Когда пируют львы. И грянул гром

Уилбур Смит

Земля Южной Африки щедро полита кровью – здесь столкнулись интересы тех, кто родился африканцем, и тех, кто пришел с другого континента, чтобы сделать эти территории своей собственностью. Белые переселенцы – буры – успешно сражаются с восставшими зулусами, но позднее унизительное поражение ожидает и самих колонистов. В это жестокое время выпало родиться братьям Шону и Гаррику Кортни. Один стремится к богатству, готовый добыть его любой ценой, другой – к мирной оседлой жизни на своей ферме. Обоим не занимать силы духа, недаром девиз доблестных предков Кортни гласит: «Я выдержу». Но однажды между неразлучными и преданными друг другу братьями словно черная кошка пробежала. Они стали соперниками на долгие годы, и для окружающих их вражда всегда была окутана тайной… «Когда пируют львы», «И грянул гром» – первые два романа из цикла о бесстрашных Кортни, чей славный род восходит к золотому веку пиратства. Романы издаются в новом переводе. Ранее роман «И грянул гром» издавался под названием «Раскаты грома».

Оглавление

  • Когда пируют львы
Из серии: The Big Book

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Когда пируют львы. И грянул гром предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Wilbur Smith

WHEN THE LION FEEDS

Copyright © 1964 by Wilbur Smith

THE SOUND OF THUNDER

Copyright © 1966 by Wilbur Smith

Published in Russia by arrangement with The Van Lear Agency

The moral rights of the author have been asserted

All rights reserved

Серия «The Big Book»

Перевод с английского Виктории Яковлевой

Оформление обложки Ильи Кучмы

Ранее роман «И грянул гром» издавался под названием «Раскаты грома».

© В. Г. Яковлева, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается моей жене Мохинисо.

Она — лучшее, что подарила мне жизнь

Когда пируют львы

Часть первая

Наталь

1

Одинокий фазан, почти касаясь травы, летел вверх по склону холма. Достигнув вершины, он опустил крылья и, вытянув лапки, упал в траву. Двое мальчиков и собака преследовали его от самой долины. Пес, свесив язык сбоку пасти, бежал впереди, а близнецы плечом к плечу неслись за ним, стараясь не отставать. Оба совсем взмокли, на рубашках цвета хаки выступили темные пятна — хотя африканское солнце уже спускалось к горизонту, но все еще изрядно припекало.

Собака учуяла запах птицы и настороженно замерла; секунду она нюхала воздух, потом принялась рыскать в траве. Пес двигался быстро, то вперед, то обратно, резко менял направление; голову он держал у самой земли, где запах ощущался сильнее, только спина и виляющий хвост виднелись над зарослями сухой бурой травы. Близнецы следовали за ним по пятам. Они тяжело дышали, подъем становился все круче и давался им нелегко.

— Рядом держись, не путайся под ногами, — пропыхтел Шон, и Гаррик послушно подался в сторону.

Шон считался старшим, ведь он был на целых четыре дюйма выше ростом и весил на двадцать фунтов больше, а значит, имел право командовать. Он снова обратил все внимание на собаку:

— Тинкер, ищи, ищи! Поднимай!

Хвост Тинкера показал, что пес понял команды Шона, однако собачий нос продолжал исследовать землю. Близнецы следовали за ним, напряженно ожидая, когда поднимется птица. Палки они держали наготове и шаг за шагом бесшумно продвигались вперед, стараясь и дышать как можно тише. Вот Тинкер обнаружил птицу: фазан притаился среди травы, плотно прижавшись к земле. Собака в первый раз за все время подала голос и прыгнула вперед, а птица, шумно хлопая крыльями, вихрем взлетела над травой.

Шон бросил первый; короткая палка с набалдашником пронеслась мимо. Фазан вильнул, бешено молотя по воздуху крыльями, и тут свою палку швырнул Гаррик. Вращаясь колесом, палка со свистом полетела вверх и шмякнула прямо в толстое бурое тело фазана. Птица кувыркнулась в воздухе, во все стороны полетели перья, и фазан упал на землю. Мальчики, а с ними собака рванули к нему. Короткими скачками фазан с перебитыми крыльями пытался удрать, скрыться в густой траве, но возбужденные мальчики, издавая громкие крики, не отставали. Шон поймал птицу первый. Быстрым движением он свернул ей шею и теперь стоял и заливался смехом, держа в руках еще теплую тушку и поджидая Гаррика.

— Диги-диги-дон, Гарри, отличный бросок!

Тинкер, нетерпеливо подпрыгивая, вертелся вокруг него — ему очень хотелось поскорей обнюхать птицу. Шон протянул тушку собаке, и та тут же уткнула нос в перья. Как следует обнюхав добычу, пес раскрыл пасть и попытался взять птицу, но Шон оттолкнул его голову и бросил птицу Гаррику. Тот повесил ее на пояс рядом с остальными.

— Как думаешь, сколько до него было, футов пятьдесят? — спросил Гаррик.

— Вряд ли, — засомневался Шон. — Футов тридцать, не больше.

— А я думаю, не меньше пятидесяти. Ты с такого расстояния ни разу сегодня не попал.

Успех слегка вскружил Гаррику голову. Улыбка на губах Шона завяла.

— Да? — спросил он.

— Да! — ответил Гаррик.

Тыльной стороной руки Шон отбросил волосы со лба. Черные и мягкие, они вечно падали ему на глаза.

— А на берегу реки? Там было в два раза дальше!

— Да? — спросил Гаррик.

— Да! — воинственно ответил Шон.

— Если ты такой меткий, чего же промазал в этого, а? Ты же первый бросал. И промазал, вот!

Раскрасневшееся лицо Шона помрачнело, и Гаррик понял, что, пожалуй, зашел слишком далеко. Он сделал шаг назад.

— Может, поспорим? — предложил Шон.

Гаррик не совсем понимал, о чем Шон хочет спорить, но по опыту знал, что любой спор у них закончится дракой. Так что спорить с Шоном выходило себе дороже, Гаррик почти всегда проигрывал.

— Ладно, уже поздно. Надо идти домой. Опоздаем к ужину, от папы влетит.

Шон стоял в нерешительности; Гаррик сбегал за своей палкой, поднял ее и зашагал в сторону дома. Шон побежал за ним, быстро догнал и вырвался вперед. Шон всегда и во всем был первый. Он убедительно доказал свое превосходство в искусстве метания палки и теперь был готов помириться.

— Как думаешь, какой масти жеребенок родится у Джипси? — спросил он, оглянувшись через плечо.

Гаррик с радостью принял предложение мира, и братья начали дружелюбно обсуждать будущего жеребенка и еще много всяких других, не менее важных предметов. Они бежали не останавливаясь, лишь на часок сделали привал в тенистом местечке на берегу реки, чтобы поджарить парочку фазанов, за которыми гонялись весь день: следовало подкрепиться.

Здесь, на плато, перед ними расстилались луга, покрывающие невысокие округлые холмы, по склонам которых приходилось то карабкаться вверх, то спускаться в долины. Дул ветерок, раскачивая стебли высокой, по пояс, травы, сухой и легкой, цвета спелой пшеницы. Луга тянулись у них за спиной и по обе стороны до самого горизонта, а прямо перед ними начинался крутой обрыв. Он спускался уступами, сначала почти отвесно, потом постепенно выравнивался, переходя в долину, по которой текла река Тугела. До реки было еще миль двадцать, но сегодня в воздухе висела какая-то дымка, скрывающая реку. За Тугелой, раскинувшись далеко на север и сотню миль к востоку до самого океана, располагалась страна зулусов, Зулуленд. Река служила границей. Отвесную сторону обрыва сплошь покрывали вертикальные расщелины, густо заросшие кустарником с желтовато-зелеными листьями.

Внизу, в двух милях по низине, располагалась усадьба и ферма Теунис-Крааль. Большой дом увенчивала остроконечная голландская крыша, гладко крытая соломой. На небольшом огороженном лугу паслись лошади, много лошадей — отец близнецов был человек не бедный. Дым от открытых очагов, где готовилась пища и стоял домик для прислуги, голубоватыми струйками поднимался в небо, и до слуха доносились отдаленные удары топора — кто-то колол дрова.

Шон остановился на краю обрыва и сел на траву. Ухватился за босую грязную ногу, подтянул ее ближе. На пятке виднелась ранка, из которой он днем вытащил острую колючку, и теперь отверстие было забито грязью. Гаррик уселся рядом.

— Ага, небось больно будет, когда мама прижжет тебе йодом! — злорадно заявил он. — Да еще придется эту грязь вычищать иголкой. Спорим, будешь орать как резаный!

Шон и ухом не повел. Поднял стебелек травы и принялся тыкать им прямо в рану. Гаррик наблюдал за ним с интересом.

Близнецы совсем не походили друг на друга. Шон взрослел на глазах, превращаясь в мужчину: плечи раздались и налились силой, а под детским жирком уже крепла мощная мускулатура. Он выглядел очень живописно: черноволосый, загорелый до смуглости от жаркого солнца, губы яркие, щеки светятся, играя молодой кровью под кожей, а глаза синие — нет, скорее темно-синие, вплоть до фиолетового, цвета индиго, как тень облака, упавшая на гладь горного озера.

Гаррик же обладал худощавым телосложением, запястья и лодыжки его скорее подошли бы девочке. Волосы неопределенного цвета с каштановым отливом заметно редели на затылке; на щеках цвели веснушки; нос и веки, обрамляющие бледно-голубые глаза, вечно имели розовый цвет из-за аллергии.

Гаррик довольно быстро потерял интерес к хирургическим манипуляциям Шона. Протянув руку, он потеребил одно из висячих ушей Тинкера, и ритм частого дыхания собаки сразу сбился: пес два раза сглотнул, и с кончика его языка сорвалась капля слюны. Гаррик поднял голову и посмотрел вниз, на склон. Чуть пониже от того места, где они сидели, начиналась поросшая кустарником лощина. У Гаррика перехватило дыхание.

— Шон, смотри, вон там, рядом с кустом! — проговорил он дрожащим от волнения шепотом.

— Что? — Шон вздрогнул, поднял голову и сразу увидел, на что показывает брат. — Подержи Тинкера, — велел он.

Гаррик схватил собаку за ошейник и притянул к себе ее голову — не дай бог, увидит и бросится в погоню.

— Это самая большая старая антилопа в мире, — прошептал он.

Шон не отвечал, поглощенный зрелищем.

Сквозь густые заросли кустарника осторожно пробирался крупный бушбок, самец пестрой антилопы, весь черный от старости; пятна на его бедрах поблекли и стали похожи на выцветшие отметины мелом. Уши настороженно торчали, а вьющиеся змейкой рога высоко вздымались над головой. Огромный, почти как лошадь, он грациозной поступью вышел на открытое пространство. Остановившись, великолепное животное повело головой из стороны в сторону: нет ли где опасности? Потом рогатый красавец легкой рысью затрусил наискось вниз по склону и скрылся в другой такой же лощине.

Секунду близнецы сидели совершенно неподвижно, а потом вдруг одновременно и горячо заговорили:

— Ты видел? Ты его видел? Видел рога?

— Так близко от дома… а мы и не знали…

Мальчики вскочили на ноги, продолжая возбужденно тараторить. Тинкер, заразившись волнением юных хозяев, принялся с лаем носиться вокруг них. Спустя несколько секунд общей сумятицы Шон овладел ситуацией, просто-напросто перекричав своих оппонентов:

— Спорим, он каждый день прячется там в лощине! Спорим, сидит там весь день и выходит только по ночам? Ну-ка, пойдем проверим.

И Шон первым стал спускаться по склону.

Лежбище, где прятался бушбок, они нашли у самой кромки кустарников, в небольшой укромной нише: здесь царил прохладный полумрак, землю устилал ковер из опавших листьев. Почва была утоптана копытами и усеяна его пометом, а там, где он лежал, в земле осталась вмятина. На листьях, разбросанных по земле, виднелись волоски с седыми кончиками. Шон опустился на колени и поднял один из них.

— Его надо поймать, но вот как? — сказал он.

— Выкопать яму и посредине вбить острый кол, — нетерпеливо предложил Гаррик.

— А кто будет копать, ты, что ли? — спросил Шон.

— Ну да, а ты будешь помогать.

— Вообще-то, яму копать тут надо большую, — с сомнением проговорил Шон.

Наступило молчание: оба прикидывали, сколько придется трудиться, копая ловушку. Но больше уже ни тот ни другой об этом не заговаривали.

— Можно еще позвать ребят из города и устроить облаву с собаками, — сказал Шон.

— Да сколько раз мы с ними охотились? Сотни раз, наверно, а даже ни одного паршивого дукера[1] не поймали. Что уж тут говорить про бушбока! — Гаррик помолчал, потом неуверенно продолжил: — А еще помнишь, что тогда этот зверь сделал с Франком ван Эссеном? Когда выдернул рога, пришлось вталкивать ему внутренности обратно в живот.

— Ты чего, боишься? — спросил Шон.

— Сам ты боишься! — взвился было Гаррик, но тут же быстро добавил: — Вот это да! Уже совсем темно. Надо бежать.

И братья торопливо стали спускаться в долину.

2

Шон лежал в темноте, через всю комнату уставившись в серый прямоугольник окна. В небе ярко сиял месяц. Ему не спалось — мысли продолжали вертеться вокруг бушбока.

Мимо двери в спальню прошли родители; мачеха что-то сказала, и отец засмеялся в ответ: смех Уайта Кортни был низкий, как далекий раскат грома.

Слышно было, как закрылась дверь в их комнату. Шон сел на кровати:

— Гаррик!

Ответа не было.

— Гаррик!

Он поднял с пола ботинок и швырнул в кровать брата. Оттуда послышалось сердитое ворчание.

— Гаррик!

— Чего еще?

Голос Гаррика был сонный и недовольный.

— Я вот о чем подумал… завтра же пятница.

— Ну и что?

— Папа с мамой поедут в город. Их целый день не будет дома. Можно взять папино ружье и устроить засаду на этого зверя.

Кровать Гаррика тревожно заскрипела.

— Ты что, с ума сошел? — Голос Гаррика выдал его потрясение и страх. — Папа убьет нас, если узнает, что мы брали ружье.

Но он понимал, что придется искать доводы посильней, чем этот, — брата так просто не переубедишь. Наказания Шон тоже боялся, конечно, и старался до этого не доводить, но шанс взять бушбока казался слишком заманчивым, чтобы испугаться правой руки отца. Гаррик застыл в постели, лихорадочно подыскивая нужные слова:

— А патроны где возьмешь? У папы они под замком.

Неплохой аргумент… Но Шон сразу парировал:

— Я знаю, где лежат два патрона с картечью, он про них забыл. В столовой, в большой вазе. Они там уже больше месяца.

Гаррика бросило в пот. Он уже ярко представлял себе, как плетка со свистом хлещет его по голой заднице, а отец считает удары: восемь, девять, десять…

— Шон, прошу тебя, давай придумаем что-нибудь другое…

Шон поудобней устроился на подушках. Он уже принял решение.

3

Уайт Кортни подал жене руку и помог сесть на переднее сиденье легкой двуколки. Ласково потрепав женщину по руке, зашел с другой стороны, где должен сидеть возница, остановился, чтобы приласкать лошадей, и надел на лысеющую голову шляпу. Человек он был крупный, и когда вскарабкался на свое место, двуколка под его весом сразу просела. Он подобрал вожжи, обернулся, и глаза его над большим крючковатым носом весело посмотрели на стоящих рядышком на веранде близнецов.

— А вас, джентльмены, я бы хотел попросить: уж сделайте одолжение, держитесь подальше от баловства хотя бы несколько часов, пока нас с матерью не будет дома.

— Да, папа, — послушным дуэтом отозвались мальчики.

— Шон, если, не дай бог, тебе придет в голову еще раз залезть на большой эвкалипт, пеняй на себя, ты меня понял?

— Хорошо, папа.

— И ты, Гаррик… давай больше не будем экспериментировать с производством пороха, договорились?

— Да, папа.

— И нечего делать невинные глазки. Это меня очень беспокоит, черт побери!

Уайт легонько коснулся плетью блестящих лошадиных крупов, и двуколка, тронувшись с места, покатила по дороге на Ледибург.

— А про то, что нельзя брать ружье, он ничего не сказал, — с облегчением прошептал Шон. — Теперь нам с тобой главное — не напороться на слуг. Если они нас увидят, поднимут шум. Подойди к окну в спальню, я тебе его передам.

Всю дорогу к обрыву Шон и Гаррик спорили. Шон нес ружье на плече, обеими руками держась за приклад.

— Это я все придумал, разве нет? — заявлял он.

— А я зато первый увидел зверя, — возражал Гаррик.

Он снова осмелел. С каждым шагом, отдалявшим его от дома, страх наказания все больше улетучивался.

— Это не считается, — стоял на своем Шон. — Ружье взять придумал я, значит и стрелять буду я.

— Ну почему это всегда тебе достается самое интересное? — гнул свое Гаррик.

Шона этот вопрос возмутил до глубины души.

— А помнишь, когда ты увидел возле реки гнездо ястреба, я же разрешил тебе полезть за ним, разве нет? А когда ты нашел теленка дукера, я же разрешил тебе его покормить! Скажешь, нет? — наступал он.

— Ну да. А раз я первый увидел бушбока, почему ты не даешь мне стрельнуть?

Шон молчал. Он ума не мог приложить, что делать с тупым упрямством брата, и еще крепче сжимал приклад ружья. А Гаррик понимал: чтобы победить в споре, надо отобрать у Шона оружие. Он совсем приуныл.

У подножия обрыва Шон остановился между деревьями и посмотрел через плечо на брата:

— Ну что, помогать будешь? Или мне одному все делать?

Гаррик опустил голову и пнул ногой сухую ветку. Громко шмыгнул носом, полным соплей, — по утрам его аллергия всегда усиливалась.

— Ну? — наступал Шон.

— Что надо делать?

— Стой здесь и медленно считай до тысячи. А я пройду по склону и притаюсь там, где вчера мы видели бушбока. Кончишь считать — иди вверх к оврагу. Примерно на полпути к нему начинай кричать. Бушбок пойдет тем же путем, что и вчера… все понял?

Гаррик неохотно кивнул.

— Цепочку для Тинкера взять не забыл?

Гаррик достал цепочку из кармана. Увидев ее, собака сразу попятилась. Шон схватил пса за ошейник, и Гаррик закрепил цепь. Тинкер прижал уши и с укором посмотрел на хозяев.

— Смотри не отпусти. Старый бушбок быстро насадит его на рога. Все, начинай считать.

И Шон полез вверх. Он старался держаться как можно левее от оврага. Трава под ногами скользила, тяжелое ружье тянуло вниз, под ноги попадалось много острых камешков. Он больно стукнулся пальцем о булыжник, и ссадина начала кровоточить, но мальчик упорно продвигался все выше. На краю кустарниковых зарослей стояло засохшее дерево, которое Шон выбрал ориентиром, показывающим лежбище бушбока.

Добравшись до места прямо над лежбищем, мальчик остановился на самом гребне склона: здесь, по его расчетам, гуляющая под ветром трава скроет силуэт его головы на фоне неба. После такого подъема следовало перевести дух. Успокаивая дыхание, Шон поискал глазами вокруг и обнаружил камень размером с пивную бочку — на нем можно было пристроить ружье. Не теряя времени, он притаился за валуном. Уложив на камень двойной ствол, мальчик направил его вниз и повел им сначала влево, потом вправо, чтобы убедиться, что сектор обстрела чист. Он представил себе, как бежит бушбок под его прицелом, и ощутил, как руки от ладоней до плеч и до самой шеи задрожали от возбуждения.

— Не промажу, — прошептал он. — Он пойдет медленно, скорей всего рысью. Надо только попасть прямо в спину, между лопатками.

Шон переломил ружье, достал из кармана рубашки два патрона, вставил в патронники стволов и привел оружие в боевое положение. Чтобы взвести два изящных ударника, пришлось изо всех сил надавить пальцами обеих рук, и у него получилось: теперь можно было стрелять. Он снова положил ружье перед собой на камень и посмотрел вниз. С левой стороны расщелина казалась темно-зеленым пятном на склоне, а прямо внизу перед ним находился открытый участок, заросший травой: по нему-то бушбок и пойдет. Мальчик нетерпеливо отбросил со лба влажные от пота, падающие на глаза волосы.

Медленно шли минуты.

— Какого черта, что он там делает? Этот Гарри… такой иногда дурачок! — пробормотал Шон.

Гаррик словно подслушал его: снизу донесся крик. Негромкий, приглушенный зарослями и расстоянием. Гавкнул разок и Тинкер, но без особого энтузиазма. Настроение у пса было так себе: кому понравится сидеть на цепи, когда тут такие дела? Шон ждал, положив палец на спусковой крючок и внимательно глядя на край буша. Гаррик крикнул еще раз — и тут из зарослей выскочил бушбок.

Зверь быстро приближался с высоко задранной головой — длинные рога легли на его спину. Шон смещался в сторону, двигая ствол за бегущим животным и целясь ему прямо в черное плечо. Решив, что пора, он выстрелил из левого ствола — сильная отдача отбросила его назад, он потерял равновесие и упал; грохот выстрела оглушил стрелка, дым сгоревшего пороха ударил в лицо. Крепко сжимая ружье, мальчик поспешно вскочил на ноги. Бушбок лежал внизу, в траве, — он жалобно, как овца, блеял, сильные изящные ноги дергались в предсмертной агонии.

— Попал! — закричал Шон. — С первого выстрела! Гаррик! Гаррик! Я попал, попал!

Таща за собой Гаррика, из кустов выскочил Тинкер, и Шон, продолжая кричать, бросился к ним. Под ногу ему попался камень: споткнувшись, он полетел на землю. Ружье вырвалось из рук и выстрелило из второго ствола. Выстрел прозвучал еще оглушительнее первого.

Шон кое-как поднялся на ноги и увидел, что Гаррик сидит на траве и, глядя на свою ногу, стонет. Заряд врезался прямо в нее, превратив в лохмотья плоть пониже колена: в разорванной ране виднелись белые осколки раздробленной кости, наружу толчками вытекала темная густая кровь.

— Я не хотел… О боже, Гаррик, я же не хотел. Я просто споткнулся. Честное слово, споткнулся.

Шон не мог оторвать глаз от ноги брата. Он побледнел как полотно, широко открытые глаза переполнял ужас. А кровь все текла, заливая траву.

— Останови кровь! Шон, останови кровь! Пожалуйста! О-о-о, как больно! Шон, пожалуйста, останови кровь!

Спотыкаясь, Шон подошел к брату. К горлу подступила тошнота. Торопливо расстегнув и сняв ремень, он перетянул ногу Гаррика; кровь, теплая и липкая, окрасила его руки. С помощью ножа, не вынимая его из ножен, он туго закрутил ремень. Кровотечение ослабло, и он подтянул еще туже.

— О Шон, как мне больно! Как больно…

Лицо Гаррика было белое как воск; его охватила мелкая дрожь, холодный страх сковал его тело.

— Сейчас приведу Джозефа, — запинаясь, проговорил Шон. — Я быстро, постараюсь как можно быстрей. О господи, прости меня, Гаррик!

Шон вскочил на ноги и побежал. Упал, перевернулся, снова вскочил и со всех ног бросился по направлению к дому.

Вернулся Шон примерно через час. Он привел с собой трех слуг-зулусов. Повар Джозеф прихватил одеяло. Он обернул им раненого и поднял; Гаррик потерял сознание, нога свободно качнулась в воздухе.

Они тронулись вниз по склону к дому. Шон бросил взгляд на равнину. На дороге в Ледибург виднелись клубы пыли. Это один из конюхов поскакал в город, чтобы сообщить о случившемся Уайту Кортни.

Когда Уайт Кортни вернулся в Теунис-Крааль, все ждали его на веранде. Гаррик уже пришел в сознание. Он лежал на кушетке; лицо его было белым, и кровь сочилась сквозь одеяло. Кровью была испачкана одежда Джозефа, высохшие и почерневшие бурые пятна покрывали руки Шона.

Уайт Кортни взбежал на веранду и, наклонившись над Гарриком, откинул конец одеяла. Секунду стоял, вытаращив глаза, потом очень осторожно укрыл ногу снова.

Уайт поднял Гаррика и понес к двуколке. Джозеф пошел за ним, и они вдвоем усадили мальчика на заднем сиденье. Джозеф придерживал его, пока мачеха укладывала его раненую ногу себе на колени, чтобы не болталась при езде. Уайт Кортни быстро влез на сиденье возницы и взял в руки вожжи; прежде чем двуколка тронулась, он повернулся и посмотрел на Шона, который все еще стоял на веранде. Отец ничего не сказал, но взгляд его был столь страшен, что Шон съежился и опустил глаза. Уайт Кортни хлестнул лошадей, и они помчались в Ледибург. Он яростно гнал вперед, и встречный ветер трепал ему бороду.

Шон стоял и смотрел им вслед. Вот они пропали за деревьями, а он все не уходил с веранды. Наконец мальчик резко сорвался с места. Выскочив через кухню во двор, он добежал до сарая со сбруей, сдернул с вешалки уздечку и кинулся к загону для лошадей. Выбрав гнедую кобылу, Шон загнал ее в угол ограды, и там ему удалось обхватить ее рукой за шею. Он вставил удила ей в рот и, застегнув подбородный ремешок, влез на ее неоседланную спину.

Шон ударил кобылу пятками по бокам и галопом направил к калитке, стараясь приноровиться к ритму движения лошади, то откидываясь назад, то приникая всем телом к ее шее. Он собрался с силами, развернул кобылу и погнал ее по дороге на Ледибург.

До города было всего восемь миль, и двуколка приехала раньше. Шон обнаружил ее возле хирургической клиники доктора ван Ройена: лошади тяжело дышали, их бока потемнели от пота. Шон соскочил с кобылы, поднялся по ступенькам к двери и потихоньку открыл ее. В помещении стоял густой сладковатый запах хлороформа. Гаррик лежал на столе, возле него по обе стороны стояли Уайт и его жена, а врач мыл руки в эмалированном тазике у стены. Ада Кортни тихонько плакала, щеки ее блестели от слез. Все сразу повернулись к стоящему в дверях Шону.

— Подойди сюда, — произнес Уайт Кортни тихим, бесцветным голосом. — Встань здесь, рядом со мной. Сейчас твоему брату отрежут ногу, и, видит бог, я хочу, чтобы ты стоял и смотрел, как это делают, не пропустил ни секунды, слышишь?

4

В Теунис-Крааль Гаррика привезли ночью. Уайт Кортни ехал очень медленно, осторожно, и весь долгий путь домой Шон тащился позади двуколки. В тоненькой рубашке защитного цвета он очень замерз. Но гораздо хуже ему было от того, что он недавно видел. На предплечье остались синяки — это отец, заставляя смотреть, крепко держал его за руку.

Слуги зажгли на веранде лампы. Они стояли, прячась в тени, молчаливые и встревоженные. Уайт понес завернутого в одеяло мальчика по ступенькам вверх, и один из них выступил вперед.

— Как нога? — тихо спросил он по-зулусски.

— Отрезали, — хрипло ответил Уайт.

Послышался общий вздох, и снова раздался тот же голос:

— Как он?

— Живой, — ответил Уайт.

Он пронес Гаррика в комнату, отведенную для гостей и больных. Встал посредине и так и стоял с мальчиком на руках, пока жена стлала на кровати свежие простыни, потом уложил сына и накрыл его одеялом.

— Что еще можно для него сейчас сделать? — спросила Ада.

— Теперь остается только ждать.

Ада взяла мужа за руку.

— Господи, прошу Тебя, не дай ему умереть, — прошептала она. — Он же еще совсем маленький.

— Это все Шон! — вскрикнул Уайт. Гнев его вспыхнул с новой силой. — Гаррик сам до такого никогда бы не додумался!

Он попытался освободиться от руки жены.

— Что ты собираешься делать?

— Сейчас пойду и вздую его как следует! Выпорю до полусмерти!

— Прошу тебя, не надо.

— Как это не надо?!

— Ему и так хватило. Ты видел его лицо?

Уайт устало опустил плечи и сел в кресло рядом с кроватью. Ада притронулась к его щеке:

— Я сама посижу с Гарриком. А ты пойди поспи, дорогой.

— Нет, — сказал Уайт.

