядом со мной стояли мои дети и внуки, а я, оглядывая сильно изменившийся, опустевший, но такой знакомый двор, вдруг словно воочию увидел дом своего детства. Был он двухэтажный, очень небольшой, деревянный, с маленькими, подслеповатыми оконцами, по нынешним временам иначе как домиком его и не назовешь. Да и сам город, как он запомнился мне в детстве, был весь приземистый, пыльный. Самым высоким сооружением в округе тогда была пожарная каланча, на которую мы иногда забирались. И отсюда открывалась неоглядная даль, в синей дымке виднелся противоположный берег Волги, который казался нам недосягаемым. Потом уже, став старше, мы не раз переплывали Волгу, и далекий берег сделался доступным.

Каланча, изрядно обветшавшая, сохранилась до сих пор. Только как-то совсем затерялась среди современных жилых домов и выросших по соседству многоэтажных корпусов института.

Вообще город преобразился неузнаваемо. Сегодня он – один из красивейших не только в Поволжье, но и в стране. Над Сокольими горами поднялась богатырская фигура рабочего, взметнувшего над головой, словно крылья, дельтовидные плоскости. Это – символ куйбышевского самолетостроения и в то же время символ духа волжан, их окрыленности.

Три с лишним столетия насчитывает дооктябрьская биография города. Немало повидал он на своем веку, многое испытал. Самарская беднота шла сражаться за лучшую долю в отряды Степана Разина и Емельяна Пугачева. В Самаре начинал свою революционную деятельность Владимир Ильич Ленин. Многое в городе связано с Максимом Горьким. Отсюда пришел в литературу Алексей Николаевич Толстой. «…Человек, – писал он, – впитывает здесь в душу свою эту ширь, эту силу земли, эту необъятность, и прелесть, и волю. Здесь ум бродит по видениям шумного и богатого прошлого и мечтает о безграничных возможностях будущего».

Как глубоко и точно выражено народное восприятие Волги! В памяти моей сохранился эпизод из далекого детства. Как-то, закупавшись, наплававшись вволю, завели мы с друзьями разговор о дальних краях, где начинается Волга, откуда несет она свои воды. В наш разговор вмешался седой, но еще крепкий, жилистый грузчик. Он частенько наблюдал за ребячьими играми на берегу, и в глазах его всегда светилась добрая улыбка.

– Вот вы говорите: Волга, откуда она, что она, – сказал вдруг старик. Мы враз умолкли и обернулись к нему. – Да… Волга, брат, это всем рекам река. Я бывал там, где она начинается…

Старик умолк, глядя вдаль. Молчали и мы. Но вот он встрепенулся и странно помолодевшим голосом продолжал:

– Течет там, скажу я вам, совсем маленький ручеек. Видно, родник в земле прячется. Это место истоком называется. Ручеек к ручейку – и вот уже речка. И течет она по земле, собирает все новые ручейки, покуда не становится такой вот красавицей рекой.

Старик снова надолго замолчал. Мы уж собрались бежать в воду, зашевелились было, да задержались поглядеть, как старый грузчик раскуривает свою видавшую виды трубку.

– И люди – как реки, – вдруг снова заговорил он, выпустив клуб дыма. – У каждого свои истоки, свои водовороты, заводи и перекаты на пути бывают. Но если человек смолоду живет честным трудом, рубашки своей для товарища не пожалеет, то и сам он всегда будет нужен людям. А когда люди вместе, они, как ручейки, сливаются и получается людская река. Пожалуй, посильней нашей Волги-матушки…

Как прав был тот старый волгарь! Может быть, ему и довелось увидеть, как слились ручейки народного гнева в могучий поток революции, как смыл он с родной земли все старое и отжившее, что мешало строить жизнь по новым, самым справедливым законам социализма.


Великий Октябрь открыл новую эру в истории нашей Родины и всего человечества. И мой родной город словно заново родился.

Время гигантски ускорило свой бег. Только объем промышленной продукции, выпускаемой в городе, увеличился за послеоктябрьские годы более чем в тысячу раз. Вместо пыльных и ухабистых улочек пролегли широкие асфальтовые реки проспектов, зеленые бульвары, просторные площади и скверы, вместо неказистых подслеповатых строений – красивые, светлые многоэтажные здания.

Когда мы приехали в Куйбышев, стоял теплый, солнечный, напоенный свежестью сентябрьский день. Такие дни не редкость в начале осени на Волге. Мы направились на набережную. Здесь ярко полыхали цветами клумбы, зелень деревьев была чуть-чуть разбавлена багрянцем и желтизной. Дышалось, как в дни молодости, легко, полной грудью.

Вдруг навстречу нам вышла в свадебном наряде молодая красивая пара в веселом, шумном окружении. От них исходило столько счастья и радости, что на набережной словно прибавилось солнца. Мы подошли к молодым, поздоровались. Узнали, что они оба студенты. Я поздравил их, пожелал дружной, счастливой семейной жизни. Разговорились – у земляков всегда найдутся общие темы. Перед тем как проститься, спрашиваю:

– Может, сфотографируемся на память?

– А мы вас хотели об этом попросить, Дмитрий Федорович! – отвечают молодые.

Нашлись и фотоаппарат, и фотограф – один из товарищей, который был вместе с нами. Первый секретарь Куйбышевского обкома партии Евгений Федорович Муравьев и я стали рядом с новобрачными… Снимок получился удачный – и молодым, и мне на добрую память.

Память… Насколько беднее мы стали бы внутренне, если бы вдруг утратили способность хранить в памяти то, что было с нами когда-то, беречь в своем сердце живую связь с прошлым, с событиями и свершениями, которым нам довелось быть сопричастными! Верно говорят: настоящее вырастает из прошлого. Без него нет будущего…

Если представить себе память как своего рода сокровищницу, которая постоянно пополняется, то воспоминания об отчем доме составляют, как мне кажется, важную долю ее основного фонда. Наша привязанность к отчему дому, ко всему, что связано с ним, – это частица памяти не только о собственном прошлом, но и о прошлом своего народа, своей страны. Без нее человек подобен перекати-полю: у него нет глубинной, корневой связи с землей, что его породила. Недаром в нашем народе таких людей называют Иванами, не помнящими родства.

В памяти о прошлом, в частности в памяти об отчем доме, кроются живительные истоки многих добрых и светлых качеств человеческой личности.

В доме на Самарской улице – она и по сей день называется так же – мы жили на первом этаже, в двух маленьких комнатках, вшестером: отец, мать, три старших брата и я. Жили дружно, хотя было тесно, а нередко – голодно и холодно.

Отец мой, Федор Сысоевич, нрава был строгого, но справедливого. Вдоволь хлебнув крестьянского лиха, он в поисках лучшей доли оставил надел иссушенной земли в селе Мокша ив 1891 году вместе с женой и первенцем Петром приехал в Самару. Поначалу перебивался случайными заработками на извозе, а затем устроился работать на завод.

Тяжкая работа ссутулила отца. Приходил он домой усталый, умывался и садился к столу. Помню его темные, словно отлитые из чугуна руки. Сильные, крепкие, они очень многое умели. Мне кажется, именно с ними связаны мои первые представления о труде. Именно они соединялись в моем представлении с добротой, справедливостью, честностью. Такие руки не могли обманывать, не могли работать плохо, потому что были руками рабочего человека. «Каково дело рук твоих – такова и честь», – говорил отец. Мне запомнились эти слова, хотя смысл их стал понятен значительно позже. Всякую работу, приносящую пользу людям, надо делать честно, на совесть, чтобы за нее не было стыдно ни перед самим собой, ни перед народом. В этом – рабочая честь. А она очень дорога человеку. Потерять ее – значит потерять себя.

Многих замечательных тружеников я знал в своей жизни. Всех этих очень разных людей делает похожими их жизненная позиция, которая когда-то впервые для меня была сформулирована отцом: каково дело рук твоих – такова и честь. Прекрасная, правильная позиция!

И я глубоко счастлив, что на протяжении более шести десятилетий я видел рядом с собой, ощущал надежные плечи именно таких людей. Все они близки и дороги мне. Но особенно, и, думаю, это понятно, первый мой наставник и пример – отец.

Вообще отец был малоразговорчивым, к слову относился бережно. Образования у него не было никакого, но он умел по-своему ясно и определенно выразить суть вещей. Многое мог он понять и простить, но совершенно не терпел лжи. Больше всего отец уважал в людях трудолюбие, своих детей к труду приучал сызмальства.

Я стал работать сразу же после окончания приходского училища в июне 1919 года курьером в губернском лесном комитете. Правда, и учебу не бросал, поступил на вечерние общеобразовательные курсы.

Запомнился мне день, когда принес я домой первую получку. Велики ли были деньги, причитавшиеся мальчонке – курьеру! Но они были получены за труд. И домашние сумели сделать так, что это событие стало для меня праздничным. Отец, как равному, пожал мне руку, у матери навернулись на глаза слезы радости. На семейном совете решили справить мне на эти деньги обновку – рубашку и сапоги. В семье у нас к вещам относились просто, как к необходимости. Берегли их, конечно, но хорошо понимали, что в жизни есть много куда более ценного.

Каждое утро теперь меня будил голос отца:

– Вставай, поднимайся, рабочий народ!

Гораздо позже я понял, что он жалел меня и если поднимал с постели, значит, уже не оставалось возможности дать мне полежать лишнюю минутку. Спать очень хотелось, но я вскакивал, умывался холодной водой, наскоро съедал картофелину с кусочком хлеба – завтрак – и вместе с отцом отправлялся на работу. Я шагал рядом с ним, норовя попадать в такт его широкому шагу, и чувствовал взгляд провожавшей нас матери. На перекрестке наши пути расходились.

Мы останавливались на секунду, отец легонько подталкивал меня в спину:

– Ну, давай, Митя, – и коротко взглядывал на меня, словно обнимал. Еще мгновение я смотрел ему вслед, а затем, забыв о своей «взрослой» солидности, вприпрыжку мчался в гублеском.

Всю свою жизнь, сызмальства и до последнего вздоха, отец трудился. С какой радостью принял он Октябрь! «У меня, брат, теперь новый смысл жизни появился», – говорил он. Жаль, что недолго довелось ему пожить при советской власти. В 1922 году отец умер. Случилось это в Самарканде, где служил в ту пору мой брат Николай и куда мы с отцом и матерью приехали, спасаясь от голода.

Сельское хозяйство страны было разорено войной. А тут еще по нему ударила засуха, особенно жестокая в Поволжье. Жители промышленных центров голодали. Помню, как страшно похудел отец, лицо его стало землисто-серым, он сразу вдруг постарел и стал совсем молчаливым – бывало, за весь день слова не услышишь. У матери на лице, казалось, остались одни глаза. Да и я еле-еле волочил ноги, качался, как говорится, от ветерка и был все время в каком-то странном, полудремотном состоянии.

Многие дома опустели в те годы. Смерть стала привычной гостьей почти в каждом дворе. Люди уезжали из города, уходили в деревню, надеясь, что там легче будет прокормиться. Это была большая, всенародная беда…

Как-то глубокой ночью я проснулся от очередного приступа острой боли в животе и услышал срывающийся голос:

– Помрем все здесь, Феденька… Помрем, Митеньку жалко, малой совсем еще.

Мне стало зябко, я затаил дыхание. Минуты тянулись мучительно долго, а отец молчал. Потом вдруг сказал тяжело, будто булыжники ворочал:

– Поедем к Николаю. В Самарканд. Завтра. Собирай вещи.

– Да что там собирать, господи! – воскликнула мать.

– Ну ладно. Поедем. Не знаю вот, доеду ли…

Так в конце 1921 года мы оказались в Самарканде. С едой здесь было полегче, но, видно, отцу это уже не могло помочь. Скоро его не стало.

Мать моя, Ефросинья Мартыновна, очень тяжело восприняла утрату. Больше тридцати лет прожила она с отцом душа в душу. Бесконечно добрая, мягкая, ласковая и заботливая, мать словно дополняла отца, и, как я теперь понимаю, во многом благодаря ей отцовское влияние на нас обретало завершенность.

После смерти отца мать стала хворать и к лету 1925 года угасла.

Почему-то чаще всего, когда я думаю о матери, перед глазами встает такая картина: я, совсем еще мальчонка, возвращаюсь с «промысла», с Волги, гордо несу вязку окуней. Мать встречает меня, и лицо ее светлеет: какое-никакое, а все же подспорье. Как радостно было на душе, когда она ласково говорила: «Иди теперь погуляй, работничек ты мой!»

Конечно, мать жалела меня: я был младшим в семье, а к младшему всегда отношение особое. Но простая русская женщина, выросшая в постоянных трудах и заботах, она сердцем чувствовала, что баловать мальчонку, ограждать его от трудностей жизни – значит растить его слабым, безвольным, неспособным преодолевать невзгоды и лишения.

У А.М. Горького есть замечательные слова о том, что человека не жалеть надо, а уважать. Уважать! В этом, мне кажется, одно из непременных условий успеха в многотрудном деле воспитания. И конечно, не только детей. Ведь человек формируется, совершенствуется как личность всю свою жизнь. Но если в нем еще с детства не заложено уважение к труду, к окружающим его людям, если оно не закреплено и не развито в последующей жизни, не сплелось, не сплавилось с чувством собственного достоинства – трудно ожидать, что он станет толковым человеком и работником, куда бы ни вынесли его волны судьбы.

Первый опыт уважения к людям, памятный именно своей неподдельностью, чистой правдивостью, я получил в семье. У нас в доме даже в самые трудные времена сохранялась атмосфера взаимного уважения и доверия. Создавалась она, конечно, отцом и матерью и поддерживалась старшими моими братьями. Усвоенные еще в детстве уроки уважения к людям превратились в мое непреложное жизненное кредо.

И сегодня я с глубокой нежностью, с сыновней признательностью думаю о родителях, которые своей бесхитростной педагогикой вложили в мою душу уважение к людям труда, научили видеть в служении им высший смысл жизни…

Вспоминая отчий дом, я вижу своих братьев – Петра, Николая, Ивана. Они были значительно старше меня, у них я многому научился и очень многим им обязан.

Все мои братья прошли рабочие «университеты». По примеру старшего брата Петра они рано приобщились к революционному движению. И после Октября 1917 года с оружием в руках встали на защиту советской власти от белогвардейцев и интервентов. Иван погиб девятнадцатилетним в бою против контрреволюционных банд в Оренбурге, а Петр и Николай сражались в рядах Красной армии до победного завершения Гражданской войны.

Помню, как Петр приехал к нам в Самару в конце 1917 года. Город бурлил. Самарские рабочие взяли власть в свои руки уже на второй день после того, как в Питере состоялся II съезд Советов и на всю страну прозвучало ленинское воззвание «Рабочим, солдатам и крестьянам!». Во главе Самарского губревкома встал испытанный большевик Валериан Владимирович Куйбышев, который с марта 1917 года возглавил Совет рабочих депутатов Самары. Он руководил борьбой против Временного буржуазного правительства за переход власти к Советам, а затем – Октябрьским вооруженным восстанием в Самаре. Впоследствии Куйбышев стал одним из организаторов и политических руководителей Красной армии, видным партийным и государственным деятелем. В его честь и был переименован в 1935 году мой родной город.

Ко времени приезда Петра в Самару борьба за утверждение советской власти в городе достигла предельного накала. Петр был в приподнятом настроении. Он, по словам матери, очень изменился. Еще бы! Три с лишним года фронта мировой войны, ранения значили немало. Но главное все же заключалось, наверное, в том, что Петр возмужал, закалился политически, морально. В канун Февральской революции он был арестован за революционную агитацию. Но свержение самодержавия спасло Петра от царского суда и расправы. Его освободили солдаты. Он участвовал в создании отрядов Красной гвардии в Ростове-на-Дону, сражался против калединцев и красновцев. В одном из боев снова был ранен, в бессознательном состоянии захвачен в плен белогвардейцами, приговорен к расстрелу, но бежал.

Можно представить, с каким восторгом я смотрел на Петра, слушал его рассказы. Он очень походил на отца, только, может быть, был покрупнее. О таких говорят: косая сажень в плечах. Петр обладал недюжинной физической силой: сказывалась, видно, и природная стать, и многие годы работы грузчиком на самарских пристанях и заводах.

Не дав себе даже дня передышки, Петр отправился на свой завод, с рабочими которого еще в 1914 году он участвовал в первомайской демонстрации, за что и был в первый раз схвачен царской охранкой. Его на заводе помнили, сразу же приняли в свою рабочую семью. Петр активно включился в революционную работу. Вскоре его избрали заместителем председателя Самарского городского исполнительного комитета рабочих и солдатских депутатов. Весной 1918 года, когда обстановка в республике, в том числе в Поволжье, чрезвычайно обострилась, Петру вместе с Гаем Дмитриевичем Гаем было поручено формирование отряда для борьбы с белочехами.

О Гае брат отзывался с большим уважением. Тот, как и он, прошел фронт, за боевые отличия произведен в офицеры. Гай Дмитриевич обладал большим опытом революционной борьбы, в которой участвовал с 1903 года, был прекрасным организатором и удивительно общительным человеком. Мне кажется, Гай и Петр как нельзя лучше подходили друг другу.

Когда отряд был сформирован, его возглавил Гай. Петра назначили его заместителем, а Николай пошел в отряд рядовым бойцом.

Впоследствии, когда отряд был преобразован в дивизию, которая вошла в героическую летопись нашей армии как Железная Самаро-Ульяновская, Петр возглавил 1-й Симбирский полк – тот самый, который освобождал родной город В.И. Ленина от белочехов. Горжусь тем, что мой брат был соавтором телеграммы Ильичу, отправленной Гаем от имени красных бойцов, освободивших Симбирск. Содержание этой телеграммы широко известно:

«Дорогой Владимир Ильич! Взятие Вашего родного города – это ответ на Вашу одну рану, а за вторую – будет Самара!»

Ильич прислал ответ:

«Взятие Симбирска – моего родного города есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил. Поздравляю красноармейцев с победой и от имени всех трудящихся благодарю за все их жертвы».

Ленинская телеграмма вызвала у бойцов небывалый подъем: «Даешь Самару!»

Через месяц Самара была освобождена.

Некоторое время спустя Петр стал командиром бригады 25-й Чапаевской дивизии, участвовал в боях по ликвидации кулацких банд на Украине и в Белоруссии.

До самого окончания Гражданской войны и иностранной военной интервенции сражался в рядах Красной армии и Николай. Затем его направили на работу в Самаркандский военкомат. Здесь он вступил в партию. Когда мы с отцом и матерью приехали к Николаю в Самарканд, он служил начальником связи штаба ЧОН – частей особого назначения.

На второй или третий день после нашего приезда Николай познакомил меня с секретарем Вокзального райкома комсомола. Фамилия его была, как мне помнится, Ярославцев.

– Вот брательник мой, Дмитрий, – сказал Николай. – Не хочет дома сидеть, в бой рвется.

Ярославцев крепко стиснул мне руку и засмеялся:

– А силенка у тебя, видать, есть! Так что надо ее, как говорится, в дело употребить. Ты вот что, давай-ка для начала приглядывайся к ребятам с твоей улицы, знакомься, вникай. Нужно, брат, ячейку создавать комсомольскую. Работы у нас невпроворот, а боевых ребят не хватает. Как, осилишь?

– Постараюсь.

– Вот и будем считать это первым твоим комсомольским поручением, – одобрительно сказал Ярославцев, и, задорно тряхнув русым чубом, он еще раз крепко пожал мне руку.

Поручение я выполнил. Спустя два месяца, в январе 1922 года, Ярославцев, встретив меня, сказал:

– Постой-ка, Устинов, разговор есть. Хлопец ты, по всему видать, и вправду боевой. Да и грамотешка у тебя есть, я так скажу, немалая. В политике разбираешься, так?

Я смущенно молчал.

– Так-так, не скромничай, – засмеялся Ярославцев. – Я видел, как вокруг тебя ребята вьются. Это, брат, хорошо. Годков-то сколько тебе?

– Пятнадцатый.

– Вот я и говорю, пора тебе в комсомол вступить. Думал об этом?

– Думаю.

– И что?

– Робею: вдруг не гожусь еще?