Она присела рядышком, и Уайт обнял ее за талию. Супруги долго так сидели и наконец уснули возле кровати, обнявшись в кресле.

5

Последующие несколько дней ничего хорошего не принесли. Гаррик впал в беспамятство, его охватила горячка, он стал бредить. Мальчик тяжело дышал, мотал пылающей головой из стороны в сторону, стонал и кричал, обрубок ноги распух до того, что швы на нем опасно натянулись, — казалось, еще немного, и они порвут раздувшуюся плоть. Гной испачкал простыни желтыми пятнами, от которых шла отвратительная вонь.

Все это время Ада буквально не отходила от мальчика. Она вытирала с лица раненого пот, меняла на культе повязки, поила водой и успокаивала, когда он бредил. От усталости и тревоги вокруг глубоко запавших глаз женщины появились темные круги, но она ни на минуту не оставляла пасынка. Уайт же не в силах был это переносить. Как и всякий мужчина, он страшился самого вида страданий, боялся, что задохнется в смрадном воздухе комнаты, где лежал больной сын. Примерно каждые полчаса он входил, несколько секунд стоял возле кровати и спешно удалялся, продолжая беспокойно блуждать по дому. Ада слышала, как тяжело ступает ее муж по коридорам.

Шон тоже не выходил из дому. Он тихо сидел на кухне или в дальнем углу веранды. Никто с ним не заговаривал, даже слуги; когда же он пытался прокрасться в комнату, чтобы увидеться с Гарриком, за ним всегда кто-нибудь следовал. Он чувствовал себя совсем одиноким, отчаянно одиноким, как человек, на котором лежит вина за случившееся. Ему казалось, что Гаррик умрет, — зловещая тишина, повисшая над Теунис-Краалем, говорила об этом. На кухне смолкла болтовня слуг, не гремела посуда, не раздавался густой, низкий смех отца, даже собаки как-то притихли. Словно в Теунис-Краале поселилась сама смерть. Шон остро чуял ее присутствие, когда из комнаты Гаррика через кухню проносили грязные простыни, издающие терпкий мускусный запах — так пахнут животные. Иногда он даже почти видел ее: в яркий солнечный день, сидя на веранде, он ощущал и даже наблюдал краем глаза, как она тенью крадется мимо веранды. Смерть все еще не имела отчетливой формы. Она являлась в виде постепенно сгущающегося вокруг дома мрака или холода, словно накапливая силы, чтобы забрать брата с собой.

На третий день Уайт Кортни со страшным ревом выскочил из комнаты Гаррика. Он пробежал по всему дому на конный двор.

— Карли! Где ты? Седлай скорей Руберга! Да скорей же, черт бы тебя побрал! Он умирает… ты меня слышишь? Он умирает!

Шон не сдвинулся с места — он сидел у стены рядом с черным ходом. Рука его стиснула шею Тинкера, и собака холодным носом уткнулась ему в щеку; он видел, как отец вскочил на жеребца и куда-то поскакал. Копыта застучали по дороге на Ледибург, постепенно стихая. Когда конский топот совсем затих вдали, Шон встал и проскользнул в дом. Прокравшись к двери Гаррика, он послушал, потом потихоньку открыл дверь и вошел. Ада повернула к нему усталое лицо. За эти дни она постарела, ей уже никак не дать было тридцати пяти, но волосы ее были все так же зачесаны назад в аккуратный пучок на затылке, платье сохраняло опрятность и чистоту. Несмотря на крайнее утомление, она оставалась такой же красивой женщиной, как всегда. Все та же мягкая доброта светилась в ее глазах; ни страдания, ни тревога не могли сокрушить ее. Она протянула Шону руку, он перекрестился и встал рядом с ее креслом, глядя на Гаррика. Шон сразу понял, почему отец поскакал за врачом. В комнате явно присутствовала смерть — над кроватью повис жуткий ледяной холод. Гаррик лежал совершенно недвижимый — лицо пожелтело, глаза закрыты, потрескавшиеся губы пересохли.

Чувство вины и отчаянного одиночества еще более остро охватило Шона, комком подкатило к горлу и вырвалось глухим рыданием; он упал на колени, уткнулся лицом Аде в ноги и безутешно расплакался. Он плакал в последний раз в жизни, плакал, как плачет взрослый мужчина, мучительно и горько, и каждое рыдание разрывало ему грудь.

Уайт Кортни вернулся из Ледибурга с врачом. Шона снова выставили из комнаты и закрыли дверь. Он не спал всю ночь и слышал возню в комнате Гаррика: до него доносилось бормотание голосов, шарканье подошв о желтые доски пола.

Утром все улеглось. Жар у раненого спал, и Гаррик остался живой. Правда, едва живой — глаза ввалились будто в черные ямы, лицо напоминало череп скелета.

Тело его и разум так никогда до конца не поправятся после этой жуткой, безжалостной ампутации…

Выздоровление шло медленно. Прошла неделя, пока Гаррик окреп достаточно, чтобы есть самостоятельно.

И в первую очередь ему не хватало брата.

— А где Шон? — Эти слова стали первыми, которые он смог произнести, да и то шепотом.

И Шон, все еще тихий и присмиревший, просидел с ним несколько часов кряду. Потом, когда Гаррик уснул, Шон выскользнул из комнаты и отправился к себе. Прихватив удочку, охотничьи метательные палки и Тинкера, лающего за спиной, он отправился в вельд. То, что он заставил себя так долго просидеть в комнате рядом с больным братом, было мерой его раскаяния. Это мешало ему, как путы на ногах юного жеребенка, — никто никогда не узнает, чего ему стоило это неподвижное сидение у постели Гаррика, тогда как организм требовал своего: он весь пылал нерастраченной энергией, не давая покоя мыслям.

Скоро Шон снова стал ходить в школу. Он уезжал утром в понедельник, когда еще было темно. Гаррик прислушивался к звукам его отъезда, фырканью и ржанию лошадей за окном, голосу Ады, повторяющей последние наставления:

— Под рубашки я положила бутылочку с микстурой от кашля, передай ее Фрейлейн, как только распакуешь вещи. А уж она позаботится, чтобы ты при первых же признаках простуды принимал лекарство.

— Да, мама.

— В маленьком чемоданчике ровно шесть нижних рубашек. Каждый день надевай чистую.

— Нижние рубашки — это для маменькиных сынков.

— Делайте, что вам говорят, молодой человек, — прозвучал голос Уайта. — И поторопитесь с овсянкой. Пора выезжать, если мы хотим добраться до города к семи часам.

— А можно с Гарриком попрощаться?

— Ты уже вечером попрощался, а сейчас он спит.

Гаррик открыл было рот, чтобы крикнуть, но понял, что его никто не услышит. Он тихонько лежал, слушая звуки отодвигаемых из-под обеденного стола стульев, шаги вереницы ног, проходящих на веранду, голоса прощающихся и, наконец, скрип и скрежет колес по гравию, когда двуколка тронулась по подъездной дорожке. Вот Шон с отцом и уехали, и снова настала полная тишина.

Теперь единственными светлыми пятнами в унылом и бесцветном существовании Гаррика стали выходные дни. Он ждал их с жадным нетерпением, и один выходной от другого отделяла целая вечность — для юных существ, как и для больных, время тянется медленно. Ада и Уайт немного догадывались о его чувствах. Благодаря им в его комнате сосредоточилась почти вся домашняя жизнь: из гостиной они перенесли сюда два пухлых кожаных кресла, поставили их по обе стороны его кровати и вечера проводили здесь. Уайт сидел с трубкой в зубах и стаканом бренди у локтя — он выстругивал деревянный протез и часто смеялся своим басистым смехом; Ада устраивалась с вязаньем, и оба пытались расшевелить Гаррика беседой, вслух вспоминая о разных интересных и забавных случаях. Возможно, именно сознательные попытки являлись причиной их неудачи, а может быть, помехой стал возрастной разрыв между ними и мальчиком: в их годы практически невозможно его преодолеть. Всегда существует некая сдержанность, некий барьер между миром взрослых и полным тайн и секретов миром юности. Гаррик, конечно, смеялся с ними, поддерживал разговор, но это было совсем не то… вот если бы сейчас здесь был Шон!

Днем Ада была занята большим хозяйством; пятнадцать тысяч акров земли и две тысячи голов крупного рогатого скота требовали зорких глаз ее и Уайта. В эти долгие часы Гаррик особенно ощущал свое одиночество. И если бы не книги, он, возможно, долго не вынес бы такого времяпровождения. Читал он все подряд, все книги, которые приносила ему Ада: Стивенсона, Свифта, Дефо, Диккенса и даже Шекспира. Многого в этом чтиве он не вполне понимал, но читал все равно запоем, и опиум печатного слова помогал ему пережить долгие дни до пятницы, когда возвращался домой Шон.

С приездом Шона словно сильный ветер проносился по дому. Хлопали двери, лаяли собаки, брюзжали слуги, и чьи-то ноги топали вверх и вниз по лестницам. Бо́льшую часть шума производил сам Шон, но в этом у него были помощники. Вместе с Шоном нередко приезжали его одноклассники, такие же подростки, как и он сам. Авторитет Шона они признавали с такой же, как и Гаррик, охотой, и причиной тому были не только его крепкие кулаки, но и заразительный смех и всегда сопровождающее его чувство веселого возбуждения. В то лето они приезжали особенно часто, иногда по трое, сидя, как стайка воробьев на заборе, на спине неоседланной лошадки. Но в этот раз их привлекло сюда еще кое-что, а именно культя Гаррика. И Шон этим очень гордился.

— Вот здесь врач зашивал, — указывал он на ряд отметин, которые остались от швов и располагались вдоль розового шрама.

— А можно потрогать?

— Только не сильно, а то опять вскроется.

Гаррик за всю свою жизнь не получал столько внимания. Он так и сиял, обводя взглядом окруживших его мальчиков, которые с серьезными лицами, широко раскрыв глаза, глядели на него.

— Странное чувство, как будто жжется.

— Больно было?

— А как он отрезал кость… топором отрубил?

— Нет. — Шон был здесь единственный, кто мог отвечать на вопросы о всяких технических подробностях. — Пилой отпилил. Ну, как деревяшку.

Он рукой показал, как это было.

Но, увы, даже такой захватывающий предмет не смог удержать их надолго, и довольно скоро ребята забеспокоились, засуетились:

— Слышь, Шон, а мы с Карлом знаем, где гнездо с птенцами! Пойдем посмотрим?

— А потом лягушек ловить!

— А хотите, посмотрим мои марки? — вставлял Гаррик, чувствуя подступающее отчаяние. — Они вон там, в шкафу.

— Не-а, мы на той неделе их уже видели. Ну что, пошли?

Но тут Ада, которая слышала с кухни весь разговор через открытую дверь, принесла угощение. Пончики, жаренные в меду, шоколадное печенье с мятной глазурью, арбуз и еще с полдюжины всяких вкусностей. Она-то знала, что дети не уйдут, пока не прикончат все сладости; знала и то, что животы у них, скорее всего, разболятся, но это все-таки лучше, чем если бы Гаррик остался лежать один и слушал, как все остальные отправляются гулять на холмы.

Выходные пролетали незаметно, как вздох. И для Гаррика начиналась очередная долгая неделя одиночества.

Миновало восемь таких безотрадных недель, когда наконец доктор ван Ройен разрешил ему днем сидеть на веранде. И перед Гарриком вдруг открылась реальная перспектива выздоровления. Деревянная нога, которую строгал Уайт, была почти готова. Отец сделал кожаный стакан, куда должна вставляться культя, закрепил его на деревяшке медными гвоздиками с плоскими шляпками. Работал он аккуратно и тщательно, подгоняя кожаную часть протеза по культе и приспосабливая ремни, которые должны удерживать его на месте.

Тем временем Гаррик тоже не терял времени: он упражнялся на веранде, прыгал на одной ноге рядом с Адой, обняв ее рукой за талию и сосредоточенно сжав зубы; веснушки на его лице, давно не видевшем солнца, стали особенно заметны. Два раза в день Ада усаживалась на подушку напротив сидящего в кресле Гаррика и массировала культю денатурированным метиловым спиртом, чтобы она стала плотнее и быстрей приспособилась к соприкосновению с жестким кожаным стаканом.

— Вот Шон удивится, а? Когда увидит, что я хожу.

— Да все удивятся, конечно, — кивала Ада.

Она подняла голову и, не переставая массировать, улыбнулась.

— А можно сейчас попробовать? Тогда в субботу, когда он приедет, я смогу сходить с ним на рыбалку.

— Знаешь, Гаррик, не стоит сразу ждать многого. Поначалу будет совсем не просто. Придется долго учиться ходить на протезе. Это как ездить верхом — вспомни, сколько раз ты падал, пока не научился.

— Но ведь можно начать прямо сейчас?

Ада взяла бутылку со спиртом, налила немножко в пригоршню и нанесла жидкость на культю.

— Придется немного подождать. Вот приедет доктор ван Ройен, посмотрит и скажет, можно или нет. Потерпи, уже скоро.

Так оно и вышло. Приехал доктор ван Ройен, осмотрел культю. И поговорил с Уайтом, когда тот провожал его к докторской бричке.

— Ну что ж, — сказал он, — попробуйте свою деревяшку, это пойдет ему на пользу. Только не разрешайте тренироваться слишком долго, главное сейчас — не перетрудить ногу. И следите, чтобы не натер мозолей и не содрал кожу. Еще одно заражение нам ни к чему.

«Деревяшка». Это слово казалось Уайту отвратительным, оно эхом отдавалось у него в голове, когда он смотрел вслед бричке, пока она не скрылась из виду. «Деревяшка». Он сжал кулаки, уж очень ему не хотелось поворачиваться к веранде и видеть там столь трогательно-нетерпеливое лицо сына.

6

— Ну как, удобно? Уверен?

Уайт, присев для удобства на корточки, прилаживал к культе сидящего в кресле Гаррика деревянную ногу. Ада стояла рядом.

— Да, да, конечно, можно я сразу попробую? Как здорово! Вот Шон удивится, правда? И я тоже смогу ездить с ним в школу по понедельникам, да?

Гаррик так и дрожал от нетерпения.

— Посмотрим, — уклончиво пробормотал Уайт.

Он поднялся на ноги и встал рядом со стулом.

— Ада, дорогая моя, подержи его за другую руку. А теперь, Гаррик, слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы сначала ты это прочувствовал. Сейчас мы поможем тебе встать, а ты постарайся просто постоять и сохранить равновесие. Ты меня понимаешь?

Гаррик горячо закивал.

— Отлично. А теперь вставай!

Он подтянул к себе деревянную ногу, и конец ее царапнул по полу. Они подняли Гаррика, и он перенес свой вес на протез.

— Смотрите, я стою. Я на нем стою, видите? — проговорил он. Лицо его сияло. — А теперь можно мне пройти? Пожалуйста! Давайте пройду.

Ада взглянула на мужа, и он кивнул. Вдвоем они осторожно повели Гаррика вперед. Два раза он споткнулся, но они его поддержали. Тук, тук, еще раз тук — стучала деревяшка по доскам пола. Еще не дойдя до конца веранды, Гаррик научился повыше поднимать ногу с протезом и только потом выбрасывать ее вперед. Они повернули и зашагали обратно — теперь за всю дорогу до кресла мальчик запнулся лишь один раз.

— Очень хорошо, Гаррик, у тебя хорошо получается, — смеялась Ада.

— Не успеешь глазом моргнуть, как выучишься ходить самостоятельно, — улыбался Уайт.

У него от души отлегло. Он едва смел надеяться, что это будет так легко. И Гаррик поймал его на слове:

— Давайте я сейчас сам постою немного.

— Нет, не сейчас, мой мальчик, на сегодня хватит, ты и так хорошо потрудился.

— Ну, папа, пожалуйста! Я не буду пытаться ходить, просто постою, и все. А в случае чего вы с мамой меня подхватите. Пожалуйста, папа, прошу тебя!

Уайт колебался. Ада поддержала Гаррика:

— Уж позволь ему, дорогой, у него ведь так хорошо получилось. И у него прибавится уверенности в своих силах.

— Ну хорошо, — согласился Уайт. — Только не пытайся ходить. Готов? Отпускаем!

Они осторожно убрали руки. Мальчик слегка покачнулся, и руки взрослых метнулись обратно к нему.

— Все в порядке, не держите меня.

Гаррик улыбался с таким уверенным видом, что супруги еще раз его отпустили. Секунду он стоял прямо и устойчиво, потом посмотрел вниз. И улыбка застыла на его лице. Ему вдруг показалось, что он стоит один на высокой горе; сердце его сжалось, голова закружилась, и он испугался, жутко, отчаянно испугался, сам не понимая почему. Гаррик резко пошатнулся, и изо рта его вырвался пронзительный крик:

— Я падаю! Снимите ее! Снимите!

Они успели его подхватить и сразу же усадили в кресло.

— Снимите ее! Я сейчас упаду!

Крики испуганного мальчика терзали сердце Уайта, пока он трясущимися руками расстегивал ремешки, на которых держалась деревянная нога.

— Все, Гаррик, я уже снял, не бойся, ничего страшного. Я держу тебя.

Уайт прижал сына к груди, стараясь успокоить его в своих сильных руках, в близости своего большого, дающего ощущение безопасности тела, но Гаррик продолжал испуганно отбиваться и громко кричать.

— Отнеси его в дом, в спальню, — тревожно поторапливала мужа Ада, и Уайт, все так же крепко прижимая сына к груди, побежал прочь с веранды.

Именно тогда Гаррик впервые обрел свое особое убежище. Как только ужас стал невыносимым, он ощутил, как в голове что-то шевельнулось, а глубоко в черепе, на уровне глаз, затрепетали крылья невидимого мотылька. Зрение помрачилось, словно его застлал густой туман. Он становился все гуще, и Гаррик уже совсем ничего не видел и не слышал. В глубинах этого тумана ему стало тепло и спокойно. Никто не мог тронуть его даже пальцем, туман окутывал его и защищал от любой опасности. Здесь ему ничто не угрожало.

— Кажется, уснул, — прошептал Уайт жене, но в голосе его слышалось некое недоумение.

Он внимательно присмотрелся к мальчику, прислушался к его дыханию:

— Уснуть-то уснул, но как быстро это произошло! Тут что-то не то… так не бывает. Хотя… с виду с ним все в порядке.

— Может, позвать врача, как думаешь? — спросила Ада.

— Нет, — покачал головой Уайт. — Сейчас я его укрою и посижу с ним, пока не проснется.

Гаррик проснулся только вечером. Он сел в постели, увидел отца и мать и заулыбался, словно ничего особенного с ним не случилось. Отдохнувший и жизнерадостный — это даже смущало его самого, — он плотно поужинал, и никто даже словом не обмолвился о протезе. А сам Гаррик, казалось, совершенно про него забыл.

7

В следующую пятницу днем вернулся домой Шон. Под глазом у него красовался фонарь, хотя и не очень свежий, даже слегка позеленевший по краям. Как он его заработал, Шон рассказывать не торопился. С собой он привез горсть паучьих яиц, которые подарил Гаррику, живую красногубую змейку в картонной коробке, которую Ада, несмотря на страстную речь Шона в ее защиту, немедленно приговорила к смерти, и лук из дерева мзенга, которое Шон считал идеальным для изготовления этого оружия.

С его прибытием жизнь в Теунис-Краале, как всегда, изменилась: стало больше шума, больше суматохи и смеха. В тот вечер на обед приготовили огромное блюдо жаркого с картошкой, запеченной в мундире. Это была любимая еда Шона, и он поглощал ее, как голодный питон.

— Не клади сразу так много в рот, — увещевал сына сидящий во главе стола Уайт ласковым голосом.

Действительно, нелегко отцу сдерживать радость, глядя на своих сыновей. И Шон принимал его замечания в том же духе, в каком они высказывались.

— Пап, а на этой неделе у Фрикки Оберхолстера сука ощенилась, шесть штук родила.

— Нет, — твердо сказала Ада.

— Ну, мам, одного только.

— Ты слышал, Шон, что сказала мама.

Шон подлил к мясу соуса, разрезал пополам картофелину и поднес половинку ко рту. Иного ответа он и не ожидал. Но попытаться все равно стоило.

— А что вы на этой неделе проходили? — спросила Ада.

Дурацкий вопрос, просто отвратительный. Шон учился так себе — ровно столько, сколько нужно, чтобы не нажить неприятностей, и не больше.

— Да много всякого, — небрежно ответил он и тут же сменил тему: — Пап, а ты закончил протез для Гаррика?

В комнате повисла тишина. Гаррик с безразличным видом уткнулся в тарелку. Шон сунул в рот вторую половинку картофелины и с набитым ртом продолжил:

— Если закончил, мы с ним завтра пойдем к водопадам на рыбалку.

— Не разговаривай с полным ртом! — резко оборвал его Уайт. — Ведешь себя за столом как свинья.

— Прости, папа, — промямлил Шон.

Остаток обеда прошел в тяжелом молчании, и, как только он закончился, Шон сразу удрал в спальню. Гаррик на одной ноге попрыгал за ним, придерживаясь за стенку, чтобы не упасть.

— Чего это папа так взбеленился? — обиженно спросил Шон, как только они с Гарриком остались вдвоем.

— Не знаю, — ответил брат и сел на кровать. — Иногда на него находит, психует понапрасну — ты же сам знаешь.

Шон стянул с себя через голову рубаху, скомкал поплотнее и швырнул в стенку.

— Ты бы лучше подобрал, а то дождешься неприятностей, — деликатно намекнул Гаррик.

Шон сбросил штаны и отфутболил их туда же. Демонстрация неповиновения привела его в хорошее настроение. Он пересек комнату и голышом остановился перед Гарриком.

— Смотри! — с гордостью сказал он. — Волосики растут!

Гаррик внимательно осмотрел нужное место. И точно, там были настоящие волосики.

— Что-то маловато, — отозвался он, хотя и не мог скрыть в голосе зависти.

— Ну и что? Все равно больше, чем у тебя, спорим? — бросил вызов Шон. — Может, посчитаем?

Но Гаррик отказался — он считал себя вечным неудачником. Соскользнув с кровати, он прыжками пересек комнату. Держась за стенку, наклонился и собрал валяющуюся на полу одежду Шона. Затем допрыгал до двери, где стояла корзинка для грязного белья, и бросил туда вещи. Шон наблюдал за его передвижениями и тут вспомнил о своем так и оставшемся без ответа вопросе.

— Так что все-таки, папа уже закончил с твоей деревянной ногой, а, Гаррик?

Брат медленно повернулся к нему, сглотнул и коротко кивнул.

— Ну и как она? Ты уже пробовал?

И снова Гаррику стало страшно. Он отчаянно замотал головой, словно искал, куда бы ему убежать.

В коридоре за дверью послышались шаги. Шон бросился к своей кровати, схватил ночную рубашку, через голову натянул ее на себя и юркнул под легкое одеяло. Когда Уайт Кортни вошел в комнату, Гаррик продолжал стоять возле корзинки с бельем.

— Ты чего это, Гаррик, почему не ложишься?

Гаррик торопливо запрыгал в сторону кровати, а Уайт посмотрел на Шона. Шон сразу заулыбался всей своей обаятельной мордашкой. Лицо Уайта подобрело, и он улыбнулся в ответ:

— Приятно видеть тебя снова дома, мальчик мой.

Долго сердиться на Шона было невозможно.

Отец протянул руку и коснулся его густых черных волос.

— И когда погасят лампы, чтобы никаких разговоров здесь я не слышал, понятно?

Он нежно потрепал Шона по волосам, сам смущенный силой охватившего его чувства к сыну.

8

Когда на следующее утро Уайт Кортни вернулся домой к завтраку, солнце уже стояло высоко. Конюх принял у него лошадь и повел ее в загон. Уайт остался стоять перед сараем для сбруи, неспешно озираясь. Взглядом рачительного хозяина он обвел опрятные белые столбики загона, чисто выметенный двор, а затем и дом, полный изящной мебели. Быть богатым — чувство приятное, особенно когда знаешь не понаслышке, что такое бедность. Пятнадцать тысяч акров превосходных лугов и пастбищ; крупного рогатого скота столько, сколько позволяет прокормить земля; золото в банке. Уайт улыбнулся и зашагал через двор.

До его слуха донесся голос Ады, которая напевала в сыроварне:

Вот скачет хозяин,

Сядь, сядь поскорей,

Сядь, сядь поскорей,

Тра-ля-ля-ля-ля.

В Кейптауне девчонки

Кричат все сильней:

Целуй же скорей,

Целуй же скорей,

Тра-ля-ля-ля-ля…

Слушая ее чистый, необыкновенно милый голос, Уайт улыбнулся еще шире: приятно быть богатым, да еще вдобавок влюбленным. Он остановился возле двери в сыроварню. Благодаря толстым каменным стенам и плотной соломенной крыше здесь была сумеречная прохлада. Ада стояла спиной к двери и слегка пританцовывала в такт песне и вращению маслобойки. Уайт с минутку смотрел на нее, потом подошел и обнял за талию.

Она вздрогнула, повернулась к нему, и он поцеловал ее в губы:

— Доброе утро, моя красавица.

Она расслабленно прильнула к его груди:

— Доброе утро, сэр.

— Что у нас на завтрак?

— Ах, за какого романтичного дурачка я вышла замуж! — с ласковой улыбкой вздохнула она. — Ну пойдем, сам увидишь.

Ада сняла фартук, повесила его за дверью и, поправив прическу, протянула ему руку. Вот так, держась за руки, они прошли через двор на кухню. Уайт громко потянул носом:

— Пахнет заманчиво. А где мальчики?

Повар Джозеф понимал по-английски, хотя и не говорил на этом языке. Он поднял голову от плиты:

— Они на передней веранде, нкози[2].

Джозеф обладал типичной для зулуса внешностью: круглое, как полная луна, лицо, широкий оскал больших зубов, ослепительно-белых на черном фоне кожи.

— Они с нкозизаной[3] Гарриком играют деревянной ногой.

Лицо Уайта побагровело.

— Как они ее нашли?

— Нкозизана Шон спросил у меня, где она, и я сказал, что вы положили ее в бельевой шкаф.

— Дурак чертов! — заорал Уайт.

Он выпустил руку Ады и бросился бежать. Добравшись до гостиной, он услышал с веранды крик Шона и сразу же — звук тяжело упавшего тела. Уайт остановился посреди гостиной, ему страшно было снова увидеть искаженное ужасом лицо Гаррика. Страх и злость на Шона парализовали его.

И вдруг послышался смех. Смеялся Шон.

— Слезай, черт, ишь устроился!

А за ним, что было совершенно невероятно, раздался голос Гаррика:

— Извини, зацепился за доску, здесь пол неровный.

Уайт тихонько подошел к окну и выглянул на веранду. В дальнем ее конце на полу лежали Шон с Гарриком, один на другом. Шон все еще смеялся, а на лице Гаррика блуждала возбужденная улыбка.

Шон наконец встал на ноги.

— Ну, что разлегся? Вставай! — приказал он.

Он протянул Гаррику руку и помог ему встать. Они стояли, прижавшись друг к другу, и Гаррик на своей деревяшке старался удержать шаткое равновесие.

— Да я бы на твоем месте просто взял и пошел, честное слово! Это же так просто! — заявил Шон.

— Черта с два, ты не представляешь, как это трудно.

Шон отпустил его, сделал шаг назад и расставил руки, готовый в любой момент подхватить брата:

— Ну давай.

И он двинулся спиной вперед, а Гаррик, неуверенно ступая, пошел за ним, широко расставив руки в стороны, изо всех сил стараясь сохранить равновесие; лицо его было сурово-сосредоточенным. Он дошел до конца веранды и обеими руками схватился за перила. И на этот раз засмеялся вместе с Шоном.

Только теперь до Уайта дошло, что рядом с ним стоит Ада. Он скосил на нее глаза и увидел, как шевелятся ее губы.

— Пошли отсюда, — едва слышно проговорила она и взяла его за руку.