– Что значит «не гожусь»? Ты это брось! Пиши заявление. Комсомольцы решат…

Вскоре Вокзальная районная комсомольская организация Самарканда приняла меня в свои ряды.

А через две недели я вступил добровольцем в ЧОН. Меня назначили в штаб телефонистом. С первых же дней я окунулся с головой в новую, совершенно не похожую на все, что было прежде, боевую жизнь чоновцев-коммунаров. К ним предъявлялись особые требования. Вот что, в частности, говорилось в одном из приказов по ЧОН Самаркандской и Амударьинской областей: «Части особого назначения должны быть всякую минуту готовы к отражению нападения как внешней, так и внутренней буржуазии. Чтобы каждый коммунар ЧОН во всякую минуту мог сказать: «Я готов», он должен иметь военную подготовку, знать обязанности командира при всех видах службы, вводить в ряды ЧОН железную образцовую дисциплину, иметь ясность предстоящих задач и цели ЧОН»[1].

Мы должны были в совершенстве знать не только свою винтовку, но и пулемет, гранату, револьвер и отлично владеть ими. Занятия проводились по уставам и наставлениям Красной армии не менее двух часов в сутки. Регулярно проходили и полевые занятия, от которых никто не освобождался. Дисциплина на занятиях была очень строгой.

Формировались части особого назначения по территориальному признаку из коммунистов и комсомольцев, достигших семнадцати лет. Меня приняли в ЧОН в порядке исключения – помогло то, что парнем я был достаточно рослым и крепким, имел образование и красиво писал. «Такие бойцы, – заявил начальник штаба ЧОН области Николаев, – нам нужны…»

Помню командира Самаркандского взвода Сатарова – человека энергичного, неутомимого, громкоголосого. Со взводом он управлялся лихо. А надо сказать, что чоновский взвод по численности достигал нескольких сот человек. Он состоял из трех отделений – Новогородского, Старогородского и Вокзального, по городским районам. Я входил в отделение Вокзального района. Основу его составляли партийные ячейки вокзала.

Главной нашей задачей была охрана объектов района, и прежде всего вокзала, подъездных путей, пакгаузов. Это было самое бойкое место в городе, где всегда толклось много людей. Сюда доставлялась основная масса товаров и, главное, продовольствие. Враг стремился именно здесь нанести самые чувствительные удары советской власти. Коммунары ночью патрулировали улицы, стояли на сторожевых постах, сопровождали транспорты с продовольствием, выступали на помощь дехканам в кишлаки, подвергшиеся нападению басмачей. Иногда приходилось совместно с красноармейскими подразделениями участвовать в активных боевых действиях против крупных басмаческих банд.

Время было тревожное. Иностранные империалисты стремились использовать огромную отсталость Туркестана, малочисленность рабочего класса и религиозный фанатизм масс для борьбы против советской власти. Ставку они делали на контрреволюционное басмачество, крупные банды которого продолжали действовать в крае. В начале 20-х годов империализм, в первую очередь английский, предпринял попытки активизировать басмачество в Туркестане, в том числе в Самаркандской области, усилил снабжение банд оружием и боеприпасами. Басмачество превратилось в открытый политический бандитизм.

Каждый день приходили вести о кровавых преступлениях басмачей. Они убивали партийных и комсомольских активистов, сжигали кишлаки, угоняли скот. Провокации, бандитские налеты не редкостью были и у нас в районе. Гремели выстрелы, лилась кровь. После схваток с врагом мы порой недосчитывались своих боевых товарищей. Но их гибель не расслабляла нас. Напротив, в сердце еще больше крепло желание как можно скорее и во что бы то ни стало покончить с врагом.

В дружной коммунарской семье был я до лета 1923 года, потом вступил добровольцем в 12-й Туркестанский стрелковый полк, располагавшийся в Ходженте. Окрестности Ходжента кишели басмачами. Наш полк вместе с созданными из местных жителей отрядами самообороны и добровольческими отрядами красных милиционеров проводил операции по их уничтожению. В боях участвовал то один, то другой эскадрон, а то и весь полк сразу.

Борьба шла не на жизнь, а на смерть. Нужно было не только уничтожать закоренелых врагов, но и открывать глаза темным, запуганным, забитым дехканам, людям, обманутым муллами и баями. Об этой задаче не уставал напоминать комиссар полка Карпов. Беседуя с красноармейцами, партийными и комсомольскими активистами, он повторял:

– Не забывайте, товарищи, что нам выпало счастье жить и бороться в историческое время. Мы несем свет правды и свободы многострадальной туркестанской земле. Каждый из нас – представитель советской власти и, значит, представитель новой жизни, которая утверждается здесь…

Да, мы ощущали себя представителями советской власти, и это обязывало нас с особой требовательностью оценивать каждый свой шаг, каждый поступок. Оценивать с позиций не только текущего момента, сегодняшней конкретной ситуации, но и с точки зрения конечных целей и интересов нашей борьбы.

Запомнились мне слова командира полка Такмурзина – человека горячего, чрезвычайно подвижного, выходца из кубанских казаков. Как-то басмачи напали на продармейцев, ехавших в кишлак Дигмай, расположенный примерно в 16 километрах от Ходжента. Туда был направлен эскадрон нашего полка, который разгромил банду, а многих басмачей взял в плен. Оказалось, что среди пленных немало бедняков. Разъясняя красноармейцам, почему нельзя подходить ко всем басмачам с одной меркой – не в бою, конечно, там все они враги, которых надо уничтожать, – командир полка заявил:

– Тут некоторые несознательные бойцы говорят, что и с пленными басмачами у нас разговор должен быть на одном языке – на языке пули да шашки. Так-то оно так, да не совсем. Мы различать должны, кто по самому нутру своему враг нашей власти, а кто обманут, запуган муллой да курбаши. Если мы его лицом повернем к новой жизни, он сам того же курбаши пулей встретит!

Не могу не упомянуть и о нашем начальнике штаба. Сухощавый, подтянутый, всегда безукоризненно выбритый, в зеркально сверкающих сапогах, он беседовал с нами, красноармейцами, не так уж часто, но зато каждая встреча с ним давала очень многое. Начштаба ясно и просто излагал даже самую сложную задачу, разъяснял обстановку, особенности текущего момента. Он редко повышал голос, да это и не нужно было: любая его команда исполнялась немедленно и беспрекословно и сам он служил образцом выдержки и исполнительности. Это был Василий Данилович Соколовский, который впоследствии стал видным военачальником, Маршалом Советского Союза.

В течение свыше полутора лет мне довелось быть в гуще событий в Туркестане. Я увидел воочию, что такое для людей труда советская власть, осознал, что быть преданным ей – это значит не только трудиться достойно, но так же достойно и защищать ее. Понял, что любовь к Родине идет рука об руку с ненавистью к ее врагам. Сливаясь воедино в душе человека, они образуют прекрасный сплав веры в победу идеалов коммунизма и практической работы, активной борьбы во имя достижения этой победы.

На стрежень

В 1923 году основные силы басмачей в Самаркандской области были разбиты. Страна все прочнее становилась на рельсы мирной, созидательной жизни. А меня тянуло в родные волжские края.

Откровенно говоря, мне очень хотелось остаться служить в армии. Я сроднился с бойцами и командирами. Мне по душе были и твердая воинская дисциплина, и четкий внутренний распорядок, и постоянная готовность в любую минуту подняться по тревоге, выступить в поход, выполнить боевую задачу. Однако лет мне было маловато, и с этой мечтой пришлось расстаться.

Но как самое святое пронес я через всю жизнь воспоминания о коммунарах-чоновцах, о красноармейцах, о дружбе и товариществе, которые сильнее огня, сильнее смерти. Не раз мне доводилось видеть в действии солдатскую заповедь: сам погибай, а товарища выручай. Навсегда сохранилась в моем сердце любовь к армии, к людям многотрудной и почетной профессии, высокий смысл которой – защищать свою Родину.

Забегая вперед, скажу, что с делом защиты Родины, укрепления ее обороноспособности оказалась неразрывно связанной вся моя жизнь. В 1976 году партия доверила мне руководство Министерством обороны СССР. И, встречаясь с молодыми воинами 80-х годов, я видел знакомые мне с юных лет черты: преданность делу революции, решимость грудью встать на защиту родной земли, верность святому солдатскому братству, осознанную готовность к подвигу.

Какими мы, комсомольцы, были тогда, в начале 20-х? Как жили, о чем мечтали? В памяти воскресает обстановка тех лет. Суровые, трудные дни. Только что – в ноябре 1920-го – героическим штурмом Перекопа и освобождением Крыма было покончено с иностранной военной интервенцией и закончилась Гражданская война. Но на Дальнем Востоке шли бои с белогвардейскими отрядами. Лилась кровь и в борьбе с басмачами. Разруха. Мертвыми стояли цеха и заводы. Голод. Подорванным оказалось сельское хозяйство. Холод. Многие шахты Донбасса затоплены, не хватало топлива. Было трудно, очень трудно. Но общее настроение такое – трудности преодолеем. Нам, комсомольцам, дел хватает, мы не можем и не хотим стоять в стороне от гигантской работы, которую ведет партия. В памяти свежа ленинская речь на III съезде комсомола. Как далеко вперед смотрел В.И. Ленин! Какие светлые, манящие дали открыл он перед нами!

К будущему мы постоянно обращались сами. Голодные, раздетые и разутые, мы до хрипоты спорили о том, как будем жить, работать, какой замечательный порядок – наш революционный порядок – установится во всем мире. Мы готовы были отдать свои жизни за достижение этой великой цели – коммунизма. Но по-настоящему, всерьез задуматься о том, как ее практически достичь, помог нам Владимир Ильич. Он сказал, что именно молодежи предстоит задача создания коммунистического общества. Его слово, обращенное к нам, молодым, потрясло каждого до глубины души. Значит, построение коммунизма – это реальная жизненная задача, которую будет решать не кто-нибудь, а именно я, мои сверстники, решать вместе с коммунистами, вместе с теми, кто совершил Октябрьскую революцию, разгромил белогвардейцев и интервентов.

Ленинский призыв учиться, связывая учебу с участием в общей борьбе всех трудящихся против эксплуататоров, зажег в нас подлинный энтузиазм. И всегда так же свежо, как десятилетия назад, звучали и звучат слова Ильича о том, что быть членами Союза молодежи – значит вести дело так, чтобы отдавать свою работу, свои силы на общее дело.

В памяти встают картины бурных комсомольских собраний и диспутов. Особенно жаркими были у нас споры по идейным вопросам. Да это и понятно: ведь обстановка тогда была очень трудной и сложной. Были у нас внешние враги, которых не отрезвило сокрушительное поражение, нанесенное им молодой Советской республикой. Были и враги внутренние, которые искусно маскировались, стремились использовать неопытность молодежи для того, чтобы посеять сомнения в целях и задачах революции, заронить мелкобуржуазные взгляды и нравы. Должен сказать, что врагов мы чуяли, что называется, нутром и давали им, да и не только им, а и всем, как мы их называли, «шатающимся», активный отпор. Главное же, что было в нас, – это постоянная заинтересованность в общем деле, стремление к тому, чтобы выполнить его как можно лучше, быть в самой гуще, на стрежне событий.

Такую же кровную заинтересованность, такую же боевую комсомольскую атмосферу ощущал я на комсомольском собрании в одной из частей Московского гарнизона. С большим волнением выступал я на нем, чувствовал себя так, будто говорил от лица всего своего поколения. Конечно, мы, комсомольцы 20-х, многим отличались от нынешних комсомольцев. У нас не было такой высокой образованности и культуры. Но в главном, в том, что составляет суть комсомольского характера, жизненной позиции комсомольца, мы едины. Имеются в виду беззаветная преданность партии, коммунистическим идеалам, самоотверженность в труде на благо Отечества, непримиримость к классовым врагам, готовность к защите Родины.

Нередко приходится слышать, как молодые сетуют на то, что они, мол, опоздали родиться, что время героев и подвигов прошло. Не могу согласиться с этим. Как не вспомнить здесь слова Максима Горького о том, что в жизни всегда есть место подвигу? Повседневная жизнь постоянно подтверждает, что это действительно так.

Вспоминается крупное учение войск и сил флота советских Вооруженных сил «Запад-81», проведенное осенью 1981 года. Во время выброски воздушного десанта гвардии младший сержант А. Упоров попал в едва раскрывшийся купол парашюта рядового Л. Манохи. Купола парашютов обоих десантников стали гаснуть. В считаные секунды молодые воины сделали единственно возможное в их положении: один обрезал запутавшиеся стропы, а другой выдернул кольцо запасного парашюта. Так они и приземлились – вдвоем на одном парашюте, и тотчас устремились в атаку…

После боя я разговаривал с десантниками. Совсем еще юные, очень скромные ребята, такие же, в общем, как все, кто служит в наших Вооруженных силах, в частях и на кораблях. То, что именно на их долю выпало нелегкое испытание, случайность. Но совсем не случайность то, как вели себя воины в критической ситуации. Сами они смущались, когда их действия называли подвигом, убежденно заявляли, что так поступил бы на их месте каждый. И в этом у меня не было ни малейшего сомнения.

Немало свидетельств величия души советского человека, самоотверженного выполнения им патриотического и интернационального долга дает повседневная жизнь. Они живут, трудятся, несут службу рядом с нами, среди нас – герои нашего времени. Нашего – значит советского. В едином славном строю плечом к плечу стоят Николай Островский и Виталий Бонивур, Петр Дьяков и Никита Изотов, Алексей Стаханов и Валерий Чкалов, Александр Матросов и Юрий Гагарин.

Говоря о них, я думаю, как много сделала и делает Коммунистическая партия для воспитания молодежи, как заботливо, внимательно и требовательно растит она новые поколения, учит их воспринимать жизнь во всей ее глубине и сложности, сознавать свою роль и ответственность в решении стоящих перед страной задач.

В юные годы намечается, а нередко и определяется направленность жизненной линии человека. Какой она будет, во многом зависит от того, насколько глубоко человек осознает свое место в революционном преобразовании мира. И здесь особенно велика роль старших товарищей, коммунистов, людей зрелых, умудренных жизнью. Мне в этом отношении очень повезло. Но об этом разговор отдельный.

А тогда, в октябре 1923 года, я, только что демобилизованный из армии красноармеец, направлялся из Самарканда в Макарьев. Сюда был назначен помощником начальника милиции мой брат Николай, тоже только что демобилизовавшийся из армии. Вместе с нами ехала и наша мама.

Макарьев – небольшой городок в Ивановской губернии, раскинувшийся на правом, высоком берегу реки Ушки, притока Волги. Свое имя он получил от расположенного здесь старинного монастыря. После большого пожара, случившегося незадолго до 1812 года, Макарьев был почти заново выстроен. Застройка велась по «звездному» плану, заимствованному у Костромы. Центр города – площадь Революции. Ее обрамлял по периметру своеобразный ансамбль двухэтажных домов красного кирпича, а от площади лучами во все стороны расходились улицы.

Поселились мы временно на квартире у школьной учительницы. Вскоре брату выделили квартиру в доме для партийных и советских работников. Дом этот в городе называли уважительно и даже с некоторой гордостью: «наш Смольный», и мне, не скрою, было приятно сознавать, что я в нем живу.

В «Смольном» обитали люди разные и по возрасту, и по характеру. Но что-то неуловимо общее было во всех них. В ту пору я не совсем сознавал, но хорошо ощущал исходившую от них притягательную силу. Тогда я не мог дать этому ощущению точное определение. И только гораздо позже понял, что это было обаяние чистых, открытых, доступных людей, обладавших той спокойной силой, которая выковывается только в борьбе за новую жизнь. В них не было и тени зазнайства, кичливости или чванства, хотя посты по макарьевским масштабам они занимали высокие. Эти свои посты они рассматривали не как источник благ и привилегий, а как обязанность работать, работать больше, лучше, настойчивей, чем другие.

Это были люди, одержимые работой. Жаль, что никого из них мне не довелось знать по-настоящему близко – слишком велика была разница в возрасте. Но пример их жизни, немалая часть которой проходила у меня на глазах, даже мимолетное по-соседски общение с ними, немногословные рассказы Николая о них – все это оставило неизгладимый след в моем сердце. Мой пусть и небольшой еще, но собственный опыт подсказывал мне, что рядом со мной живут и работают незаурядные люди. И очень хотелось быть похожим на них.

Макарьевский период, как, впрочем, и вся моя жизнь, богат встречами с прекрасными людьми, общение с которыми дало мне очень многое.

Учиться я пошел после непродолжительного семейного «совещания» в профтехшколу. Можно было пойти еще в школу второй ступени или в педагогическое училище, которые имелись в то время в Макарьеве. Но мне хотелось получить именно рабочую специальность, стать квалифицированным рабочим. Выросший в рабочей среде, я хорошо знал и любил ее. В отце, в своих братьях, в бойцах и командирах, партийных и советских работниках, которых мне к тому времени довелось узнать, я безошибочно чувствовал что-то особенное – это «что-то» порой называют рабочей косточкой. Это, наверное, правильно, но я бы определил его как основательность.

Словом, я очень хотел стать рабочим и самый верный путь к этому видел в учебе в профессионально-технической школе. Она была, по сути, прообразом нынешних профтехучилищ, имела хорошую по тому времени материальную базу. Надо отметить, что Макарьевской профтехшколе позднее было присвоено имя бывшего ее ученика Героя Советского Союза гвардии рядового Ю.В. Смирнова. Его бессмертный подвиг, совершенный в годы Великой

Отечественной войны, стал символом несгибаемой силы духа советского человека, основательности, прочности его характера. Этот подвиг не случаен. Думаю, немало для становления Юрия Смирнова как личности сделала Макарьевская профтехшкола.

Построена была школа как единый комплекс. В него входили двухэтажный красного кирпича учебный корпус, мастерские, подсобные и бытовые помещения, дома для преподавателей и мастеров, паросиловая установка, которая обеспечивала профтехшколу электроэнергией. Тогда, в условиях острого энергетического голода в стране, это было прямо-таки роскошью, позволяло не только регулярно проводить занятия, обеспечивать бесперебойную работу школьных мастерских, но давало возможность устраивать в праздники и выходные дни прекрасные – с электрическим светом! – вечера отдыха.

Занятия в школе продолжались с восьми часов утра до шести вечера. Первая половина дня отводилась для изучения общеобразовательных дисциплин и теории по специальности, вторая – для собственно профессионального обучения. Оно проводилось в мастерских и организовывалось так, чтобы каждый ученик ознакомился с несколькими профессиями, но хорошо освоил свою основную. Поэтому в первый год обучения все учебные группы по очереди трудились в литейной, модельной, кузнечной, слесарно-механической мастерских, а затем, когда начиналась специализация, основная часть времени отводилась на работу в мастерской по избранной профессии.

Такого рода политехнизация позволяла готовить рабочих с широким техническим кругозором, с разнообразными навыками, способных трудиться на любом производстве, что было очень важно в то нелегкое время, когда промышленность испытывала острую нехватку квалифицированных специалистов. Это хорошо понимали и руководители школы, ее преподаватели, и мы, ученики. Мы занимались, без всякого преувеличения, заинтересованно, с огоньком. Выходило из строя ветхое оборудование – чинили его в неурочное время под руководством мастеров.

Недоставало инструмента – изготавливали его собственными силами. В зимнюю стужу в чернильницах замерзали чернила – наловчились пристраивать пузырьки за пазухой. Трудней было в холодных мастерских – руки прилипали к железу, деревенели ноги. Разогревались на переменках азартной чехардой или «кучей-малой».

А главное – не унывали. Все трудности и невзгоды преодолевали вместе с нами наши наставники – заведующий школой Николай Михайлович Афанасьев и сменивший его Андрей Васильевич Захаров, преподаватели и мастера Павел Александрович Русанов, Михаил Александрович Лебедев, Сергей Васильевич Сингалов и другие.

Нашим кумиром был мастер, обучавший нас слесарному делу, Макар Андреевич Кананин. Человек внешне суровый, даже сухой, он близко к сердцу принимал наши заботы, жил нашими интересами, глубоко понимал нас. Нередко он был инициатором и непременным участником многих дел, которые не только давали школе средства к существованию, но и сплачивали нас, учили хозяйственности, ответственности. Главное же, что служило основой авторитета мастера среди учеников, да и в преподавательском коллективе, – его бескорыстие, самоотверженность, какая-то просто кристальная честность в словах и поступках. К нам, ученикам, он относился как к равным, не делал скидок на возраст, требовал принципиальности в конфликтных ситуациях, был непримирим к любым проявлениям лени, расхлябанности, недобросовестности.