9

В конце июня 1876 года Гаррик вернулся в школу. После злополучного выстрела миновало почти четыре месяца. И теперь Уайт вез туда в своей двуколке обоих братьев. Путь в Ледибург по дороге с двумя параллельными колеями пролегал через редколесье. Растущая между колеями трава шуршала по днищу двуколки. Лошадки трусили по дороге почти бесшумно, копыта утопали в густой мягкой пыли. Преодолев первый подъем, Уайт попридержал лошадей и оглянулся на усадьбу. Утреннее солнце окрасило нежно-оранжевым цветом белые стены Теунис-Крааля, окруженного ярко-зелеными газонами. Во всех других местах трава высохла еще в начале зимы; сухие древесные кроны дополняли картину. Солнце висело еще не высоко, и вельд сиял всеми своими красками. Уже совсем скоро, ближе к полудню, прямые солнечные лучи почти обесцветят его. Деревья красовались золотой, багряной и темно-коричневой, как стада пасущихся между деревьями африканерских[4] коров, листвой. А за всем этим поднимался крутой откос, исполосованный, как шкура зебры, зарослями черно-зеленого кустарника, густо растущего в его лощинах и промоинах.

— Смотри, Шон, видишь там удода?

— Да, давно уже наблюдаю. Это самец.

Птица вспорхнула прямо перед лошадьми: шоколадно-коричневые с черными и белыми полосками крылья, маленькая головка, украшенная хохолком, словно этрусский шлем.

— Откуда ты знаешь? — не поверил Гаррик.

— А вон видишь белые полоски на крыльях?

— У них всех белые полоски на крыльях.

— Нет, только у самцов.

— А я вот ни одного не видел без белых полосок. У всех они были, — не очень уверенно сказал Гаррик.

— Наверно, просто самки тебе не попадались. Они очень редко встречаются. Все время в гнездах сидят.

Уайт Кортни с улыбкой повернулся к мальчикам:

— Гаррик прав, Шон, по оперению не понять, кто самец, а кто самка. Самец немного крупней, вот и все.

— Я же говорил, — сказал Гаррик. Почувствовав защиту отца, он осмелел.

— Ну да, ты у нас все знаешь, — язвительно пробормотал Шон. — Небось в своих книжках вычитал, да?

Гаррик добродушно улыбнулся:

— Смотри, поезд идет.

Поезд двигался вдоль склона, оставляя за собой длинный хвост серого дыма. Уайт пошевелил вожжами, и лошади перешли на рысь. Они подъезжали к железобетонному мосту через Бабун-Стрём — Бабуинов ручей.

— А я видел желтую рыбу.

— Это была палка. Я тоже видел.

Эта речка служила границей владений Уайта. Они пересекли мост и поехали дальше. Прямо перед ними виднелся городок Ледибург. Поезд бежал туда мимо огороженной площадки, где торгуют крупным рогатым скотом; паровоз громко свистнул и выпустил высоко в воздух густой клуб пара.

Городок раскинулся широко и привольно. Вокруг каждого дома располагался фруктовый сад с огородом. На широких улицах спокойно могла развернуться упряжка, запряженная тридцатью шестью волами. Дома из обожженного кирпича или выбеленные известкой венчали крыши, крытые соломой или гофрированным железом, покрашенным в зеленый или темно-красный цвет. В центре города находилась площадь, а центральная его точка обозначена шпилем церкви. Школа располагалась на краю Ледибурга.

Уайт повернул лошадей на Мейн-стрит. Редкие в этот ранний час прохожие, поеживаясь от утренней прохлады, шагали по тротуарам под густыми яркими древесными кронами, и каждый тепло приветствовал Уайта. Мужчинам он отвечал взмахом хлыста, перед женщинами приподнимал шляпу — впрочем, не слишком высоко, чтобы не обнажать лысеющей макушки. Магазины в центре города уже открылись, а перед банком на длинных тонких ногах стоял сам хозяин Дэвид Пай. Одет он был во все черное, словно владелец похоронного бюро.

— Доброе утро, Уайт.

— Доброе утро, Дэвид, — отозвался Уайт с излишне эмоциональной сердечностью.

Еще не прошло полугода, как он выплатил последнюю часть кредита на Теунис-Крааль, и память о долге была еще свежа в нем. Он все еще немного смущался перед банкиром, как вышедший на свободу заключенный, столкнувшись на улице с начальником тюрьмы.

— Закинешь своих мальцов, заходи ко мне, идет?

— Готовь кофе, — согласился Уайт.

Всему городу было известно, что у Дэвида Пая кофе никому не предлагали.

Проехав всю улицу, они пересекли площадь Чёрч-сквер, свернули налево и мимо здания суда направились под уклон к школьному интернату.

Во дворе уже стояло с полдюжины двуколок и четырехколесных экипажей. Вокруг них, разгружая багаж, суетились мальчишки и девчонки. В сторонке тесной группой стояли их папаши, с загорелыми лицами, аккуратно причесанными бородами, не вполне ловко чувствующие себя в костюмах с явными складками от долгого лежания в сундуках. Все они жили далековато от города, чтобы отвозить детей в школу каждый день. Их земли простирались до самых берегов Тугелы или через плато до половины пути в город Питермарицбург.

Остановив повозку, Уайт слез и ослабил упряжь. Шон спрыгнул на землю и бегом устремился к ближайшей стайке мальчишек. Уайт подошел к мужчинам, которые расступились перед ним и, приветливо улыбаясь, по очереди пожали руку. Гаррик остался один на переднем сиденье, выставив перед собой деревянную ногу и низко опустив плечи, словно хотел спрятаться.

Через некоторое время Уайт оглянулся. Увидев, что Гаррик сидит один, отец двинулся было к нему, но остановился. Взглядом прошелся по толпе ребятишек и заметил Шона:

— Шон!

— Да, папа!

— Помоги Гаррику с сумками.

— Ну, папа, я же с ребятами разговариваю.

— Шо-он! — нахмурившись, повысил голос Уайт.

— Хорошо, папа, уже иду.

Секунду помедлив, Шон вернулся к повозке:

— Давай, Гаррик, спускай сумки.

Гаррик поднялся и неуклюже полез в заднюю часть повозки. Он передал багаж брату, тот уложил его возле колеса и повернулся к мальчишкам, которые уже подтянулись к нему.

— Так, Карл, ты несешь вот это. Деннис, берешь коричневую сумку. Да смотри не урони, растяпа, там четыре банки джема.

Отдав распоряжения, он повернулся к брату:

— Пошли, Гаррик.

Все направились к интернату. Гаррик кое-как слез с коляски и быстро заковылял за ними.

— А знаешь, Шон, — громко сказал Карл, — папа разрешил мне пострелять из своей винтовки.

Шон застыл на месте как вкопанный.

— Врешь! — сказал он скорее с надеждой, чем с уверенностью.

— Точно, — подтвердил довольный Карл.

Гаррик скоро их догнал. Все стояли, уставившись на Карла.

— И сколько раз ты выстрелил? — спросил кто-то дрожащим от восхищения голосом.

Карл чуть было не сказал «шесть», но вовремя одумался:

— Да я и не считал, сколько хотел, столько стрелял.

— Это ты зря… мой папа говорит, если начнешь слишком рано, никогда не научишься хорошо стрелять.

— А я даже ни разу не промазал, — вспыхнул Карл.

— Ладно, пошли, — сказал Шон и снова зашагал вперед — никогда в жизни он еще никому так не завидовал.

Карл поспешил за ним:

— А спорим, ты еще никогда не стрелял из винтовки? Спорим?

Шон только загадочно улыбался, думая, как бы сменить тему. Он понимал, что Карл не отстанет, пока не выговорится.

Тут со ступенек веранды сбежала какая-то девчонка и помчалась навстречу.

— Это Анна, — сказал Гаррик.

Худущая, с длинными загорелыми ногами, она бежала так быстро, что юбки трепетали, как простыни на ветру. Черноволосая, с маленьким личиком, остреньким подбородком.

— Здравствуй, Шон!

В ответ Шон пробурчал что-то неразборчивое. Она пристроилась к нему и пошла рядом, приплясывая, чтобы не отставать:

— Как каникулы? Хорошо провел?

Она каждый раз, увидев его, старалась завязать разговор, а Шон нарочно не обращал на нее внимания, особенно когда смотрели друзья.

— Смотри, Шон, у меня печенье, целая коробка. Хочешь попробовать?

Глаза Шона на секунду вспыхнули, он даже голову к ней повернул вполоборота — еще бы, ведь песочное печенье миссис ван Эссен славилось по всей округе, — но быстро взял себя в руки и с угрюмым видом продолжал шагать к зданию интерната.

— А можно я в этом году сяду рядом с тобой, а, Шон?

Шон сердито повернул к ней голову:

— Нет, нельзя. И вообще, шла бы ты куда-нибудь… не видишь, я занят.

Он пошел вверх по ступенькам. Анна осталась внизу, в глазах у нее стояли слезы, и Гаррик, смущаясь, остановился рядом.

— Хочешь, сядь рядом со мной, — тихо сказал он.

Она посмотрела на него, потом опустила глаза на его ногу. Слезы мгновенно испарились, она захихикала. Гаррик залюбовался: какая она симпатичная! Анна наклонилась к нему поближе.

— Инвалид-культяшка, — прошептала она и снова захихикала.

Гаррик покраснел как рак, глаза его вдруг наполнились слезами. Анна обеими ладошками прикрыла рот и захихикала сквозь пальцы, затем повернулась и побежала к подругам, стоящим перед входом в женскую половину интерната. Пылая как маковый цвет, Гаррик поднялся по ступенькам вслед за Шоном и успокоился, только подойдя к балюстраде.

У двери в спальню мальчиков стояла Фрейлейн. Ее очки в стальной оправе, прическа стального цвета придавали лицу излишнюю строгость, которая тут же смягчилась улыбкой, когда она узнала Шона. «А-а, Шон, явился наконец», — хотелось сказать ей, но она произнесла другое:

— Ach, mein Sean, you haf gom[5].

— Здравствуйте, Фрейлейн. — Шон одарил ее своей самой ослепительной улыбкой.

— А ты снова подрос. — Фрейлейн измерила его взглядом. — Все время растешь, ты уже самый высокий мальчик у нас в школе.

Шон смотрел на нее настороженно, готовый в любую секунду сделать отвлекающий маневр, если она вдруг попытается обнять его, — она так иногда делала, не в силах сдержать нахлынувших чувств. Обаяние Шона в сочетании с приятной внешностью, его самоуверенность и гонор бесповоротно покорили ее тевтонское сердце.

— Ну, поторопись, поскорей распакуй вещи. Скоро начнется урок.

Она вдруг вспомнила, что у нее есть и другие обязанности, и Шон, облегченно вздохнув, повел свою команду в спальню.

— Мой папа говорит, что в следующие выходные мы будем стрелять не по мишеням, он возьмет меня на охоту. — Карл попытался вернуть разговор в прежнее русло.

— Деннис, сумку Гаррика положи ему на кровать, — сказал Шон, делая вид, что не слышал.

В просторном помещении спальни вдоль стен располагались тридцать кроватей, возле каждой стояла тумбочка. Аккуратно прибранная, спальня выглядела уныло, как тюрьма или школа. В дальнем углу сидела еще одна группа мальчиков, человек пять или шесть, они о чем-то разговаривали. Когда вошел Шон, все разом подняли голову, но не сказали ни слова, даже не поздоровались — они представляли враждебный лагерь.

Шон сел на свою кровать и покачался, так просто, чтобы попробовать, мягкая или нет. Нет, жесткая, как доска. Гаррик, громко стуча в пол протезом, прошел по спальне к своей кровати. Ронни Пай, главный во вражеском лагере, что-то прошептал друзьям, и те, глядя на Гаррика, дружно засмеялись. Гаррик снова покраснел и быстро сел на кровать, чтобы спрятать деревянную ногу.

— Думаю, сначала убью дукера, а потом папа разрешит подстрелить куду[6] или бушбока, — заявил Карл, и Шон нахмурился.

— А как вам новый учитель? Что скажете? — спросил Шон.

— Внешне ничего, — ответил кто-то другой. — Мы с Джимми видели его вчера на станции.

— Худой и с усами.

— Улыбается редко.

— Думаю, на следующие каникулы папа возьмет меня на охоту на тот берег Тугелы, — вызывающе заявил Карл.

— Надеюсь, не очень будет придираться к правописанию и все такое, — заметил Шон. — И десятичными дробями не станет мучить, как старый Ящер.

Все кругом согласились, и тут вдруг свое слово вставил Гаррик:

— Десятичные дроби… это же совсем просто.

Наступило молчание, все изумленно уставились на него.

— Я, может, даже льва подстрелю, — сказал Карл.

10

В школе имелась единственная классная комната, где занимались мальчики и девочки всех возрастов — от пяти лет и старше. Там стояли двойные парты, на стенах висели географические карты, плакаты с таблицей умножения и портрет королевы Виктории. Сидя за установленным на специальном помосте столом, мистер Энтони Кларк наблюдал за новыми учениками. В классе стояла тишина, все ждали, что будет дальше. Какая-то девочка нервно захихикала, и глаза мистера Кларка пробежали по классу, пытаясь найти того, кто осмелился нарушить тишину. Но не успел — хихиканье тут же смолкло.

— На долю мне выпала весьма незавидная обязанность: попытаться вложить в вас хоть какие-то знания, — объявил он.

Мистер Кларк отнюдь не шутил. Уже давно чувство призвания к своей профессии основательно притупилось тем, что он терпеть не мог юных существ, и теперь работал в школе только потому, что за это платили деньги.

— А ваша не более приятная обязанность заключается в том, чтобы, приложив к этому все силы, смириться с таковым положением, — продолжал он, с отвращением глядя на сияющие юные лица.

— О чем это он? — прошептал Шон, не шевеля губами.

— Тсс, — отозвался Гаррик.

Взгляд мистера Кларка быстро пробежался по классу и остановился на Гаррике. Он медленно прошествовал по проходу между партами, остановился возле мальчика, двумя пальцами, большим и указательным, подхватил прядку волос у него на макушке и дернул. Гаррик жалобно пискнул, и мистер Кларк вернулся на свое возвышение:

— Ну-с, продолжим. Первый класс, извольте открыть учебники на первой странице. Второй класс — на пятнадцатой…

И он продолжил говорить, указывая, что они должны делать дальше.

— Больно было? — единым выдохом прошептал Шон.

Гаррик кивнул, стараясь сделать это как можно более незаметно, и в груди у Шона сразу полыхнула лютая ненависть к этому человеку. Он смотрел на учителя, не сводя с него глаз.

Мистеру Кларку было уже за тридцать, его худощавое телосложение подчеркивалось тесным костюмом-тройкой. Из-за свисающих усов бледное лицо его казалось печальным, а нос был вздернут так, что видны были ноздри; они смотрелись на его лице наподобие двустволки, направленной на класс. Он поднял глаза от списка учеников в руке и направил свою двустволку прямо на Шона. Секунду они пристально смотрели друг на друга.

«Нехорошо, — подумал мистер Кларк, умеющий безошибочно распознавать этих хулиганов. — Срочно сломать, пока он совсем не распоясался».

— Ну, мальчик, как тебя зовут?

Шон нарочно повернул голову и посмотрел через плечо назад. Когда он снова повернулся к мистеру Кларку, на щеках учителя играл легкий румянец.

— Встань.

— Кто, я?

— Да, ты.

Шон встал.

— Как зовут?

— Кортни.

— Сэр!

— Кортни, сэр.

Они смотрели друг другу прямо в глаза. Мистер Кларк ждал, что Шон отведет взгляд, но не тут-то было.

«Очень нехорошо, гораздо хуже, чем я думал», — решил он.

— Ладно, садись, — вслух сказал мистер Кларк.

Облегченный вздох, едва слышимый в тишине, вырвался у всех учеников. Шон сразу почувствовал, как все его зауважали: они гордились своим товарищем, который с честью выдержал испытание. Кто-то прикоснулся к его плечу. Это была Анна, сидящая сразу за его спиной, — ближе к Шону ей подобраться не удалось. В обычной ситуации такая бесцеремонность вызвала бы у него только досаду, но теперь ее робкое прикосновение лишь усилило его чувство гордости за себя.

Час урока тянулся для Шона невыносимо медленно. От нечего делать он нарисовал на полях учебника винтовку, потом тщательно стер ее. Стал наблюдать за Гарриком, но через некоторое время брат, сосредоточенно погруженный в выполнение задания, стал его раздражать.

— Зубрила, — прошептал он, но Гаррик не обратил внимания.

Шон отчаянно скучал. Он то и дело ерзал на сиденье, разглядывал затылок Карла — на нем красовался зрелый прыщ. Шон взял линейку и собрался было ткнуть в него, но не успел. Карл, делая вид, что хочет почесать плечо, поднял руку, и Шон увидел зажатый между пальцами обрывок бумаги. Он быстро положил линейку и незаметно взял записку. Расправил ее на коленке: там было только одно слово.

«Комары».

Шон ухмыльнулся. Прежний их учитель уволился в немалой степени из-за его умения ловко подражать звону комара. Целых полгода старый Ящер был убежден, что в классе летают комары, потом еще полгода уже нисколько не сомневался, что никаких комаров в классе нет. Как только он не ухищрялся, чтобы поймать паразита, и в конце концов тот его достал. Когда раздавался этот однообразный писк, уголок рта бедного учителя все более заметно начинал дергаться.

Шон откашлялся и запищал. И сразу же по классу прошел сдержанный смешок. Головы всех учеников, включая самого Шона, прилежно склонились к учебникам. Рука мистера Кларка, что-то писавшего на доске, на секунду застыла, но потом, все так же спокойно, он продолжил свое дело.

Имитация комариного писка была чрезвычайно искусна: усиливая и ослабляя громкость звука, Шон создавал впечатление, будто по классу действительно летает комар. И заметить, кто именно создает этот эффект, можно было только по легкому дрожанию горла.

Мистер Кларк закончил писать и повернулся к классу. Но Шон не допустил оплошности и не сразу прекратил пищать, позволив комару, прежде чем сесть, еще немного полетать.

Мистер Кларк покинул возвышение и двинулся по самому дальнему от Шона проходу между партами. Пару раз он останавливался и, заглядывая в тетрадь то к одному, то к другому ученику, проверял их работу. В конце класса учитель повернул к ряду, где сидел Шон, и остановился возле парты Анны.

— Букву «L» не обязательно писать с такой закорючкой, — сказал он. — Давай покажу. — Он взял у нее карандаш и написал, как правильно. — Видишь, как надо? Выкаблучиваться в письме так же нехорошо, как и в поведении.

Он вернул ей карандаш. И тут же, развернувшись на каблуке к Шону, отвесил ему ладонью мощную затрещину. В полной тишине она прозвучала очень громко, а голова Шона от этого удара мотнулась в сторону.

— У тебя прямо на ухе сидел комар, — сказал мистер Кларк.

11

Миновало два года. Шон и Гаррик сильно изменились с тех пор. Их уже трудно было назвать детьми, оба вовсю входили в юношескую пору. Словно мощное течение реки, неумолимое время несло их по жизни.

Но в этой реке были места, в которых вода текла совсем спокойно.

Одно из таких мест было связано с Адой. Мачеха обладала удивительной способностью всегда все понимать, и это находило отражение в ее словах и поступках. Она была непоколебима как скала в своей любви к мужу и его детям, которых приняла как своих собственных.

Другое такое место имело отношение к самому Уайту. Седины в его волосах немного прибавилось, но он оставался все таким же крепким, все так же громко смеялся, и ему все так же улыбалась фортуна.

И были в этой реке места, где течение заметно ускорялось.

Росло доверие Гаррика к Шону. С каждым месяцем Гаррик все больше нуждался в брате, ведь Шон фактически был его щитом. В минуты опасности, если Шона не было рядом, ему снова приходилось уползать в себя, в окутанные теплым и густым туманом области своего сознания.

Однажды они отправились воровать персики: близнецы, Карл, Деннис и еще двое. Сад мистера Пая окружала плотная живая изгородь, а персики в нем созревали размером с кулак взрослого человека. А уж сладкие были как мед, но казались еще слаще, поскольку росли в чужом саду. Попасть в этот сад можно было только через плотную стену страшно колючей акации.

— Только не рвите много с одного дерева! — приказал Шон. — Старик Пай сразу увидит, в чем дело.

Они подошли к колючей живой изгороди, и Шон отыскал в ней дыру.

— Гаррик, остаешься здесь, будешь на стрёме. В случае чего — свисти.

Гаррик, стараясь скрыть облегчение, не стал спорить. Он не очень-то горел желанием участвовать в этой экспедиции.

— Мы будем передавать персики тебе, только смотри не ешь, пока не закончим.

— А почему это он не идет с нами? — спросил Карл.

— Потому что бежать не может, вот почему. Если его поймают, сразу узнают, кто остальные, и всем достанется.

Такой ответ Карла вполне удовлетворил. Шон опустился на четвереньки и первым полез в дыру, за ним по одному последовали другие. Гаррик остался один.

Он стоял совсем близко к изгороди. Она была высокая и плотная, и это давало ощущение спокойствия. Однако минута шла за минутой, и Гаррик начал беспокоиться. Казалось, товарищей нет уже целую вечность.

Вдруг послышались голоса — кто-то приближался по лесопосадке. Его охватила паника; в попытке спрятаться он прижался к изгороди, даже не вспомнив о том, что нужно подать знак тревоги.

А голоса приближались. И вот сквозь деревья он узнал Ронни Пая, а с ним двоих его друзей. Вооруженные рогатками, они шли, задрав голову и высматривая птиц в древесных кронах.

Какое-то время казалось, что они не заметят Гаррика. И тут, когда они почти уже прошли мимо, Ронни опустил голову и увидел его. Они уставились друг на друга — их разделяли каких-то десять шагов. Гаррик сидел на корточках, плотно прижавшись к изгороди. Удивление на лице Ронни сменилось лукавой улыбочкой: он быстро огляделся по сторонам, желая убедиться, что поблизости нет Шона.

— Кого я вижу! — воскликнул Ронни, и ушедшие вперед двое приятелей вернулись и встали по сторонам от него.

— Что ты тут делаешь, а, культяшка?

— Язык проглотил, культяшка?

— Да нет, какой язык, крокодил же ногу ему откусил!

Все трое словно соревновались в насмешках, издеваясь над ним.

— Ну, что молчишь? Поговори с нами, культяшка.

Рыжеволосый Ронни Пай был лопоух: уши на голове у него торчали, как два веера. Для своего возраста он был низкорослый и оттого, наверно, зловредный.

— Что же ты, поговори с нами, культяшка.

Гаррик облизал губы, в глазах у него уже стояли слезы.

— Слышь, Ронни, а ты заставь его попрыгать, а мы посмотрим… вот так!

Один из друзей Ронни очень похоже изобразил, как Гаррик ходит на протезе. Они снова засмеялись, на этот раз громче и развязней — ведь их было трое, а он один.

— Ну покажи нам, как ты ходишь!

Гаррик вертел головой, ища возможности бежать.

— Братика-то нет здесь твоего, — продолжал злорадствовать Ронни. — Смотри не смотри — все равно без толку.

Он ухватил Гаррика за воротник рубашки и вытащил его из кустарника:

— Давай показывай, как ты умеешь ходить.

Гаррик пытался вырваться, но безуспешно: Ронни держал его крепко.

— Пусти. Я все расскажу Шону. Если не отпустишь, все ему расскажу.

— Так и быть, отпускаю, — согласился Ронни и двумя руками толкнул его в грудь. — Попадешься еще раз — от меня получишь в глаз, понял?

Гаррик сделал шаг назад и чуть не упал.

Один из приятелей оказался тут как тут.

— Попадешься еще раз — от меня получишь в глаз! — крикнул он и тоже толкнул его в спину.

Все трое окружили его и стали толкать от одного к другому. Ковыляя между ними, Гаррик с трудом держался на ногах.

— От меня получишь в глаз!

— От меня получишь в глаз!

Слезы потекли по щекам Гаррика.

— Не надо! Прошу вас, не надо!

— Нет, надо! Нет, надо! — дразнили они его.

И тут вдруг его сознание снова заволокло волной теплого тумана, и сразу стало легче: Гаррик почувствовал знакомое биение крыльев в глубинах черепа, злорадные лица врагов померкли, он уже почти не чувствовал ни ударов, ни толчков. Потом упал, лицом ударившись о землю, но боли тоже не ощутил. Над ним наклонились двое мальчишек, хотели его поднять; на щеках Гаррика размазалась грязь, смешанная со слезами.

В этот момент за их спинами из дыры сквозь живую изгородь вылез на четвереньках Шон. Рубашка спереди оттопыривалась от персиков. Ему хватило секунды, чтобы оценить ситуацию: вскочив на ноги, он бросился вперед. Ронни услышал шум, отпустил Гаррика и обернулся.

— А-а-а, вы воровали папины персики! — заорал он. — Я все расскажу…

Шон влепил кулаком ему по носу, и Ронни с размаху сел на попу. Шон рванулся к остальным двоим, но они уже удирали со всех ног. Шон погнался было за ними, потом передумал и вернулся к Ронни. Увы, он опоздал — тот уже улепетывал между деревьями так, что только пятки сверкали, и закрывал рукой лицо: из разбитого носа хлестала кровь и заливала рубашку.

— Гаррик, ну как ты?

Шон опустился на колени рядом с братом и видавшим виды носовым платком стал вытирать грязь с его лица. Потом помог встать на ноги. Гаррик стоял, слегка покачиваясь; глаза его были открыты, но на губах блуждала отрешенная, бессмысленная улыбка.

По течению этой реки встречаются вехи. Некоторые из них совсем маленькие, не больше кучки камней.

Уайт Кортни с другого конца обеденного стола посмотрел на Шона. Вилка, которой он зацепил кусок яичницы с ветчиной, застыла на пути ко рту.

— Ну-ка, повернись к окну, — настороженно приказал он. — Что это у тебя на лице, черт возьми?

— Что? — Шон провел ладонью по щеке.

— Когда ты в последний раз мылся?

— Не говори несуразицы, дорогой. — Ада коснулась его ноги под столом. — Это не грязь, это у него борода растет.

— Борода? Да ты что?

Уайт присмотрелся внимательнее, заулыбался и открыл рот, собираясь заговорить. Ада сразу поняла, что муж хочет отмочить одну из своих нудных шуточек, элегантных, как бешеный динозавр, и эта шутка наверняка больно заденет Шона, ведь мужчина в нем сформировался еще не вполне. Она быстро взяла разговор в свои руки:

— Мне кажется, пора покупать еще одну бритву. Как ты думаешь, Уайт?

Уайт сразу забыл, что он хотел сказать, что-то проворчал и сунул яичницу в рот.

— А я не хочу ее сбривать, — сказал Шон и густо покраснел.

— Сбреешь — расти быстрее будет, — заметила Ада.

Сидящий напротив Гаррик с завистью ощупывал свои скулы.

А некоторые очень большие, как скала, выходящая в море.

Начались декабрьские каникулы, и Уайт приехал в школу, чтобы забрать сыновей домой. В суматохе погрузки вещей, прощальных криков, обращенных к Фрейлейн и к друзьям, с некоторыми из которых они не увидятся целых полтора месяца, близнецы не замечали, что Уайт ведет себя как-то странно.

И только потом, когда лошади уже мчались во весь опор к дому, Шон решился задать вопрос:

— А куда мы так торопимся, папа?

— Увидишь, — ответил Уайт, и Гаррик с Шоном переглянулись.

Шон спросил просто так, от нечего делать, но вот отцовский ответ братьев заинтриговал. Один за другим посыпались вопросы, но отец только улыбался и отвечал уклончиво и неопределенно.

Подъехав к дому, он остановил лошадей, и подбежавший конюх принял вожжи. На веранде их ждала Ада. Спрыгнув с коляски, Шон по ступенькам подбежал к ней и быстро поцеловал.

— Что случилось? — Он с мольбой заглянул в глаза мачехи. — Папа говорить не хочет, но мы-то видим, что-то случилось.

Гаррик тоже торопливо поднялся на веранду.

— Ну скажи, мама, слышишь, скажи, — дергал он ее за руку.

— Да я сама не знаю, о чем вы тут толкуете, — смеялась Ада. — Пойдите спросите отца еще раз.

Уайт поднялся к ним по ступенькам, одной рукой обнял Аду за талию и прижал к себе.

— Понятия не имею, что это они вбили себе в голову, — сказал он. — Впрочем, почему бы им не заглянуть сейчас к себе в спальню? Может, рождественские подарки там поджидают?.. Хоть рановато вроде еще…

Шон первым бросился в гостиную и, добежав до двери спальни, далеко обогнал брата.

— Подожди! — отчаянно кричал Гаррик ему в спину. — Пожалуйста, подожди меня!

Шон остановился в дверях.

— Черт побери! — прошептал он — крепче ругательства он еще не знал.