– Вы – рабочие, – говорил он. – Так кто же за вас дело сделает, ежели не вы сами?

Макар Андреевич сам окончил нашу профтехшколу в годы первой русской революции. Тогда она называлась реальным училищем. Участвовал в революционных выступлениях учеников, узнал вкус казачьей плетки и навсегда стал убежденным, непримиримым врагом царизма и, как он сам говорил, «вообще эксплуататоров». Трудиться ему довелось на многих предприятиях, некоторое время даже в Петербурге. А в 1923 году он вернулся в Макарьев, стал работать в родной профтехшколе мастером слесарного дела.

Специальность свою Макар Андреевич знал превосходно, обращался с металлом так, что это вызывало у нас, будущих слесарей, настоящий восторг. Многому мы научились у нашего мастера, но главное, пожалуй, – умению все делать на совесть.

Вообще пора учебы в профтехшколе была для меня временем многих открытий. И речь идет не только об общеобразовательных или профессиональных знаниях. Я открывал, если можно так выразиться, самого себя. Оказалось, например, что я могу сам, своими руками сработать и табуретку, и гаечный ключ, и даже изделие посложнее. Помню, как однажды Макар Андреевич, придирчиво измерив штангенциркулем изготовленную мной самостоятельно по чертежу деталь, произнес одобрительно:

– А из тебя, Дмитрий, может неплохой слесарь выйти…

В устах обычно скупого на похвалу мастера эти слова означали очень многое. Я, по-моему, зарделся от смущения.

– Главное что? – продолжая разглядывать прищуренным глазом деталь, сказал мастер. – Главное – не бросил работу. А ведь не получалось сразу?

– Не получалось…

– То-то. В нашем деле характер выдержать надо. Без характера никакую работу по-настоящему не сделаешь. Так что молодец!

Он отдал мне ставшую теплой от его рук деталь, и я посмотрел на нее уже совсем по-другому и чувствовал себя счастливым оттого, что все-таки сумел ее сделать.

Открывал я для себя у людей новые, порой неожиданные грани и черты их характеров. В 1923 году наша комсомольская организация решила создать своего рода летопись школы. Занялись училищным архивом. Тогда и обнаружились несколько секретных дел царской охранки, заведенных на неблагонадежных преподавателей и учеников. Среди тех, за кем охранка установила негласное наблюдение, были некоторые наши наставники, в том числе Иван Михайлович Моисеев. За ним числились многие «дела», направленные против царского режима, порой требовавшие, как мы понимали, незаурядной смелости, твердости и мужества. А мы-то считали нашего Ивана Михайловича тихоней!

Вспоминая профтехшколу, я отчетливо видел нашу школьную стенгазету – с броскими карикатурами, немудреными короткими статейками. В них рассказывалось о хороших починах учащихся, их достижениях, остро критиковались недостатки. Хоть и маленькая была газета, но она тоже воспитывала. По ее призыву мы засучив рукава оборудовали механические мастерские, ремонтировали электростанцию, налаживали мельницу, ликвидировали аварии на водопроводе, восстанавливали пароходы.

Нередко для выполнения каких-либо работ вызывались добровольцы. Как-то, еще в первый год моей учебы в школе, довольно поздней уже осенью, потребовалось перевезти дрова с противоположного берега Унжи. До начала 30-х годов по ней сплавляли лес. Причем сплавляли плотами или гусянами, белянами, соймами – сооружениями прочными, хоть и собранными без единого гвоздя. До 10 тысяч кубометров древесины составляло одно такое сооружение! И проводили его сплавщики по Унже, не теряя ни единого бревнышка. А с 30-х годов, и особенно в военное время, по реке начали сплавлять молевой лес. Унжа постепенно забилась, заилилась, заболотилась, стала несудоходной. Такая же печальная судьба постигла многие наши сплавные реки. Нам, хозяевам своей страны, негоже так небрежно обращаться с ее богатствами. Родная природа – наше общее достояние, и заботиться о ней надо всем. Перед моими глазами – та, давняя, Унжа и мы вдвоем с сокурсником Сашей Шабаровым в лодке – добровольцы по перевозке дров. Сделали несколько рейсов. И вот когда дров осталось чуть больше, как мне показалось, чем мы обычно загружали в лодку, я предложил забрать все, чтоб быстрей управиться. Саша засомневался:

– Как бы не перевернуться. Куда там!

– Много нужно воды, – говорю, – чтобы такую лодку перевернуть. Доедем!

Поплыли. Я на веслах, Саша на корме. Уже у самых мостков при развороте зачерпнули бортом воды, да так, что лодка перевернулась. Мне-то ничего, я к воде, можно сказать, с рождения привычный, случалось и Волгу переплывать, да и в проруби не раз купался, а вот за Сашу испугался. Плавать-то он умел, я сам его научил. Но тут-то плавание не совсем обычное. Вот он и растерялся, молотит по воде руками, а сам того и гляди с головой уйдет на глубину.

– Сашка! – кричу ему. – Не трусь! Плыви к мосткам!

Вижу, вроде перестал он барахтаться, поплыл помаленьку, ухватился за мосток. Теперь и дрова можно вылавливать. Хорошо еще, что течение в этом месте спокойное, а у мостков и вовсе заводь образуется. Вот к ним и прибило часть бревен. Саша выкарабкался и багром стал их на мостки вытаскивать. Я лодку оттащил к берегу, а потом и за бревна взялся. Все до единого выловили.

Когда о происшествии стало известно заведующему, он, конечно, отругал нас. Но за то, что дрова мы все-таки доставили в целости и сохранности, похвалил. Мне же случай стал уроком: риск оправдан только тогда, когда он необходим, когда без него не достичь нужного результата.

Наступившая зима была на редкость суровой. Но не лютыми морозами, не студеными ветрами запомнилась она. В эту зиму умер Ленин… Когда об этом стало известно в Макарьеве, мы все – и преподаватели, и ученики – собрались в школе. Горе было ошеломляющим. Никто не скрывал слез. Стужей будто сковало сердца. За несколько траурных дней мы намного повзрослели…

В этот год наш комсомол стал Ленинским. Я всегда с волнением читаю слова Манифеста, с которым VI съезд РЛКСМ обратился ко всем комсомольцам, ко всей рабоче-крестьянской молодежи. «Не для красного словца, – говорится в Манифесте, – не из желания носить лучшее из всех имен, не только для того, чтобы почтить уважением память великого усопшего, приняли мы это решение. Нет, мы приняли его для того, чтобы вся трудящаяся молодежь всех народов, населяющих СССР, вместе со своим передовым отрядом – Коммунистическим Союзом Молодежи – прониклись единой волей и твердой решимостью научиться по-ленински жить, работать и бороться, осуществлять заветы, оставленные нам ЛЕНИНЫМ».

Это была клятва. Клятва каждого комсомольца. И мы стремились быть верными ей во всех своих делах и поступках.

В течение нескольких месяцев после скорбного января наша комсомольская организация пополнилась многими новыми членами. Да и вся ее работа приобрела какую-то особую боевитость, еще большую целеустремленность.

Именно в профтехшколе я по-настоящему приобщился к комсомольской работе, почувствовал к ней вкус. Поручения организации выполнял старательно. Учеба мне давалась легко, и я с увлечением выполнял обязанности старосты группы, члена учкома, очень дорожил доверием товарищей, когда они избрали меня секретарем комсомольской организации школы.

Много внимания уделяли мы политическому воспитанию учеников. Постоянную помощь в этой работе оказывали нам коммунисты школы. Особую заботу парторганизация проявляла о кружках политграмоты, занятия в которых проходили раз в неделю после работы в мастерских. Руководили занятиями комсомольцы. Один из них, Борис Тимофеев, мне особенно запомнился.

Чем привлекал к себе этот простой, веселый и очень скромный рабочий парень? Думаю, прежде всего тем, что слово у него никогда не расходилось с делом. Он был и остался патриотом нашей профтехшколы. Мне довелось познакомиться с фотокопией интересного документа – поздравления, которое подполковник Борис Павлович Тимофеев прислал в Макарьев в дни полувекового юбилея школы. Он писал о том, что профтехшкола дала стране немало подготовленных, квалифицированных специалистов, которые внесли достойный вклад в создание и развитие тяжелой промышленности, составляющей основу могущества Родины.

Мне довелось повстречаться с Борисом Павловичем уже после Великой Отечественной войны, которую он прошел от первого до последнего дня. Мы оба обрадовались встрече. Разговорились, вспомнили дом Тимофеевых, где мы нередко бывали. Отец Бориса, Павел Васильевич, учитель, был человеком высокой культуры, обладал глубокими и разносторонними знаниями. Мы любили слушать его неторопливые рассказы. Нередко он становился арбитром в наших бесконечных спорах.

Большое влияние на нас оказывал и старший брат Бориса – Николай. Один из первых макарьевских комсомольцев, он был прирожденным пропагандистом и агитатором. Как здорово владел он словом, как мастерски умел убеждать! За спиной у него было секретарство в укоме комсомола, работа заведующим агитпропом в укоме партии, учеба, пусть и не законченная по болезни, в Ленинградском политехническом институте. Аработал Николай Павлович Тимофеев редактором уездной газеты «Крестьянский край». Мы, комсомольцы, хорошо его знали и любили.

Гостеприимный дом Тимофеевых связан в моей памяти еще с необыкновенно вкусными пирогами, которые пекла мать Бориса Александра Александровна. Мне кажется, нигде и никогда больше не ел я таких душистых и вкусных пирогов, как у Тимофеевых в Макарьеве…

Дел у нас в комсомольской организации было множество. И все неотложные, все важные, все нужные. Партийная организация доверяла нам ответственные задачи, строго спрашивала за порученное. Товарищи не раз избирали меня делегатом на уездные и губернские комсомольские конференции. На одной из них я был избран членом Макарьевского укома комсомола. Уком даже ставил вопрос о моем переходе на работу в его аппарат. Но мне хотелось закончить учебу, об этом же, кстати, ходатайствовал перед укомом и педсовет школы.

В укоме работали молодые, но имеющие немалый опыт трудовой и организаторской деятельности люди. Секретарем укома был Николай Яковлев. Район он знал как свои пять пальцев. В кабинете засиживаться не любил, предпочитал потесней общаться, как он говорил, с комсомолятами.

– Бумаги, Дмитрий, конечно, нужны, – как-то сказал он мне в перерыве между заседаниями. – И порядок в них тоже нужен. Но они не должны заслонять собой жизнь. А ее стрежень – там, в организациях, на заводе, у станка, в поле. В общем, там, где люди…

Хорошо помню и другого работника укома, председателя бюро юных пионеров Михаила Дворникова. Идеи, предложения, задумки сыпались из него как из рога изобилия, он вечно куда-то мчался, куда-то опаздывал, собирался сделать тысячу дел. И очень многое, несмотря на кажущуюся несобранность, успевал. Вообще говоря, комсомольская должность, которую он занимал, очень ему подходила. Детей он любил самозабвенно. И эта любовь была взаимной.

Михаил многих из нас, комсомольцев профтехшколы, увлек своей любовью к работе с детьми, с пионерами. Мы с удовольствием возились с ними, проводили пионерские сборы, устраивали концерты, ходили в походы. Один из таких походов мне особенно запомнился.

Как-то летним днем повел я группу пионеров в усадьбу Петровское, живописное место близ старого города Унжи. Вдоволь набегались, наигрались и во второй половине дня отправились домой. Ребята пели песни, смеялись, шутили, только Верочка Кузнецова была невесела. Я пробовал развлечь ее, спрашивал, что с ней, но она только губы закусывала и ничего не говорила. Но вот ей, как видно, стало совсем плохо, и, заливаясь слезами, она еле выговорила, что не может идти. Дети испуганно примолкли. Я тоже не на шутку испугался. Взяв Верочку на руки, я почти бегом устремился к дороге. Несколько километров нес девочку на руках, пока наконец нам встретилась телега. Уложив девочку на нее, я не сразу смог разогнуть руки, их будто судорогой свело. Верочку вовремя доставили в больницу. У нее оказался острый аппендицит. Операция прошла благополучно.

Комсомольским поручением особой важности считали мы участие в работе по ликвидации неграмотности. Уком доверил мне проводить занятия с водниками. Народ это бывалый, ему палец в рот не клади. Накануне своего первого урока я изрядно поволновался. Готовился к нему так, словно предстояло сдавать трудный экзамен. Однако водники встретили меня доброжелательно. Оказалось, что никаких особых подходов к ним искать не нужно было. Главное – относиться к делу с душой и по-доброму делиться с людьми всем, что имеешь и знаешь сам, и они обязательно ответят тебе взаимностью… Мы регулярно занимались по 2 часа дважды в неделю после рабочего дня. Приходили на занятия обычно человек пятьдесят – в основном люди пожилые, но были и молодые. И все они занимались с удовольствием и интересом.

Думаю, успеху первого моего «учительского» опыта в немалой степени способствовало то, что один из мастеров производственного обучения в профтехшколе – Василий Васильевич Катанов в прошлом был водником, плавал механиком на пароходе «Севастополь». У него я многому научился, а главное, на опыте общения с ним узнал некоторые важные профессиональные черты водников, что помогло быстрому установлению контакта с ними.

Не могу передать, как я был рад встрече с моими наставниками, когда уже после войны, в дни юбилея нашей родной профтехшколы, Василий Васильевич Катанов, Макар Андреевич Кананин и Сергей Александрович Федоров побывали у меня в гостях в Москве.

Эти люди, как и все, у кого мне выпало счастье учиться, с кем приходилось бок о бок работать, просто общаться, дали мне, повторяю, очень много. И не столько в плане профессионального мастерства, хотя это и очень важно, сколько с точки зрения науки человеческих отношений, усвоения изначальных, непреходящих ценностей жизни – верности долгу, избранному делу, умению понимать людей, откликаться на их нужды и запросы, преданности товариществу и дружбе.

Эти ценности не были для меня и для моих сверстников абстрактными. Они проявлялись в повседневной деятельности конкретных людей, прежде всего коммунистов, и становились для нас ориентирами, по которым мы строили собственную жизнь.

С большой теплотой вспоминаю свои комсомольские годы. Это была прекрасная пора молодости – пора поисков и дерзаний, надежд и открытий, пора пробуждения чувств. Конечно, она есть у каждого молодого поколения. Но все-таки у нас эта пора особая, потому что мы мужали вместе с Советской страной. И голодали, и холодали. Но энтузиазма нам было не занимать. Мы стремились побыстрее построить новую жизнь. И комсомол выводил нас на ее стрежень, давал нам неукротимую энергию сплоченной коллективной воли и коллективного действия. Он был прекрасным горнилом, в котором прошло политическую и нравственную закалку поколение советских людей, уже в зрелом возрасте встретивших Великую Отечественную, вынесших на своих плечах ее тяжесть, выковавших оружие победы и разгромивших врага.

За все это я, как и миллионы моих сверстников, всем сердцем благодарен комсомолу.

Среди многих качеств, которые воспитал в нас комсомол, хочу подчеркнуть одно – высокую жизненную активность. У нас не было ни времени, ни места для скуки, уныния, ничегонеделания. Наряду с учебой, комсомольской работой мы с увлечением занимались спортом.

С большим размахом велась работа в кружках Осоавиахима. Относились мы к ней серьезно и ответственно. Кто из комсомольцев не видел себя надежным и умелым защитником Отечества? А чтобы стать им, нужно было овладевать военными знаниями и навыками, содействовать укреплению армии и флота. Осоавиахимовскими вопросами мне приходилось заниматься особенно много: товарищи избрали меня в уездный совет этого добровольного общества.

Так, заполненные учебой и общественной работой, незаметно промчались четыре года учебы. Наступила весна 1926 года. Она памятна для меня не только завершением учебы в профтехшколе. Этой весной я стал кандидатом в члены ВКП(б). Вместе со мной партийной организацией профтехшколы был принят в кандидаты Борис Никитин – мой хороший школьный товарищ, с которым мы дружили все четыре года учебы.

С трепетом ожидали мы вызова в уком ВКП(б), где должен был окончательно решаться вопрос о приеме в партию.

Думаю, читателю небезынтересно узнать, как проходил тогда прием, поэтому приведу сообщение одного из июньских номеров местной газеты за 1926 год.

«На 5-е июня 1926 года в Макарьевский уком ВКП(б) поступили заявления о приеме в партию от следующих товарищей:

1. Охлопков Иван Гаврилович – крестьянин дер. Сосновки, Макарьевской волости.

2. Погодин Сергей Алексеевич – крестьянин с. Словинки…

…9. Никитин Борис Петрович – ученик профтехшколы.

10. Устинов Дмитрий Федорович – ученик профтехшколы.

11. Старкин Алексей Яковлевич – сотрудник Макарьевской почтово-телеграфной конторы.

Просим лиц и учреждения, знающих за указанными товарищами какие-либо проступки, препятствующие вступлению в партию, в недельный срок со дня опубликования сообщить укому.

Учетный отдел укома ВКП(б)».


Перечитывал пожелтевшую от времени газету и снова, как почти шесть десятилетий назад, волновался. Это можно понять. Вступление в партию – событие в биографии человека совершенно исключительное, знаменующее его второе, духовное рождение.

Проступков, препятствующих вступлению в партию, за нами не значилось. Солнечным – именно таким он мне запомнился на всю жизнь – июньским днем я принял из рук секретаря укома ВКП(б) кандидатскую карточку. С того дня и поныне все свои дела, поступки, мысли я сверяю с главным в жизни критерием – своей принадлежностью к ленинской партии коммунистов.

Кандидатский стаж мне довелось проходить на строительстве целлюлозно-бумажной фабрики под Балахной.

В ту пору вся наша страна представляла собой грандиозную стройку. Предстояло создать заново многие отрасли: машиностроение, станкостроение, автомобильную, химическую, тракторную, оборонную промышленность, развить черную металлургию, реконструировать старые предприятия. После XIV съезда партии – съезда индустриализации – прошло немногим больше полугода, а повсюду поднимались корпуса будущих промышленных и энергетических гигантов, таких как Днепрогэс, Харьковский тракторный завод, заводы сельскохозяйственного машиностроения в Ростове-на-Дону и Запорожье, многие другие.

В числе новостроек была и крупнейшая по тому времени целлюлозно-бумажная фабрика под Балахной. Будущему предприятию по просьбе его строителей было присвоено имя Ф.Э. Дзержинского.

О стройке мы были наслышаны еще в период учебы в профтехшколе, знали, что фабрика очень нужна стране. Ведь Советский Союз вынужден был ввозить бумагу из-за рубежа, платить за нее золотом почти по 15 миллионов рублей ежегодно.

Нам, выпускникам профтехшколы, очень хотелось попасть на стройку. Едва успев сдать экзамены и получить удостоверения квалифицированных специалистов, мы отправились в Балахну.

В партийном комитете стройки, куда сразу же по приезде Борис Никитин и я пришли, чтобы встать на учет, нас встретили с удовлетворением.

– Рабочие нам нужны, тем более такие, как вы, – заявил секретарь. – Трудных участков на стройке много. Но сейчас самое горячее место механический цех. От него зависит работа других участков стройки. Так что, ребята, договоримся с кадровиками и бросим вас на прорыв. Как, не подведете?

– Не подведем! – в один голос ответили мы. Нас определили помощниками слесаря на токарно-слесарный участок механического цеха. Работы было много, работы, как правило, интересной, требовавшей не только физического напряжения, но и смекалки. Пригодились разносторонние знания и навыки, приобретенные в профтехшколе. С первых же дней мы стали не только выполнять, но и перевыполнять нормы, внесли ряд рационализаторских предложений. В числе других передовых рабочих нам доверили монтаж первой бумагоделательной машины.

В первое время мы жили в Балахне, в доме по улице Карла Либкнехта, на квартире у Нагорова, нашего макарьевского товарища. Но добираться отсюда на работу было далековато – почти шесть километров. С трудом удалось найти жилье поближе, в Кубанцеве, которое находилось посредине между Балахной и деревней Курза – нынешним Правдинском, поселком целлюлозно-бумажного гиганта.