Приковылял Гаррик, и они вместе уставились на пару кожаных футляров, лежащих на столе посредине комнаты, — длинных, плоских футляров из лакированной кожи, по уголкам окантованных бронзой.

— Винтовки! — радостно воскликнул Шон.

Он осторожно, словно подкрадываясь, подошел к столу, как будто боялся, что футляры в любую секунду могут исчезнуть.

— Смотри! — Шон протянул руку и пальцем дотронулся до надписи, золотыми буквами вытисненной на крышке ближнего футляра. — Тут даже наши имена.

Он отстегнул защелки и поднял крышку. В гнезде из зеленого сукна поблескивала настоящая поэма из стали и дерева.

— Черт побери! — повторил Шон и оглянулся на брата. — А ты что, свой открывать не собираешься?

Стараясь скрыть разочарование, Гаррик подковылял к столу. Он так мечтал получить собрание сочинений Диккенса.

В реке попадались и водовороты.

Пришла последняя неделя рождественских каникул, а Гаррик слег в постель с очередной простудой. Уайт Кортни отправился в Питермарицбург на съезд Ассоциации производителей говядины, и в этот день на ферме делать было почти нечего. Шон дал лекарства больным животным, которые содержались в особом санитарном загоне, проверил, все ли хорошо на южном участке, и вернулся в усадьбу. С часок проболтал с мальчишками, помогающими на конюшне, и поднялся в дом. Гаррик спал, Ада сбивала масло в здании сыроварни.

Шон попросил у Джозефа что-нибудь перекусить пораньше и поел на кухне, даже не садясь за стол. Перед ним стояла проблема: чем заполнить этот день. Он тщательно взвешивал варианты. Можно взять винтовку и пойти к краю обрыва поохотиться на дукера, а можно съездить на озера над Белыми Водопадами и половить угрей.

Покончив с едой, Шон все еще не решил, что делать. Тогда он пересек двор и заглянул в прохладный полумрак сыроварни.

Увидев его, Ада заулыбалась:

— Здравствуй, Шон. Наверно, поесть хочешь?

— Я уже пожрал, спасибо, мама. Джозеф покормил.

— Не «пожрал», а «покушал», — мягко поправила его Ада.

— Ну покушал, — повторил за ней Шон и потянул носом, вдыхая запах сыроварни: ему нравился этот аромат теплого сыра и свежего масла и даже острый запах навоза, валяющегося на земляном полу.

— Чем собираешься заняться днем?

— Да вот зашел спросить, чего вы больше хотите, оленины или угрей… не знаю, куда пойти, пострелять или рыбы половить.

— Угрей было бы неплохо… можно сделать заливное завтра к обеду, когда вернется отец.

— Принесу целое ведро.

Шон оседлал лошадку, подвесил к седлу жестянку с червями и с удочкой на плече поскакал по дороге на Ледибург.

Он пересек мост через Бабуинов ручей и, съехав с дороги, вдоль берега направился к водопадам.

Огибая живую изгородь колючей акации вокруг владений ван Эссенов, Шон понял, что выбрал неудачный маршрут. Из-за деревьев, задирая юбки до колен, вдруг выскочила Анна. Шон пришпорил лошадку и пустил ее рысью, глядя прямо перед собой.

— Шон! Эй, Шон!

Она обогнала его, успев бегом пересечь ему дорогу. Шансов избежать встречи не было никаких, и пришлось остановить лошадь.

— Здравствуй, Шон.

Анна тяжело дышала, щеки ее пылали.

— Ну, здравствуй, — пробурчал он.

— Куда направляешься?

— Никуда, просто катаюсь.

— А-а-а, на рыбалку собрался! Можно я с тобой?

Она смотрела на него умоляющим взглядом и улыбалась, обнажая маленькие белые зубки.

— Нет, ты слишком много болтаешь, всю рыбу мне распугаешь.

Он тронул лошадь.

— Ну пожалуйста, Шон, я буду тихонечко, честное слово.

Она побежала рядом.

— Нет.

Он щелкнул вожжами и оторвался от нее. С сотню ярдов ехал не оглядываясь, но потом все-таки обернулся: Анна все бежала за ним. Черные волосы ее развевались на ветру. Он остановился, и она быстро его догнала.

— Так и знала, что ты остановишься, — задыхаясь, проговорила она.

— Может, домой вернешься? Я не хочу, чтобы ты за мной бегала.

— Да я же буду сидеть тихо-тихо, как мышка, честно!

Он понял: эта девушка не отстанет, потащится за ним аж на самый верх откоса.

— Ну ладно, — сдался он. — Но если услышу хоть слово — хоть одно-единственное словечко, — сразу отправлю домой, поняла?

— Обещаю… помоги мне залезть, пожалуйста.

Он втащил ее на круп лошади, и она уселась бочком, обхватив его за талию.

Они двинулись вверх по откосу. Дорога пролегала совсем рядом с Белыми Водопадами, оба путника ощущали кожей висящую в воздухе, как туман, мельчайшую водяную пыль.

Анна держала обещание, пока не убедилась, что они заехали достаточно далеко и Шон уже вряд ли отошлет ее обратно одну. Она снова заговорила. Изредка ей хотелось получить ответ, тогда она сжимала его талию, и Шон что-то ворчал.

Когда они добрались, Шон стреножил лошадку и оставил ее пастись между растущими вокруг заводей деревьями, а седло и уздечку спрятал в норе муравьеда. Они направились через заросли тростника к воде. Анна побежала вперед, и, когда он достиг песчаного берега, она бросала в воду камешки.

— Эй, а ну, прекрати сейчас же! Всю рыбу распугаешь! — крикнул Шон.

— Извини. Я совсем забыла.

Она села и утопила ступни в песке. Шон нацепил на крючок насадку и забросил ее в зеленоватую воду. Тихое течение по широкой кривой понесло поплавок к другому берегу, и оба с серьезным видом уставились на него.

— Что-то не очень похоже, что здесь рыба водится, — сказала Анна.

— Тут нужно терпение, сразу клевать никогда не будет.

Анна кончиком пальца на ноге рисовала на песке узоры. Еще пять минут прошло в молчании.

— Шон…

— Тсс!

Миновало еще пять минут.

— Глупое это занятие — рыбалка.

— А тебя никто не просил тащиться за мной.

— И вообще, здесь очень жарко!

Шон не отвечал.

Густые заросли тростника защищали от ветра, белый песок раскалился от жгучих солнечных лучей. Анна забеспокоилась, встала и направилась к тростникам. Нарвав пучок длинных и острых, как копья, листьев, она сплела их вместе.

— Мне скучно, — заявила она.

— Так иди домой.

— И жарко.

Шон поднял удилище, внимательно рассмотрел червей на крючке и снова забросил. Анна показала язык ему в спину.

— А давай искупаемся, — предложила она.

Шон пропустил предложение мимо ушей. Воткнул в песок толстый конец удилища, надвинул на лоб шляпу, чтобы защитить глаза от солнца, и откинулся на локти, вытянув ноги. За спиной послышался скрип песка, удаляющиеся шаги — и снова тишина. Он даже забеспокоился: чем она там занимается? Но оглядываться нельзя: это значило бы проявить слабость.

«Что с нее взять, девчонка!» — с горечью подумал он.

И тут послышался топот бегущих ног, совсем близко. Он быстро сел и хотел уже повернуться, но белое тело ее мелькнуло мимо, и она бросилась в воду — словно плеснула большая форель. Шон вскочил на ноги:

— Эй, ты что делаешь?!

— Плаваю, — засмеялась Анна, стоя по пояс в зеленоватой воде: мокрые волосы прилипли к ее плечам и груди.

Шон смотрел на юную грудь, белую, как мякоть яблока, с розовыми, почти красными сосками. Анна опрокинулась на спину и вспенила ногами воду.

— Voet sak[7], рыбешки! Кыш, мелюзга! — хохотала она.

— Послушай, не надо, что ты делаешь! — нерешительно произнес Шон.

Ему хотелось, чтобы она снова поднялась — вид ее белых нежных холмиков будил у него в животе странное чувство, — но Анна опустилась на колени, и вода скрыла ее до подбородка. Хотя эти соски все равно были видны сквозь прозрачную воду. И все-таки он очень хотел, чтобы она встала.

— Ах, как приятно! Водичка отличная! А ты почему не купаешься?

Она перевернулась на живот и нырнула, и на поверхности показались два белых полушария ягодиц — и внутри у Шона снова что-то сладко сжалось.

— Ну, ты идешь или нет? — настойчиво повторила она, вытирая ладонями глаза.

Шон смущенно встал — всего за несколько секунд в его чувствах к ней произошел полный переворот. Теперь его так и тянуло в воду — ужасно хотелось оказаться рядом с этими невиданными белоснежными выпуклостями, но он стеснялся.

— Что, испугался? Неужели я такая страшная?

Она явно дразнила его. И тогда Шон решился.

— Ничего я не испугался, — сказал он.

— Ну, так чего стоишь?

Еще несколько секунд он стоял в нерешительности — и вдруг отбросил шляпу и расстегнул рубаху. Снимая штаны, он повернулся к ней спиной, потом крутанулся на месте и с разбегу нырнул в заводь, благодарный воде за то, что она скрыла его наготу.

Шон вынырнул, но Анна надавила ему на голову и снова отправила под воду. Тогда он на ощупь схватил под водой ее за ноги, резко выпрямился и опрокинул ее на спину. И потащил на мелководье: там она уже не сможет ничего скрыть от его взора. Анна молотила руками по воде, стараясь держать голову выше, и с наслаждением визжала.

Шон споткнулся о камень и выпустил ее, но не успел опомниться, как она прыгнула на него и уселась верхом. Он легко мог бы сбросить ее, но ему понравилось ощущать на себе ее плоть, скользкую и теплую, несмотря на прохладную воду. Она зачерпнула горсть песка и стала втирать ему в волосы. Шон сопротивлялся, но осторожно. Обеими руками она обняла его за шею, и он почувствовал все ее тело, вытянувшееся у него на спине. Сердце сладко заныло, и это ощущение горячей волной хлынуло вниз, и ему страшно захотелось обнять ее. Он перевернулся, протянул к ней руки, но она вывернулась и снова нырнула в глубину. Шон зашлепал по воде за ней, но ее никак было не достать, а она все продолжала над ним смеяться.

Наконец, когда Шон уже начал сердиться, они встретились там, где вода была по горло. Ему очень хотелось обнять ее. От нее не укрылась смена его настроения. Она вышла на берег, подошла к его одежде и, подобрав рубашку, вытерла ею лицо, совершенно не стыдясь своей наготы: у нее было много братьев и она не привыкла стесняться мужчин.

Из воды Шон смотрел, как меняется форма ее грудей, когда она поднимает руки. Он не мог не заметить, что некогда худущие ноги округлились, налились плотью, и бедра касались друг друга по всей линии до того самого места, где начинается живот: там темнел треугольник — знак принадлежности к другому полу. А она постелила рубаху на песке, уселась на нее и только потом посмотрела на Шона:

— Ну что, ты выходишь?

Слегка смущаясь и прикрываясь ладонями, он вышел из воды. Анна подвинулась, освобождая на рубахе место:

— Садись, если хочешь.

Он присел, торопливо подтянув колени к подбородку. Краем глаза он продолжал наблюдать за Анной. Вокруг ее сосков образовалась гусиная кожа — вода оказалась довольно прохладной. Анна знала, что он на нее смотрит, и ей это нравилось — она расправила плечи. Шон снова пребывал в замешательстве — теперь ситуацией управляла она, четко сознавая, что происходит. Это раньше он злился и ворчал на нее, а сейчас приказы отдает она, ему остается только повиноваться.

— У тебя волоски на груди, — сказала Анна, повернув к нему голову.

Волоски росли редко и совсем тоненькие, но Шон был доволен, что они у него есть. Он распрямил ноги.

— А у тебя больше, чем у Фрикки.

Шон попытался снова согнуть ноги, но она протянула руку и не позволила.

— А можно потрогать?

Шон хотел что-то сказать, но горло перехватило, и он не смог выдать ни единого звука. Анна не стала дожидаться ответа:

— Ой, посмотри-ка! Он у тебя растет… вот какой уже толстый! Ну прямо как у Карибу!

Карибу звали жеребца мистера ван Эссена.

— Я всегда знаю, когда папа хочет случить Карибу с кобылой, он говорит: «Сходи-ка ты в гости к тетушке Летти». А я спрячусь в плантации и все вижу.

Мягкая рука Анны продолжала без остановки двигаться, у Шона потемнело в глазах, он забыл обо всем на свете.

— А знаешь, ведь люди это делают так же, как лошади, — сказала она.

Он кивнул: уроки биологии мистера Даффеля не прошли даром, да и посещение «клуба в школьной уборной» обогатило его кое-какой информацией. Они помолчали.

— Шон, — вдруг прошептала Анна, — а сделаешь это со мной?

— Я не знаю как… — прохрипел Шон.

— Лошади тоже не знают, когда в первый раз, — сказала Анна. — Мы с тобой разберемся.

Домой они возвращались уже к вечеру. Анна сидела сзади, крепко обнимая Шона за талию и прижавшись щекой к его спине. Он ссадил ее за плантацией.

— Увидимся в школе в понедельник, — сказала она и повернулась, чтобы идти.

— Анна…

— Да?

— У тебя еще болит?

— Нет, — ответила она и, подумав, добавила: — Сейчас ощущение даже приятное.

Она повернулась и побежала в чащу акации.

Шон медленно поехал домой. Внутри ощущалась полная пустота, ему было как-то грустно, и он сам не знал почему.

— А рыба где? — спросила Ада.

— Не было клева.

— Что, ни одной не поймал?

Шон покачал головой и прошел через кухню.

— Шон!

— Да, мама.

— Что-то случилось?

— Нет, — быстро ответил он, — нет, все в порядке.

И исчез в коридоре.

Гаррик сидел в кровати и читал. Кожа вокруг ноздрей покраснела и растрескалась. Он опустил книгу и улыбнулся вошедшему брату. Шон прошел к своей кровати и сел.

— Где был? — спросил Гаррик хриплым от простуды голосом.

— Ездил на заводи перед водопадом.

— Рыбу ловил?

Шон ответил не сразу. Он сидел на кровати сгорбившись, упершись локтями в коленки.

— Я встретил Анну, и она тоже со мной поехала.

Услышав это имя, Гаррик оживился и посмотрел брату прямо в лицо. Оно сохраняло все то же, слегка недоуменное выражение.

— Гаррик, — проговорил Шон и замолчал, не зная, стоит ли продолжать, но понял, что ему просто необходимо высказаться. — Гаррик, сегодня я… в общем, чпокнул Анну.

Гаррик едва слышно вздохнул. Он очень побледнел, только нос оставался все такой же красный и больной.

— Ну то есть я хочу сказать, — Шон говорил медленно, словно самому себе пытался растолковать все, что произошло, — я действительно это… чпокнул ее, ну, как… как мы говорили об этом. Ну, как… — Он сделал беспомощный жест руками, не в силах подыскать подходящего слова.

Он замолчал и лег на спину.

— И она дала? — почти шепотом спросил Гаррик.

— Сама попросила, — ответил Шон. — И там было скользко… тепло и скользко.

Потом уже, совсем поздно, когда лампа давно уже не горела и они лежали по кроватям, Шон услышал в темноте тихие ритмичные звуки. Сначала он прислушивался, но потом сомнения исчезли.

— Гаррик! — крикнул он во весь голос, уличив брата за этим постыдным занятием.

— Нет… нет, я ничего такого не делал.

— Помнишь, что папа говорил? У тебя выпадут зубы, и ты сойдешь с ума.

— Нет-нет, я не делал этого, — повторял Гаррик, давясь от слез и простудного кашля.

— Я все слышал, — сказал Шон.

— Да это у меня просто нога зачесалась. Честно-честно, это у меня нога…

А в самом конце эта река последним водопадом устремляется вниз и выносит их в океан мужской зрелости.

Мистер Кларк так и не смог сломать Шона. Он раздражался, злился на него, но в открытое столкновение не вступал и понимал, что медленно сдает позиции и начинает бояться этого юноши. Учитель больше не заставлял Шона вставать, ведь Шон уже не уступал ему в росте. Борьба продолжалась два года, оба досконально изучили все слабости друг друга и умели обернуть их в свою пользу.

Мистер Кларк терпеть не мог, когда шмыгают носом, — возможно, он подсознательно воспринимал это как насмешку над его собственным уродливым носом. А Шон искусно владел этим инструментом и обладал неплохим репертуаром: от едва слышного — так искушенный любитель бренди втягивает носом воздух над бокалом — до громкого харканья в самых глубинах горла.

— Извините, сэр, — обычно говорил он при этом. — Ничего не могу поделать. Простудился.

Но довольно скоро мистер Кларк понял, как можно сравнять счет: а именно через Гаррика. Шон испытывал почти невыносимую боль, когда видел, что Гаррика даже чуть-чуть обижают.

Эта неделя для мистера Кларка выпала поистине черная. Очень беспокоила печень, ослабленная постоянными приступами малярии. Уже три дня подряд мучила мигрень, да еще неприятности с городским советом насчет условий контракта, который уже пора было продлевать. Шон же еще накануне был в прекрасной форме, шмыгал виртуозно, и мистер Кларк получил свое по полной программе.

Он вошел в класс и занял свое место на возвышении. Глаза его медленно блуждали по классу от ученика к ученику, пока не остановились на Шоне.

«Пусть только начнет, — думал мистер Кларк. — Пусть только начнет, и я его уничтожу».

За последние два года многие ученики успели поменять свои места в классе. Шона и Гаррика разделили, Гаррик теперь сидел на передней парте, в пределах легкой досягаемости со стороны мистера Кларка. Шон же маячил где-то в последних рядах.

— Итак, откроем хрестоматию по английской литературе… первый класс — страница пять, второй класс…

Гаррик шумно хлюпнул носом: у него снова был приступ аллергии.

Мистер Кларк громко захлопнул книгу.

— Черт тебя подери, — тихо проговорил он. И повторил уже громко: — Черт тебя подери!

Его просто трясло от злобы, побелевшие ноздри бешено раздувались.

Он сошел с помоста и приблизился к Гаррику.

— Черт тебя побери, одноногий болван! — взвизгнул он и открытой ладонью отвесил ему звонкую пощечину.

Гаррик, обеими руками закрыв щеку, изумленно смотрел на учителя.

— Грязная свинья, — мистер Кларк навис над учеником, — теперь и ты начинаешь!

Всей пятерней он схватил Гаррика за волосы и стукнул его лбом о крышку парты:

— Я тебя проучу! Видит бог, я тебя проучу!

Бумс.

— Я тебя проучу!

Бумс.

— Я тебя проучу!

Бумс.

Этого времени Шону хватило, чтобы оказаться рядом. Он схватил мистера Кларка за руку и оттолкнул:

— Оставьте его в покое! Он не сделал ничего плохого!

Ненавистное лицо Шона маячило прямо перед ним — лицо человека, который изводил его целых два года. Будучи вне себя, мистер Кларк не удержался от соблазна. Он крепко сжал пальцы в кулак и нанес удар.

Шон пошатнулся, сделал шаг назад и, споткнувшись обо что-то, повалился на парту; от острой боли глаза наполнились влагой. Но так продолжалось не более секунды; глядя прямо в лицо мистера Кларка, Шон вдруг зарычал, как зверь.

Этот звук отрезвил мистера Кларка, он попятился, но не успел сделать и двух шагов, как Шон бросился на него. При каждом ударе звучно рыча, он молотил учителя то с левой, то с правой поочередно, пока мистер Кларк не врезался в классную доску. Учитель попытался вырваться и убежать, но Шон схватил его за воротник рубашки, притащил обратно — при этом наполовину оторвал воротник — и еще раз изо всех сил ударил. Мистер Кларк сполз по стенке на пол и сел. Над ним, тяжело дыша, стоял Шон.

— Убирайся, — прохрипел мистер Кларк.

Зубы его порозовели от крови, на разбитых губах тоже проступила кровь. Возле уха весело торчал оторванный воротник.

В классе стояло гробовое молчание, слышалось только дыхание Шона.

— Убирайся, — повторил мистер Кларк, и гнев Шона вдруг куда-то испарился, осталась только дрожь во всем теле.

Он молча направился к двери.

— И ты тоже. — Мистер Кларк ткнул пальцем в сторону Гаррика. — Убирайтесь оба и больше не возвращайтесь!

— Пошли, Гаррик, — сказал Шон.

Гаррик встал и захромал к Шону. Вместе они вышли на школьный двор.

— И что мы будем теперь делать?

На лбу Гаррика красовалась большая красная шишка.

— Думаю, лучше всего отправиться домой.

— А вещи? — спросил Гаррик.

— Сейчас все равно все не унесем… потом пошлем за ними кого-нибудь. Пошли.

Они протопали через весь город и вышли на дорогу, ведущую к ферме. Почти до самого моста через Бабун-Стрём они проделали путь в молчании.

— Как думаешь, что скажет папа? — спросил Гаррик.

Он всего лишь облек в слова проблему, которая занимала обоих с той самой минуты, когда они вышли из школы.

— Пусть говорит что хочет, но мы все правильно сделали, — усмехнулся Шон. — Видел, как я его? Бац, бац! Прямо в челюсть!

— Зря ты это, Шон. Папа узнает — убьет нас. А я ведь ни в чем не виноват.

— А кто носом шмыгал? — напомнил ему Шон.

Они дошли до середины моста, остановились и, облокотившись о перила, стали смотреть на воду.

— Как нога? — спросил Шон.

— Болит… Думаю, надо немного отдохнуть.

— Ладно, раз такое дело.

И снова они надолго замолчали.

— Зря ты это сделал, Шон, — сказал Гаррик.

— Что сделано, то сделано. Эта Носопырка получила свое и всегда будет получать… а нам сейчас лучше подумать, что папе сказать.

— Он же бил меня, — сказал Гаррик. — Он мог меня убить.

— Ну да, — с готовностью согласился Шон. — И меня тоже ударил.

Они замолчали, обдумывая сказанное.

— А давай просто уйдем из дома, — предложил Гаррик.

— И ничего папе не скажем? — Эта мысль Шону даже понравилась.

— Ну да. Можно уйти в плавание или еще что-нибудь придумать. — Лицо Гаррика просветлело.

— У тебя же морская болезнь, тебя даже в поезде тошнит.

И снова оба задумались: каждый ломал голову, что делать дальше. Потом Шон посмотрел на Гаррика, Гаррик — на Шона. Словно поняв друг друга, братья оторвались от перил и, больше ни слова не говоря, двинулись в Теунис-Крааль.

Перед домом они увидели Аду. Широкополая соломенная шляпа закрывала лицо от жаркого солнца, на локте висела корзинка с цветами. Она была так увлечена работой в саду, что не сразу заметила их. Братья уже пересекали лужайку перед домом, когда мачеха увидела их и замерла, стараясь успокоить себя, подавить тревогу. Ада по опыту знала, что от пасынков можно ожидать чего угодно, и была готова благодарить судьбу, если все оказывалось не так уж плохо.

Они подходили все ближе, и шаги их все замедлялись. Наконец братья остановились, словно механические игрушки, у которых кончился завод.

— Ну здравствуйте, — сказала Ада.

— Здравствуйте, — отозвались они в один голос.

Порывшись в кармане, Гаррик достал носовой платок и высморкался. Шон принялся внимательно разглядывать крутую голландскую крышу Теунис-Крааля, словно никогда раньше ее не видел.

— Ну, что скажете? — Она старалась говорить как можно спокойнее.

— Мистер Кларк отправил нас домой, — объявил Гаррик.

— Почему? — Спокойствие Ады начинало трещать по швам.

— Ну… — Гаррик посмотрел на Шона, ища поддержки, но все внимание брата было приковано к крыше. — В общем… Понимаешь, Шон… в общем, он несколько раз стукнул мистера Кларка по голове, и тот упал. А я ничего такого не сделал.

— О господи, — тихонько простонала Ада. Помолчав, тяжело вздохнула. — Ну хорошо. Теперь давайте все с самого начала и по порядку.

Они принялись торопливо рассказывать, перебивая друг друга и споря насчет подробностей.

— Так, — промолвила Ада, когда они закончили. — Сейчас вам лучше пойти к себе. Отец сегодня работает на приусадебном участке и скоро придет обедать. Постараюсь его как-нибудь подготовить.

В комнате братьев царила жизнерадостная атмосфера камеры смертников.

— Как думаешь, сколько он нам всыплет? — спросил Гаррик.

— Думаю, пока не устанет, потом отдохнет и еще добавит, — ответил Шон.

За окном послышался топот копыт, и лошадь Уайта остановилась во дворе. Он что-то сказал мальчишке, помощнику конюха, и засмеялся. Хлопнула дверь на кухню, прошло полминуты тревожного ожидания, потом донесся рев Уайта. Гаррик испуганно вскочил.

Следующие минут десять они слышали, как отец о чем-то говорит с Адой на кухне и сердитый бас сменяется ее увещевающим бормотанием. Потом в коридоре послышались легкие шаги Ады, и она вошла в спальню:

— Отец зовет вас к себе, он в кабинете.

Уайт стоял возле камина. Борода его была припудрена дорожной пылью, лоб сморщился, как вспаханное поле, а глаза гневно горели.

— Войдите! — проревел он, когда Шон постучал в дверь.

Они робко вошли и встали перед ним. Уайт постукивал хлыстом по правой ноге, выбивая из штанов облачка пыли.

— Подойди сюда, — приказал он Гаррику.

Тот повиновался. Отец всей пятерней вцепился ему в волосы, оттянул голову сына назад и некоторое время рассматривал шишку у него на лбу.

— Гм… — сказал Уайт.

Потом отпустил волосы Гаррика, и они встали на голове хохолком. Бросил на стол хлыст.

— Теперь ты подойди, — велел он Шону. — Вытяни руки вперед — нет, ладонями вниз.

Кожа на обеих руках была содрана, одна костяшка даже распухла.

— Гм… — повторил он то же слово.

Повернувшись к полке возле камина, Уайт достал трубку и набил ее табаком из каменной табакерки.

— Черт бы вас побрал, какие же вы еще дураки оба, — сказал он. — Ладно, так и быть, рискну, возьму вас, для начала за пять шиллингов в неделю и на всем готовом. Ступайте обедать… Днем у нас много работы.

Не веря собственным ушам, они во все глаза смотрели на отца, потом опомнились и попятились к двери.

— Шон!

Шон остановился, понимая, что все закончилось слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Куда ты его бил?

— Да куда попало, папа, куда смог попасть, туда и бил.

— Это нехорошо, — сказал Уайт. — Надо бить вот сюда, — мундштуком трубки он постучал себе по скуле, — и кулаки надо сжимать покрепче, иначе не успеешь повзрослеть — переломаешь все пальцы.

— Да, папа.

Дверь за Шоном тихо закрылась. Уайт наконец позволил себе улыбнуться.

— А, все равно, хватит с них этого учения, — сказал он вслух. Он зажег спичку, раскурил трубку и выпустил изо рта клуб дыма. — Черт побери, хотел бы я на это посмотреть своими глазами. Эта конторская крыса в другой раз хорошенько подумает, прежде чем связываться с моим мальчиком.

12

Теперь перед Шоном легла дорога, которая так и звала помчаться в путь. Он был рожден, чтобы бежать, и Уайт Кортни наконец вывел его из стойла, в котором он прозябал, и показал, что и как надо делать. И Шон побежал, ничего не зная о награде, не имея понятия о протяженности пути. И все равно он бежал с радостью, не жалея сил.

Каждое утро, еще до рассвета, он стоял с отцом и Гарриком на кухне, глотал кофе из кружки, сжимая ее обеими руками, и с волнением встречал наступающий день.

— Шон, возьмешь с собой Заму и Н’дути, пройдешь вдоль реки и проверишь, не отбился ли кто от стада.

— Хватит и одного, папа, Н’дути тебе понадобится в бассейне с травильным раствором.

— Хорошо. Постарайся прийти туда до полудня, сегодня мы должны пропустить тысячу голов.

Шон проглотил остатки кофе и застегнул куртку на все пуговицы.

— Ну, я пошел.

За дверью на кухню конюх уже держал для него оседланную лошадь. Шон сунул винтовку в чехол и вскочил в седло, не касаясь ногой стремени. Он улыбнулся Уайту и, тронув лошадь с места, выехал со двора. Еще было темно и холодно.