Изба, в которой мы вместе с несколькими товарищами квартировали, стояла на берегу Волги. В ней было тесно, поэтому летом и осенью я обитал на сеновале. Так приятно было после трудового дня вдохнуть полной грудью сладкий запах душистого разнотравья, ощутить его упругую, пружинящую постель. Утром рано-рано в маленькое слуховое окошечко заглядывали первые лучи солнца, тишину заполнял многоголосый птичий гомон. Спрыгнешь с сеновала, растолкаешь ребят и на Волгу. Пока добежишь до нее – росой ноги выстудит, вымоет. На бегу разденешься – и в воду. Дух переведешь – и пошел мерять реку саженками. Выходишь из воды и чувствуешь, будто Волга влила в тебя такую силу и бодрость, что можно горы свернуть…

Как молодые коммунисты, Борис и я активно участвовали в жизни партийной организации. Коммунистов на стройке, где работало почти четыре с половиной тысячи человек, было не так уж много – чуть больше ста. Состав строителей был довольно разношерстный, на две трети – сезонные рабочие. И настроения среди них были разные, тем более что трудностей с жильем, питанием, да и производственных неурядиц хватало. На этих трудностях старались сыграть враги.

Поэтому отстаивать линию партии, разъяснять ее людям, пресекать попытки исказить, опорочить партийные решения, разобщить рабочих, подорвать дисциплину – все это приходилось делать каждодневно. Сама обстановка требовала предельной собранности, бдительности, ясной определенности позиции в различных производственных и даже житейских ситуациях, не позволяла ни на секунду забывать о том, что ты коммунист. Шла классовая борьба, и партия рассчитывала в ней на нас, как на своих бойцов.

Молодому читателю о том, что такое классовая борьба, известно в основном из учебников и художественной литературы. В нашем обществе этот термин уже длительное время относится исключительно к внешнеполитической области. Но мой и моих сверстников выход в самостоятельную жизнь совпал с обострением классовой борьбы как на международной арене, так и внутри страны.

В 1927 году, когда я начал работать на стройке, международное положение СССР осложнилось в связи с разрывом английским правительством дипломатических и торговых отношений с СССР. Газеты каждый день приносили сообщения о попытках империалистов сорвать или затормозить экономическое развитие Советского Союза. Отказы в кредитах, линия на экономическую изоляцию, угрозы новой вооруженной интервенции сочетались с антисоветскими провокациями. Помню, какое негодование у нас вызвали налеты на советские представительства и учреждения в Пекине, Лондоне, убийство в Варшаве полпреда нашей страны Войкова.

Империалисты всячески поддерживали и инспирировали подрывную деятельность остатков белогвардейцев и других контрреволюционных элементов внутри Советской страны. Гнев и возмущение вызвало преступление английских диверсантов, которые в 1927 году бросили бомбы в партийный клуб в Ленинграде, ранив около 30 человек. Острие всех вражеских провокаций направлялось на то, чтобы любой ценой помешать индустриализации СССР. Наши классовые враги понимали, что именно индустриализация ускорит построение социализма, укрепит независимость СССР и усилит его обороноспособность.

Обострение классовой борьбы на международной арене и внутри страны отразилось и внутри партии. В первые годы индустриализации главной опасностью в партии стали троцкисты и зиновьевцы, объединившиеся на антиленинской платформе. По призыву Центрального комитета все партийные организации, все сознательные рабочие включились в активную борьбу против «новой оппозиции». К тому времени, когда мы с Борисом Никитиным влились в парторганизацию строительства целлюлозно-бумажной фабрики, эта борьба уже подходила к завершению. Однако и нам пришлось участвовать в ней.

Хорошо помню дискуссионные собрания в нашей партийной организации. Они проходили горячо, страстно. Товарищи из партийного архива Горьковского обкома КПСС переслали мне в числе других документов того периода копию протокола одного из таких собраний, состоявшегося в октябре 1927 года. С волнением прочитал этот документ – свидетельство политической зрелости коммунистов стройки. Приведу лишь небольшую выдержку из постановления нашего собрания: «Коллектив ВКП(б) строительства ЦБФ, резко осуждая непрекращающуюся раскольническую линию изолгавшихся и разложившихся лидеров оппозиции, настаивает на решительных мероприятиях по отношению к оппозиции со стороны ЦК и предстоящего XV съезда партии вплоть до исключения из рядов партии, если будет продолжаться дальнейшая деятельность, ведущая к расколу единства ВКП(б)»[2].

Такими же по духу и содержанию были резолюции дискуссионных собраний подавляющего большинства партийных организаций ВКП(б). За политику ЦК голосовали 724 тысячи членов партии, а за блок троцкистов и зиновьевцев только 4 тысячи, что составляло меньше одного процента.

Банкротство троцкистско-зиновьевской оппозиции было полным. Ленинская политика партии победила.

Непосредственное участие в борьбе за эту победу стало для меня школой принципиальности, твердости в проведении линии партии, бескомпромиссности в отношении ее врагов. К ноябрю 1927 года, когда кандидатский стаж закончился и меня приняли в члены ВКП(б), я уже всецело ощутил свою причастность к великому делу партии – делу строительства нового общества, свою личную ответственность за чистоту ее рядов, за честь высокого звания коммуниста.

Выбор

Стройка под Балахной была, по сути, первым опытом моей самостоятельной работы на производстве, участия в жизни большого трудового коллектива, в деятельности крупной партийной организации. Затем мне довелось жить, работать и учиться в Иваново-Вознесенске. Биография этого города и всего края богата революционными и трудовыми делами. Здесь еще в 1905 году был создан первый в России Совет рабочих депутатов. И после Февральской революции, и в дни Октября ивановские рабочие составляли часть революционного авангарда российского пролетариата. Одними из первых в Советской республике они организовали боевые отряды для защиты завоеваний Октября от иностранной военной интервенции и белогвардейщины. Высокую оценку их действий дал в апреле 1920 года В.И. Ленин. «Иваново-вознесенские, питерские и московские рабочие, – говорил он, – перенесли за эти два года столько, сколько никогда не переносил никто другой в борьбе на красных фронтах»[3]. В Иваново-Вознесенске вели активную революционную деятельность Ф.А. Афанасьев, А.С. Бубнов, С.И. Балашов, П.П. Постышев, М.В. Фрунзе, другие большевики-ленинцы.

Работать я поступил на одно из старейших предприятий города – текстильную фабрику, которая носила имя рабочего Федора Зиновьева. Федор – партийная кличка Георгия Степановича Зиновьева. Еще в дооктябрьское время он был активным организатором революционных маевок и погиб от рук царских палачей.

Когда я пришел на фабрику, на ней полным ходом шла реконструкция. Только в 1928 году здесь было установлено больше 400 новых станков. Меня приняли сначала слесарем в механический отдел, а потом назначили машинистом дизеля. Работа на фабрике запомнилась мне по-боевому четкой организацией, крепкой дисциплиной, атмосферой дружбы и сплоченности трудового коллектива, ревностно оберегавшего славные революционные традиции. Да еще, пожалуй, тем, что жил я здесь по еще более уплотненному графику: помимо основной работы и выполнения партийных и общественных обязанностей мне приходилось много и упорно заниматься. Дело в том, что у меня было огромное желание учиться и я поставил перед собой задачу во что бы то ни стало подготовиться к поступлению в институт. Нужно было восстанавливать и пополнять знания. Днем работал, поэтому для учебы оставались практически лишь вечера, нередко прихватывались выходные и праздничные дни.

Много приходилось заниматься партийной и общественной работой. Коммунисты фабрики избрали меня в партийное бюро, поручили вести агитационно-пропагандистскую работу. Кроме того, на районной комсомольской конференции меня избрали в состав райкома ВЛКСМ, а на пленуме райкома – в его бюро. А так как любое поручение, любое дело я привык выполнять на совесть, время приходилось распределять буквально по минутам.

Повседневная общественная работа дисциплинировала, требовала особой собранности, умения заниматься с полной нагрузкой. И конечно, учила чуткости и внимательности к людям, бережному отношению к мнению и опыту коллектива.

С особой ответственностью относился я к агитационно-пропагандистской работе. После XV съезда партии, принявшего директивы о составлении первого пятилетнего плана развития народного хозяйства, развернулась подготовка к наступлению социализма по всему фронту. Это вызвало упорное сопротивление капиталистических элементов внутри страны. А их было тогда, в конце 20-х годов, не так уж мало – более 4,5 процента населения. Примерно четверть розничного товарооборота и шестая часть промышленной продукции находились в руках нэпманов. Пятая часть товарного хлеба приходилась на кулаков.

В нэпмане и кулаке видела международная реакция свою опору в борьбе за срыв социалистического строительства в СССР. Враждебная пропаганда спекулировала на трудностях с хлебом. Мы мобилизовали все наличные партийные силы, всех коммунистов и комсомольцев для бесед с людьми, проведения громких читок газет в бригадах, на участках и в цехах. Мы старались теснее увязывать эти беседы с конкретными делами и задачами фабрики. Уже тогда нам удалось добиться, что вопрос на фабрике ставился так: если работник не выполнил план, не позаботился о качестве продукции, вовремя не пресек бесхозяйственность, расточительство, значит, у него нелады с дисциплиной. Нашим девизом было работать на совесть. И мы старались, чтобы этот девиз для каждого стал не только словом, а конкретным делом.

Одно время начал появляться брак при производстве ситца.

По решению партячейки мы тут же занялись выяснением причин брака. И когда они стали ясны, то посоветовались с рационализаторами и поставили вопрос об устранении этих причин перед всем коллективом. Поступило множество различных предложений. Это было убедительным свидетельством огромной заинтересованности рабочих в успехе общего дела. Наконец, выбрали и внедрили лучшее предложение. Брака не стало.

Вспоминается и другой случай. Как-то на одном из наших двух дизелей произошла авария. Стали разбираться. Оказывается, помощник механика, его звали, как мне помнится, Семен Лысенин, заметил неисправность в трансмиссии и, чтобы предотвратить поломку, дал команду выключить дизель, не предупредив об этом машиниста. Работник он был хороший, прилежный и исполнительный, к тому же партийный. Так что руководствовался он самыми лучшими побуждениями. Но знаний и опыта у него не хватило, действия его были неправильными, в результате из строя вышел шкив, станки в цехах остановились.

Ликвидировав аварию, собрали открытое общее собрание партийной ячейки. Лысенину, конечно, досталось крепко. Но не менее острая критика была и в адрес тех, кто по должности отвечал за надежную работу машин и механизмов, за подготовку обслуживающих их людей. Собрание решило досконально проверить все оборудование фабрики.

По этому решению было тщательно изучено положение дел с подготовкой кадров, качеством обслуживания техники, порядком на рабочих местах. С оценками и выводами ознакомили дирекцию, наметили мероприятия по устранению недочетов, мобилизовали коммунистов, всех рабочих на их устранение. Партячейка взяла под свой контроль качество технической учебы, обмен передовым опытом работы на технике.

Остро ощущали мы недостаток в квалифицированных технических специалистах – инженерах и техниках, которые не только имели бы высокую профессиональную подготовку, но и общие с рабочим классом интересы, были бы для него своими. Это была важнейшая общепартийная, общегосударственная задача. Решая ее, партия расширяла сеть высших технических учебных заведений и техникумов, направляла на учебу коммунистов, имеющих опыт партийной, советской, профсоюзной и производственной деятельности. С 1 сентября 1928 года в числе других ивановских рабочих-коммунистов я стал учиться на подготовительных курсах при Иваново-Вознесенском губкоме ВКП(б).

Все, что происходило на фабрике, на курсах, вообще в Иваново-Вознесенске, отражало процессы, характерные в целом для страны, которая вступала в 1929 год – год коренного перелома в социалистическом строительстве. Что означал этот перелом? В промышленности – ускорение темпов социалистической индустриализации. В сельском хозяйстве – поворот основной массы крестьянства на путь колхозов. Мысли, чувства, настроения рабочей массы – и партийной, и беспартийной – отразились в ленинской статье «Как организовать соревнование?», написанной Ильичом в 1917 году, а в 1929 году впервые опубликованной в «Правде». Эта статья и определила магистральное направление нашей работы.

И когда в апреле 1929 года XVI партийная конференция приняла первый пятилетний план развития народного хозяйства страны, он был встречен твердым рабочим словом: «Пятилетку – в четыре года!» И, как известно, рабочие слово свое сдержали.

Осенью 1929 года я стал студентом Иваново-Вознесенского политехнического института. Студенческая пора для всех, кто учился в вузе, совершенно особая. Это пора, когда человек, сделав выбор своей жизненной цели, своей дальнейшей дороги, готовится к тому, чтобы идти по избранному пути. Готовится – значит, как говорят, работает «на прием», с тем чтобы впоследствии обеспечить максимальную отдачу. Его ум, его сердце, его душа открыты знаниям, впечатлениям, чувствам и жадно впитывают их. Словом, человек приобретает багаж, с которым ему идти дальше уже в новом качестве. Идет напряженная внутренняя работа, созидается личность. Прекрасная пора…

Учился я на механическом факультете, в группе подготовки инженеров-технологов по холодной обработке металлов. В группе собрались в основном такие же, как и я, рабочие. Значительной была партийная прослойка, что определило самый серьезный настрой группы на учебу. Сказывалось, конечно, отсутствие у большинства из нас систематической общеобразовательной подготовки, значительные перерывы в учебе. Все это нужно было компенсировать за счет настойчивости, собранности, целеустремленности.

Никаких скидок преподаватели нам не делали, да мы и сами поблажек себе не давали. Каждый понимал, что раз в такое трудное время, когда стране нужны квалифицированные рабочие руки, нам предоставлена возможность учиться, значит, учиться должны по-настоящему.

Иваново-Вознесенский политехнический институт был создан в 1918 году по инициативе М.В. Фрунзе, в ту пору председателя губернского исполкома, на основе эвакуированного во время Первой мировой войны из Риги политехнического института и за первые 10 лет существования подготовил 382 специалиста с высшим образованием. По современным меркам эта цифра кажется незначительной, но это было громадное достижение молодой республики. Его значение тем более велико, что в труднейшие послеоктябрьские годы в Иваново-Вознесенске была подготовлена прочная база для расширения института, увеличения числа выпускаемых им специалистов. Ко времени моего поступления здесь обучалось уже около полутора тысяч студентов, а ежегодный выпуск достиг показателя, равного суммарному числу выпускников за все предшествующее десятилетие. Институт готовил для народного хозяйства страны агрономов, химиков, строителей, механиков, экономистов, текстильщиков и других специалистов.

Конечно, мы гордились тем, что учимся в таком институте. База его, несмотря на нехватку помещений, оборудования, позволяла сделать учебный процесс интересным и плодотворным. Например, механическое отделение, на котором я учился, имело неплохие по тому времени лаборатории физики, тепловых двигателей, паровых котлов, воды и топлива, электротехническую, испытания материалов, механическую мастерские, кабинеты деталей машин и прикладной механики, машиностроительного черчения. В них студенты наряду с закреплением теоретических знаний приобретали навыки экспериментирования, создания и эксплуатации техники, обработки материалов и другой работы.

Многие преподаватели работали в институте с первых дней его существования. Кафедру тепловых двигателей возглавлял старейший профессор института В.В. Сушков. Он читал лекции по курсу термодинамики и теории двигателей. Это был не только ученый-теоретик, но и крупный практик, опытный инженер-механик. Поэтому его лекции содержали много ценных прикладных рекомендаций. Признаюсь, я был очень рад, когда узнал, что позднее, уже в 1946 году, за большую научно-практическую деятельность Сушкову без защиты диссертации была присуждена ученая степень доктора технических наук. Его учебники «Техническая термодинамика», «Двигатели внутреннего сгорания» и другие не раз переиздавались и пользовались большой популярностью у нас в стране и за рубежом.

Прекрасно знал и вел свой предмет доцент Н.А. Власов. Он преподавал теоретическую и прикладную механику. Питомцы института во многом были обязаны ему глубокими знаниями по теории машин и механизмов. Большой объем практических работ выполнялся по курсу начертательной геометрии, которую преподавал доцент Д.А. Заводчиков. Мы выполняли по 12–14 листов только зачетных графических работ. Я не случайно назвал эти работы зачетными. Сдача преподавателю чертежа всякий раз превращалась, по существу, в экзамен, на котором скрупулезно проверялись знания теоретических положений и практическое исполнение задания. Это требовало от нас серьезного, ответственного отношения к делу, большой самостоятельной работы, объем которой увеличивался еще и потому, что тогда не было учебников по этому курсу, по регламентации чертежей в машиностроении. Хорошие навыки черчения, ивановская «школа» начертательной геометрии очень пригодились мне в дальнейшей учебе, а впоследствии – в практической работе.

Известно, что первый курс учебы в вузе по-особому труден для студентов. Он требует коренной перестройки ритма жизни, многих наклонностей и привычек. Поначалу нам казалось странным: читаются лекции, но никто не спрашивает, как понят, как усвоен, как выучен «урок». Но вскоре начались семинары, лабораторные работы, практические занятия в мастерских. И оказалось, что материал лекции не просто теория, он имеет самое непосредственное отношение к практике и его нужно усваивать по-настоящему.

В нашей студенческой жизни львиную долю времени, естественно, занимали учебные дела. Но мы были людьми молодыми, полными сил и энергии, поэтому не довольствовались одной учебой. Активную работу вели партийная и комсомольская организации института. Кстати, коммунисты избрали меня членом институтского партийного бюро, а комсомольцы – своим ответственным секретарем. В партбюро мне поручили заведовать культкомиссией, видимо учитывая мой балахнинский опыт. Не последнюю роль сыграло, наверное, то, что я и сам всегда любил хорошую песню, лихую пляску, добрую шутку.

Очень весело проходили в институте вечера отдыха. Как правило, к ним готовились небольшие театрализованные представления, сценки из студенческой жизни, концерты художественной самодеятельности. Были у нас и свои солисты, певцы и танцоры, чтецы и фокусники. Ни один концерт не обходился без пользовавшихся неизменным успехом «силовых» акробатических номеров, тем более что крепких ребят было достаточно. Студенты любили танцы. Танцевали под сводный оркестр, значительную часть которого составляли «шумовые» инструменты, включая обернутые папиросной бумагой расчески, но чаще – под гармошку.

На одном из таких вечеров я и познакомился со своей будущей женой Таей Брыкаловой. Родом она была из Шуи, а училась на химическом факультете нашего института. Таисия Алексеевна долгие годы была мне верным товарищем и другом. Рука об руку с ней мы прошли через многие испытания, делили горе и радость, вырастили и воспитали наших детей…

Занятия шли полным ходом, а наш институт продолжал преобразовываться в рамках проводимых партией мер по расширению в стране сети высших технических учебных заведений. Как правило, они развертывались на базе факультетов существующих втузов. Для того чтобы обеспечить нормальное функционирование вновь создаваемых институтов и систематический выпуск ими специалистов, набор студентов в них осуществлялся сразу на несколько курсов, а имевшиеся студенческие контингенты перераспределялись между втузами.

На базе Иваново-Вознесенского политехнического института развернулись четыре новых втуза, а наша группа была в полном составе направлена в Москву, в механико-машиностроительный институт. Впоследствии он был преобразован в Московское высшее техническое училище имени Н.Э. Баумана. Его по праву называют старейшиной технических вузов страны. Оно существует с 1830 года, сначала как реальное училище для подготовки «искусных мастеров с теоретическими, служащими к усовершенствованию ремесел и фабричных работ, сведениями», а затем с середины прошлого века – как высшее техническое учебное заведение. В нем работали такие выдающиеся ученые, как Н.Е. Жуковский, С.Л. Чаплыгин, Б.Н. Юрьев, В.П. Ветчинкин, П.П. Лазарев, П.Л. Чебышев, Д.Н. Лебедев, К.А. Круг, Б.И. Угримов, С.И. Вавилов и многие другие. Такой когортой ученых, трудившихся в стенах одного вуза, могло бы гордиться иное государство…

Многие выпускники этого учебного заведения стали крупными деятелями Советского государства, выдающимися организаторами производства. С некоторыми из них мне посчастливилось вместе работать. Это В.А. Малышев, В.Э. Дымшиц, Б.Л. Ванников, П.Н. Горемыкин, А.И. Шокин, С.А. Афанасьев, С.П. Королев, А.Н. Туполев, Б.С. Стечкин, В.Я. Климов, В.П. Бармин… Но это было много лет спустя, а тогда нас, прибывших в Москву иваново-вознесенцев, поселили в общежитии, и мы вновь приступили к учебе. Конечно, по вечерам и в выходные дни старались познакомиться со столицей. Я впервые был здесь, и, должен сказать, Москва произвела на меня, да и на моих товарищей огромное впечатление. Настоящим событием стало для нас посещение Большого театра. Слушали мы оперу «Садко». Многие мелодии запомнились мне надолго, а арию Садко я просто полюбил и нередко с удовольствием исполнял ее в кругу друзей.

Однажды мы поднялись задолго до рассвета и помчались в Александровский сад, занимать очередь в Мавзолей. Так я впервые увидел Ленина… Выйдя из Мавзолея, мы долго молчали. Говорить не хотелось. В памяти ожили скорбные январские дни 1924 года. Каждый из нас словно прислушивался к чему-то очень важному внутри себя. Как у В. Маяковского: «Я себя под Лениным чищу, чтобы плыть в революцию дальше…»

В Москве мы пробыли недолго. Через два месяца нашу группу направили в Ленинград. Перед отъездом из столицы сфотографировались на память. На снимке мы запечатлены такими, какими были в самом начале избранного пути…

В городе на Неве нас определили сначала в машиностроительный, а затем, в марте 1932 года, уже окончательно, в Ленинградский военно-механический институт (ЛВМИ). Направленность обучения нашей группы наиболее полно отвечала профилю именно этого института. Его я и окончил в 1934 году.

С неизменной теплотой вспоминаю родной ЛВМИ, товарищей по учебе, профессоров и преподавателей.

В военно-механическом институте не все поначалу ладилось. Не хватало помещений для чтения лекций, для лабораторий, учебников и учебных пособий. Могли ли мы мириться с этим? Партийная организация занялась решением проблемы учебных материалов. Мобилизовали преподавателей и студентов на изготовление схем, таблиц, плакатов, особенно по специальным дисциплинам. Эти наглядные пособия использовались не только на занятиях, но и вывешивались в аудиториях, в коридорах института, лабораториях и кабинетах, так что все могли пользоваться ими в любое время. Это в значительной мере восполняло нехватку учебников и оборудования.

Мы очень нуждались в издании или хотя бы размножении на машинке основных лекций профессоров, доцентов, преподавателей. Помню, пришлось обратиться с просьбой к профессору А.Л. Бабошину, чтобы он издал свои лекции. Старый специалист, ученый-исследователь, он интересно, увлекательно преподавал свой предмет. Профессор долго не соглашался обработать свои лекции для издания: то нет времени, то нет хорошей бумаги. Но мы не отступали, и наконец его лекции были изданы. Пособием пользовались не только мы, но, насколько мне известно, и последующие поколения студентов ЛВМИ.

Основным методом обучения в институте был лабораторно-бригадный. Суть его состояла в том, что студентам читались лекции, а затем давались индивидуальные и бригадные (на определенную группу из нескольких человек) задания. Выполнялись эти задания на самостоятельных занятиях и в лабораториях. Завершалось изучение темы беседой руководителя-преподавателя, в ходе которой заслушивались один-два доклада студентов, информация о новинках в науке и технике, давались необходимые рекомендации.

В первое время довольно отчетливо ощущалось, что институт находится в стадии становления. Нередко среди студентов возникали споры: нужен ли тот или иной предмет будущему инженеру, что ему дают те или иные знания? На лекциях, в стенгазетах и институтской многотиражке разъяснялась практическая значимость предметов. Без этого, пожалуй, трудно было бы добиться сознательного и заинтересованного отношения студентов к некоторым из них.

Программа обучения была обширной, и ее освоение требовало немалого труда. Уставали, конечно. Как-то во время занятия, которым руководил профессор Н.С. Ачеркан, один из студентов посетовал на чрезмерную занятость, на то, что, мол, времени не хватает. Седой, сухощавый, необыкновенно подвижный для своих шестидесяти с лишним лет профессор лукаво прищурился:

– Молодой человек, скажите-ка, а сколько вы спите?

– В каком смысле?

– А в смысле времени, – под общий смех пояснил Николай Семенович. Надо сказать, что студенты его глубоко уважали и очень любили за изумительную эрудицию и увлеченность, за душевность, скрывающуюся под внешней колючестью.

– Примерно восемь часов, Николай Семенович…

– Много! – воскликнул профессор. – Много! Это непозволительная роскошь. Осмелюсь доложить, я уже давно сплю не более 6 часов в сутки. Даже в отпуске. Вот вам и резерв времени. Поищем еще или сами управитесь?

– Сам…

Нам нужно было очень многое успеть. Мы торопились включиться в работу, спешили внести свою долю в создание и развитие новой, социалистической экономики. Усердия, прилежания нам было не занимать. А вот умения рационально организовать свой труд, свое время, добиваться конечных учебных результатов кратчайшим путем зачастую недоставало. Этой стороне дела преподаватели уделяли серьезное внимание. Запомнилось, например, как заведующий кафедрой политэкономии В.И. Рязанцев учил нас планировать свою работу, свое время, четко определять, за что в общей сумме изучаемых вопросов прежде всего и как браться, наглядно разъяснял «технику и технологию» изучения первоисточников. Это существенно помогало нам, способствовало выработке дисциплинированности, умению с толком распределять силы и время.

Так мы постигали не только сами науки, но и учились учиться. Учиться прежде всего самостоятельно, добиваясь наибольшей отдачи от приобретенного теоретического багажа. А эта наука, пожалуй, одна из главных. Ведь каждый человек учится, по существу, всю жизнь, но не каждый умеет распорядиться своими знаниями. Бесполезные знания похожи на ухоженную, но никогда не засеваемую пашню. Вроде бы и труд затрачен, а проку никакого. Подлинное богатство представляют собой только те знания, которые служат людям, делу строительства новой жизни.

Это истина, которую я усвоил во время учебы в Ленинграде и которой всегда стремился руководствоваться в жизни.

И еще одной мыслью хочется в связи с этим поделиться. Как-то на одном из семинаров по философии преподаватель рассказал притчу. Нам тогда она очень понравилась, и мы любили ее повторять при случае. Вот она.

Мимо стройки идет прохожий. Смотрит: люди катят тяжело груженные тачки. Один – сгорбившись, едва переставляя ноги, другой – с упорством обреченного, третий – весело с песней.

– Что это вы делаете? – спрашивает.

– Не видишь? Тачку качу! – сердито ответил один.

– Зарабатываю хлеб насущный, – вздохнул другой.

– Строим дворец! – гордо сказал третий.

Думаю, смысл притчи ясен.

Человеку, чтобы ощутить полноту жизни, изведать счастье, надо видеть смысл своего труда. И если этот труд на пользу людям, родной стране, это делает человека сильным и стойким, рождает энергию сознательного творчества.

Уже в студенческие годы, овладевая основами марксизма-ленинизма, мы стремились связать полученные знания с окружающей нас действительностью, применить их к анализу выдаваемых жизнью проблем, к собственной практической деятельности. Практика – вот горнило, в котором знания переплавляются в убеждения, убеждения – в поступки.

Образуется связь теоретических знаний с практикой не сразу, постепенно. И наиболее активно – как раз в период, когда человек выбирает свое место в жизни, определяет для самого себя ее цель. Это – период молодости, значительную долю которого для многих юношей и девушек составляют студенческие годы. В партийной и комсомольской организациях нашего института серьезно ставились вопросы изучения общественных наук, особенно первоисточников произведений классиков марксизма-ленинизма, партийных и государственных документов. Следует сказать, что в начале 30-х годов получил широкое распространение в отношении изучения общественных наук термин: «проработать» то или иное произведение, доклад или труд. Неизвестно, кем и когда он был пущен в оборот. Но было ясно, что слово «проработать» никак не подходило ни к освоению марксистско-ленинской теории, ни тем более к формированию марксистско-ленинского мировоззрения у студентов.

Мы с таким подходом боролись. Ведь на практике он означал формализм. Кое-кто наловчился козырять тем, что он, дескать, «проработал» такое-то количество книг и документов, так что какие могут быть претензии к его идейности? Ясно, что с этим мы мириться не могли.

И когда термин «проработать» в последующем подвергся острой партийной критике, мы это встретили с большим удовлетворением. В частности, С.М. Киров, выступая на одном из пленумов Ленинградского горкома ВКП(б), говорил: «…у нас в школе по отношению к обществоведению даже такого термина нет «изучают», он заменен термином «прорабатывают» – Маркса, Энгельса, Ленина. «Мы, – говорят они, – проработали Маркса – Энгельса до половины и перешли к Ленину». Это не что иное, как издевательство и над Марксом, и над Энгельсом, и над Лениным»[4].

Не секрет, что у некоторых нынешних молодых людей образованность и информированность подчас уживаются с политической наивностью, а профессиональная подготовленность – с недостаточно ответственным отношением к труду. Значит, в их жизненной позиции не все ладно, между их словом и делом разрыв, порой значительный. Иногда такой разрыв можно видеть и у имеющих вузовские дипломы командиров производства, работников различных звеньев управления, воспитателей. В чем тут дело? Причины, видимо, разные. Но одна из них, мне кажется, состоит в том, что в некоторых вузах качество преподавания общественных наук бывает невысоким, а весь процесс обучения и воспитания слабо увязывается с организаторской, идеологической, хозяйственной деятельностью партии, с решением конкретных практических задач.

В годы моего студенчества принципиальное значение придавалось мировоззренческой, идейно-воспитательной направленности лекций, семинаров, занятий любого предметного содержания. Наша партийная организация никогда не стояла в стороне от этих вопросов. Кстати сказать, она у нас была сильная, боевая – коммунисты составляли две трети студентов. В подавляющем большинстве это были выходцы из рабочих.

Наряду с повседневной партийной и комсомольской работой многие выполняли общественные поручения, порой достаточно сложные и ответственные. Я, например, входил в состав профкома института, где отвечал за ход строительства студенческого общежития. Профком спрашивал с меня сполна. Приходилось часто бывать на стройке. Пожалуй, уже в то время я узнал и усвоил основные причины строительных сбоев и неурядиц. Стройкой руководил один из снабженцев института. Он много бегал, со всеми ругался. В руках носил огромный потертый портфель, набитый заявками, накладными, планами и чертежами. Нередко он потрясал этими бумагами, прикрывая ими нехватку материалов, неувязки и т. д. Фактически же дело часто стопорилось именно отсутствием личной организованности у снабженца, ловко подменяемой «бурной» деятельностью, а по существу, бездеятельностью.

Приходилось нередко вступать в настоящие схватки с этим горе-руководителем, решать многие вопросы на месте, «подключать» авторитет профкома, партийного комитета института. Удалось построить общежитие хотя и с опозданием, но небольшим. Вообще же непосредственное участие в различных хозяйственных делах, в организации учебного процесса, в культурной жизни института многому меня научило.

Кстати, о культурной жизни института. Наши студенческие общежития образовывали целый городок на окраине Ленинграда, в местечке Лесное. Здесь работали филиал библиотеки и читальный зал, зал для проведения вечеров отдыха, постоянно действующий агитпункт. Отсюда мы вечерами, а чаще в выходные дни коллективно направлялись в город. За время учебы мы познакомились со всеми историческими местами, связанными с жизнью и деятельностью Владимира Ильича Ленина. Любили ходить в музеи, с радостью, как только удавалось добыть билеты, отправлялись на спектакли в театры. Возвратившись в общежитие, подолгу обсуждали увиденное и услышанное, намечали новые планы на ближайшие выходные дни. Весело и дружно проводились революционные праздники. В центр на демонстрацию приходилось добираться на перегруженных трамваях. Висели на поручнях входных дверей, которые в те годы еще не закрывались во время движения, на сцепках, а иногда даже забирались на крышу вагона. Ну а возвращались часто пешком, по дороге пели песни, в том числе только что услышанные на демонстрации.

Общежитие сыграло немалую роль в формировании нас как коллективистов. Действительно общими были наши радости и печали. Уезжая на практику в другие города, мы скучали по своему общежитию. Сложившиеся там, «дома», привычки сохранялись и во время прохождения практики. Выезжали мы на нее, как правило, группами, и на жительство нас размещали в гостиницах или общежитиях, обычно всех в одной комнате. Собираясь по вечерам вместе, мы делились новостями, обсуждали возникшие проблемы, помогали друг другу найти их решение. До поздней ночи в комнате звучали рассказы «из жизни» о разных случаях и происшествиях. Порой возникало «состязание» талантов. Кто-нибудь начинал песню, остальные ее подхватывали. Звучали арии из оперетт и романсы, частушки и шуточные песни…

Практика занимала в нашей профессиональной подготовке важнейшее место. За три года учебы в ЛВМИ мы проходили ее шесть раз на разных заводах, в различных производственных коллективах. Кстати, тогда я впервые побывал в Ижевске, славном рабочем городе. Все, что было почерпнуто в аудиториях, лабораториях, институтских мастерских, здесь, в заводских цехах, проходило проверку. Здесь мы учились видеть за чертежом не только деталь или узел, как говорят, в натуре, но и то, как его нужно изготавливать, каким инструментом, из какого материала. Здесь ко мне пришло подлинное понимание того, что старые мастера называют «душой металла» – понимание, без которого невозможно представить ни идею, логику и структуру конструкции, ни сложную и умную жизнь механизмов и машин. И наконец, здесь я не только умом, но и сердцем воспринял давным-давно известную, как говорят, азбучную истину, состоящую в том, что основу любого производства составляют не техника, не технология, не сырье или энергия. Ее составляют люди. Рабочие и служащие, инженеры и техники отдают делу укрепления могущества родной страны свои силы, свой талант.

Само название института – военно-механический – говорит о том, что в нем особое внимание уделялось военной стороне получаемых нами знаний, нашей военной подготовке. Под углом зрения потребностей обороны страны, технического оснащения армии и флота велась, по существу, вся наша подготовка как инженеров. Мы детально изучали структуру советских Вооруженных сил, систему их обеспечения материально-техническими средствами и людьми, организацию обучения и воспитания личного состава. Немало времени отводилось на овладение тактикой, военной топографией, основами фортификации, организации и ведения партийно-политической работы. Мы настойчиво осваивали все, что связано с мобилизационной готовностью промышленности, организацией и ведением военного производства, военной экономикой в целом.

К вопросам военной подготовки мы относились в высшей степени ответственно. Каждый понимал, что наша деятельность как инженеров-специалистов будет не просто тесно связана, а всецело подчинена укреплению обороны страны. А здесь никакие, даже малейшие послабления недопустимы. Тем более что международная обстановка свидетельствовала об отнюдь не миролюбивых намерениях империализма.

Выпускники ЛВМИ внесли немалый вклад в развитие оборонной промышленности, совершенствование вооружения. В предвоенные годы многие из них работали директорами, главными инженерами, главными технологами и главными конструкторами оборонных заводов, а также на ответственных должностях в партийных и государственных органах.

В 1939 году, через пять лет после выпуска, на XVIII съезде партии я встретился с товарищами по институту – сокурсниками или теми, кто на год-два раньше или позднее завершил учебу в ЛВМИ. Кто они были? Секретарь Ленинградского горкома партии А.А. Кузнецов, директор крупного завода Н.Э. Носовский, парторг оборонного предприятия И.А. Перазич и другие товарищи. Нам было что вспомнить, что рассказать друг другу. Было и чем гордиться: ЛВМИ дал нам путевку в большую жизнь.

Завершение учебы в институте – это, несомненно, важный рубеж в профессиональном и идейно-нравственном становлении человека. Важный, но ни в коем случае не конечный. Он знаменует завершение особого этапа в развитии личности, этапа создания, можно сказать, ее фундамента. Но за ним следуют другие этапы, не менее важные. Вообще нет такого периода в сознательной жизни человека, нет такого возраста, когда можно было бы остановиться, сказать себе: все, цель достигнута, можно успокоиться, пользоваться накопленным багажом знаний, не заботясь о его пополнении. Сделать так значило бы безнадежно отстать, утратить контакт со своим временем, лишить себя радости жизни. Ведь она – движение, движение вперед.

Студенческие годы приобщили меня к неисчерпаемой сокровищнице знаний, помогли выработать и укрепить стремление всегда и везде, говоря ленинскими словами, действовать так, как того коммунизм требует.

И это, пожалуй, главное.

Глава 2

Возмужание

Приобщение к творчеству

Великие идеи рождают великую энергию масс. Справедливость этой марксистской истины убедительно подтверждена богатейшей социальной практикой реального социализма, и прежде всего, конечно, славной историей Советской страны. Октябрь разбудил в талантливом и трудолюбивом народе нашем, как говорил В.И. Ленин, «непочатой родник» талантов. То, что советская наука, научно-технический прогресс занимают ныне ведущие позиции в важнейших областях знания и практики социалистического строительства, – впечатляющий и глубоко закономерный итог развития нового общества, в котором миллионные массы трудящихся стали активными участниками культурной жизни, творцами духовных ценностей.

Из толщи народной вышла новая, социалистическая интеллигенция. Мне посчастливилось быть в числе первых ее представителей, взращенных партией уже в условиях социализма.

Вместе с дипломом инженера я получил направление в только что созданный Ленинградский артиллерийский научно-исследовательский морской институт (ДАНИМИ) на должность инженера-конструктора.

Возглавлял ДАНИМИ в то время Павел Петрович Шешаев. Качества старого большевика, прошедшего закалку в огне Октябрьской революции и Гражданской войны, сочетались в нем с организаторскими способностями и глубокими специальными знаниями.

– Трудностей у нас хватает, – сказал мне Павел Петрович. – И облегчения не предвидится. Развернуто строительство большого флота. Потребуются новые разработки вооружения для строящихся и модернизируемых кораблей.

Важная задача – внедрение этих разработок. Словом, требуется большая и напряженная работа…

Многие научные исследования приходилось, по существу, начинать с нуля, накапливать, систематизировать, классифицировать материалы. Немало сил и энергии отнимала организационная сторона дела. Нужно было устанавливать и закреплять связи с заказчиками, с учреждениями и предприятиями, научными организациями, создавать базу и налаживать опытную работу. Испытывали мы трудности и чисто бытового плана, прежде всего связанные с жильем, одеждой.

Еще недоставало промышленных товаров, многое распределялось по талонам. Даже зимой, например, я вынужден был ходить в фуражке, осеннем пальто-реглане и стареньких валенках. Однажды, возвращаясь домой с полигона, я сошел с трамвая, нахлобучил поглубже фуражку, поднял воротник, зашагал побыстрее. Слышу, один валенок что-то подозрительно шуршит. Оказывается, он совсем прохудился и в образовавшееся отверстие выбилась солома – «утеплитель». Пришлось убирать непрошеную «метелку», а вечером из подручных материалов проводить срочный ремонт. И такие ветхие обувь и одежда были у большинства из нас.

Трудности только еще больше сплачивали. Работали мы дружно, увлеченно, не считаясь со временем. А это рождало и укрепляло взаимное уважение, доверие друг к другу. Все понимали, что от каждого требуются добросовестность, максимальная отдача, каждый готов был в любой момент оказать товарищу помощь. Словом, мы работали не порознь, а сообща. Такую работу нельзя вести без единства коренных интересов и целей.

Обстановка, царившая в нашем коллективе, отражала общую атмосферу в стране, решавшей задачи развертывания строительства социализма по всему фронту, перестройки общественных отношений на новых, коллективистских началах. Эта перестройка охватывала весь уклад жизни. Главное заключалось в том, чтобы сделать первой жизненной потребностью советских людей труд на благо общества. Не секрет, что продуктивность труда человека в огромной степени зависит от коллектива, членом которого он является и в котором большие понятия политики и экономики переводятся на конкретный язык практики.