Уайт стоял у дверей, провожая его взглядом.

«Такой самоуверенный, стервец», — подумал он.

Впрочем, он всегда хотел иметь такого сына и сейчас гордился им.

— А мне что делать, папа? — спросил стоящий рядом с ним Гаррик.

— Так… в загоне для больных есть несколько телок… — Уайт помолчал. — Нет. Лучше, Гаррик, пойдешь со мной.

Шон работал ранним утром, когда солнце еще утопало в дымке, словно ненастоящее, золотистое и мутноватое, а черные тени были длинными. Работал и под полуденным солнцем, взмокший на жаре от пота, и под дождем, и в густом, сером и влажном тумане, волнами накатывавшем с плато, и в короткие африканские сумерки, возвращаясь домой уже затемно. И каждая минута этого труда приносила ему наслаждение.

Он научился распознавать животных, отличать их друг от друга. Не по кличкам — клички давались только упряжным волам, — а по размеру, цвету и клеймам: теперь стоило ему пробежать взглядом по стаду, как он уже знал, какого животного не хватает.

— Зама, а где старая корова с изогнутым рогом?

— Нкози… — Зулус уже не звал его, как прежде, «нкозизана», то есть «маленький хозяин». — Нкози, вчера я отвел ее в загон для больных, у нее в глазу завелся червяк.

Болезнь животного Шон умел распознавать еще до того, как она начиналась. Первый признак — как животное двигалось, как держало голову. Он освоил, чем их лечить, как за ними ухаживать. Личинку мясной мухи — лить керосином на рану, пока они не посыплются, словно зерна риса. Офтальмию — промывкой глаз раствором марганцовки. Сибирскую язву и эмфизематозный карбункул — пулей, а труп немедленно сжечь.

Первого теленка он принимал под акациями на берегу Тугелы, один, до локтей закатав рукава рубахи и с неприятным ощущением скользкой, как мыло, грязи на руках. Потом уже, когда Шон смотрел, как мать облизывает теленка, а тот стоит, пошатываясь от каждого прикосновения ее языка, у него перехватило дыхание.

Его неуемной энергии хватало на все, и всего было мало. Работал он просто играючи.

Шон тренировался в верховой езде. Умел на полном скаку спрыгивать с лошади, бежал рядом и снова вскакивал в седло, потом повторял то же самое с другой стороны; на полном же скаку мог встать на седло в полный рост и вдруг, быстро расставив ноги, снова шлепался на лошадиную спину и на ощупь безошибочно находил ногами стремена.

Упражнялся в стрельбе из винтовки и уже со ста пятидесяти шагов мог попасть в бегущего шакала, пронзая тяжелой пулей посредине его небольшое, не больше фокстерьера, тело.

Частенько оставалась работа, которую приходилось делать за Гаррика.

— Шон, что-то сегодня я себя плохо чувствую, — бывало, говорил тот.

— Что такое?

— Да нога все болит, ты же знаешь, вечно ее натирает, когда я езжу верхом.

— Ну так дуй домой.

— Папа сказал починить ограду вокруг второго бассейна с раствором.

Мужественно улыбаясь, Гаррик наклонялся в седле и тер ногу.

— Ты же на той неделе чинил ее, — удивлялся Шон.

— Чинил, да проволока почему-то опять провисла.

Странное дело, что бы ни брался чинить Гаррик — все снова быстро ломалось.

— У тебя кусачки с собой?

Гаррик с готовностью лез в седельную сумку и доставал кусачки.

— Ладно, я сам починю, — говорил Шон.

— Черт возьми, спасибо тебе, брат. — И, поколебавшись, Гаррик добавлял: — Не говори только папе, хорошо?

— Нет, конечно, ты же не виноват, что у тебя болит нога.

И Гаррик ехал домой, тихонько крался в спальню и спасался от действительности с Джимом Хокинсом на страницах «Острова сокровищ».

Благодаря работе к Шону пришло и новое ощущение жизни. Когда дожди оплодотворяли землю и из нее появлялась зеленая трава, а на плато наполнялись водой все низинки, это уже свидетельствовало не только о начале сезона, когда птицы вьют гнезда и в Бабун-Стрёме лучше клюет рыба. Теперь это значило еще и то, что пришла пора отгонять стада из долины; что животные в гуртах, приготовленные на продажу в Ледибурге, нагуляют жирок; что закончилась еще одна зима, земля оживает снова и будущее сулит новые надежды. Такое новое ощущение жизни распространялось и на скот. Это было крепкое, почти первобытное чувство хозяина.

День клонился к вечеру. Шон сидел на лошади и сквозь деревья смотрел на небольшое стадо, растянувшееся по широкой низине. Животные паслись, опустив голову и лениво помахивая хвостом. Между Шоном и стадом бегал теленок: рожденный три дня назад, он был все еще светло-коричневой масти и нетвердо стоял на ногах. Малыш вовсю испытывал силы пока не очень послушных конечностей, неуклюже выписывая круги по низкой травке. Из середины стада замычала корова, и теленок сразу застыл на месте в ожидании, нелепо расставив ножки и подняв уши. Шон улыбнулся и подобрал поводья. Пора двигаться к усадьбе.

И вдруг Шон увидел ягнятника. Огромным темно-коричневым камнем хищник падал прямо на теленка: крылья закинуты назад, лапы с длинными острыми когтями вытянуты, готовые для смертельного удара. Падал он так стремительно, что только ветер свистел позади.

Шон сидел как парализованный, следя за происходящим. На его глазах огромная птица ударила в спину теленка, и Шон услышал, как с хрустом, словно сухая палка, ломаются кости. Теленок упал на траву, бессильно пытаясь сопротивляться усевшемуся на него сверху ястребу.

Шон был ошеломлен быстротой происходящего. Но уже через секунду его охватила бешеная злость, грудь и живот захлестнула жгучая волна. Шон ударил лошадь каблуками, и та рванула вперед. Он направил скакуна прямо на гигантского ястреба. Мчась во весь опор, Шон орал на хищную птицу благим матом — так зверь кричит на своего врага.

Ястреб повернул голову и одним глазом посмотрел на человека. Раскрыл свой огромный желтый клюв и ответил ему по-своему, хриплым клекотом, затем отпустил теленка, подпрыгнул и взмыл в воздух. Тяжело взмахивая крыльями, он летел низко над землей и, постепенно набирая высоту, удалялся.

Шон выхватил из чехла винтовку и натянул поводья так, что лошадь даже присела. Выскочив из седла, он передернул затвор и загнал патрон в патронник.

Ягнятник отлетел уже ярдов на пятьдесят и высоту набирал довольно быстро. Шон вскинул винтовку, тщательно прицелился.

Теперь попасть было не так-то просто. Пернатый хищник поднимался все выше и выше, и с каждым взмахом крыльев тело его резкими толчками продвигалось вперед.

Шон выстрелил. Приклад ударил в плечо, и, когда пороховой дым унесло ветром в сторону, он увидел, что пуля нашла свою цель.

Гигантская птица падала вниз. Из нее, как из подушки, летели перья, она беспомощно махала длинными шестифутовыми крыльями. Не дожидаясь, когда ягнятник упадет на землю, Шон рванул с места.

Когда он добрался до места, куда упала птица, та была уже мертва. Но Шон на всякий случай обеими руками взял винтовку за ствол и прикладом что есть силы нанес удар, затем еще один и еще. С третьего удара приклад сломался, но он, всхлипывая от ярости, продолжал колотить врага.

Наконец, обессилев и тяжело дыша, Шон остановился. По лицу ручьями стекал пот, он весь дрожал. Гигантская птица превратилась в бесформенную массу из мяса, костей и перьев.

Теленок был еще жив. А вот винтовку заклинило. Слезы яростного гнева жгли Шону глаза. Он опустился на колени и прикончил детеныша охотничьим ножом.

13

Новое чувство хозяина было так сильно, что Шон порой даже на Гаррика злился. Впрочем, это всегда у него длилось недолго. Шон по натуре был отходчив, и гнев, и ненависть вспыхивали быстро, но скоро прогорали, наподобие сухой травы: горит она жарко, но скоро гаснет, и в пепле не остается горячих угольков.

Когда это случилось, Уайт был в отъезде. Уже три года подряд Уайта Кортни выдвигали кандидатом на должность председателя Ассоциации производителей говядины, и каждый раз он отзывал свою кандидатуру. Ничто человеческое не было ему чуждо, — конечно, он понимал престижность этого кресла и был бы не прочь занять его. Но при этом он прекрасно отдавал себе отчет, что частые отлучки неблагоприятно скажутся на состоянии хозяйства.

Когда произошли очередные ежегодные выборы, Шон и Гаррик работали уже два года.

Вечером, накануне отъезда в Питермарицбург на собрание, у Уайта состоялся разговор с Адой.

— Ты знаешь, — сказал он, стоя перед зеркалом и подравнивая ножницами бороду, — на той неделе я получил письмо от Бернарда. Они там настаивают, чтобы я принял эту должность.

— И правильно делают, — отозвалась Ада. — Соглашайся, лучшего председателя им не найти.

Подстригая бакенбарды, Уайт сосредоточенно хмурился. Ада столь безоговорочно верила в его способности, что он и сам почти не сомневался в своих силах. И теперь, разглядывая свое лицо в зеркале, он раздумывал, насколько его успехи обязаны поддержке этой женщины.

— Ты справишься, Уайт.

В этой простой фразе не было ни тени вызова или сомнений, только спокойная констатация факта. Она так считала, и он ей верил.

Уайт положил ножницы на комод и повернулся к жене. Она сидела на кровати в ночной рубашке, скрестив ноги, и волосы густой массой падали ей на плечи.

— Я думаю, Шон сможет приглядеть за делами на ферме, — сказала Ада. И быстро добавила: — Ну и Гаррик, конечно.

— Да, Шон схватывает все просто на лету, — согласился Уайт.

— Так ты примешь должность?

Уайт колебался недолго.

— Да, — наконец кивнул он, и Ада заулыбалась:

— Ну, иди ко мне. — Она протянула к нему руки.

Шон отвез Уайта с Адой в Ледибург, на железнодорожную станцию. В последнюю минуту Уайт настоял, чтобы она ехала с ним. Ему очень хотелось, чтобы супруга была рядом и разделила его успех.

Шон отнес их багаж в вагон и подождал, пока они побеседуют в небольшой компании скотопромышленников, — те тоже ехали на это собрание. Раздался свисток паровоза, и путешественники рассыпались по своим купе. Ада поцеловала Шона и поднялась к себе.

Уайт ненадолго задержался на платформе:

— Шон, если понадобится помощь, обратись к мистеру Эразму из Лайон-Коп. Я вернусь в четверг.

— Помощь не понадобится, папа.

Уайт сжал губы.

— Ты что, возомнил себя Господом Богом? Только Он никогда не нуждается в помощи! — прикрикнул он. — Не будь дураком, черт бы тебя побрал… будут неприятности, обратись к Эразму.

Уайт полез вслед за Адой в свое купе. Поезд дернулся и, постепенно набирая скорость, двинулся в сторону нагорья. Шон некоторое время следил за уходящим составом, а когда поезд уже стал совсем крохотным, юноша направился к коляске. Он остался хозяином Теунис-Крааля, и ему нравилось осознавать это.

Небольшая толпа на платформе уже рассеивалась, и тут Шон увидел Анну.

— Здравствуй, Шон, — сказала она.

Она стояла босая, в зеленом, выцветшем от стирки шерстяном платье, и, разглядывая его лицо, улыбалась, обнажая маленькие белые зубки.

— Здравствуй, Анна.

— А что же ты не поехал в Питермарицбург?

— Кто-то должен приглядывать за фермой.

— О-о-о!

Они замолчали, чувствуя себя неуютно в окружении стольких людей. Шон кашлянул и почесал нос.

— Анна! Пора домой ехать! — позвал ее один из братьев, стоящих возле кассы, и Анна наклонилась к Шону.

— Встретимся в воскресенье? — прошептала она.

— Если смогу, приду. Но не уверен, на ферме много работы.

— Пожалуйста, Шон, постарайся. — Лицо ее было серьезно. — Я буду ждать, возьму что-нибудь поесть и буду ждать целый день. Прошу тебя, приходи, хоть ненадолго.

— Хорошо, приду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она облегченно вздохнула и снова улыбнулась:

— Буду ждать на дорожке над водопадом.

Она повернулась и побежала к своим, а Шон сел в коляску и уже скоро прибыл в Теунис-Крааль.

Гаррик лежал на кровати и читал.

— А я-то думал, что папа велел тебе клеймить коров, которых мы купили в среду, — сказал Шон.

Гаррик положил книгу и сел.

— Я сказал Заме подержать их в краале, пока ты не вернешься.

— Ведь папа приказал заниматься этим тебе. Разве можно держать их там весь день без еды и питья?

— Терпеть не могу клеймить скот, — пробормотал Гаррик. — Терпеть не могу… когда прижигаешь, они так жалобно мычат… ненавижу запах жженых волос и кожи, у меня от этого голова болит.

— Но кто-то же должен этим заниматься. Я не могу, мне надо ехать, готовить новый травильный раствор, бассейны уже почти пустые. — Шон уже начинал терять терпение. — Черт возьми, Гаррик, почему ты всегда такой беспомощный?

— А что я могу поделать? Что я могу поделать, если у меня одна нога?

Упоминание о ноге попало в цель — раздражение Шона сразу улетучилось.

— Ну ладно, прости. — Шон улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой. — Давай сделаем так. Клеймением я займусь сам, а ты подготовь бассейны. Возьми в помощь пару парней с конюшни, пусть погрузят бочки с раствором на тележку. Держи ключи от кладовой.

Он бросил на кровать рядом с Гарриком связку ключей:

— Ты должен закончить до темноты.

Уже у двери Шон обернулся:

— Гаррик, не забудь, надо заполнить все шесть бассейнов, а не только те, что возле здания.

Гаррик погрузил шесть бочонков раствора на двухколесную тележку и отправился вниз по склону.

Вернулся он задолго до темноты. Штаны его были покрыты темными пятнами от смолистого раствора, который затек и в единственный сапог. Когда он из кухни вышел в коридор, из кабинета послышался голос Шона:

— Эй, Гаррик, ну как, закончил?

Гаррик вздрогнул. Кабинет отца для них являлся местом священным — действительно святая святых Теунис-Крааля. Даже Ада стучала, прежде чем туда войти, а уж близнецы попадали туда только затем, чтобы получить наказание. Гаррик заковылял по коридору и открыл дверь.

Шон сидел в крутящемся кресле, водрузив на стол сапоги и аккуратно при этом скрестив ноги.

— Папа убьет тебя, если узнает, — сказал Гаррик дрожащим голосом.

— Не узнает, он в Питермарицбурге.

Гаррик оглядел кабинет, не решаясь войти. Он впервые по-настоящему видел эту комнату. Во время прежних визитов он думал только о предстоящем наказании и ничего вокруг не замечал. Единственная вещь в этой комнате, которую он изучил хорошо, — сиденье большого, мягкого кожаного кресла, на ручку которого он нагибался, подставляя заднее место плетке.

А теперь он рассматривал комнату. Стены до самого потолка были забраны панелями из темно-желтого полированного дерева. Потолок украшала изящная лепнина в виде дубовых листьев. По центру на медной цепи свисала единственная лампа. В камин из коричневого тесаного камня, где уже лежали поленья, поджидая горящей спички, можно было спокойно войти не нагибаясь.

На полке возле камина хранились трубки и табак в табакерке. Вдоль стены — стойка с ружьями и книжный шкаф с книгами в темно-бордовых и зеленых кожаных переплетах: энциклопедии, словари, книги о путешествиях, о сельском хозяйстве… и ни одной художественной книжки. На стене, прямо напротив стола, висела картина — выполненный маслом портрет Ады: художнику удалось поймать выражение безмятежности на ее лице; облаченная в белое платье, она держала в руке шляпу. А над камином, доминируя над всей обстановкой комнаты, располагалась великолепная коллекция рогов черного буйвола с их рельефными зазубринами и с широким размахом между концами. На ковриках из леопардовых шкур виднелись клочки псины.

В этом пространстве обитал мужчина. Присутствие этого мужчины чувствовалось во всем, в кабинете даже пахло Уайтом. Кабинет так же несомненно принадлежал ему, как и висящие на двери твидовое пальто и широкополая фетровая шляпа с двойной тульей.

Шкафчик рядом с сидящим Шоном был открыт, на верхней полке стояла бутылка бренди. Шон держал в руке бокал.

— Ты пьешь папино бренди? — с изумленным осуждением в голосе спросил Гаррик.

— А что, неплохое бренди, кстати.

Шон поднял бокал и посмотрел содержимое на свет. Потом осторожно отхлебнул, подержал напиток во рту, не торопясь пропускать его через горло. Гаррик смотрел на него с ужасом, смешанным с восхищением, а Шон не моргнув глазом проглотил напиток.

— Хочешь попробовать?

Гаррик покачал головой. Пары бренди поднялись к носу Шона, и глаза его заслезились.

— Папа тебя убьет! — снова сказал Гаррик.

— Сядь! — приказал Шон слегка подсевшим от бренди голосом. — Пока папа в отъезде, я хочу составить план наших действий.

Гаррик двинулся было к креслу, но по пути передумал — слишком болезненны были воспоминания. Вместо этого он присел на краешек дивана.

— Во-первых, — Шон оттопырил один палец, — обработаем раствором весь скот на ближнем участке. Я уже распорядился, и Зама с утра начнет его перегонять… надеюсь, ты наполнил все бассейны?

Гаррик кивнул, и Шон продолжал:

— В субботу, — он оттопырил второй палец, — на верхушке откоса подожжем траву, сделаем противопожарную полосу. Трава там чертовски сухая. Возьмешь нескольких человек, и начнете от водопада, а я с другого конца, возле Фредериковой лощины. В воскресенье…

Стоп. Шон вспомнил и замолчал. В воскресенье у него свидание с Анной.

— В воскресенье я хочу сходить в церковь, — быстро сказал Гаррик.

— Отлично, — согласился Шон. — Сходишь в церковь.

— А ты пойдешь?

— Нет, — ответил Шон.

Гаррик опустил голову, рассматривая леопардовые шкуры на полу, — он и не думал переубеждать Шона, ведь на службу в церковь придет Анна. А после службы — если, конечно, там не будет Шона — он мог бы на коляске подвезти Анну домой. Он так размечтался, что уже не слушал, о чем говорит ему брат.

Утром, когда Шон добрался до первого бассейна с раствором, уже совсем рассвело. Он гнал перед собой небольшую группу отбившихся от стада животных. Пройдя сквозь деревья по высокой, достающей до стремени траве, они вышли на широкое пространство утоптанной вокруг бассейна земли. Гаррик к тому моменту начал прогонять животных через бассейн, и уже около десяти буйволов топталось в дальнем загоне для осушки, мокрых и несчастных, с потемневшей от раствора шкурой.

Шон пропустил свое стадо через входные ворота загона и подогнал к плотно сбившимся в кучу животным, которые уже находились там. Чтобы никто не смог удрать, Н’дути закрыл ворота на засов.

— Вижу тебя, нкози.

— Вижу тебя, Н’дути. Сегодня много работы!

— Много, — согласился Н’дути. — Работы всегда много.

Шон проехал вокруг площадки и, привязав лошадь под деревом, направился к баку. Гаррик стоял возле парапетного ограждения, прислонившись к колонне, подпирающей крышу.

— Здравствуй, Гаррик, как дела?

— Прекрасно.

Шон встал рядом с Гарриком и облокотился о парапет. Бассейн имел двадцать футов длины и восемь ширины, уровень раствора был ниже уровня земли. Резервуар окружала низкая стенка, сверху его закрывала соломенная крыша, чтобы в случае дождя концентрация дезинфицирующего раствора не стала ниже.

Подпаски по одному подводили животных к краю бассейна, но сразу заходить те не решались.

— Э’уапи! Э’уапи! — кричали подпаски, и напиравшие сзади животные заставляли передних прыгать.

Если животное упрямилось, Зама перегибался через ограду крааля, хватал за хвост и кусал его.

Каждая скотина прыгала, высоко задирая нос и подбирая передние ноги, и полностью погружалась в черный, как нефть, раствор. Потом снова появлялась на поверхности и, обезумев от страха, плыла вдоль бассейна, пока копыта не касались постепенно поднимающегося на другом конце дна. Там она могла кое-как вскарабкаться на твердую землю и отправиться в загон для просушки.

— Давай-давай, Зама, подгоняй! — крикнул Шон.

Зама улыбнулся и вонзил большие белые зубы в хвост очередного нерешительного буйвола.

Крупный и тяжелый буйвол прыгнул, и от сильного всплеска на щеку Шона упала капля жидкости. Но Шон сначала не обратил внимания, продолжая наблюдать за процессом.

— Если на торгах не получим за них настоящую цену, значит покупатель ничего не смыслит в доброй скотине, — сказал он.

— Да, скотинка у нас нормальная, — согласился Гаррик.

— Нормальная? Ты посмотри, какие упитанные, во всем районе таких не сыщешь!

Он хотел продолжить тему, но вдруг почувствовал, что капля, упавшая ему на щеку, подозрительно сильно жжется. Он вытер ее пальцем и поднес к носу: от запаха защипало в ноздрях. Секунду он тупо смотрел на палец; место на щеке, где была капля, горело, как от ожога.

Он быстро осмотрелся. Животные в сушильном загоне беспокойно мельтешили, а одного быка даже шатнуло в сторону, и он врезался в ограду.

— Зама! — заорал Шон, и зулус поднял голову. — Стой! Останавливай! Ради бога, не пускай больше ни одного!

На самом краю бассейна уже стоял еще один бык. Шон сорвал с головы шляпу и, вскочив на стенку, принялся хлестать ею быка по морде, пытаясь отогнать его, но тот все-таки прыгнул. Шон ухватился за ограду и встал в проходе, ведущем в бассейн.

— Останавливай! — кричал он. — Ставь перегородки, не пускай больше ни одного! — Он расставил руки, ухватился за оба конца изгороди, отбиваясь ногами от напирающих животных. — Гарри, черт бы тебя побрал, ставь перегородки! — кричал он.

А быки все напирали — перед ним росла стена рогатых голов. Подталкиваемые сзади и сдерживаемые Шоном, они начали паниковать. Один из них попытался перепрыгнуть через ограждение. Мотая головой, он снизу вверх задел рогами грудь Шона, подцепил и порвал на нем рубаху.

Шон почувствовал, что позади уже устанавливают деревянные брусья, преграждающие вход в бассейн. Пальцы Замы вцепились в его руку, и зулус потащил его прочь из опасного места, где беспорядочно мелькали острые рога и тяжелые копыта. Двое подпасков помогли ему перебраться через ограждение.

— Пошли, — едва коснувшись ногами земли, приказал он и бросился к лошади.

— Нкози, у тебя кровь.

Действительно, рубашка Шона была в кровавых пятнах, но боли он не ощущал.

Быки, уже прошедшие резервуар, страдали ужасно. Они метались по загону и жалобно ревели. Один из них упал, потом снова вскочил — его ноги так сильно дрожали, что он едва стоял.

— К реке! — закричал Шон. — Гоните их к реке! Надо смыть эту дрянь. Зама, открывай ворота!

До Бабун-Стрёма было не меньше мили. Один из быков сдох еще до того, как удалось выгнать их из крааля, и еще десять не успели добежать до реки. Они умирали в судорогах, сотрясаясь и закатывая глаза.

Остальных Шон загнал в реку. Как только животные оказались в чистой воде, поток стал смывать раствор, уходящий от них темно-коричневым облаком.

— Стой здесь, Зама. Не давай им выходить из воды.

Шон верхом на лошади переплыл на ту сторону и загнал обратно в реку быков, пытавшихся вскарабкаться на крутой берег.

— Нкози, смотри, один тонет! — закричал Н’дути.

Шон обернулся. На мелководье в судорогах дергался молодой бык. Голова его скрылась под водой, ноги молотили по воде.

Шон слез с лошади и по воде побрел к нему. Вода здесь доходила ему до груди. Он подхватил быка за голову и, стараясь держать ее над водой, потащил животное к берегу.

— Н’дути, помоги! — крикнул он, и зулус бросился в реку.

Но задача оказалась безнадежной. Бык то и дело погружался в воду и утягивал за собой людей. Когда они вытащили его на берег, бык уже был мертвым.

Шон шлепнулся рядом с тушей прямо в грязь. Он вконец вымотался, дышать было больно — в легкие попало много воды.

— Зама, выводи их из реки, — устало проговорил он.

Выжившие стояли на мелководье или плавали бесцельными кругами.

— Сколько всего? — спросил Шон. — Сколько погибло?

— Еще двое, пока вы были в воде. Всего тринадцать, нкози.

— Где моя лошадь?

— Убежала, я ее отпустил. Вернется домой.

Шон кивнул:

— Отведи их в загон для больных. Несколько дней за ними надо понаблюдать.

Шон встал и зашагал обратно к бассейну. Гаррик исчез, и основное стадо все еще оставалось в краале. Шон открыл ворота и отпустил животных на волю. Теперь ему стало лучше, силы возвращались, а вместе с ними пробуждались злость и ненависть. Он двинулся по дороге к усадьбе. Сапоги при ходьбе хлюпали, и с каждым шагом злость на брата разгоралась все сильнее. Это Гаррик смешивал раствор. Это он — причина гибели животных. Шон готов был убить его за это.

Поднимаясь по склону к дому, он увидел во дворе Гаррика. Гаррик тоже его заметил и быстро скрылся на кухне. Шон побежал за ним. Он ворвался на кухню, чуть не сбив с ног одного из слуг.

— Гаррик! — орал он на весь дом. — Где ты, черт бы тебя побрал?!

Он обыскал весь дом, сначала торопливо, потом более тщательно. Гаррик как сквозь землю провалился, но окно в их спальне было открыто, и на подоконнике остался пыльный след сапога. Гаррик удрал через окно.

— Проклятый трус! — прокричал Шон и тоже вылез в окно следом за ним. Секунду постоял, сжимая кулаки и вертя головой по сторонам. — Все равно найду! — крикнул он снова. — От меня не спрячешься!

Он двинулся через двор к стойлам и на полпути увидел закрытую дверь в маслобойню. Попробовал открыть, но она оказалась заперта изнутри. Шон отошел, разбежался и врезался в нее плечом — запор не выдержал, и дверь распахнулась. Шон бегом пересек помещение — он увидел, что Гаррик пытается удрать через окошко, но оно было слишком высоко и вдобавок маленькое. Шон ухватил его за штаны и стащил вниз.

— Что ты сделал с раствором, придурок? Что ты с ним сделал?! — заорал он прямо в лицо Гаррику.

— Я не хотел! Откуда я знал, что это опасно для жизни?

— Рассказывай, что ты делал и как!

Шон схватил его за воротник и потащил к двери.

— Я ничего такого не сделал! Честное слово, я не знал!

— Я из тебя выбью всю правду!

— Прошу тебя, Шон! Я же не знал!

Левой рукой Шон прижал Гаррика к дверному проему, правую сжал в кулак и занес над братом.

— Не надо, Шон. Прошу тебя, не надо.

Неожиданно злость покинула Шона, и он опустил руки.

— Ладно уж… Рассказывай, как это все получилось, — холодно проговорил он.

Злость прошла, но ненависть осталась.

— Я очень устал, было уже поздно, и нога сильно разболелась, — прошептал Гаррик, — а оставалось еще четыре бассейна, и я подумал, что ты обязательно проверишь, все ли бочонки пустые, и было уже так поздно… и…

— И что?

— Ну вот, я взял и вылил все в один бассейн… но я же не знал, что это для них смертельно, правда не знал…

Шон молча повернулся и медленно пошел к дому. Гаррик ковылял позади.

— Ты прости меня, Шон, я правда не хотел. Я же не знал…

Шон вошел на кухню и захлопнул дверь перед лицом брата. Прошел в кабинет Уайта. Снял с полки тяжелую тетрадь учета скота в кожаной обложке и положил на стол. Открыл, взял ручку, макнул в чернила. Секунду смотрел в тетрадь, потом в колонке «умершие» поставил цифру 13, а рядом два слова: «отравлены раствором». Он так сильно нажимал на перо, что оно прорезало бумагу насквозь.

Понадобился остаток дня и весь следующий, чтобы Шон с подпасками вычерпал бассейн, заполнил его чистой водой и влил новый раствор. Гаррика он видел только за обедом и ужином, но не сказал ему ни слова.

А следующий день был воскресенье. Гаррик отправился в город пораньше, служба в церкви начиналась в восемь утра. Как только он уехал, стал готовиться и Шон. Близко наклоняясь к зеркалу и аккуратно орудуя бритвой, он привел в порядок бакенбарды, а остальное чисто выбрил, и лицо стало гладким и посвежевшим. Потом прошел в спальню хозяина дома и вылил на голову добрую порцию отцовского бриллиантина, не забыв затем старательно завернуть пробку и поставить бутылку точно на то же место. Тщательно смазал бриллиантином волосы, с удовольствием вдыхая его запах. Зачесал их на лоб и, разделив пробором надвое, отполировал до блеска щеткой Уайта с серебряной ручкой. Потом оделся: чистая белая рубашка, всего один раз надеванные штаны, сапожки, которые блестели не хуже прически, завершили его приготовления к свиданию.

Часы на камине гостиной сообщили, что у Шона еще куча времени. А точнее, целых два часа. Сейчас восемь, служба в церкви закончится не раньше девяти, и Анне понадобится не меньше часа, чтобы дождаться, когда можно удрать от присмотра родственников и добежать до назначенного места у водопада.

Он сел и принялся ждать. Полистал последний номер «Отечественного фермера». Он уже три раза вдоль и поперек перечитал этот журнал, который пришел месяц назад, но теперь даже превосходная статья «Желудочные паразиты у крупного рогатого скота и овец» не доставила ему удовольствия. Мысли Шона блуждали, он думал, как сегодня сложится день, и ощущал знакомое шевеление в штанах. Потом переоделся: штаны показались слишком тесными. Воображение его иссякло: Шон был деятелем, а не мыслителем. Наведавшись на кухню, он попросил у Джозефа чашку кофе. Покончив с кофе, посмотрел на часы. Оставалось еще полчаса.

— Да и черт с ним, — сам себе сказал Шон и кликнул, чтобы подавали лошадь.

Предоставив лошади самой выбирать дорогу, он наискосок преодолел склон. Спешившись наверху, дал ей отдохнуть.

Видимость сегодня была прекрасная: далеко на равнине хорошо просматривалась темно-зеленая лента Тугелы, в Ледибурге можно было сосчитать крыши домов, среди которых торчал крытый медью шпиль церкви, сверкавший на солнце, как сигнальный огонь.

Шон снова сел на лошадь и тихонько поехал по краю плато до самого Бабун-Стрёма, туда, где водопад. Повернул вверх по течению речки и пересек ее на мелководье, задрав ноги на седло, чтобы не замочить сапоги. Возле заводей расседлал и стреножил лошадь, после чего отправился по тропинке, ведущей к опушке густого леса, растущего вокруг водопада.

В лесу царила влажная прохлада. С древесных стволов свисал мох, листья и вьющиеся растения полностью закрывали небо.

В низком подлеске подала голос птичка ткачик, которую еще называют «бутылка». Буль-буль-буль — заговорила она. Действительно, словно вода полилась из бутылки; голосок ее почти тонул в непрерывном шуме водопада.

Возле дорожки Шон постелил на камень носовой платок, сел и стал ждать. Не прошло и пяти минут, как его охватило нетерпеливое беспокойство, а через полчаса он уже раздраженно ворчал вслух:

— Так… Считаю до пятисот. Не придет — больше ждать не собираюсь.

Он стал считать. Досчитав до положенной цифры, остановился и тревожно вгляделся в даль, где терялась тропинка. Анны не было видно.

— Что, мне весь день тут торчать, что ли… ждешь ее, ждешь… Все, хватит, — решительно объявил он и не сдвинулся с места.

Тут на глаза ему попалась толстая желтая гусеница, она ползла по стволу дерева ниже по склону. Он подобрал камешек, прицелился и швырнул. Камешек отскочил в дюйме перед гусеницей.

— Надо же, чуть не попал, — подбодрил себя Шон и наклонился еще за одним камешком.

Через какое-то время камешки рядом кончились, а гусеница все так же неторопливо поднималась по бревну. Пришлось отправляться на поиски новых боеприпасов. Он вернулся с полными горстями камней и снова занял позицию. Ссыпал гальки у себя между ступнями и продолжил бомбардировку, перед каждым броском старательно прищуривая глаз. Наконец камешек попал точно в цель: гусеница лопнула, и зеленая жидкость брызнула во все стороны. У Шона почему-то возникло чувство, будто его одурачили. Он поднял голову, ища следующую мишень, и вдруг обнаружил, что перед ним стоит Анна.

— Здравствуй, Шон, — сказала она.

На ней было розовое платье. В одной руке она держала туфельки, в другой — небольшую корзинку.

— А я принесла кое-что перекусить.

— А чего так долго? — спросил Шон, встал и вытер руки о штаны. — Я уже думал, не придешь.

— Извини, все пошло не так, как я рассчитывала.

Возникла неловкая пауза, Анна слегка покраснела. Потом повернулась и двинулась по тропинке:

— Бежим! Спорим, не догонишь?

Не успел Шон схватить ее, как, подняв юбки до колен, она припустила босиком вверх и пропала в сиянии солнечных лучей. Он все-таки догнал ее, обнял обеими руками сзади, и оба повалились в траву возле тропинки. Так и лежали обнявшись, тяжело дышали и смеялись.

— Служба в церкви тянулась так долго, я думала, никогда не кончится, — сказала Анна, — а потом…

Закончить она не успела: Шон закрыл ей рот своими губами, и она тотчас закинула руки ему за шею. Они целовались неистово, постепенно распаляя желание. Тесно прижавшись к нему, Анна уже начинала постанывать и двигать бедрами. Шон оторвался от ее губ, поцеловал в щеку, потом в шею.

— О Шон, как долго мы с тобой не виделись… целую неделю…

— Да.

— Я так по тебе скучала… каждый день думала только о тебе.

Шон не отзывался, вплотную изучая губами ее шею.

— А ты скучал по мне, а, Шон?

— Мм… — промычал Шон, дотянулся губами до мочки ее уха и прихватил ее зубами.

— А когда ты работал, вспоминал обо мне?

— Мм…

— Ответь как следует… ну скажи, словами скажи.

— Я скучал по тебе, Анна, я думал о тебе каждую минуту, — соврал Шон и поцеловал ее в губы.

Она прильнула к нему, и рука Шона сама потянулась вниз, к ее колену, и снова вверх — уже под одеждой. Анна схватила его за руку и отвела ее в сторону:

— Нет, Шон, ты просто целуй меня.

Шон подождал, пока ее пальцы ослабнут, и попробовал снова, но на этот раз она отпрянула от него и села.

— Иногда мне кажется, что ты только этого от меня и хочешь.

Шон ощутил прилив раздражения, но ему хватило ума подавить его.

— Неправда, Анна. Просто я тебя давно не видел и очень соскучился.

Она сразу смягчилась, протянула руку и тронула его щеку:

— Ну прости меня, Шон. Я, вообще-то, не против, просто… ох, я и сама не знаю.

Она встала на коленки и взяла корзинку:

— Вставай, пошли к заводям.

У них там было свое особенное местечко — окруженное тростником, закрытое от солнца кроной растущего на берегу большого дерева. Шон расстелил одеяло на чистейшем белоснежном песке, и они уселись рядом. До них доносилось журчание невидимой речки, протекающей совсем рядом; слышалось шуршание тростника, кивающего пушистыми головками в ответ каждому дуновению легкого ветерка.

–…Ну никак не могла от него избавиться, — щебетала Анна, стоя на коленях и доставая из корзинки еду. — Уселся рядом на скамейке и молчит, а если я что-нибудь скажу, краснеет и ерзает. В конце концов я сказала ему прямо: «Извини, Гаррик, но мне надо идти!»

Лицо Шона потемнело. Услышав имя брата, он сразу вспомнил про случай с раствором — Шон все еще злился и не простил его.

— Прихожу домой, а там Фрикки с папой дерутся. Мама плачет, маленькие дети заперты в спальне…

— И кто победил? — поинтересовался Шон.

— Да нет, вообще-то, они не дрались, просто орали друг на друга. Оба пьяные в сосиску.

Шона всегда шокировали небрежные замечания Анны о пьянстве ее родственников. Все и так знали об этой слабости мистера ван Эссена и двух его старших сыновей, но Анне не следовало затрагивать эту тему. Однажды Шон даже сделал ей замечание:

— Нельзя говорить такое про своего отца. Ты должна уважать его.

Анна безмятежно посмотрела на него.

— За что, интересно? — спокойно спросила она.

Вопрос был действительно непростой. Но теперь она просто сменила тему.

— Проголодался? — спросила она.

— Нет, — ответил он и протянул к ней руку.

Она отпрянула, тихонько взвизгнув, но Шон удержал ее и поцеловал. Она тихо легла, отвечая на его поцелуи.

— Если ты сейчас меня остановишь, я сойду с ума, — прошептал Шон и целенаправленно расстегнул верхнюю пуговицу ее платья.

Пока он расстегивал все пуговицы до самого пояса, она смотрела на него без улыбки, положив руки ему на плечи, потом провела пальцами по его густым черным бровям.

— Нет, Шон, я не буду тебя останавливать. Думаешь, я не хочу? Еще как хочу, не меньше твоего.

Как много нового открывали они друг в друге, какой удивительной и странной казалась им каждая новая подробность, словно они первые обнаруживали все это. На его груди и по бокам мышцы были выпуклые и крепкие, но кое-где отчетливо проступали ребра. Кожа ее была белая и гладкая, и под ней угадывались едва заметные голубые вены. Посредине спины его проходила глубокая впадина, и под ее чуткими пальцами угадывался позвоночник. Ее щеки покрывал пушок, столь нежный и легкий, что Шон заметил его только на фоне солнечных лучей. А это удивительное ощущение, когда встречались их губы, а этот нежный трепет их языков! А запахи их тел — один теплый, как молоко, другой терпкий, ядреный. Волосы у него на груди становились гуще под мышками; у нее волосы, неожиданно темные на белой коже, образовывали маленькое шелковистое гнездышко. Сколько раз с тихим, восторженным вздохом или стоном они открывали друг в друге что-нибудь новое!

Сейчас, когда он стоял перед ней на коленях, а она лежала, закинув голову и протянув к нему руки, Шон вдруг склонился и коснулся ее губами. Вкус ее в этом месте был чист, как морская волна.

Глаза ее сразу распахнулись.

— О нет, Шон, не надо, о-о-о… нет, нельзя!

А под губами оказались еще губы и какой-то бугорок, нежный и упругий, как маленькая виноградина. Шон нащупал его кончиком языка.

— О Шон, этого делать нельзя! Прошу тебя, ну пожалуйста, пожалуйста!

А сама обеими руками вцепилась ему в волосы на затылке и удерживала его там.

— Я больше не могу, не выдержу, иди ко мне… скорее, скорее, о Шон!

Наполненный, как парус ветром урагана, распухший, тугой и твердый, вытянутый до предела, он взорвался и был разорван в клочья на этом ветру. И вдруг его не стало. Все исчезло. И ветер, и парус, и напряжение, и желание — все исчезло. Остались только великая пустота и абсолютный покой. Наверное, и смерть такова, сама смерть похожа на это. Но это еще не конец, как и сама смерть, ведь и смерть несет в себе семена воскресения. Вот и они медленно всплывают из глубин океана покоя, медленно пробуждаются к новому началу, потом быстрее, быстрее и наконец опять становятся двумя человеческими существами. Двумя людьми, лежащими на одеяле среди камышей на белом горячем песке под жарким солнцем.

— Каждый раз все лучше и лучше, правда, Шон?

— О-о-о! — Шон потянулся, вытянув руки и изогнув спину.

— Шон, ты любишь меня, правда?

— Конечно. Конечно я люблю тебя.

— Мне кажется, ты должен меня очень любить, если сделал… — она запнулась, — то, что ты сделал.

— Ну я же сказал, что люблю, разве нет?

Шон уже поглядывал на корзинку. Он взял яблоко и вытер его об одеяло.

— Скажи это как следует. Обними покрепче и скажи.

— Черт возьми, Анна, сколько раз повторять одно и то же?

Шон вонзил зубы в яблоко.

— А мамины бисквиты принесла?

Уже приближалась ночь, когда Шон вернулся в Теунис-Крааль. Он передал лошадь конюху и вошел в дом. Кожу покалывало от солнца, он ощущал опустошение и печаль, которые бывают после близости, но печаль была легка, как при воспоминаниях о былом.

Гаррика он нашел в столовой — тот ужинал в одиночестве. При виде брата Гаррик беспокойно поднял голову.

— Здравствуй, Гаррик, — улыбнулся ему Шон.

Гаррик так и просиял. А Шон сел рядом и легонько толкнул его кулаком в плечо:

— Мне хоть немножко поесть оставил?

Всю его злость на брата как рукой сняло.

— Еды полно! — с готовностью отозвался Гаррик. — Вот картошки попробуй, очень вкусная.

14

— Рассказывают, когда твой папа был в Питермарицбурге, его пригласил к себе сам губернатор. Часа два с ним беседовал наедине.

Стивен Эразм вынул изо рта трубку и сплюнул на рельсы. В своем грубом домотканом коричневом костюме и башмаках из сыромятной кожи он ничем не напоминал богача-скотопромышленника.

— Ну, мы-то понимаем, что это значит. На кофейной гуще гадать не будем, верно?

— Пожалуй, сэр, — уклончиво отвечал Шон.

Поезд запаздывал, и Шон слушал собеседника вполуха. Ему надо было как-то объяснить отцу запись в журнале учета скота, и он мысленно повторял, что будет говорить.

— Ja[8], уж мы-то с вами прекрасно знаем, где собака зарыта. — Старик Эразм снова сунул трубку в рот и продолжал: — Уже две недели, как британского представителя отозвали из крааля Кечвайо в Гинджиндлову. Liewe Here![9] В старые добрые времена мы давно бы уже созвали ополчение.

Мозолистым пальцем он зажал отверстие горящей трубки. Шон заметил, что палец этот искривился и покрылся рубцами от спускового крючка десятков тяжелых винтовок.

— Ты в ополчении никогда не бывал, jong?[10]

— Нет, сэр.

— Самое время, — заметил Эразм, — самое, черт возьми, время.

Со стороны обрыва послышался свисток паровоза, и Шон вздрогнул — его страшно мучило чувство вины.

— Ну вот и поезд.

Эразм встал со скамейки. На платформу со свернутым красным флажком в руке вышел начальник станции. Сердце Шона болезненно сжалось.

Мимо них, с шумом выпуская пар и скрипя тормозами, проехал паровоз. Единственный пассажирский вагон остановился точно рядом с деревянной платформой. Эразм выступил вперед и протянул Уайту руку.

— Goeie More[11], Стеф, — сказал Уайт.

— Доброе, Уайт. Говорят, ты у нас теперь новый председатель. Поздравляю.

— Спасибо. Ты получил мою телеграмму? — проговорил Уайт на африкаансе.

— Ja. Получил. Сообщил ребятам, завтра все будем в Теунис-Краале.

— Отлично, — кивнул Уайт. — Заодно пообедаем. Есть о чем поговорить.

— Это о том, о чем я думаю? — плутовато усмехнулся Эразм.

Борода вокруг его рта пожелтела от табака, коричневое лицо покрывали морщины.

— Завтра все расскажу, Стеф, — подмигнул ему Уайт. — А ты пока что готовь свой старый дульнозарядник, а то, боюсь, его уже моль поела.

Оба дружно рассмеялись: один — густым басом, другой — скрипучим старческим хрипом.

— Забирай сумки, Шон. Едем домой.

Уайт взял Аду под руку, и вместе с Эразмом они двинулись к коляске. На Аде было новое платье с рукавами, широкими у плеча и узенькими у локтя, а голову украшала широкополая шляпа со страусовыми перьями. Выглядела она очаровательно, но когда слушала их разговор, лицо ее выдавало некоторое волнение. Что ж тут удивительного — женщины… они всегда ждут надвигающейся войны без всякого энтузиазма, не то что мужчины, которые радуются, как мальчишки.

— Шо-он!

Страшный рев Уайта Кортни разнесся по дому; преодолев коридор, он легко проник в гостиную, несмотря на закрытую дверь. Ада опустила на колени вязанье, и на лице ее появилось несколько неестественное выражение полного спокойствия.

Шон встал.

— Надо было все рассказать раньше, — тихим голосом пролепетал Гаррик. — Надо было еще за обедом.

— Да не мог я, возможности не было.

— Шо-он! — снова донесся крик из кабинета.

— Что случилось на этот раз? — спокойно спросила Ада.

— Ничего страшного, мама. Не беспокойся.

Шон направился к двери.

— Шон… — испуганно сказал Гаррик, — Шон, ты же не станешь… то есть ведь не обязательно говорить… — Он замолчал и сгорбился на стуле — в глазах у него стояла отчаянная мольба.

— Не беспокойся, Гаррик, я все улажу.

Уайт Кортни стоял, склонившись над столом. Между сжатыми кулаками лежал журнал учета скота. Когда Шон вошел и закрыл дверь, отец поднял голову:

— Что это такое? — Он ткнул в журнал огромным квадратным пальцем.

Шон открыл рот и тут же закрыл его.

— Ну, что молчишь? Я слушаю.

— Понимаешь, папа…

— К черту «понимаешь, папа»! Ты мне объясни, как это вы умудрились за неделю угробить половину быков на этой ферме!

— Где же половину, всего только тринадцать, — ответил Шон; это чудовищное преувеличение больно задело его.

— Всего только тринадцать?! — заорал Уайт. — Всего только тринадцать?! Боже милостивый! Может, сказать тебе, сколько это будет наличными? Или, может, сказать тебе, сколько это будет в тяжелой работе, времени и заботах?

— Я это знаю, папа.

— Он это знает! — Уайт тяжело дышал. — Да, ты у нас все знаешь. Что тебе ни скажи, ты все знаешь. Знаешь даже, как прикончить тринадцать голов первоклассного скота.

— Папа…

— Да что ты заладил «папа, папа»! — Уайт громко захлопнул тяжелый журнал. — Ты объясни просто и ясно, как вы умудрились такое сделать? Что это значит — «отравление раствором»? Ты что, поил их этим раствором? Или вдувал им в задницу?

— Раствор оказался слишком крепким, — сказал Шон.

— И почему это раствор оказался слишком крепким? Сколько ты его разбавлял?

Шон глубоко вздохнул:

— Четыре бочонка.

В кабинете повисла тишина.

— Сколько-сколько? — тихо переспросил Уайт.

— Четыре бочонка.

— Ты что, рехнулся? Совсем, что ли, спятил, черт бы тебя побрал?

— Я не думал, что им будет вредно.

Шон уже успел позабыть все слова из своей тщательно отрепетированной речи и теперь просто повторял то, что слышал от Гаррика.

— Было уже поздно, и нога у меня… — Шон запнулся, а Уайт изумленно уставился на него, и недоумение исчезло с его лица как не бывало.

— Гаррик! — сразу понял он.

— Нет! — крикнул Шон. — Это не он, это я сделал!

— Ты мне все врешь.

Уайт вышел из-за стола. В голосе его звучала уже новая нотка: он сыну не верил. И насколько Уайт помнил, такое случилось впервые. Гнев на сына вспыхнул еще сильнее. Он уже забыл про быков, теперь он разозлился на то, что сын ему лжет.

— Черт меня подери, я научу тебя говорить правду!

Он схватил со стола плетку.

— Не бей меня, папа. — Шон отступил назад.

Уайт поднял плетку и с размаху нанес удар. Плетка свистнула в воздухе, Шон увернулся, но кончик все-таки попал по плечу. Шон охнул от боли и поднял руку.

— Ты врешь мне, паршивец! — заорал Уайт и нанес удар сбоку, как косят пшеницу, и на этот раз удачно: плетка обвилась под поднятой рукой Шона вокруг спины.

Удар разрезал рубашку, как бритва, ткань упала и обнажила идущий вдоль ребер и по спине красный, распухающий на глазах рубец.

— А вот тебе еще!

Развернувшись всем телом, Уайт занес плетку, но тут вдруг понял, что сильно ошибся. Шон уже не держался за место, куда пришелся удар плетки; кулаки его низко опущенных рук были крепко сжаты. Кончики бровей торчали вверх, придавая лицу выражение сатанинской ярости. Лицо было бледно, губы раздвинулись, обнажив оскаленные зубы. Синие глаза потемнели, в них металось черное пламя — он решительно и твердо смотрел отцу прямо в глаза.

«Сейчас на меня бросится», — удивленно подумал Уайт, и движения его замедлились: видя Шона в таком состоянии, он уже не решался ударить его.

А Шон, напружинив ноги, выбросил кулак и нанес удар прямо в открытую грудь Уайта, вложив в него весь свой вес.

Получив мощный толчок в область сердца, Уайт зашатался, сделал несколько неверных шагов назад и уперся в письменный стол — силы оставили его. Плетка выпала из руки. А Шон двинулся вслед за ним. Уайт чувствовал себя как жук, попавший в патоку. Он все видел и все соображал, но почти не мог двигаться. Он смотрел, как Шон делает три коротких и быстрых шага вперед, как он, словно заряженную винтовку, вздергивает правую руку, целя ему прямо в беззащитное лицо.

В это мгновение, когда тело едва двигалось, а ум лихорадочно метался, пелена отцовской слепоты упала с глаз Уайта Кортни: до него дошло, что он схватился с мужчиной, который давно сравнялся с ним и ростом, и весом, к тому же значительно превосходит его скоростью. Единственное преимущество Уайта, на которое он может рассчитывать, — сорокалетний опыт, приобретенный им при участии в потасовках.

Шон нанес свой удар, и он был не меньшей силы, чем первый. Уайт лишь успел понять: если этот кулак попадет ему в лицо, ему конец, но увернуться от него он не мог. Тогда он просто опустил голову, уперся подбородком в грудь и принял кулак Шона макушкой. Сила удара отбросила его, он перевалился через стол, но не мог не услышать хруста ломающихся пальцев Шона.

Ухватившись за угол стола, Уайт встал на колени и посмотрел на сына. Прижав сломанную руку к животу, Шон перегнулся пополам от боли. Уайт поднялся, отдышался как следует, и к нему снова вернулись силы.

— Отлично, сынок, — сказал он. — Хочешь подраться — будем драться.

Подняв руки на изготовку, Уайт медленно обошел стол — теперь он уже не стал недооценивать противника.

— Сейчас я из тебя весь дух вышибу, — объявил он.

Шон выпрямился и посмотрел на отца. Глаза его теперь потемнели от боли — но и злость никуда не девалась. Уайт это видел, и что-то всколыхнулось в его груди.

Что-что, а драться он умеет, да и не робкого десятка парень. Сейчас посмотрим, как он терпит, когда бьют его.

Уже торжествуя в душе, Уайт надвинулся на сына; теперь он остерегался только левой его руки, а на сломанную правую внимания не обращал — уж он-то понимал, какая боль сейчас в ней поселилась. Он знал, что при такой боли рука совершенно бесполезна.

Примерившись, он ударил с левой, пытаясь вывести Шона из равновесия. Шон сделал шаг в сторону, и удар пролетел мимо. Уайт был открыт для правой Шона, сломанной правой, которой противник воспользоваться не сможет… Но именно ею Шон нанес удар сокрушительной силы — прямо отцу в лицо.

В глазах Уайта мелькнула яркая разноцветная вспышка, потом свет перед ним померк, тело его мотнулось в сторону, и он упал на покрытый леопардовыми шкурами пол, ударившись плечом и проехав по полу до самого камина. И уже потом, пребывая в полном мраке, почувствовал на себе руки Шона и услышал его голос:

— Папа, о господи, папа… как ты? С тобой все в порядке?

Мрак слегка рассеялся, и Уайт увидел склонившегося над ним сына: злость на лице Шона куда-то испарилась, сменившись тревогой на грани настоящей паники.

— Папа, господи, да как же это… прости меня, папа…

Уайт попытался сесть, но у него ничего не вышло. Шону пришлось помогать ему. Он встал рядом с отцом на колени, придерживая его, и с беспомощным видом ощупывал его лицо, пытался убрать со лба и пригладить волосы, поправлял спутанную бороду.

— Прости меня, папа, честное слово, я не хотел. Давай усажу тебя в кресло.

Уайт наконец устроился в кресле и потер ушибленную скулу. Шон стоял, наклонившись над ним и забыв про собственную руку.

— Ну, сынок, что будешь теперь делать… хочешь — убей…

— Да ничего я не хочу. И не хотел. Просто разозлился и… не сдержался, вот.

— Я уж заметил, — отвечал Уайт. — Как уж тут не заметишь.

— И насчет Гаррика, папа. Не надо ему ничего говорить, ладно?

Уайт отнял ладонь с лица и внимательно посмотрел на сына.

— Давай договоримся так, — сказал он. — Я оставлю Гаррика в покое, если ты пообещаешь мне вот что. Первое: никогда в жизни ты больше не будешь мне врать.

Шон быстро кивнул.

— И второе: если хоть кто-нибудь поднимет на тебя плетку, поклянись, что сделаешь с ним то же самое, что сделал со мной.

Шон заулыбался.

— А теперь давай-ка посмотрим, что у тебя с рукой, — сухо продолжил Уайт.

Шон вытянул руку, и Уайт стал внимательно ее рассматривать, шевеля по очереди каждым пальцем. Шон каждый раз при этом вздрагивал.

— Больно? — спрашивал Уайт, а сам думал: «И вот такой рукой он меня ударил. Боже милостивый, вырастил на свою голову… совершенно безбашенный».

— Немножко, — отвечал Шон с побелевшим лицом.

— Все переломано. Вот что, давай-ка езжай срочно в город, пусть доктор ван Ройен попробует что-нибудь сделать.

Шон двинулся к двери.

— Подожди.

Шон остановился, и Уайт оторвался от кресла:

— Я поеду с тобой.

— Да все будет нормально, папа, ты лучше останься и отдохни.

Уайт пропустил его слова мимо ушей и двинулся к нему.

— Правда, папа, ничего страшного со мной не случится.

— Я еду с тобой, — решительно заявил Уайт, а потом тихо, почти неслышно, добавил: — Я так хочу, черт возьми.

Он поднял было руку, словно хотел положить ее Шону на плечо, но, так и не коснувшись сына, опустил руку. Они вышли в коридор.

15

На следующий день за обедом Шон с большим трудом держал нож — на два пальца были наложены шины. Но аппетит его от этого нисколько не пострадал. В разговоре он участия не принимал — что было уместно и правильно — за редким исключением, когда вопрос или замечание адресовались прямо ему. Но, работая челюстями, он внимательно слушал, переводя взгляд с одного говорящего на другого. Они с Гарриком сидели бок о бок в дальнем углу обеденного стола, в то время как гости по старшинству расположились вокруг Уайта.

Стивен Эразм, сообразно своему возрасту и богатству, сидел по правую руку хозяина, напротив — Тим Хоуп-Браун, не менее богатый, но на десять лет моложе; за ним — Гюнтер Нойехьюзен, Сэм Тингл и Саймон Руссо. Если сложить вместе их состояния, то можно сказать, что за столом Уайта Кортни расположились сто тысяч акров земли и полмиллиона фунтов стерлингов. Основной отличительный цвет этих людей был коричневый: коричневые костюмы, коричневые сапоги, большие, мозолистые и грубые коричневые руки. И лица были коричневые и грубые. Теперь, когда обед подходил к концу, их обычная сдержанность испарилась, зато проявилось влечение говорить всем вместе и одновременно, а также свойство обильно потеть. Это случилось не только вследствие доброй дюжины выпитых бутылок кейп-моссельского, которые выставил щедрый хозяин, и не от гор еды, которую они съели. Нет, тут было кое-что еще. Весь обед проходил в атмосфере некоего напряженного ожидания, которое им нелегко было скрыть или подавить.

— Можно позвать слуг убирать со стола? — спросила Ада с другого конца стола.

— Да, спасибо, дорогая. И кофе, пожалуйста, подайте сюда.

Он встал и, достав из шкафа коробку сигар, обошел с нею по очереди всех гостей. Когда сигары были должным образом обрезаны и кончики их запылали, все откинулись на спинки кресел; перед ними стояли вновь наполненные бокалы и чашки с дымящимся кофе. Ада незаметно ускользнула из комнаты, а Уайт откашлялся, призывая всех к тишине.