Особенно важна дружная, коллективная работа при проведении научных исследований. Зачастую они настолько сложны, что выполнить их одному человеку или даже группе ученых, инженеров просто не под силу. И я считаю для себя большой удачей, что сразу после студенческой скамьи попал в здоровый, крепкий коллектив. Немалая роль в его сплочении принадлежала руководителю отдела Павлу Ивановичу Лукьянову, его помощникам Сергею Константиновичу Рябову и Василию Евгеньевичу Затурскому.

С благодарностью вспоминаю Николая Алексеевича Сулимовского. Всесторонне подготовленный, вдумчивый и инициативный инженер, он помог мне быстро освоиться в отделе, разобраться в его задачах и заботах, как говорится, найти себя, свое место в общей работе. Подружился я и с Виктором Николаевичем Мельниковым – человеком щедрой души, большим знатоком военного дела. До института он служил командиром боевой части на линкоре «Октябрьская революция», хорошо знал корабельную артиллерию, все тонкости ее эксплуатации и боевого применения. «Морской волк», как в шутку мы называли Мельникова, был надежным товарищем, добрым советчиком и консультантом.

Самые теплые воспоминания сохранились у меня и о других моих товарищах по отделу, по ДАНИМИ.

Огромным авторитетом среди сотрудников института пользовался Иван Иванович Грен, сменивший П.П. Шешаева на посту директора. Он длительное время командовал Крымским укрепленным районом и был крупным специалистом береговой артиллерии. И хотя у него не было инженерного образования, в технических вопросах он ориентировался хорошо. И.И. Грен долгие годы руководил ДАНИМИ, очень многое сделал для развития научных исследований и укрепления связей института с производством. Он внес большой вклад в организацию обороны Ленинграда в годы Великой Отечественной войны.

Человеком И.И. Грен был твердым, истину ценил превыше всего и принципами своими никогда не поступался.

В институте был известен такой случай. Слабо разбиравшийся в военно-морских делах тогдашний нарком Военно-морского флота П.Н. Фриновский на совещаниях то и дело в довольно категоричной форме и, как правило, невпопад подавал реплики и делал замечания выступавшим товарищам. При этом он для подтверждения убедительности своих слов обращался к кому-либо из присутствующих: «Правильно я говорю?» – и, получив утвердительный ответ, принимался за следующего выступающего.

И вот на одном из таких совещаний после очередной реплики Фриновский обратился за поддержкой к И.И. Грену. Иван Иванович поднялся и по-военному четко ответил:

– Нет, товарищ нарком. В этом вопросе вы не разобрались и говорите неправильно.

Реакция была бурной. Однако истина восторжествовала. Некомпетентность П.Н. Фриновского вскоре стала очевидной и в более высоких инстанциях. Через некоторое время он был освобожден от поста наркома.

Институт имел разносторонние и плодотворные связи с предприятиями, с флотом. Следует, видимо, сказать, что по решению партии в начале 30-х годов в стране был создан целый ряд научно-исследовательских учреждений и их филиалов. Все эти центры, как правило отраслевые, работали над конкретными проблемами, над внедрением достижений науки и техники в народное хозяйство.

Ряду институтов, в том числе и нашему, была поручена работа над совершенствованием технического оснащения армии и флота. «Морской» профиль института обусловил и круг задач, которые нам приходилось решать. Основные усилия сосредоточивались на разработке проектов новых систем оружия и контроле за выполнением тактико-технических заданий на предприятиях. Большое внимание уделялось также другим вопросам, в частности изучению и обобщению опыта эксплуатации морского вооружения, разработке тактико-технических требований к тем или иным его системам, инструкций и руководств по их эксплуатации и боевому применению.

С первых дней я с головой окунулся в работу. Меня захватывало и увлекало все: и ведение сложнейших расчетов, и изготовление чертежей, и участие в консультациях с учеными, заказчиками и производственниками, и фактическое выполнение функций эксперта, когда требовалось оценить качества создаваемого образца.

На работу я всегда шел с радостью. Если приходилось подолгу бывать в командировках на заводах или кораблях – скучал по институту, по товарищам. Ощущение глубокого взаимопонимания и дружбы добавляло сил, побуждало работать как можно лучше.

Такое настроение – я бы назвал его настроем на работу – было в коллективе общим. Общей была у нас и увлеченность делом, которая заставляет забывать обо всем, трудиться столько, сколько потребуется для решения поставленной задачи. Скажу откровенно: в этом мне видится и непременное условие, и обязательное слагаемое творчества. А именно к творчеству мы, молодые инженеры, приобщались в ДАНИМИ. Процесс творчества сложен и противоречив. Он включает в себя радость открытий и горечь неудач, муки долгого поиска, тяжелый будничный труд и взлет озарений. Мне нравилось проникать в таинство рождения новых машин и механизмов, участвовать в их создании.

Вспоминается мой первый опыт участия в разработке досылателя к орудию. Механизм это не очень сложный, но важный. С его установкой на орудие повышалась скорострельность, облегчался труд заряжающего. Мы стремились побыстрее его сделать. Однако опытный образец после серии выстрелов как бы ослабевал. Отправленный им в казенник снаряд вываливался обратно, обрывая лоток досылателя. Повысили давление в гидравлической системе. Снаряд стал со звоном входить в казенную часть ствола. Окружающие подшучивали:

– Надо бы чуть-чуть потише, а то придется ловить снаряды с дульной части.

Но успех оказался временным. Через десяток выстрелов повторилась прежняя картина. В чем дело?

После долгих поисков выяснилось, что расшатывалось фиксирующее устройство механизма досылания, снаряд подавался в казенник с перекосом и, естественно, не мог дойти пояском до начала нарезов, потому и не удерживался в казеннике при определенных углах возвышения орудия. Пришлось усилить систему стопорения досылателя в рабочем положении, и он стал работать надежно.

Трудно передать чувство радости и гордости, которое я испытал, когда разработанный мною механизм был принят. Это было мое первое конструкторское задание, и я с ним справился.

Постепенно шлифовались, закреплялись и приобретали четкую профессиональную ориентацию знания, умения, навыки. Прекрасной школой творчества, школой подлинного профессионализма и культуры было тесное общение с видными учеными, конструкторами, изобретателями.

Глубокий след в моей памяти оставили, в частности, консультации и встречи в институте с известным кораблестроителем академиком А.Н. Крыловым. Алексей Николаевич обладал способностью быстро разбираться в сложнейших вопросах, находить пути их решения. Он щедро делился новыми идеями, подталкивал нас к их разработке.

Общение с А.Н. Крыловым давало нам наглядные уроки деловитости и организованности. Он охотно помогал в поисках нового, в решении сложных задач и не любил тех, кто боялся ответственности. Как правило, после каждой консультации он писал лаконичные и ясные выводы и рекомендации, умещавшиеся на одном листочке, расписывался под ними и вручал исполнителю. Некоторые пытались получить такую подпись у Крылова, чтобы потом прикрыться ею как щитом за возможные просчеты и ошибки. Он быстро разгадывал подобные хитрости и пресекал их с присущей ему прямотой.

Бывали и такие случаи, когда Алексей Николаевич внимательно выслушивал вопрос, подробно расспрашивал о трудностях, встретившихся при его решении, и откровенно говорил:

– Делайте это сами. Вы лучше меня тут разбираетесь.

Крылов нередко задерживался в институте, чтобы поглубже разобраться в какой-либо разработке, подзадоривал исполнителей: «Давайте, давайте, и я подучусь у вас».

Чувства юмора Крылову было не занимать. Он любил умную шутку, ценил ее, рассматривал как помощницу в работе, а порой – и как средство выхода из затруднительного положения.

Как-то на одном из совещаний разгорелся спор между конструкторами и заказчиками. Речь шла об излишках в весе вооружения на одном из строящихся кораблей. Излишки были не очень значительными, но заказчики настаивали, чтобы вес был снижен, так как это якобы повлияет на некоторые характеристики корабля. Конструкторы возражали, доказывая, что этого сделать невозможно, не теряя нужных качеств вооружения. Страсти разгорелись. А.Н. Крылов молча слушал доводы сторон, но потом, улучив минутку, подал голос:

– Какова численность экипажа?

Все умолкли, настолько странным и даже неуместным казался этот вопрос: численность экипажа была общеизвестна, так зачем же уточнять ее. А потом, при чем тут экипаж, какое это имеет отношение к предмету спора?

Но раз вопрос задан, на него надо ответить. Назвали цифру.

– Хорошо! – заметил Алексей Николаевич. – А теперь скажите-ка, каждого человека будут принимать на корабль по весу?

– Нет, разумеется.

– Конечно, конечно незачем. А учитываете ли вы, что команда в течение суток будет менять вес по естественным, так сказать, соображениям? Так вот, доложу вам, колебания в весе экипажа составят… – И академик назвал цифру, сопоставимую со значением излишнего веса вооружения, вызвавшего споры.

Обстановка разрядилась, спорщики заулыбались.

Наряду с академиком А.Н. Крыловым в обосновании требований к новым образцам вооружения, проведении консультаций, чтении лекций в институте принимали активное участие профессора Е.А. Беркалов, Е.А. Бразин, Д.А. Вентцель, Б.Н. Окунев, М.Е. Серебряков, С.П. Ставицкий, В.А. Унковский и другие. Это способствовало использованию достижений научной мысли в исследованиях и проектах, а затем в освоении производства и в практическом применении разработанных нами систем.

Уже тогда было ясно, что соединение фундаментальных научных исследований, опытно-конструкторских работ и производства – верный путь к своевременному обновлению техники, оборудования, технологических процессов. Понимали мы и необходимость встречных шагов науки и производства, сокращения сроков освоения открытий, воплощения их в высокоэффективные машины, приборы, технологические линии. Сегодня эта проблема приобрела особую актуальность. Концентрируя усилия на ее решении, партия исходит из того, что с этим непосредственно связаны укрепление экономического и оборонного могущества страны, рост народного благосостояния. Важная роль в ускорении научно-технического прогресса и реализации его достижений по праву принадлежит советской технической интеллигенции.

Счастье трудных дорог

Наверное, каждому человеку знакомо радостное и вместе с тем чуточку грустное состояние, которое испытываешь, когда позади остается трудный участок пути, потребовавший большой работы, высокого напряжения духовных и физических сил. То, к чему стремился в начале пути, достигнуто, и это рождает удовлетворенность, но мысль уже устремляется дальше, вперед, и в душе зреет нетерпеливое ожидание новой работы, новых испытаний, преодоления новых трудностей.

У меня за спиной долгая, наполненная работой, борьбой, многообразными связями с множеством людей жизнь.

И я возьму на себя смелость утверждать, что подлинное счастье возможно только тогда, когда избранная человеком дорога совпадает с магистральным направлением движения всего народа – направлением социального прогресса и мира. Из всех дорог самые трудные – дороги непроторенные. Такова дорога, которой под руководством ленинской партии идет наша страна. Идет по исторической целине, прокладывая маршрут в будущее всему человечеству. Легка ли эта дорога? Нет. Первым никогда не бывает легко. А ведь здесь речь идет о революционном преобразовании жизни огромной державы, великого народа.

Мы гордимся своей страной. И нам действительно есть чем гордиться. Давно ли мы приступали к выполнению своей первой пятилетки? СССР превратился в могущественную индустриально-колхозную социалистическую державу с динамичной экономикой и прочной обороной.

Чтобы достигнуть этого, потребовалось неимоверное напряжение всех сил партии и народа. Не обошлось без ошибок и упущений. Над нами непрерывно висела нарастающая угроза агрессии со стороны империализма. Обстановка вынуждала нас спешить, делать в первую очередь то, что вело к достижению экономической независимости, укреплению обороноспособности страны.

В этот период – период технической реконструкции, развернутого наступления социализма по всему фронту важную роль играли кадры, специалисты всех отраслей народного хозяйства, особенно инженеры.

Я был доволен, что выбрал профессию инженера. Вместе с тем гордился тем, что мне довелось участвовать в работе по укреплению обороноспособности страны. Вспоминаются слова известного советского конструктора стрелкового вооружения М.Т. Калашникова: «Не всем судьба сеять хлеб или стоять у станка, ведь сегодня с противником, как когда-то мой легендарный однофамилец, не разделаешься одним кулаком…»

Да, мирный труд народа нуждается в защите. А для нее надо иметь соответствующие средства. И мы обязаны были максимально использовать выпавшую нам передышку для того, чтобы как следует подготовиться к отражению новой агрессии, планы которой вынашивал международный империализм. Его милитаристские приготовления вынуждали нас расширять военное производство, переоснащать армию и флот новой военной техникой. Этому была подчинена и моя работа конструктора в ДАНИМИ. Я был весь поглощен ею. Ведь процесс формирования новой технической идеи редко бывает результатом счастливого озарения. Это, как правило, итог напряженного поиска, множества опытов, их анализа, проверки, нового и нового повторения. Творческое мышление, если оно действительно творческое, нельзя прервать с окончанием рабочего дня и возобновить опять с его началом, «отключить» на время обеда, на воскресный день, на отпуск… Оно непрерывно. Есть в этой работе отрадные взлеты, но есть и падения, есть периоды вдохновения и… почти отчаяния… Но даже когда идея сформулирована и оформлена в виде чертежей и расчетов, сколько труда, энергии, настойчивости, упорства, стойкости, а нередко и смелости требует ее претворение в жизнь!

Труд человека, причастного к созданию нового, вообще нелегок. Для нас, работников института, он был нелегок еще и потому, что многое приходилось делать очень быстро: время нас торопило, предъявляло к нам жесткие требования как к инженерам, как к специалистам.

Именно в годы работы в ДАНИМИ – сначала рядовым сотрудником, а затем руководителем направления исследования – у меня сложилось представление о том, каким должен быть инженер в широком понимании этого слова – инженер как рулевой хозяйственного механизма, как конструктор, испытатель, производственник.

Прежде всего это не только человек разносторонне развитый, мыслящий творчески, глубоко разбирающийся в направлении своей деятельности, но и активно участвующий в общественной жизни, влияющий на ее развитие. Эту сторону деятельности инженера хочу подчеркнуть особо, потому что именно она является определяющей. Характерными в этом отношении были 20—30-е годы, когда остро стал вопрос об инженерных кадрах. Многие инженеры, подготовленные еще до революции, оказались неприспособленными к решению новых задач, выдвинутых партией. И не потому, что они были плохими специалистами, а главным образом потому, что не понимали сути новых, социалистических преобразований и не могли быть активным звеном в проведении этих преобразований.

Духовный мир, все дела и устремления советского инженера основываются на прочном фундаменте марксистско-ленинского учения. Он плоть от плоти народа, живет его жизнью, его интересами, сознает свою ответственность перед народом и делает все для того, чтобы быть для него как можно более полезным.

Конечно, с течением времени требования к инженеру наполняются новым содержанием, но, думаю, в первооснове своей они остаются неизменными.

В своих воспоминаниях и размышлениях я много внимания уделяю инженерам. Это отнюдь не означает, что другие профессии: врача, учителя, художника, писателя, слесаря, фрезеровщика, токаря, комбайнера – менее уважаемы и ценны для общества. Разумеется нет! Об этом пишу больше, потому что сам инженер, потому что в своей работе мне чаще всего приходилось выполнять задания с помощью инженеров и при опоре в первую очередь на них. Ученые, конструкторы, начальники цехов, директора заводов, научные сотрудники и руководители научных учреждений – все это наши советские инженеры независимо от занимаемых ими должностей и постов.

В чем мне видится коренное отличие советского инженера от буржуазного? Это не технократ, которого идеологи Запада ставят вне политики, выше политики. Ставят, разумеется, не случайно. Они выполняют социальный заказ крупного капитала, которому нужны хорошо технически подготовленные, но лишенные политического самосознания специалисты, способные соединять достижения научно-технического прогресса с производством с единственной целью: увеличения прибылей и сверхприбылей монополий.

Что же касается специфических, профессиональных, собственно инженерных качеств, то из всего их многообразия я бы выделил в первую очередь хорошую теоретическую подготовку. Без этого трудно, если вообще возможно, видеть внутреннюю динамику процессов, происходящих в конкретной области деятельности инженера, понимать и предвидеть тенденции развития техники и технологии в этой области. Важное место в теоретической подготовке инженера наряду с основными профилирующими знаниями принадлежит, по моему мнению, математике.

До сих пор с глубокой благодарностью вспоминаю прекрасного педагога, знатока прикладной математики профессора Н.С. Михельсона. Мы, студенты, называли его в своем кругу «корифеем». Он привил нам убеждение, что всякое явление, изучаемое с количественной стороны, может быть достоверно понято и в полной мере использовано в интересах дела только при умелом применении математических расчетов. Это в первую голову относится к явлениям, связанным с конструированием, проектированием, производством, эксплуатацией техники, словом, со всеми видами собственно инженерной деятельности. Не случайно М.В. Ломоносов называл математику «правительницей всех мыслительных изысканий».

И еще об одном не могу не сказать. Не представляю себе хорошего инженера без чувства нового. Постоянное стремление к нему стимулирует поиск нестандартных решений, наиболее рациональных путей достижения цели. Очень важно, чтобы чувство нового было активным, чтобы оно подкреплялось настойчивым стремлением внедрить это новое в практику.

Новое, прогрессивное в технике, как, впрочем, и вообще в жизни, в конце концов побеждает. Это безусловно верно. Но так же верно и то, что оно никогда не утверждается само собой, автоматически. Причины тому различные, в том числе нередко косность, консерватизм тех или иных руководителей или работников, от которых зависит решение вопроса и которые не желают расставаться с отжившими, но такими привычными для них, сулящими спокойную жизнь представлениями. Вот почему чувство нового предполагает еще и просто человеческое, гражданское мужество, готовность и способность преодолевать психологический барьер рутины. Разумеется, борьба за новое не имеет ничего общего ни с техническим нигилизмом, ни с огульным отрицанием уже достигнутого, ни с надуманными, беспочвенными «новшествами». Ее конечный результат – это синтез научно-технических достижений и опыта, смелых решений и практической целесообразности.

Кем бы ни работал инженер, он в любом случае должен обладать высокой культурой ведения производства, умением организовать дело, обеспечить реализацию принятого решения, четкую работу тех звеньев технологической цепи, которые ему поручены. Культура производства выдвигается сегодня в число определяющих черт профессионального облика инженера.

Каждый инженер овладевает этой культурой в процессе практической деятельности.

Мы учились организованности, деловитости, собранности друг у друга, присматривались к стилю работы более опытных старших товарищей. Ярким примером для нас в то время была деятельность С.М. Кирова. Мне не довелось, к сожалению, лично встречаться с ним, но посчастливилось учиться, а затем работать в Ленинграде как раз в то время, когда он руководил областной партийной организацией. В городе во всем чувствовалось его влияние. Когда Сергей Миронович выступал, его речь зажигала слушателей тем особенным огнем творчества и самоотверженности, которые были свойственны самому Кирову. Все, за что он брался, он обязательно доводил до конца.

Когда-то, в юношеские годы, Сергей Миронович мечтал стать инженером-машиностроителем. Судьба уготовила ему другое – революционную и партийную работу. Но это не мешало С.М. Кирову со знанием дела руководить промышленным обновлением Ленинграда. Он стремился разобраться во всем, своевременно поддерживал новое, решительно отметал старое, отжившее. Его первым требованием было: если делать, то лучше, чем то, что есть или может быть за рубежом. За большими делами он никогда не упускал так называемых мелочей и занимался ими так же ответственно и по-деловому. Сергей Миронович часто говорил, что в социализме мелочей нет.

В конце 20-х и начале 30-х годов в стране ощущалась нехватка средств. Остро стояла проблема улучшения жилищных условий рабочих, развитие коммунального хозяйства Ленинграда. Некоторые партийные и хозяйственные работники считали это делом второстепенным, которым можно будет заняться потом, когда станем побогаче. Иначе относился к этому Сергей Миронович Киров.

Однажды секретарь Петроградского райкома партии Соболев рассказал такой случай.

– Зашел, – вспоминал он, – ко мне как-то вечером Киров и спрашивает: «Ты давно в бане был?» – «Давно». – «Пойдем помоемся».

Соболев удивился. Зачем идти в баню, если дома есть ванна. Но Киров настоял. Пришлось идти.