— Джентльмены, — начал он, и все взоры устремились к нему, — в прошедший вторник я два часа провел у губернатора. Мы с ним беседовали о последних событиях по ту сторону Тугелы.

Уайт поднял бокал, отхлебнул и повертел его, держа пальцами за ножку.

— Две недели назад, — продолжал он, — был отозван британский официальный представитель в краале короля зулусов. Впрочем, слово «отозван», возможно, не совсем верное… король спросил, не желает ли он быть обмазанным медом и привязанным возле муравейника к дереву, каковое предложение официальный представитель ее величества королевы Британии с благодарностью отклонил. И потом спустя некоторое время собрал вещички и отбыл в сторону границы.

Над столом прошла волна сдержанного смеха.

— После этого Кечвайо собрал все свои стада, пасущиеся по Тугеле, и двинул их на север; он объявил охоту на буйволов, для которой, решил он, ему понадобятся все его импи[12], все двадцать тысяч копий. И охота эта должна состояться на берегах Тугелы, где последнего буйвола видели десять лет назад.

Уайт отхлебнул из бокала и обвел взглядом гостей.

— И еще, согласно его приказу, во время этой так называемой охоты раненую дичь должны преследовать и по ту сторону границы.

Кто-то вздохнул, поднялся ропот. Ни для кого не секрет, что зулусы именно так традиционно объявляют войну.

— Итак, друзья, перед нами вопрос: что мы все собираемся по этому поводу делать? Сидеть на месте и ждать, пока они не придут и не выжгут тут все дотла?

Эразм наклонился вперед, не спуская с Уэйта глаз.

— Сэр Бартл Фрер, — продолжал Уайт, — неделю назад встречался с индунами — советниками и военачальниками короля Кечвайо — и предъявил им ультиматум. К одиннадцатому января они должны распустить все свои импи и вернуть в Зулуленд официального представителя ее величества королевы. В случае если Кечвайо этот ультиматум проигнорирует, лорд Челмсфорд должен возглавить карательный отряд, состоящий из регулярных войск и милиции. Эти силы в данный момент формируются и не позже чем через десять дней должны выступить из Питермарицбурга. Отряд должен форсировать Тугелу через Роркс-Дрифт и вступить в бой с импи до того, как они развернутся в боевые порядки. Тем самым предполагается покончить с постоянной угрозой на нашей границе и навсегда лишить зулусов военной мощи.

— Кровищи прольется о-го-го, — заметил Эразм.

— Его превосходительство, — продолжал Уайт, — произвел меня в звание полковника и приказал сформировать отряд бойцов из Ледибурга и окрестностей. Я обещал ему не менее сорока полностью вооруженных и экипированных конников, готовых соединиться с силами Челмсфорда у Тугелы. Если нет возражений, я назначаю вас, джентльмены, своими офицерами. Знаю, что могу положиться на вас и сдержать слово, данное мной его превосходительству.

Уайт неожиданно прервал свою высокопарную речь и широко улыбнулся:

— Вы будете получать денежное содержание. В единицах скота, как обычно.

— А далеко ли на север двинул свои стада Кечвайо? — спросил Тим Хоуп-Браун.

— Не очень далеко, уверяю вас, — усмехнулся Стивен Эразм.

— Тост! — вскакивая на ноги и хватая бокал, провозгласил Саймон Руссо. — Я предлагаю тост: выпьем за королеву, лорда Челмсфорда и королевские стада Зулуленда!

Все встали, выпили и, словно устыдившись своей горячности, снова уселись, смущенно покашливая и шаркая подошвами.

— Ну хорошо, — сказал Уайт, — а теперь давайте обсудим детали. Стеф, идешь ты и два твоих старших парня, так?

— Ja, нас трое и еще мой брат с сыном. Эразм, записывай пятерых.

— Отлично. А ты, Гюнтер?

Потом принялись составлять план мобилизации. Расписали на бумаге все: сколько людей, сколько лошадей и повозок. Перед каждым офицером были поставлены задачи. Там же были обозначены проблемы и предложены их решения, и по каждому вопросу проведена дискуссия, на что понадобился не один час. И только после этого гости разъехались. Плотной группой по трое, сидя в седлах расслабленно и вытянув ноги, они поднялись по дальнему откосу, вдоль дороги в Ледибург. Уайт и двое его сыновей стояли на ступенях веранды, провожая гостей.

— Папа… — неуверенно попытался привлечь внимание отца Гаррик.

— Да, мой мальчик, — отозвался отец, не отрывая взгляда от спин удаляющихся гостей.

Стеф Эразм повернулся в седле и помахал шляпой над головой, и Уайт помахал ему в ответ.

— А зачем нам с ними воевать, папа? Вот если бы губернатор просто послал к ним кого-нибудь поговорить, тогда и воевать не надо было бы.

Уайт бросил на него быстрый взгляд и слегка нахмурился:

— Все то, чем ты владеешь, всегда приходится защищать, Гаррик. Кечвайо собрал двадцать тысяч копий, чтобы отобрать у нас все это. — И Уайт обвел рукой Теунис-Крааль. — Я думаю, за это стоит драться, как ты считаешь, Шон?

— Еще бы! — с готовностью ответил Шон.

— А разве нельзя заключить с ними договор? — стоял на своем Гаррик.

— Еще один крестик на куске бумаги? — с яростным презрением спросил Уайт. — Одну такую бумажку нашли на теле убитого Пита Ретифа[13] — черта с два она ему помогла.

Уайт вернулся в дом, сыновья последовали за ним. Опустившись в свое кресло, он вытянул перед собой ноги и улыбнулся Аде:

— Чертовски хороший обед, дорогая.

Он сцепил пальцы на животе, невольно рыгнул и тут же покаялся:

— Прошу прощения, я не хотел, случайно получилось.

Пряча улыбку, Ада низко склонилась над шитьем.

— Нам предстоит много дел в ближайшие дни, — обратился Уайт к сыновьям. — С собой берем фургон с мулом, по паре лошадей на каждого. Теперь насчет амуниции…

— Но, папа, разве нельзя просто… — снова затянул свою волынку Гаррик.

— Замолчи! — оборвал его Уайт, и Гаррик печально умолк в своем кресле.

— Я вот о чем подумал… — начал Шон.

— Не ты один, — проворчал Уайт. — Черт побери, здесь твой шанс отвоевать у них себе собственное стадо и…

— Как раз об этом я сейчас и думал, — перебил его Шон. — У всех будет скота больше, чем надо, девать некуда. И цены сразу упадут, сильно упадут.

— Поначалу да, упадут, — признал Уайт, — но через год, от силы через два снова вернутся на место.

— Так, может, стоит сейчас продать? Всех, кроме племенных быков и коров. А потом, когда война кончится, можно будет за полцены прикупить снова.

Секунду Уайт сидел как громом пораженный, потом выражение на его лице стало медленно меняться.

— Черт побери, мне это и в голову не приходило!

— И еще, папа, — Шон с воодушевлением размахивал руками, — нам понадобится больше земли. Когда пригоним стада из-за реки, выпасать будет негде. А мистер Пай отдает Маунт-Синай и Махобос-Клуф в аренду. Он этой землей все равно не пользуется. Давай возьмем, пока остальные не бросились искать новые пастбища.

— Да-а, — тихо сказал Уайт, — и без того было работы по горло, а теперь будет просто невпроворот.

Он порылся в карманах, достал трубку и, набивая ее табаком, посматривал на Шона. Напустил на себя равнодушный вид, а сам явно гордился сыном и не мог этого скрыть.

— Продолжай в том же духе — станешь богатым человеком, — сказал он.

Уайт не знал, когда исполнится его пророчество и исполнится ли оно вообще. Не скоро еще придет тот день, когда Шон будет выкладывать на игорный стол сумму, равную стоимости всего Теунис-Крааля, и весело проигрывать ее…

16

Отряд ополчения выдвигался в первый день нового года. В канун Нового года отмечали двойной праздник: «Добро пожаловать, новый, 1879 год» и «В добрый путь, конные стрелки Ледибурга». Со всей округи в город съезжались люди — туда, где их будут ждать braaivleis[14] и танцы на площади. Это должно быть пиршество воинов, со смехом, с песнями и плясками, за которыми следовали построение и марш на войну.

Шон и Гаррик приехали рано. Ада и Уайт должны были прибыть позже, после полудня. Летний день выпал солнечный, ни ветерка, ни облачка в небе — в такие дни пыль, поднятая фургоном, долго висит в воздухе. Братья пересекли Бабун-Стрём и с гребня горы смотрели на лежащий внизу город; на каждой дороге, ведущей в Ледибург, висело облако пыли, поднятой подъезжающими фургонами.

— Смотри-ка, едут, — сказал Шон и, сощурив глаза от света, посмотрел на северную дорогу. — Вон там, кажется, фургон Эразма. И Карл с ними.

Фургоны были похожи на бусинки, нанизанные на нитку.

— А вон там Петерсены, — сказал Гаррик. — Или Нойехьюзены.

— А ну, пошли! — крикнул Шон и хлестнул по спинам лошадей свободным концом вожжей.

Лошади поскакали по дороге. Это были крупные, гладкие скакуны с густыми гривами, подстриженными на манер английских охотничьих лошадей.

Скоро они догнали чей-то фургон. На козлах рядом с матерью сидели две девушки, сестры Петерсен. Деннис Петерсен с отцом ехали верхом впереди.

Проносясь мимо фургона, Шон гикнул; девушки засмеялись и прокричали в ответ что-то неразборчивое — слова унес ветер.

— Догоняй, Деннис! — крикнул Шон, обгоняя спокойно трусивших всадников.

Лошадь Денниса вскинулась на дыбы и пустилась вскачь, догоняя Шона. Гаррик поскакал следом за ними.

Прижавшись к лошадиным шеям и подобрав поводья, как настоящие жокеи, они быстро домчались до перекрестка. Тут им повстречался фургон Эразма.

— Карл! — закричал Шон. — Ну что, друг, поймаем Кечвайо?!

Все вместе они въехали в Ледибург — раскрасневшиеся, хохочущие, возбужденные и счастливые в ожидании праздника, танцев и кровавой охоты.

Город бурлил. Улицы были забиты фургонами и лошадьми, между которыми сновал народ: мужчины, женщины и девушки, а также слуги; здесь же вертелись собаки всех размеров и мастей.

— Мне надо заскочить в лавку Пая, — сказал Карл. — Поехали со мной, это ненадолго.

Они привязали лошадей и вошли в лавку. Шон, Деннис и Карл вели себя шумно, разговаривали громко. Они же мужчины, большие, опаленные солнцем, исхудалые мужчины, с крепкими от тяжелой работы мускулами… правда, еще не вполне уверенные в том, что они мужчины. Вот и старались держать себя уверенно и развязно, смеялись громче, чем нужно, ругались, когда не слышит отец, ведь тогда никто не узнает об их сомнениях.

— Что ты хочешь здесь покупать, а, Карл?

— Сапоги.

— Так на это уйдет целый день — надо же примерять как следует. Пропустишь самое интересное.

— Да еще часа два ничего не начнется, — возражал Карл. — Подождите меня, а, парни?

Любоваться Карлом, примеряющим на скамейке сапоги на свои огромные лапы, — это зрелище не для Шона. И он пошел по магазину, разглядывая товары, в беспорядке лежащие на полках. Его взгляду представали груды рукояток для лопат и прочего инструмента, стопки одеял, мешки с сахаром, солью и мукой. Далее следовали полки с бакалейными товарами, отдельные полки с одеждой, плащами, женскими платьями, керосиновые лампы разных видов, под крышей висели седла. И все это было пропитано каким-то особым духом лавки товаров повседневного спроса — смешанным запахом парафина, мыла и свежих тканей.

Голубя тянет к голубятне, железо — к магниту… А Шона ноги сами привели к стойке с винтовками у дальней стенки помещения. Он взял в руки карабин Ли-Метфорда, попробовал затвор, погладил деревянное ложе, взвесил в руках, чтобы почувствовать, легко ли с ним управляться, потом вскинул к плечу.

— Здравствуй, Шон, — вдруг сказал кто-то застенчиво.

Шон прервал свои ритуальные манипуляции и поднял голову.

— А-а-а, это ты, Строберри Пай[15], — улыбаясь, сказал он. — Как дела в школе?

— А я уже окончила школу. В прошлом году.

Одри Пай цветом лица и волос пошла в родителей — правда, с маленькой разницей: волосы у нее были не рыжие, а чуть потемнее, отливали медью с искорками. Не сказать чтобы она была хорошенькая с ее широким и плоским лицом, зато кожа такая, что редко встретишь у рыжеволосых: кремового цвета, как сливки, и чистая, без единой веснушки.

— Хочешь что-то купить, Шон?

Шон поставил карабин обратно на стойку.

— Да нет, просто смотрю, — ответил он. — А ты что, работаешь в лавке?

— Да, — ответила она и опустила глаза под испытующим взглядом Шона.

Прошел уже год с тех пор, как он видел ее в последний раз. А за год многое может измениться. Изменения видны были и у нее под блузкой, и говорили они о том, что она больше не ребенок. Шон оценивающе разглядывал ее всю, а когда она бросила на него быстрый взгляд и увидела, куда он смотрит, прозрачная кожа ее вспыхнула маковым цветом. Девушка быстро повернулась к подносу с фруктами:

— Хочешь персик?

— Спасибо, — ответил Шон и взял один.

— Как поживает Анна? — спросила Одри.

— А почему ты меня об этом спрашиваешь? — нахмурился Шон.

— Ты же ее парень, разве нет?

— Кто тебе об этом сказал? — рассердился Шон.

— Все знают.

— Все ошибаются. — Шону очень не понравилось предположение, что он принадлежит Анне. — Я ничей, поняла?

— А-а-а… — Одри секунду помолчала. — Анна, наверно, приедет сегодня вечером потанцевать, как думаешь?

— Очень может быть, — сказал Шон. Вонзив зубы в покрытый легким пушком золотистый плод, он внимательно посмотрел на Одри. — А ты придешь, Строберри Пай?

— Нет, — печально ответила Одри. — Папа меня не отпустит.

Сколько ей лет? Шон быстренько подсчитал в уме… На три года моложе. Значит, шестнадцать. И Шон пожалел о том, что не увидит ее на танцах.

— Жаль, — сказал он. — Мы могли бы повеселиться.

Произнеся слово «мы», он как бы соединил их в одно целое, и она снова смутилась.

— Тебе понравился персик? — спросила она первое, что пришло в голову.

— Мм…

— Из нашего сада.

— Ну да, кажется, узнаю этот вкус, — улыбнулся Шон, и Одри рассмеялась:

— Знаю, ты когда-то воровал у нас персики. Папа сразу догадался, что это ты. Все время грозился поставить в дыре капкан.

— Надо же, а я и подумать не мог, что он знает про дыру. Мы же каждый раз маскировали ее.

— Конечно знает, — заверила его Одри, — все про нее знают. Она и сейчас там есть. Иногда ночью, бывает, мне совсем не хочется спать, я вылезаю через окно, иду через сад, пролезаю в эту дыру и гуляю одна в посадках акации. Там по ночам так темно и тихо, что даже страшно, но мне это нравится.

— А знаешь что, — задумчиво проговорил Шон, — если нынче ночью тебе не захочется спать, выходи к этой изгороди часиков в десять — может, застукаешь, как я снова таскаю у вас персики.

Одри даже не сразу сообразила, что он такое говорит; прошло несколько секунд, как она поняла и снова залилась густым румянцем. Хотела что-то сказать, но так и не сказала. Резко повернулась, так что юбки взлетели в воздух, и пулей помчалась между полками. Шон откусил последнее, что осталось от персика, и бросил косточку на пол. Возвращаясь к друзьям, он улыбался.

— Черт подери, Карл, долго ты еще будешь тут возиться?

17

По всему периметру площади расположилось с полсотни, а то и больше фургонов, но середина оставалась свободной: здесь уже пылали в ямах костры для braaivleis, а в некоторых уже и прогорели, оставив только яркие угли. Возле костров в два ряда на козлах были расставлены столы, и женщины уже вовсю рубили мясо, готовили из фарша сосиски, мазали маслом куски хлеба, расставляли бутылки с уксусом по нескольку вместе, складывали еду на подносы, оживляя вечер веселыми голосами и звонким смехом.

На приподнятой площадке для танцев натянули огромное полотнище паруса и на каждом углу с четырех сторон развесили на шестах фонари. Оркестр настраивал инструменты: пиликали скрипки, хрипло пробовала звук единственная в оркестре гармоника.

Мужчины небольшими группами собирались между фургонами или сидели на корточках возле костров; то здесь, то там время от времени мелькала бутылка, донышком указывая в самое небо.

— Не хочу быть назойливым, Уайт, — сказал Петерсен, подходя к группе офицеров во главе с Уайтом, — но вот скажи мне, ты ведь записал моего Денниса во взвод Гюнтера, так?

— Верно, — ответил Уайт и протянул ему бутылку.

Петерсен сделал добрый глоток и вытер рот рукавом.

— Против тебя, Гюнтер, я ничего не имею, — Петерсен улыбнулся Гюнтеру Нойехьюзену, — но мне было бы лучше, если бы мой Деннис был в одном взводе со мной. Я бы мог за ним присмотреть, сам понимаешь.

Все повернулись к Уайту: интересно, что он на это скажет.

— Ни один из наших парней не состоит в одном взводе со своим отцом, — сказал Уайт. — Мы нарочно разбили их по разным взводам. Так что, Дейв, извини.

— Но зачем?

Уайт Кортни посмотрел вдаль, туда, где над крышами фургонов и дальше, над откосом нагорья, яростно пылал закат.

— Нам предстоит не охота на бушбоков, Дейв. Иногда придется принимать непростые решения, а делать это гораздо легче, если не думаешь о том, что рядом собственный сын.

Раздался одобрительный ропот, все были с этим согласны. Стеф Эразм вынул трубку изо рта и сплюнул в огонь.

— Есть вещи, которые лучше не видеть своими глазами, — сказал он. — Трудно потом забыть. Не стоит видеть, как твой сын в первый раз убивает… а еще не стоит видеть, как умирает твой сын.

Все молчали; каждый понимал, что это правда. Прежде они об этом не говорили, потому что разговоры размягчают душу мужчины, но все здесь повидали смерть и понимали, что хочет сказать Стеф. Один за другим они повернули голову к площади, где за кострами уже собиралась молодежь. Деннис Петерсен что-то сказал, слов они не уловили, но товарищи Денниса, стоящие рядом с ним, засмеялись.

— Чтобы жить, мужчина должен время от времени кого-нибудь убивать, — сказал Уайт. — Но когда он убивает, будучи совсем молодым, он кое-что теряет в душе… уважение к жизни: жизнь для него становится дешевой штукой. То же самое и с женщинами, мужчина не должен иметь женщину, пока не поймет ее. Иначе это тоже становится дешевкой.

— У меня первая была, когда мне было пятнадцать лет, — сказал Тим Хоуп-Браун. — Не могу сказать, что все бабы стали для меня дешевками, наоборот, я узнал, что они обходятся чертовски дорого.

Все дружно захохотали, и в этом хохоте особенно выделялся громовой бас Уайта.

— Твой старик платит тебе фунт в неделю, а что скажешь про нас, а, Шон? — возражал Деннис. — Мы тут не миллионеры.

— Ну хорошо, — согласился Шон, — ставим по пять шиллингов. Кто выиграет — забирает все.

— Пять — это нормально, — согласился Карл. — Только правила должны быть понятные, чтобы потом не было разборок.

— Только убитые, раненые не считаются.

— И должны быть свидетели, — вставил Фрикки ван Эссен.

Фрикки был старше других; он смотрел на приятелей покрасневшими глазами — успел вечерком хлебнуть.

— Договорились: зулус только мертвый и свидетель на каждого. У кого больше всех, забирает все деньги.

Шон по очереди заглянул в глаза каждому, желая убедиться, что все согласны. Гаррик мялся позади всех.

— Гаррик будет банкиром. Давай, Гаррик, подставляй шляпу.

Все положили деньги в шляпу Гаррика, и он пересчитал:

— Два фунта на восемь человек. Все правильно.

— Черт возьми, да на это можно купить себе целую ферму.

Все засмеялись.

— У меня в седельных сумках припрятано две бутылочки, — сказал Фрикки. — Пошли-ка, хлебнем.

Стрелки часов на церковной башне показывали без четверти десять. Луна плыла по небу, пробираясь сквозь легкие облачка с серебристой каемкой. Воздух становился прохладней. Между танцующими плавал густой дым, пахнущий жареным мясом; пиликали скрипки, в такт с ними всхлипывала гармоника, молодежь отплясывала вовсю, а зрители хлопали, подбадривая их криками. Кто-то гикал, как шотландский горец, в лихорадке веселья отдаваясь горячей пляске. Ах, как бы хорошо было перекрыть тоненький ручеек минут, остановить время! Пусть никогда не настанет утро, пусть вечно длится эта ночь!

— Шон, ты куда?

— Скоро вернусь!

— Да куда же ты?

— Анна, ты хочешь, чтобы я все тебе рассказал? Ты серьезно хочешь это знать?

— А-а-а, поняла. Смотри только недолго. Подожду тебя возле оркестра.

— Потанцуй вон с Карлом.

— Нет, Шон, я лучше тебя подожду. Только не задерживайся. У нас и так осталось мало времени.

Шон проскользнул сквозь плотный круг фургонов и, стараясь держаться в тени деревьев, двинулся по тротуару. Обогнув лавку Пая, он свернул в переулок и побежал. На бегу перепрыгнул через канаву и пролез через забор из колючей проволоки.

В рощице было темно и тихо — точно так, как она говорила. Под ногами шуршали сухие листья, хрустели сухие веточки. В темноте пробежал какой-то зверек, слышен был быстрый топот маленьких лапок. У Шона перехватило дух, но он успокоил себя: чего бояться, это небось какой-нибудь кролик. Он подошел к живой ограде и поискал в темноте дыру, не нашел, вернулся обратно, нащупал наконец и пролез в сад.

Теперь он стоял, прислонившись спиной к плотной стене растений, и ждал. В лунном свете деревья казались серыми, а в самом низу — черными. За ними виднелась крыша дома. Он был уверен, что она придет. Не может не прийти. Ведь он же, считай, попросил ее об этом.

Часы на церковной башне пробили час ночи, потом четверть второго. Шон уже злился — чего не идет, черт бы ее побрал?! Он осторожно прошел по саду, стараясь держаться тени. В одном из боковых окон горел свет, желтый квадрат его падал на лужайку. Шон потихоньку обогнул дом.

Она стояла у окна, лампа горела за ее спиной. Лицо оставалось в тени, но свет от лампы подсвечивал кончики ее волос, и они сияли золотистым ореолом. В ее позе ощущалось некое томление: склонившись над подоконником, девушка, казалось, так и тянулась к окну. Сквозь белую ткань ночной рубашки просматривались очертания плеч.

Шон свистнул, но негромко, чтобы слышала только она. Девушка вздрогнула. Секунду она всматривалась из освещенной комнаты в темноту, потом медленно и как бы с сожалением покачала головой. Затем задернула шторы — сквозь них Шону видно было, как ускользает ее тень. Лампа погасла.

Шон поплелся по саду, потом через рощу обратно. Он весь дрожал от злости. Уже в переулке услышал музыку, которая доносилась с площади, и, прибавив шагу, вскоре свернул за угол, навстречу свету и праздничной суете.

— Глупая курица, дура набитая, — вслух выругался он.

Злость еще не прошла, но оставалось в груди что-то еще… Что же это? Любовь? Или чувство уважения?

— Где ты пропадал? Я тебя целый час ждала!

А вот и ревнивая Анна.

— Да так, нигде. Прошвырнулся туда-сюда…

— Странно! Шон Кортни, немедленно отвечай, куда ты ходил?

— Может, потанцуем?

— Нет.

— Хорошо, не хочешь — не будем.

Возле столов с едой стояли Карл и другие парни. Шон двинулся к ним.

— Шон, Шон, прости, я не хотела!

А теперь кающаяся Анна.

— Я очень хочу танцевать, ну прошу тебя!

И они танцевали, толкались с другими танцорами, но все время молчали. Наконец музыканты устали: им ведь тоже надо утереть мокрый лоб и промочить пересохшее горло.

— Шон, а у меня для тебя кое-что есть.

— Что?

— Пойдем со мной, покажу.

Она повела его в темноту между фургонами. Возле кучи седел и попон Анна опустилась на колени, откинула край одной из попон и поднялась, держа в руках куртку:

— Я сама сшила ее для тебя. Надеюсь, тебе понравится.

Шон взял у нее подарок. Это была овчина, дубленая и обработанная, с любовью прошитая, и мех с изнанки сиял снежной белизной.

— Красивая, — сказал Шон.

Сколько же труда она в нее вложила! Шон почувствовал себя виноватым. Он всегда чувствовал себя виноватым, когда получал подарки.

— Большое спасибо.

— Ну-ка, примерь, а, Шон?

Облачившись в обновку, Шон обнаружил, что она сидит на нем прекрасно: теплая, слегка приталенная, в плечах не жмет, не мешает двигаться. И без того крупный, в ней он смотрелся просто гигантом. Анна стояла совсем близко, поправляя ему воротник.

— Тебе очень к лицу, — сказала она.

Сколько самодовольства в этой радости дарящего!

Он поцеловал ее, и настроение сразу изменилось. Она крепко обняла его за шею:

— О Шон, я так не хочу, чтобы ты уезжал!

— А давай попрощаемся как следует.

— Где?

— Да у меня в фургоне.

— А твои родители?

— Они вернулись на ферму. Папа приедет только завтра утром. А мы с Гарриком ночуем здесь.

— Нет, Шон, тут так много народу! Как можно?

— Ты просто не хочешь, — прошептал Шон. — Очень жаль… а вдруг это вообще в последний раз.

— Что ты хочешь этим сказать?

Она вдруг затихла в его объятиях, словно маленькая робкая девочка.

— Завтра я уезжаю. Ты хоть понимаешь, что это может значить?

— Нет! Не говори так! Даже не думай!

— Но это так!

— Нет, Шон, не надо. Прошу тебя, не надо такого говорить.

Шон улыбнулся в темноте. Так легко, так все просто.

— Ну, пошли в фургон. — И он взял ее за руку.

18

Завтрак в темноте. Костры по всей площади, где готовится пища. Тихие голоса: мужчины с детишками на руках, рядом жены — все прощаются друг с другом.

Лошади оседланы, винтовки в чехлах, за спиной одеяла в скатку; в самом центре площади — четыре фургона, запряженные мулами.

— Папа в любую минуту будет здесь. Уже почти пять часов, — сказал Гаррик.

— Ну да, ждут только его, — согласился Шон.

Он повел плечом, поправляя тяжелый патронташ.

— А меня мистер Нойехьюзен назначил ездовым на один из фургонов.

— Знаю, — сказал Шон. — Справишься?

— Думаю, да.

К ним подошла Джейн Петерсен.

— Здравствуй, Джейн. Как твой братишка, уже готов?

— Почти. Седлает лошадь.

Она подошла поближе к Шону и, смущаясь, достала кусочек желто-зеленого шелка:

— Я сделала кокарду тебе на шляпу.

— Спасибо, Джейн. Сама прицепишь?

Она приколола кокарду, он взял у нее шляпу и залихватски надел набекрень.

— Ну, теперь я совсем как генерал, — сказал он, и она засмеялась. — Может, поцелуешь на прощание, а, Джейн?

— Ты чудовище, — покраснела маленькая Джейн и убежала.

Да нет, уже не маленькая, Шон это сразу приметил. И кругом, как посмотришь, много таких, просто глаза разбегаются: не знаешь, с какой бы начать.

— А вот и папа, — сказал Гаррик, увидев, что на площадь выезжает Уайт Кортни.

— Ну, пошли, — сказал Шон и отвязал лошадь.

Отовсюду на площадь стекались мужчины с лошадьми на поводу.

— До встречи, — отозвался Гаррик и захромал к фургонам, запряженным мулами.

Уайт ехал во главе колонны. Четыре взвода по пятнадцать бойцов колонной по два, позади — четыре фургона и запасные лошади, сопровождаемые черными слугами.