Еще издали, как рассказывал Соболев, они увидели длиннющую очередь. Встали. Билеты не продают. Оказывается, переполнен гардероб верхней одежды. Купили билеты. Прошли в предбанный зал. Очередь. Нет свободных шкафов для раздевания. Опять выстояли. Разделись. Нет тазов для мытья. Дождались. Вошли в моечную, но не сразу могли мыться, так как горячая вода подавалась с перебоями. Снова выстаивали в очереди. Попариться не пришлось – парное отделение было закрыто на ремонт.

Поздно ночью вышли из бани. Сергей Миронович спрашивает:

– Ну как, секретарь, хорошо помылись?

Словом, то посещение бани с Кировым, говорил Соболев, было лучше всякой строгой резолюции. Пришлось срочно заняться банным хозяйством, чтобы вновь не попасть на помывку с Миронычем, да и за другими делами смотреть более внимательно, не упускать ничего из виду.

Любую работу выполняют люди. От них зависят и успехи, и неудачи. И если вся деятельность инженера будет сводиться лишь к выполнению заданий на производстве, а все остальные вопросы в жизни трудового коллектива останутся вне поля его зрения, то через какое-то время даже знающий специалист потеряет авторитет в этом коллективе. Тем более он не сможет вырасти в руководителя, командира производства.

Формирование организаторских навыков инженера – дело нелегкое. Оно предполагает прежде всего прочную, органичную связь высшего учебного заведения с производством, с трудовыми коллективами бригад, цехов, всего завода. О том, насколько плодотворна была эта связь в ЛВМИ во время моей учебы в нем, я уже упоминал. Бесспорно, она сыграла большую роль в обеспечении высокого качества подготовки будущих инженеров в нашем институте, престиж которого, кстати сказать, был очень высок и в промышленности, и в научно-исследовательских организациях страны.

В настоящее время, конечно, дело подготовки специалистов высшей квалификации шагнуло далеко вперед. Прекрасные результаты дает все более полное слияние учебного и учебно-исследовательского процессов с производственным. Оно обеспечивает тесную связь высшей школы с отраслями народного хозяйства, создает как раз ту среду, в которой формируется инженер широкого общественного и производственного кругозора. А именно специалисты такого типа все более определяют стиль хозяйственной деятельности, темпы прогресса экономики, науки и культуры.

На своем веку мне довелось повидать немало отличных инженеров. Назову лишь Б.И. Каневского, Н.Г. Кострулина, И.Н. Куприянова, Л.В. Люльева, В.В. Науменко, С.М. Николаева, В.Н. Новикова, А.Э. Нудельмана, В.А. Подобрянского, А.Ф. Попова, Д.А. Рыжкова, В.М. Рябикова, Е.В. Синильщикова, Л.В. Смирнова… Да разве перечислишь всех! Замечательные люди, цельные, преданные делу, влюбленные в свою профессию. Они начинали рядовыми инженерами, в работе мужали, набирали силу, обретали крылья. Многие из них на моих глазах выросли в крупных ученых, хозяйственников, партийных и государственных руководителей.

Не стану скрывать своих давних симпатий к инженерам – производственникам, наиболее многочисленному и, я считаю, авангардному отряду нашей технической интеллигенции. Такое отношение начало складываться у меня еще в годы работы в Ленинградском артиллерийском научно-исследовательском институте. Тогда многие задачи приходилось решать буквально бок о бок с заводскими инженерами. И я зачастую по-хорошему завидовал их цепкой практической хватке, их умению переводить даже самые мудреные технические идеи на язык конкретной, рабочей технологии, понятный тому, кто стоит у станка, кто воплощает эти идеи в металле.

Такое умение представлялось мне весьма важным компонентом инженерного мастерства, и я стремился овладеть им, не жалея для этого ни сил, ни времени.

Порой мне случалось дневать и ночевать на заводе, чтобы добиться своевременного изготовления опытных образцов, отработки той или иной детали или узла. Чаще, чем на других заводах, мне доводилось бывать на «Большевике». Здесь я знал многих работников, сдружился с ними, довольно детально изучил производство, словом, считал завод едва ли не вторым своим местом работы.

И потому, когда летом 1937 года мне предложили перейти в конструкторское бюро завода «Большевик», я без особых колебаний согласился.

Завод

Заводу в моей судьбе принадлежит особое место. И хотя я имею в виду прежде всего ленинградский «Большевик», с которым у меня связаны одни из самых, пожалуй, полных, насыщенных, счастливых лет жизни, речь все же идет о заводе в широком смысле. Когда я говорю «завод», мне видятся производственные корпуса, а их я повидал множество: и старых, закопченных, приземистых, и деревянных, сколоченных на скорую руку, и новых, из алюминия, стекла и бетона. Мне представляются домны и мартены, блюминги и прессы, конвейерные линии, станки, энергетические установки, лаборатории. Слышу могучее заводское дыхание, в котором сливаются воедино неповторимый гул кипящей стали, звонкие трели завалочных машин и козловых кранов, басовитый рокот станков и пение стружки под резцом. Чувствую неповторимый запах работающего металла, настоянный на маслах и эмульсиях, отдающий дымком и копотью, прожаренный тысячеградусным пламенем конверторов и изложниц. Вижу заводчан – рабочих, инженеров, руководителей производства, служащих – людей, которых я узнаю среди тысяч других.

Есть захватывающая человека поэзия в облике завода – этого средоточия машин и механизмов, овеществленной технической мысли. Есть, потому что завод представляет собой концентрированное воплощение Созидания, олицетворение Труда. Завод вошел в мою жизнь еще в детстве. Мать произносила это слово уважительно, так, словно речь шла о живом существе.

– Долгонько что-то отца нашего завод нынче задерживает, – говорила она, поглядывая в окошко, за которым быстро сгущались сумерки.

И отец, когда разговор касался вещей особо серьезных, значительных, главным критерием истины считал именно отношение завода к таким вещам.

Запомнился мне разговор в семье по поводу опубликованного весной 1918 года письма В.И. Ленина к питерским рабочим «О голоде». Письмо уже обсуждалось на заводе, но, видно, оно так крепко задело за живое, что Петр с отцом продолжали говорить о нем и дома. Обращаясь к матери и Николаю, Петр то и дело брал в руки «Правду» и, зачитав какое-либо место из письма, говорил: «Здорово сказано!» А я жадно вслушивался в простые, но хватающие за душу слова о том, что кто не работает, тот да не ест, что для победы над голодом необходима железная революционная власть, нужно как можно больше железных отрядов сознательного и бесконечно преданного коммунизму пролетариата. Слова «железная», «железных», которые Петр произносил с особым нажимом, мне врезались в память. Запомнилось и то, как отец, одобрительными репликами поддерживавший Петра, положил в конце разговора свою тяжелую ладонь на газету с ленинским письмом и сказал:

– Да, верно написано. Весь завод так считает.

И это звучало настолько весомо, что никаких иных слов не требовалось.

Должен сказать, что я был близко знаком с очень многими людьми, которые относились к заводу с уважением, любовью и гордостью. Кого назвать? Честное слово, теряюсь. Многих давно нет в живых. Встают перед глазами бывший директор ленинградского завода «Красный путиловец» К.М. Отс – выходец из рабочих-болыпевиков, И.А. Лихачев – рабочий, директор Московского автозавода, нарком машиностроения, министр автомобильного транспорта и шоссейных дорог СССР, П.И. Коробов – потомственный рабочий, за короткий срок прошедший путь от газовщика до директора Магнитки. Вспоминаю Николая Петровича Поваляева, Даниила Петровича Щучкина, Михаила Андреевича Седова – замечательных работников с «Большевика», которые все лучшее в себе связывали с заводом.

Порой завод представляется мне чудесной кузницей, в которой выковывается, закаляется личность. Личность труженика. А иногда, быть может, потому, что во мне говорит кровь дедов-прадедов – исконных пахарей, просится сравнение его с нивой, только урожай ее – не хлеб насущный, а техническая мощь Отечества.

Счастлив, что на протяжении многих лет причастен к прекрасному своей творческой полнотой, своей одухотворенностью процессу сотворения и приумножения этой мощи.

Отчетливо помню тот июньский день 1937 года, когда я направлялся к проходной завода «Большевик» уже не как представитель научно-исследовательского института – человек в общем-то заводу посторонний, а как его законный работник, сотрудник заводского конструкторского бюро.

Конечно, я гордился этим. Ведь «Большевик» – один из старейших заводов страны, в прошлом Обуховский сталелитейный, известный своими революционными традициями. В числе первых открытых политических выступлений русского пролетариата – забастовка обуховцев, переросшая 7 мая 1901 года в жестокую схватку с полицией и войсками.

Она вошла в историю как Обуховская оборона. На весь мир прозвучали слова Владимира Ильича об обуховцах: «Рабочее восстание подавлено, да здравствует рабочее восстание!» Ныне они высечены на постаменте памятника Ильичу, установленному на территории завода. Есть здесь и мемориальная доска, на которой отчеканено:

«Сооружена в память выступления на митинге рабочих Обуховского завода Великого вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина в мае 1917 года.

Вождю рабочих – рабочие завода «Большевик», 23 апреля 1924 г.»

В дни Октября красногвардейцы-обуховцы охраняли штаб революции – Смольный. А когда началась война против внутренней и внешней контрреволюции, завод выполнял важные заказы для Красной армии и флота. В пятую годовщину советской власти ему было присвоено почетное имя – «Большевик».

Завод развивался и креп вместе с молодой страной. Появлялись новые цеха и лаборатории. Обновлялось оборудование. Здесь были созданы первые советские тракторы, а затем и первые советские авиамоторы. Из года в год на нем совершенствовалось сталелитейное производство. «Большевик» передавал свой опыт таким промышленным гигантам, как Уралмаш, Магнитогорский, Кузнецкий, Краматорский заводы, изготавливал оборудование для крупнейших новостроек страны, в том числе Московского метрополитена. С честью выполнен был на заводе и специальный правительственный заказ на изготовление стальных каркасов для кремлевских звезд.

Высококачественными поковками и отливками «Большевика» обеспечивались советское турбо- и генераторостроение, судостроительная, нефтяная, химическая, угольная промышленность и другие ведущие отрасли народного хозяйства. Наряду с мирной продукцией завод выполнял военные заказы, главным образом для Военно-морского флота. Их объем особенно возрос в середине 30-х годов, когда вследствие усиления угрозы агрессии страна была вынуждена наращивать свою обороноспособность.

В развитии производства военной продукции использовался весь опыт, накопленный в прошлом. Но, конечно, существовала необходимость в совершенствовании техники и технологии, обновлении выпускаемых изделий. Участвовать в этой работе предстояло и мне.

Не скрою, я был рад такому повороту в своей судьбе, рад несмотря на то, что за годы работы в ДАНИМИ сроднился с институтом, с товарищами по отделу. Расставаться с институтом было жаль, но в то же время хотелось стать поближе к производству. В КБ прибывало из разных мест еще несколько товарищей. В частности, из военно-механического института переходил на завод преподаватель Михаил Яковлевич Крупчатников. Его я хорошо знал. В новом пополнении конструкторского бюро были Б.Г. Лисичкин, Б.С. Коробов. Успел я познакомиться и с Василием Михайловичем Рябиковым, который был направлен в заводское КБ после окончания Военно-морской академии.

Должен сказать, что Василий Михайлович Рябиков – а с ним я был связан совместной работой долгие годы, в том числе всю Великую Отечественную войну и продолжительный послевоенный период – являл собой образец деловитости. О нем говорили, что он суховат. Но это было чисто внешнее впечатление. Василий Михайлович был добр и отзывчив, быстро сходился с людьми. Его уважали за твердость и принципиальность. Эти качества удачно сочетались с разносторонней эрудицией и высокой работоспособностью. И, думаю, вполне закономерно, что через непродолжительное время после нашего прихода в заводское КБ коммунисты «Большевика» избрали Рябикова секретарем, а Нейтральный комитет партии утвердил его своим представителем на заводе – парторгом Н,К.

Встретили нас в конструкторском бюро хорошо. В нем увеличивался объем работ, и наше пополнение оказывалось как нельзя кстати. Со многими товарищами нам приходилось уже выполнять совместные работы, и мы в какой-то степени знали друг друга. Поэтому на притирку времени почти не требовалось, сразу включились в работу.

Возглавлял КБ Илья Иванович Иванов – большой ученый и талантливый инженер, умелый организатор и педагог. Его я знал еще по военно-механическому институту, где он вел курс проектирования специальных систем. Мы с большим интересом слушали его лекции. Мне еще в студенческие годы запомнилась статья «Больше таких преподавателей» в институтской многотиражке, а позже удалось разыскать номер, в котором она была напечатана. Вот что в ней, в частности, говорилось об И.И. Иванове: «Его аккуратность и дисциплинированность, внимание к слушателям, исключительное ведение курса в методическом отношении, глубокое знание своего предмета, умелая увязка вопросов с заводской практикой… высокая интенсивность изложения курса обеспечивают глубокое усвоение слушателями предмета и плодотворную самостоятельную работу в дальнейшем.

Для нас… Илья Иванович является наилучшим примером, как надо работать».

И действительно, многих, образно говоря, Илья Иванович заразил своей влюбленностью в конструкторское дело, в профессию инженера. Уже в то время возглавлял он КБ завода, вел большую общественную работу, писал учебники и пособия, сам занимался конструированием сложнейших систем. И помимо всего этого много и плодотворно работал со студентами.

И вот теперь мне предстояло работать под непосредственным руководством этого человека, что, конечно, не могло меня не радовать. Да и Илья Иванович, как мне показалось, был доволен, что в пополнении конструкторского бюро есть питомцы военно-механического института.

Руководитель КБ внимательно и чутко относился к молодым конструкторам, бережно растил их, умел подметить и развить у них сильные стороны. Важно, что он проявлял доверие к работникам, предоставлял им полную самостоятельность. Многие сотрудники получали задания и выполняли его сами от начала до конца. Работы велись сразу по нескольким направлениям, над несколькими изделиями. Главный конструктор вмешивался лишь тогда, когда назревали сбои. Тут уж он оказывал активную и конкретную помощь, подсказывал пути выхода из тупиков. Все задания выполнялись, как правило, вовремя. Давая задание, Илья Иванович обычно говорил:

– Продумайте все хорошо и приступайте к работе. Если что неясно, скажите.

Через день-два он обязательно подходил, интересовался, как идет дело. Во время беседы окончательно выявлял, правильно ли выполняется задание. Если сотрудник верно решил задачу, больше не тревожил.

Это создавало подлинно творческую обстановку. Вместе с тем была высокой и ответственность: ведь над каждым конструкторским заданием работал конкретный исполнитель. Дублирования не было. Сорвать выполнение задания – значило подвести всех, весь коллектив. И я не помню ни одного случая, чтобы кто-то к установленному сроку что-то не сделал.

Не случайно многие выходцы из нашего КБ стали впоследствии известными конструкторами, руководителями конструкторских бюро. Среди них можно назвать Евгения Георгиевича Рудяка, Михаила Яковлевича Крупчатникова и других.

В КБ работало немало конструкторов, обладавших большим стажем. Например, Николай Александрович Попов работал на заводе с 1930 года. Запомнился он своей необычайной скрупулезностью. Все в КБ знали, что, если работа выполнена Поповым, ошибки исключены. Включаясь в организацию изготовления изделия, он не давал покоя ни себе, ни своей группе до тех пор, пока не налаживалось производство.

Опытными работниками были и Константин Васильевич Грачев, Никанор Васильевич Матукайтис, другие конструкторы. Говоря об опытности, следует иметь в виду относительность этого понятия. 5–7 лет работы в КБ считались уже значительным стажем. Вообще же конструкторы на заводе были сплошь молодыми: самому «старому» из нас, Илье Ивановичу, не было в то время и сорока лет.

Были в КБ и люди по-своему уникальные. Среди них особое место занимала Вера Михайловна Розенберг. Она была прирожденным математиком, досконально знала теорию сопротивления материалов, теоретическую механику. На нее возлагалось большинство расчетов при конструировании. И Вера Михайловна выполняла их, как правило, с блеском. При этом нередко она пользовалась собственными методами.

Рассказывали, что еще в юношеские годы Вера Михайловна все свое свободное время отдавала составлению всевозможных уравнений. Писала их на песке на берегу реки, на полу веранды и в других местах, где была возможность чертить математические символы. При этом нередко уравнениями выражались листья деревьев, лепестки цветков, другие, порой самые немыслимые предметы. На насмешки по этому поводу она не обращала никакого внимания. В математических занятиях она находила истинное наслаждение.

К Вере Михайловне часто обращались за содействием А.Н. Крылов, у которого она длительное время работала в техническом комитете, Илья Иванович Иванов. Как-то на совещании в КБ обсуждался вопрос о создании очередной системы для нового корабля. Исходных данных было крайне мало. Илья Иванович обратился к Вере Михайловне:

– С чего же нам начинать и как вести расчеты?

Ответ был неожиданным:

– Так это же и дураку ясно!

– Да, да, гм… – Илья Иванович своей обезоруживающей улыбкой сумел показать комизм ситуации.

Все рассмеялись.

Вера Михайловна сначала не поняла, в чем дело. Потом, спохватившись, извинилась и начала объяснять, как она представляет себе методику расчетов новой системы.

Илья Иванович внимательно выслушал, предложил одобрить методику, а в заключение сказал с улыбкой:

– Ну вот, теперь и нам стало ясно, верно?

И опять в кабинете раздался дружный смех.

Когда Вера Михайловна занималась расчетами, она отрешалась от всего. Мы хорошо понимали это и старались не мешать ей. Тем более что всякие просьбы об ускорении расчетов, повышении их точности и т. п. были неуместны и даже в какой-то мере оскорбительны, так как Вера Михайловна и без напоминаний работала на максимуме. А работы в конструкторском бюро было много. Если раньше завод больше занимался ремонтом, то теперь перед ним стояла задача разработки и запуска в серийное производство новых систем. Многое предстояло сделать по модернизации существующих орудий, улучшению баллистики, скорострельности, повышению живучести стволов и системы в целом. Поэтому конструирование велось одновременно с организацией производства.

Затрудняло работу то, что завод не имел хорошей опытной базы. Головной образец изготовлялся на тех же станках, где велось серийное производство. За короткий срок нужно было создать образец, всесторонне испытать и пустить в серию.

Изыскание способов проверки надежности механизмов, боевых возможностей новой системы требовало от конструкторов и производственников немалой изобретательности. Дело осложнялось из-за несовершенства сбора и обработки информации о новинках науки и техники, отставания чертежного, копировального и архивного хозяйства, в котором не хватало подготовленных специалистов. На эту, по существу, несложную техническую работу тоже вынуждены были отрываться конструкторы.

При этом мы не имели права ошибаться. Ведь корабли, для которых предназначались разрабатываемые артиллерийские системы, уже строились и строго по плану должны были вводиться в состав Военно-морского флота.

Естественно, мы стремились в полной мере использовать уже имевшийся опыт конструирования. Но крайне нужны были именно новые разработки, соответствовавшие требованиям времени, а еще лучше – хотя бы на один-два шага опережавшие эти требования. Каждый из нас понимал, как это важно для обороны.

События, происходившие в мире, вызывали глубокую озабоченность. Они торопили нас, обязывали работать еще упорней и настойчивей.

Шел 1937 год. Германский фашизм все громче заявлял о своих притязаниях. Наглел и японский милитаризм. Германия и Япония полностью переключили свою экономику на подготовку к войне. Ее огонь уже полыхал в ряде районов земного шара. Японские милитаристы закрепились в северо-восточных провинциях и приступили к колонизации всего Китая. Подверглись агрессии народы Абиссинии и Испании. Тучи сгущались над миром. Все говорило о том, что империализм гонит их в направлении Советского Союза.

События торопили нас. Угрозе агрессии мы должны были противопоставить силу. Над ее созданием и укреплением напряженно работали партия и народ. Свою лепту в решение этой задачи вносило и наше КБ.

В этом я, так сказать, воочию убедился, часто бывая на флоте, выходя на кораблях в море, участвуя в испытаниях разработанных нами образцов вооружения. И всякий раз это придавало новое ускорение непрерывному процессу творчества, рождало новые конструкторские и инженерные идеи, подсказывало пути решения тех или иных технических вопросов.

Я очень любил бывать на кораблях, общаться с моряками, этими мужественными, сильными, приветливыми людьми. Воспоминания о командировках на корабли в те далекие 30-е годы отношу к одним из самых дорогих для меня. и когда весной 1983 года поднимался на палубу крейсера «Киров» для встречи с воинами-североморцами, эти воспоминания нахлынули на меня вновь. Почти полвека минуло, новые люди, новый, несравненно более могучий, чем линейные корабли тех лет «Марат», «Парижская коммуна», «Октябрьская революция», современный крейсер, а на меня повеяло вдруг чем-то узнаваемо родным и близким… Навсегда запомнилось, с каким большим уважением относились моряки к нам, конструкторам-вооружен-цам. Думаю, так же относились они вообще к конструкторам. И это закономерно. Со времени работы в заводском КБ я был убежден, что конструктор – это не должность, а призвание. Призвание высокое, но нелегкое.

Конструктор творит не один. Большое участие в его работе принимают технологи, экономисты, инструментальщики, токари, слесари, фрезеровщики, монтажники. Умение вовремя подключить, использовать их знания, опыт, их мастерство – одно из важнейших качеств конструктора. В его деятельности огромное значение имеет предвидение. А оно базируется на глубоких, постоянно пополняемых знаниях. Самосовершенствование, настойчивое самообразование – это не благое пожелание, а объективная необходимость. Пренебречь ею – значит остановиться и безнадежно отстать. Стремление к профессиональному росту, повышению мастерства, расширению общего кругозора – без этого нет конструктора.

От конструктора требуется делать то, что предусмотрено заданием, обусловлено исходными требованиями, а не то, что у него получается. Он должен выдавать новые технические идеи и решения. А их поиск – это, как правило, долгая черновая работа, в которой нет ничего второстепенного, незначительного, в которой все взаимосвязано, все нужно и важно.

Скажем, в сложной системе болт или пружина на первый взгляд мелочь. Но если они ломаются, то система выходит из строя. А конструктор должен ясно представлять, как будет работать та или иная деталь на практике. Бывает, система уже готова, ставится на испытание, а конструктор интуитивно прихватывает какую-то деталь про запас, на всякий случай. Надо мной товарищи порой тоже шутили, что я вечно таскал в кармане то болт, то пружину, то шайбочку, то еще какую-нибудь запчасть к испытывавшейся системе.

– Что, опять взял оружие для борьбы с заказчиками?

Я отшучивался, но продолжал поступать по-прежнему. Смена детали во время испытаний позволяла проводить их без задержки, а тем временем можно было принять меры для доводки оказавшегося слабым узла.

Вообще же в доработке, в доводке конструкции большое значение имело деловое взаимодействие с производственниками, в том числе с мастерами-рабочими. Одним из таких мастеров на «Большевике» был слесарь-сборщик Евгений Иванович Канищев. Бывало, принесешь ему чертеж. Он внимательно изучает его. И вдруг ткнет пальцем в какой-то узел:

– А вы здесь все правильно рассчитали? Не слабовато ли?

Всем было известно, что, если уж Иваныч, как все мы его звали, насторожился, нужно обязательно снова просчитать узел, а то и внести изменения в конструкцию. Почти наверняка там, где указал мастер, действительно оказывалась слабинка.

Впоследствии – и на «Большевике», и на других заводах, особенно в годы Великой Отечественной войны, – мне не раз приходилось привлекать таких, как Канищев, рабочих-умельцев, настоящих мастеров своего дела к решению сложных конструкторских и технологических задач.

В совместной дружной работе конструкторов, производственников, рабочих мне видится одна из важнейших черт социалистического производства – общее стремление выполнить задачу лучше, быстрее, надежнее. Для такого слияния интересов и целей у нас в стране есть благодатная социальная почва: и рабочий, и инженер в равной степени являются хозяевами производства, на равных участвуют во всех делах трудового коллектива.

Соединение усилий рабочих и инженерно-технических работников, руководителей всех рангов, администрации в производственном процессе – важное условие его интенсификации, на каком бы участке человек ни трудился, он должен выполнять свои обязанности добросовестно, честно. Именно такой труд – главное мерило достоинства человека в нашей стране, будь ты конструктором или слесарем, космонавтом или землепашцем, солдатом или министром.

А поскольку труд – единственный источник приумножения могущества и богатства Родины, народного благосостояния, постольку сознательное, ревностное отношение каждого советского человека к общественному долгу – самый основной, самый надежный залог успешного решения всех стоящих перед страной задач.

Глава 3

Канун

Доверие

Зима 1937/38 года в круговороте заводских дел и забот промелькнула как-то незаметно. Я был полностью поглощен работой, да и весна началась необычно рано и дружно.

В конце марта в моей судьбе произошел новый крутой поворот – я был назначен директором завода «Большевик». Казалось, еще только вчера получил назначение инженером-конструктором в заводское КБ и не без робости впервые в этой роли приближался к проходной. И вот позади беседы в обкоме партии, наркомате, в Центральном комитете ВКП(б). Я – директор.

Все произошло быстро и для меня неожиданно. Однажды вечером мне сообщили, что, поскольку главный конструктор завода болен, мне, как его заместителю, придется докладывать завтра А.А. Жданову о работе конструкторского бюро. Времени на подготовку было очень мало. О составлении письменного доклада не могло быть и речи. Только продумал его содержание и набросал план.

В назначенное время прибыл в Смольный. Андрей Александрович вначале расспросил, давно ли я в партии, получаю ли моральное удовлетворение от новой работы, как идут дела на заводе, как живу и не тесно ли в одной комнате с семьей в четыре человека. Беседа приняла непринужденный характер. Я доложил о работе конструкторского бюро, об узких местах, трудностях, высказал свои соображения о том, что желательно сделать в ближайшее время и в перспективе. По-видимому, мой доклад и ответы на заданные им вопросы удовлетворили А.А. Жданова. Заканчивая разговор, он спросил, как мне удалось за короткое время изучить производство. Я ответил, что тесные связи с заводом у меня установились задолго до перехода туда, а работа в конструкторском бюро, ежедневное посещение основных цехов и активное участие в жизни заводской парторганизации позволили быстро вникнуть и в общее состояние дел, и в проблемы дальнейшего развития предприятия.

Вскоре меня снова вызвали в Смольный, а потом в Москву – в ЦК ВКП(б) – и предложили возглавить коллектив «Большевика». Огромное доверие партии надо было оправдать делом. Я отчетливо понимал, что директор несет ответственность перед партией и правительством за все на заводе: за морально-политическую атмосферу в многотысячном коллективе, безусловное выполнение плана, соблюдение трудовой дисциплины всеми работниками, да и за себя. Ведь на директора смотрят все, видят, когда приходит и уходит, что и как делает, как разговаривает с людьми, насколько близок к ним.

Возвратившись из Москвы, я прямо с вокзала поехал на завод. Поднялся на второй этаж заводоуправления. Зашел в кабинет директора, сел за стол и задумался о том, как и с чего начать работу в новой должности.

Мои раздумья прервал телефонный звонок.

– Товарищ Устинов? – спросила телефонистка. – С вами будет говорить товарищ Жданов.

Тотчас в трубке раздался знакомый голос:

– Здравствуйте, товарищ Устинов.

– Здравствуйте, Андрей Александрович.

– Давно ли возвратились? Все в порядке? Хорошо. Входите в курс дела. А завтра прямо с утра прошу ко мне. И секретаря парткома с собой пригласите. Договорились? Ну, до встречи.

В трубке раздались короткие гудки, а я все продолжал держать ее возле уха. Потом спохватился, набрал номер телефона Рябикова. Василий Михайлович ответил сразу же, словно только и ждал моего звонка, и тотчас пришел в директорский кабинет. Я рассказал ему о поездке в Москву, о звонке Жданова. Обсудили, какие материалы надо посмотреть, чтобы подготовиться к завтрашнему разговору в обкоме партии. На сердце стало спокойней – мне словно передалась частица рябиковской уверенности и оптимизма.

Так получилось, что первые шаги на заводе я сделал рука об руку с Рябиковым, и теперь, на новом важном для меня жизненном этапе, он снова был рядом. А надежное, крепкое плечо товарища значит очень много.

Ранним утром следующего дня, успев еще раз обсудить с Василием Михайловичем ряд вопросов, которые касались положения дел на заводе и казались нам наиболее важными, мы были в Смольном, в приемной кандидата в члены политбюро ЦК ВКП(б), первого секретаря Ленинградского обкома и горкома партии А.А. Жданова.

Андрей Александрович поднялся нам навстречу, крепко пожал руки, поздравил меня с назначением.

– Ну вот, – сказал он с удовлетворением, – теперь у вас упряжка получится сильная. Должна получиться! Ведь вы с Рябиковым, если не ошибаюсь, знакомы давненько и далеко не шапочно. Знаний вам не занимать. Порох тоже, мне кажется, есть в достатке. Верно? Ну а опыт – дело наживное.

Все это Жданов говорил, пока мы шли от середины просторного кабинета, где он нас встретил, к столу, пока усаживались на стулья, говорил приветливо и просто. И я почувствовал, как схлынуло напряжение, в мыслях появилась спокойная, созвучная ждановскому тону ясность.

– А завод ваш пока работает плохо, – продолжал он. – Вы знаете не хуже меня, что уже несколько лет не выполняется государственный план. И это при тех богатых технических возможностях, которыми завод располагает. Вы задумывались, почему так происходит? Ведь и люди у вас прекрасные, и работать по-настоящему умеют. Но на заводе нет должного порядка, дисциплины, ответственности за порученное дело. Люди устали от штурмовщины и безалаберности. Вы замечали, как утомляет людей отсутствие дисциплины? Неорганизованность ставит в положение отстающих даже хороших работников. Значит, что для вас сейчас самое важное, самое главное? Дисциплина. Наша, большевистская, сознательная дисциплина, дисциплина действия, инициативы, активности. Как ее добиться? У Ленина вы найдете четкий ответ на этот вопрос. Нужно поднять воспитательную и организаторскую работу и соединить ее с хозяйственной. Иными словами, каждое производственное мероприятие надо обеспечивать политически, помнить, что и технология, и ремонт оборудования, и чертежное хозяйство – все это вопросы и политические, вопросы работы с людьми.

Больше часа продолжался разговор в кабинете Жданова. Впоследствии мне не раз приходилось встречаться с Андреем Александровичем, и я вновь и вновь убеждался в том, что стремление вовремя помочь, ободрить, подсказать пути решения самых острых проблем, основанное на способности тонко и верно чувствовать психологическое состояние как отдельного человека, так и многих людей, – не случайность, не эпизод в деятельности одного из видных руководителей нашей партии, а неотъемлемый элемент этой деятельности. Во всяком случае, с первых же своих директорских шагов я постоянно ощущал внимание, поддержку и действенную помощь горкома и обкома партии.

Завод я в общем-то знал неплохо, но теперь на многое стал смотреть другими глазами. Это и понятно – иным стал уровень ответственности. Именно поэтому решил познакомиться с заводом как бы заново – пройти по всем подразделениям, окунуться в самую гущу рабочих, получить информацию о положении дел на различных участках из первых рук. Удобно это было сделать еще и потому, что у нас как раз работала комиссия наркомата по приемке завода.

Замечу, что такое «знакомство заново» позволило мне воочию увидеть так называемые узкие места на заводе, послушать мнение рабочих, мастеров, руководителей цехов и участков относительно того, как эти узкие места «расшить». Узнал я получше и командиров основных заводских подразделений, узнал не в кабинетной обстановке, когда многое видится и воспринимается иначе, а непосредственно на рабочем месте, там, где протекает их основная деятельность. Начальник одного из цехов, докладывая мне, явно нарочито подбирал только мрачные факты, говорил, что при всем его старании никак нельзя работать лучше.

– Так почему же все-таки план не выполняется? – спросил я, прерывая поток объяснений.

– А потому, что он просто нереальный! – заявил начальник цеха. – Выполнить его не позволяют объективные причины.

Решил задержаться в цехе, чтобы выяснить, что же это за «объективные причины». Поговорил с рабочими, мастерами, секретарем партийной организации, коммунистами цеха. Посмотрел, как организовано производство, как расставлены люди, насколько полно используются имеющиеся в цехе мощности. Выяснилось, что главные причины отставания цеха носят отнюдь не объективный, а сугубо субъективный характер. Начальник цеха оказался закоренелым консерватором и бюрократом, который вместо живой работы с людьми предпочитал отсиживаться в кабинете, производство знал плохо, инициативу работников не поддерживал, не советовался с ними, уверовав в свою исключительность и непогрешимость.

Для меня стало ясно, что этот руководитель не пользуется авторитетом в коллективе и чем скорее его заменим, тем лучше будет для дела. И действительно, цех стал работать успешнее после замены его начальника и принятых парткомом мер по активизации работы цеховой парторганизации.

Должен сказать, что подобного рода руководителей мне пусть не так уж часто, но все же приходилось встречать и в последующем. И всегда я испытывал чувство горечи, недоумения и досады. Значит, доверие, которое оказано человеку, им не оправдано. А что может быть дороже доверия? В нем концентрируются доброе отношение к работнику, высокая оценка его деловых и политических качеств, уважение к нему, надежда на то, что он с максимальной пользой послужит общему делу на порученном ему месте. Быть достойным доверия – это значит оправдывать его повседневным упорным, самоотверженным трудом, высочайшей требовательностью к себе, неподкупной честностью в словах и поступках.

Известно, как окрыляет человека доверие, как приумножает его силы, какую вселяет уверенность. Но это вовсе не исключает контроля за его деятельностью. Напротив, практика показывает, что доверие дает должный эффект тогда, когда оно сочетается с высокой требовательностью. Ведь руководство – это прежде всего ответственность. И чем выше пост, тем выше ответственность.

Партия и народ дают руководителю соответствующие права. Права зачастую значительные. Но они для того и даются, чтобы руководитель в полной мере использовал их в общих интересах. Вот почему его права никогда, ни при каких обстоятельствах не должны отделяться от обязанностей. Какой бы пост ему ни был доверен, руководитель должен помнить о своей ответственности перед людьми, всегда и во всем исходить из этой ответственности. Только тогда права, предоставляемые ему должностью, переплавляются в моральное право руководить. Иначе говоря, такое право – результат слияния в облике и повседневной работе руководителя высокой идейности, деловитости, трудолюбия и дисциплинированности, высочайшей требовательности к себе, неподкупной честности. Все это составляет прочную жизненную основу авторитета, придает ему действительно весомый, или, как говорят, непререкаемый характер. Понятно, что авторитет не дается вместе с должностью как некий непременный атрибут. Он и не завоевывается раз и навсегда. Его надо подтверждать всю жизнь и всей своей жизнью…

Непременным требованием к руководителю любого ранга является знание им дела. Наряду с этим нужен боевой партийный дух, когда человек внутренне убежден, что он за все в ответе, необходима увлеченность работой, когда не жаль отдавать ей все свои силы, энергию, талант, важна, наконец, любовь к людям, без которой нет по-настоящему прочной обратной связи, и, значит, слова и дела руководителя не находят должного отклика и поддержки. Руководитель должен аккумулировать в своих решениях мнение коллектива, уметь максимально мобилизовывать его творческий потенциал на выполнение стоящих задач. Наша партия готовит и воспитывает замечательные кадры руководителей, подлинных вожаков, умелых организаторов и воспитателей масс, пользующихся глубочайшим авторитетом, искренней любовью и уважением советского народа. Вдохновляющим образцом руководителя является для всех нас Владимир Ильич Ленин. Гениальный теоретик, блестящий стратег и тактик революционной борьбы, создатель нашей партии и государства, великий зодчий социализма, Ленин бесконечно дорог и близок всем людям доброй воли и как самый человечный человек. Бескомпромиссно нетерпим был Ильич ко всякому бюрократизму, администрированию, инертности, фразерству, безответственности.

Известно, что, желая получить краткую характеристику работника, В.И. Ленин как председатель Совнаркома просил дать оценку политических взглядов этого работника, знания им дела, административных способностей, добросовестности. Вообще же всякая работа управления, считал он, требует особых свойств. «…Чтобы управлять, – подчеркивал Владимир Ильич, – нужно быть компетентным, нужно полностью и до точности знать все условия производства, нужно знать технику этого производства на ее современной высоте, нужно иметь известное научное образование»[5].

Эти ленинские требования партия последовательно и твердо проводит в жизнь с первых дней советской власти. Для меня как хозяйственного руководителя, директора завода серьезнейшим и поучительным экзаменом стал, например, отчет перед правительством в мае 1938 года – то есть менее чем через два месяца после назначения. А подготовка к отчету явилась в высшей степени полезной школой не только для меня, но и для всего руководства завода, для его партийной организации, всего коллектива. Мы поставили вопрос так: каждое слово, каждая строчка отчета должны основываться на тщательном анализе состояния дел, на досконально выверенных фактах. На это были мобилизованы все силы.

Думаю, что такая постановка вопроса была единственно правильной. Нельзя начать действительного движения вперед, не дав себе, говоря ленинскими словами, самого точного отчета о положении дел, не признав безбоязненно недостатки, чтобы тверже повести борьбу с ними. Большую роль сыграла продуманная, целенаправленная работа парткома. В.М. Рябикову, партийным активистам удалось поднять коммунистов на борьбу с недостатками, на выполнение и перевыполнение плановых заданий, добиться, чтобы это стало делом чести каждого работника «Большевика».

Перелом в общий настрой коллектива внесла общезаводская партийная конференция. Состоялась она во второй половине апреля. На ней был дан настоящий партийный бой расхлябанности, неисполнительности, неорганизованности, бесхозяйственности. Откровенный, страстный, взыскательный разговор на конференции до глубины души взволновал меня. Я еще раз убедился, какие прекрасные, какие замечательные люди работают рядом со мной. С такими людьми заводу любая задача по плечу.

С этими мыслями я и приехал в Москву. Они не покидали меня ни на мгновение и во время моего доклада правительству. Доклад был остро самокритичным и в то же время взвешенным, аргументированным, содержал ясные, говоря инженерным языком, просчитанные, основанные на реальной оценке сил и возможностей ответы на важнейшие вопросы, связанные с уже осуществляемым улучшением деятельности и дальнейшим развитием завода. Все это явилось результатом коллективной работы многих руководителей, специалистов, рядовых тружеников «Большевика», и я испытывал глубокую благодарность к моим товарищам за оказанную помощь.

В принятом по докладу решении правительства был определен ряд организационных и технических мероприятий, реализация которых способствовала ускоренному совершенствованию производства на «Большевике».

Большую роль в мобилизации коммунистов на выполнение стоящих перед заводом задач сыграла районная партийная конференция, состоявшаяся в мае. На ней меня избрали членом Володарского райкома партии города Ленинграда. Подъему трудовой активности, творческой инициативы способствовали и проведенные на заводе комсомольская конференция, собрания стахановцев, интеллигенции, хозяйственного актива, а также совещания руководящего состава и заводского актива по различным вопросам производственной деятельности.

Важным подспорьем для нас стала развернувшаяся в это же время подготовка к юбилею завода – 75-летию со дня его основания. По этому поводу в конце мая состоялось торжественное собрание. Оно вылилось в волнующий общезаводской праздник. На него мы пригласили ветеранов завода – старых большевиков, участников Обуховской обороны, Октябрьской революции и Гражданской войны, представителей других ленинградских предприятий. Партком поручил мне выступить с докладом.

В докладе особое внимание уделялось раскрытию стоящих перед заводским коллективом задач, необходимости приумножения славных революционных и трудовых традиций старших поколений.

С взволнованными речами выступили бывший слесарь – член петербургского Союза борьбы за освобождение рабочего класса, создатель революционной социал-демократической организации на заводе В.А. Шелгунов и первый красный директор Обуховского завода А.А. Антонов. Тепло поздравили коллектив завода делегаты ряда предприятий Ленинграда и других городов страны, Ленинградский горком партии, видные деятели Коммунистической партии и Советского государства. Прислали приветствия М.И. Калинин, Н.К. Крупская, Е.М. Ярославский.

Главное, чем, на мой взгляд, обогатили юбилейные торжества каждого их участника, – это ясное ощущение сопричастности к славному революционному прошлому завода, понимание личной ответственности за достойное продолжение его традиций.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Наш XX век

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Во имя победы (Д. Ф. Устинов, 2016) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я