Колонна пересекла усеянную остатками ночного пиршества площадь и двинулась по главной улице. За ними молча наблюдали неподвижно стоящие женщины, окруженные детьми. Этим женщинам и раньше приходилось провожать своих мужей, выступающих в поход против местных племен. Они не улыбались и не подбадривали своих мужчин, поскольку понимали, что дело идет о жизни и смерти, и на собственном опыте знали, что в могиле для славы места нет.

Анна помахала Шону, но он не увидел. Его лошадь, резвая и норовистая, вздумала показать свой характер, и, стараясь умирить ее, он успел проехать мимо своей подруги. Анна опустила руку и молча смотрела ему в спину, защищенную от холода сшитой ее руками курткой.

Зато в верхнем окне лавки Пая Шон успел-таки заметить рыжую прическу с медным отливом и руку, пославшую ему воздушный поцелуй. И все потому, что хотел заметить. Он заулыбался и замахал в ответ шляпой, почти совсем позабыв о своей уязвленной гордости.

Колонна выехала из города, и теперь от нее отстали даже мальчишки и собаки, дольше всех бежавшие рядом. Всадники на рысях затрусили по дороге в сторону Зулуленда.

Солнце с высоты подсушило росу. Под копытами клубилась пыль, и ветерок сносил ее в сторону. Колонна потеряла стройность рядов: многие, пришпорив лошадей, уехали вперед, другие отстали, чтобы двигаться с друзьями. Они ехали спокойно, сбившись группами, нарушив походный порядок и предаваясь непринужденной болтовне, словно и не войско это было вовсе, а веселая дружеская компания, собравшаяся как следует поохотиться целый день. Да и одеты все были кто во что горазд, словно вовсе не на войну собрались. Один только Стеф Эразм надел свой воскресный костюм. Он оказался в отряде единственным, кто нарядился более или менее формальным образом. Объединяло их только одно: желто-зеленые кокарды. Хотя и здесь каждый проявил свой собственный вкус: один прицепил кокарду на шляпу, другой — на грудь, третий — на рукав. Они были фермерами, а не солдатами, хотя винтовочные чехлы у них были изрядно потрепаны от постоянного употребления, к патронташу на груди им было не привыкать, а приклады винтовок были отполированы до блеска частой лаской их грубых ладоней.

К середине дня отряд достиг берегов Тугелы.

— Вот это да, вы только гляньте! — присвистнул Шон. — В жизни не видел столько народу в одном месте.

— Говорят, там тыщи четыре, — заметил Карл.

— Сам знаю, что тыщи четыре. — Шон окинул взглядом военный лагерь. — Просто я не знал, что четыре тыщи так много.

Колонна двинулась по последнему спуску к броду под названием Роркс-Дрифт. Река здесь раскинулась широко; воду в ней, коричневую от грязи, на мелководье покрывала рябь. Открытые берега заросли густой травой. На левом берегу виднелась группа каменных зданий. В радиусе четверти мили от них лагерем расположилась армия лорда Челмсфорда. Ровнехонько, как по линейке, ряд за рядом выстроились палатки; между рядами, привязанные к кольям, паслись лошади. Не менее пяти сотен фургонов разместилось возле переправы, и все это пространство так и кишело людьми.

Заполнив всю дорогу, возглавляемые полковником конные стрелки Ледибурга плотной группой подъехали к лагерю. Там они были остановлены сержантом в мундире, с примкнутым к винтовке штыком.

— Осмелюсь спросить, кто такие будете?

— Полковник Кортни и отряд конных стрелков Ледибурга.

— Кто-кто? Я не расслышал.

Уайт Кортни встал на стремена и повернулся к своему отряду:

— А ну, помолчите, джентльмены! Нельзя же говорить всем сразу!

Говор за его спиной сразу стих, и на этот раз сержант его услышал.

— Ого! — воскликнул он. — Прошу прощения, сэр. Сейчас позову дежурного офицера.

Явившийся дежурный офицер — аристократ и джентльмен — оглядел прибывших.

— Полковник Кортни? — переспросил он с ноткой сомнения в голосе.

— Здравствуйте, — приветствовал его Уайт с добродушной улыбкой. — Надеюсь, к началу потехи мы не очень опоздали.

— Думаю, нет, — ответил офицер, и взгляд его остановился на фигуре Стефа Эразма.

— Доброе утро, сударь, — сказал тот по-голландски и вежливо приподнял шляпу.

Полный патронов патронташ поверх его черного сюртука выглядел несколько нелепо.

Офицер отвел от него взгляд:

— У вас палатки свои, полковник?

— Да, у нас есть все, что нам нужно.

— Сержант покажет вам место, где расположиться лагерем.

— Благодарю вас, — ответил Уайт.

Офицер обратился к сержанту:

— Отправь их куда-нибудь подальше. За саперную роту, — лихорадочно зашептал он. — Упаси бог, генерал увидит этот сброд…

Его даже передернуло — впрочем, вполне благородно и благопристойно.

19

Сначала Гаррик почувствовал запах. Это была та самая точка, на которой можно сосредоточить внимание и постепенно выбираться из убежища, где пряталось его сознание. Подобные возвращения к действительности всегда сопровождались для Гаррика головокружением и обостренной восприимчивостью всех чувств. Краски казались яркими, осязание, вкус и обоняние — острыми и чистыми.

Он лежит на соломенном матрасе. Ярко светит солнце, но сам он в тени. Это веранда каменного здания госпиталя возле Роркс-Дрифт. Но что это за запах, который вернул его к реальности? Запах гниения, пота и дерьма, запах рваных кишок и запекшейся крови.

Так может пахнуть только смерть.

Зрение его прояснилось, и он увидел мертвые тела. Они кучей валялись вдоль стены во дворе, где их настиг перекрестный огонь из склада и из госпиталя, они валялись между зданиями, и люди из погребальных команд грузили их в фургоны. Ими были усеяны и склон у переправы, и другой берег реки; даже в воде плавали трупы. Мертвые зулусы. Они были везде; их оружие и щиты валялись рядом с ними. Их же там сотни, с изумлением подумал Гаррик. Да нет, какие там сотни — тысячи.

Теперь он уже стал различать два разных запаха, но оба означали смерть. Вонь смердящих черных трупов с раздувшимися на жарком солнце животами и свой собственный запах, а также запах лежащих рядом людей — та же вонь страдания и гноя, но к ней примешивался тяжелый запах дезинфицирующих средств. Смерть в образе убивающего заразу — примерно так нечистая женщина старается скрыть душок менструальной жидкости.

Гаррик огляделся. До самого конца веранды тянулся длинный ряд матрасов, на которых лежали люди. Некоторые уже умирали, другие, напротив, выздоравливали, но все были перемотаны бинтами с пятнами крови и йода. Гаррик посмотрел на себя. Левая рука притянута к голой груди, короткими толчками подходит и бьется боль, размеренно и настойчиво, как погребальный барабан. Голова тоже перевязана.

«Так я ранен? — изумленно подумал он. — Но как? Как это случилось?»

— Глянь, оклемался! — раздался совсем рядом радостный голос с явным акцентом кокни. — А мы думали, ты уже копыта отбросил!

Гаррик повернул голову к говорящему: рядом с ним лежал маленький человечек с обезьяньим лицом, во фланелевых подштанниках и весь обмотанный бинтами.

— Док сказал, у тебя был шок. И еще сказал, что ты скоро очухаешься. Эй, док, наш герой опять как огурчик! — крикнул человечек.

Быстро подошел врач, усталый и постаревший; темные круги под его глазами свидетельствовали о работе день и ночь без сна и отдыха.

— Скоро встанешь на ноги, — сказал он, потыкав и пощупав Гаррика в разных местах. — Сейчас тебе нужен покой. Завтра тебя отправят домой.

Он двинулся было прочь к другим раненым, но остановился и с улыбкой обернулся к Гаррику:

— Вряд ли тебе от этого станет легче… тебя представили к кресту Виктории. Генерал вчера подписал представление. Думаю, ты его получишь.

Гаррик изумленно смотрел на доктора. И тут к нему обрывками стала возвращаться память.

— Так, значит, был бой, — проговорил он.

— Да еще какой, черт нас всех подери! — загоготал человечек рядом.

— А Шон? — спросил Гаррик. — Мой брат? Что с моим братом?

Доктор молчал, но в глазах его мелькнула скорбная тень. Гаррик изо всех сил пытался принять сидячее положение.

— И папа… А с папой что?

— Мне очень жаль, — просто ответил доктор. — Боюсь, оба убиты.

Гаррик лежал на матрасе и смотрел в сторону брода. Сейчас там с громким плеском вылавливали из воды и вытаскивали на берег трупы. Он вспомнил, как с таким же шумным плеском армия Челмсфорда форсировала реку. Впереди общей колонны двигался отряд разведчиков в составе трех взводов конных стрелков Ледибурга, в их числе и Шон с отцом, и шестьдесят человек натальской полиции. Челмсфорд знал, что делает: эти люди прекрасно ориентировались на знакомой им местности, по которой должно развиваться первоначальное наступление всей армии.

Гаррик с облегчением смотрел, как они уходят. Он едва мог поверить в свою удачу, которую даровала ему дизентерия, — он подхватил эту хворь как раз перед тем, как истек срок ультиматума и армия перешла Тугелу.

— Повезло засранцам, — с завистью проговорил еще один больной, провожая взглядом уходящих.

Но Гаррик им не завидовал: воевать он не хотел и был доволен, что остался здесь вместе с другими тридцатью недужными и еще шестью десятками бойцов гарнизона, оставленных Челмсфордом охранять переправу, пока он ведет свою армию вглубь Зулуленда.

Гаррик смотрел, как разведчики врассыпную выходят из воды и исчезают в высокой, волнующейся от ветра траве, а за ними движется основная колонна с фургонами, похожая на гигантского питона, который оставляет после себя в траве хорошо умятый след.

Он вспомнил, как медленно тянулись дни ожидания. Как все остальные ворчали, когда их заставили укреплять здания пакгауза и госпиталя мешками и большими жестяными банками из-под печенья с насыпанным песком. Вспомнил, как было тоскливо.

Потом вдруг сердце его сжалось: он вспомнил, как прискакал посыльный.

— Смотрите, там кто-то скачет, — сказал Гаррик, первым увидевший его.

Дизентерия его прошла, и его поставили в караул часовым сторожить брод.

— Ну да, небось генерал забыл зубную щетку и послал за ней адъютанта, — усмехнулся напарник.

Оба как сидели, так и остались сидеть. Сидели себе и смотрели, как по равнине к реке быстро катится темное пятнышко.

— Резво скачет, — сказал Гаррик. — Сходи-ка лучше, позови офицера.

— Пожалуй, — не стал спорить напарник.

Он потопал вверх по склону к пакгаузу, а Гаррик встал и двинулся поближе к реке. Протез глубоко утопал в грязи.

— Офицер сказал: когда этот доберется, чтобы послали его в пакгауз. — Напарник, успев быстро обернуться туда и обратно, снова оказался рядом с Гарриком.

— Смотри-ка, странно он как-то скачет, видишь? — заметил Гаррик. — Устал, наверно.

— А может, пьяный. Вон как его мотает в седле, будто сегодня суббота.

— Да нет, — охнул Гаррик, — у него кровь течет, он раненый!

Лошадь плюхнулась в воду, и всадник всем корпусом упал вперед, припав к шее животного; рубаха у него на боку потемнела от крови, покрытое пылью бледное лицо было искажено страданием.

Как только лошадь выбралась из воды, двое часовых подхватили ее под уздцы. Всадник хотел было прокричать, но из гортани вырвался хрип:

— Ради бога, готовьтесь, они скоро нападут. Нашу колонну окружили и уничтожили. Они уже близко… несметная стая воющих черномазых. Еще засветло они будут здесь.

— А мой брат? — спросил Гаррик. — Что с моим братом?

— Убит, — ответил всадник. — Все убиты.

Он кое-как сполз с лошади.

И они явились. Воинские формирования зулусов, построенные в боевой порядок «быка» — огромного черного быка, голова и шея которого заполонила всю равнину, а рога справа и слева пересекли реку и окружили их лагерь. Черный бык громко топал двадцатью тысячами ног и оглушительно, как штормовой океан, ревел десятью тысячами глоток. Наконечники копий сверкали на солнце, когда они, ликуя, переправлялись через Тугелу.

— Смотри! Вон те, впереди, на них гусарские шлемы! — вскричал один из наблюдающих в госпитале. — Сняли с убитых солдат Челмсфорда! Вон еще один, в нашем мундире… у некоторых даже карабины!

В госпитале стояла удушающая жара: железная крыша раскалилась от солнца, а окна были плотно закрыты мешками с песком. Бойницы для винтовок почти не пропускали свежего воздуха. Стрелки стояли у бойниц, некоторые в больничных пижамах, а то и вовсе по пояс голые, мокрые от пота в этакой духоте.

— Значит, это правда, наши все перебиты.

— Да хватит болтать! Стойте на своих местах и помалкивайте.

Импи зулусов форсировали Тугелу фронтом в пять сотен ярдов шириной. От их тел белой пеной кипела вода.

— Боже мой! О боже! — шептал Гаррик, глядя на это полчище. — Как их много! У нас нет шансов…

— Да заткнись ты! Черт бы тебя побрал! — прикрикнул на него стоящий рядом за пулеметом системы Гатлинга[16] сержант, и Гаррик тут же прикрыл рот ладонью.

…Схватил О’Райли он за шею,

И в кадку сунул головой,

И пистолет к виску наставил… —

запел в бреду один из малярийных больных, и кто-то визгливо, истерически захихикал.

— Идут!

— Заряжай!

Зазвякали затворы винтовок.

— Без команды не стрелять, ребята! Только по команде.

Низкий и звучный бычий рев сменился пронзительным воем наступающих, перешедшим в исступленный визг. Они жаждали крови.

— Спокойно, ребята. Спокойно. Терпение. Не стрелять.

— О Господи, — тихо шептал Гаррик, глядя, как враги лезут вверх по склону. — О Господи, прошу Тебя, не дай мне умереть.

— Готовьсь!

Передовой отряд зулусов подобрался уже вплотную к стене госпитального двора. Они полезли через нее — украшенные перьями головные уборы напоминали гребешки пены на черных волнах.

— Целься!

Шестьдесят винтовок поднялись и застыли, нацеленные в сторону наседающих тел.

— Огонь!

Раздался оглушительный грохот выстрелов, послышались шлепки пуль в живую плоть, словно кто-то швырнул в грязь горсть камешков. Ряды наступающих поредели. Стволы пулемета Гатлинга, вращаясь, с каждым выстрелом вздрагивали, пули косили лезущих через стену, и те валились в кучу друг на друга вдоль всей стены. От вони сгоревшего черного пороха невозможно было дышать.

— Заряжай!

Прореженные пулями ряды нападающих перестраивались, их заполняли напирающие сзади.

— Целься!

Они уже совсем близко, плотная черная орущая масса, они уже пересекают двор!

— Пли!

…Лежа в тени на веранде, Гаррик всхлипнул и прижал пальцы правой руки к глазам, чтобы прогнать страшное воспоминание.

— Что с тобой, дружок?

Кокни, кряхтя, повернулся на бок и посмотрел на Гаррика.

— Нет, ничего! — быстро ответил тот. — Ничего!

— Небось вспоминаешь, верно?

— Как все это было? Ничего не помню, только отрывки.

— Как было… — повторил вопрос сосед. — Спроси лучше, как не было!

— Врач сказал… — Гаррик быстро поднял голову. — Он сказал, что генерал подписал мое представление. Значит, Челмсфорд остался жив. Выходит, и брат с отцом, может быть, живы!

— Вряд ли им так повезло, дружок. Понимаешь, ты очень понравился нашему доку… надо же, одноногий, а такое вытворял, — ну вот он и поспрашивал про твоих. Да видно, ничего хорошего не узнал.

— Но почему? — в отчаянии спросил Гаррик. — Если Челмсфорд живой, то и они тоже…

Сосед покачал головой:

— Базовый лагерь Челмсфорд разбил в местечке под названием Изандлвана. Он оставил там гарнизон, все фургоны с припасами. А сам с подвижным отрядом двинулся в рейд. Зулусы окружили и атаковали базовый лагерь, а потом пошли сюда, к переправе. Как тебе известно, мы продержались два дня, потом на помощь пришел Челмсфорд со своим отрядом.

— А мои… что было с ними?

— Твой отец был в лагере Изандлваны. И спастись ему не удалось. А брат в отряде Челмсфорда, но был отрезан и убит в схватке еще до главного сражения.

— Шон убит? — Гаррик покачал головой. — Быть этого не может. Они не могли его убить.

— Ты бы удивился, если бы увидел, как легко они это делают, — сказал кокни. — Стальной наконечник — чик! — и готово, главное — попасть. Тут уж никто не устоит, даже лучший из лучших.

— Но только не Шон — ты его не знаешь. Нет, тебе этого не понять.

— Его убили, дружок. И его, и твоего папашу, и еще семь сотен других. Чудо, что мы остались живы. — Сосед устроился на матрасе поудобнее. — Генерал сказал речь про то, как мы здесь оборонялись. Непревзойденный ратный подвиг, мужество британского солдата, которое… войдет в анналы… и все такое.

Он посмотрел на Гаррика и подмигнул:

— Пятнадцать представлений на крест Виктории, и ты в этом списке тоже. Разве это не здорово, я тебя спрашиваю? Что скажет твоя подружка, когда ты придешь домой, а у тебя на груди брякает такой орден, а?

Он восхищенно смотрел на Гаррика, а у того по щекам катились мутные слезы.

— Ну что ты, дружок. Ты же у нас герой, черт тебя побери.

Он отвернулся, не в силах смотреть, как страдает от горя его молодой сосед.

— Ты хоть сам помнишь… помнишь, что совершил?

— Нет, — хрипло отозвался Гаррик.

Шон. Не оставляй меня одного. Что я буду без тебя делать?

— Я же был с тобой рядом. Все видел. Хочешь, расскажу? — продолжал кокни.

Он стал рассказывать, и картина событий постепенно выстраивалась у Гаррика в голове.

— Это было на второй день, мы тогда отбили двадцать три атаки.

Двадцать три. Неужели так много? Гаррик тогда не считал, это превратилось в один сплошной нарастающий ужас. Даже сейчас у него перехватило горло от страха, а в ноздрях снова встал едкий запах собственного пота.

— Тогда они натаскали под стену дрова и подожгли.

Да-да, зулусы бежали через двор с охапками хвороста, падали под выстрелами, а другие подхватывали вязанки и подтаскивали все ближе и тоже гибли, но третьи ухитрялись дотащить до места. Он вспомнил бледные языки пламени в солнечном свете и мертвого зулуса на костре, с обожженным лицом, запах дыма и горелого мяса.

— В задней стене мы пробили дыру и через нее стали выносить к пакгаузу больных и раненых.

Молодой парень с ассегаем в спине визжал, как девчонка, когда они его поднимали.

— Потом проклятые дикари обнаружили, что мы делаем, и напали… вон оттуда, с той стороны. — Он показал забинтованной рукой. — Парни из пакгауза не могли их там достать, а у наших бойниц остались только мы с тобой и еще двое — остальные таскали раненых.

Да, там еще был один зулус с перьями цапли на головном уборе — индуна. Он возглавлял атаку. У него был щит из высушенной воловьей шкуры, выкрашенный черной и белой краской, а на руках и ногах громко брякали боевые браслеты. Гаррик выстрелил в тот момент, когда зулус полуобернулся к своим воинам: пуля бритвой чиркнула по напряженным мышцам живота, раскрыв его, как кошелек. Зулус упал на четвереньки, и внутренности его розово-фиолетовой массой вывалились на землю.

— Они добрались до нашей двери, и под таким углом мы уже не могли их достать.

Смертельно раненный зулус пополз прямо к Гаррику, шевеля губами и не отрывая от Гаррика глаз. Он все еще держал в руке свой ассегай. Остальные зулусы ломали дверь, один из них просунул в щель наконечник копья и поднял засов. Еще секунда-другая, и дверь откроется.

А Гаррик все смотрел на идущего к нему в пыли на четвереньках зулуса, под которым, как маятник, раскачивались влажные внутренности. По щекам Гаррика стекал и капал с подбородка пот, губы его тряслись. Он поднял винтовку и направил ствол прямо зулусу в лицо. Но выстрелить не смог.

— И вот тогда ты совершил свой подвиг, парень. Я видел, как перекладина засова поднялась и выскочила из скоб, и понял, что сейчас дверь откроется и сюда ворвется их целая толпа, а на таком расстоянии против их копий нам ловить нечего.

Гаррик отпустил винтовку, и она с лязгом упала на бетонный пол. Он отвернулся от окна. Не мог больше видеть, как ползет к нему эта изуродованная тварь. Ему хотелось бежать, поскорее куда-нибудь спрятаться. Да-да, именно спрятаться. Он уже чувствовал знакомое биение крыльев в черепе, и свет стал меркнуть в глазах.

— Ты стоял к двери ближе всех. И что же ты сделал? Единственное, что могло нас спасти! Хотя я уверен, что у меня лично духу на это не хватило бы.

Весь пол был усеян гильзами, медными такими цилиндриками, коварными, если наступишь. Гаррик оступился и, падая, вытянул руку вперед.

— Черт возьми, — поежился маленький кокни, — ты сунул руку в скобы, вот так… не-ет, я бы ни за что такое не сделал.

Толпа зулусов налегла на дверь, и Гаррик услышал, как трещит его кость. Он стоял и смотрел на свою искривленную руку, смотрел, как дрожит от ударов дверь. Боли не чувствовал, а скоро и вовсе погрузился туда, где ему было тепло и безопасно.

— А мы палили в дверь, пока не перебили и не разогнали там всех. Потом освободили твою руку, но ты был без сознания и весь холодный. С тех пор так и лежал, пока не оклемался.

Гаррик смотрел на другой берег реки. Интересно, думал он, Шона похоронили или оставили на съедение птицам?

Лежа на боку, Гаррик подтянул коленки к груди, свернулся в калачик. Когда-то давно, когда он еще был маленьким и жестоким мальчишкой, Гаррик разбил панцирь краба-отшельника. Его мягкое, жирное брюшко казалось таким незащищенным, сквозь прозрачную кожу просвечивали внутренние органы. Теперь и он весь сжался, свернулся, словно хотел защититься от опасности.

— Зуб даю, ты получишь свою награду, — сказал кокни.

— Да, — отозвался Гаррик.

Сам он не хотел никакой награды. Он хотел одного: чтобы вернулся Шон.

20

Доктор ван Ройен подал Аде Кортни руку, помогая ей сойти с коляски. За пятьдесят лет он так и не приобрел невосприимчивости к чужому горю. Научился только скрывать свои чувства: ни по глазам, ни по губам, ни по чертам лица, обрамленного бакенбардами, невозможно было догадаться, что у него в душе.

— С ним все благополучно, Ада. Они там хорошо потрудились, я имею в виду военных хирургов. Срастется и будет как новенькая.

— А когда они прибыли? — спросила Ада.

— Часа четыре назад. Всех раненых, кто из Ледибурга, привезли в двух фургонах.

Ада кивнула, а он смотрел на нее с профессиональным безразличием, пытаясь за этой маской скрыть потрясение, когда он увидел, как она изменилась внешне. Кожа завяла и иссохла, как лепестки засушенного цветка; губы, несмотря на горе, решительно сжаты; вдовий траур вдвое состарил ее.

— Он ждет вас там, внутри.

Они поднялись по церковным ступенькам, и небольшая толпа расступилась, давая им пройти. Все негромко приветствовали Аду, говорили принятые при трауре банальности. Тут же находились еще несколько женщин в черном, с распухшими от слез глазами.

Ада с доктором вошли в прохладный полумрак церкви. Все скамьи были сдвинуты к стенам, чтобы освободить место для матрасов. На матрасах лежали мужчины, а между ними бесшумно двигались женщины.

— Тяжелораненых я держу здесь — так удобней за ними наблюдать, — сообщил ей доктор. — А вон и Гаррик.

Гаррик сидел на скамье. Увидев вошедших, поднялся. Прижатая к груди рука висела на бинте. Он захромал им навстречу, и костыль громко стучал в каменный пол.

— Мама, я… — начал он и остановился. — Шон и папа…

— Я приехала забрать тебя домой, Гаррик.

Ада проговорила это быстро, вздрогнув при звуке этих двух имен.

— Нельзя, чтобы они там лежали, их надо…

— Прошу тебя, Гаррик. Поедем домой, — сказала Ада. — Потом об этом поговорим.

— Мы все очень гордимся тобой, Гаррик, — сказал доктор.

— Да, — подтвердила Ада. — Пожалуйста, Гаррик, поедем домой.

Внутри у нее все пылало от горя, но она держала его в себе: так много скорби в столь крохотном пространстве… Она отвернулась к двери: никто не должен этого видеть. Плакать здесь, перед этими людьми, нельзя, надо поскорей вернуться в Теунис-Крааль.

Нашлись услужливые помощники, которые поднесли вещи Гаррика к коляске. Ада подобрала вожжи.

Всю дорогу оба молчали, пока не подъехали к спуску — внизу лежала усадьба.

— Теперь ты хозяин Теунис-Крааля, Гаррик, — тихо проговорила Ада.

Гаррик беспокойно заерзал на сиденье рядом с ней. Он не хотел этого, не хотел и ордена. Он хотел только Шона.

21

— Надеюсь, ты не против, что я пришла, — сказала Анна, — мне надо с тобой поговорить.

— Нет, конечно. Я рад, что ты пришла. Честное слово, я очень рад! — горячо уверял ее Гаррик. — Так приятно снова увидеть тебя, Анна. Кажется, вечность прошла с тех пор, как мы пошли на войну.

— Да, я знаю… и так много, так много всего случилось. И с моим папой, и с твоим. И… и Шон.

Она на минутку замолчала.

— Ох, Гаррик, я до сих пор не могу поверить. Все говорят, говорят, а я не могу поверить. Он был такой… в нем было столько жизни.

— Да, — отозвался Гаррик, — в нем было много жизни.

— В тот вечер, когда вы отправлялись, он говорил о смерти. А я раньше никогда и не думала о ней. — Словно в недоумении, Анна покачала головой. — И подумать не могла, что с ним может случиться такое. О Гарри, что же мне теперь делать?

Гаррик посмотрел Анне в глаза. Анне, которую он любит, Анне, которая принадлежала Шону. Но Шон ведь погиб. У него в голове мелькнула одна мысль, еще не облекшаяся в слова, но достаточно ясная, чтобы он почувствовал угрызения совести. Он попытался прогнать эту мысль.

— О Гарри! Что же мне делать?

Она просила о помощи, в ее голосе отчетливо звучала мольба. Ее отец убит при Изандлване, старший брат все еще на Тугеле, в войске Челмсфорда, у матери на руках еще двое детишек, которых надо кормить. Как он был слеп, что не сразу понял это!

— Послушай, Анна, чем я могу тебе помочь? Говори!

— Ох, Гаррик, тут уж вряд ли кто может мне помочь.

— Может, вам денег… — Он запнулся, не зная, как продолжить. — Ты знаешь, я ведь сейчас богатый. Папа оставил Теунис-Крааль Шону и мне, а Шон…

Она молча смотрела на него.

— Так что могу одолжить, ну, чтобы пережить это время, пока… — Гаррик покраснел, — сколько надо, столько и дам.

А она все смотрела на него и молчала, о чем-то соображая. Гаррик — хозяин Теунис-Крааля, он богат, вдвое богаче, чем был бы Шон, если бы остался жив. А Шон сейчас мертв.

— Ну как, Анна, что скажешь?

У нее в голове вертелись разные мысли: о голоде; о том, что на ноги надеть нечего; о платьях, застиранных до такой степени, что сквозь них все видно, особенно если на свет; о латаных-перелатаных нижних юбках. И о вечном страхе перед неизвестностью, в котором живет каждый бедняк. Гаррик вон живой и богатый, а Шона больше нет.

— Ну скажи, что возьмешь, — продолжал убеждать Гаррик.

Он наклонился к ней, взял ее за руку и, волнуясь, крепко пожал. Анна не отрываясь смотрела ему прямо в лицо. Да, они похожи, думала она, но в Шоне всегда чувствовалась сила, а тут — одни только мягкость и нерешительность. И внешне совсем не то: тут волосы блекло-рыжие, как песок, и глаза бледно-голубые — а там иссиня-черные волосы и темно-синие глаза. Словно художник взял портрет одного и несколькими мягкими мазками изменил его суть, и теперь картина совсем другая. А уж про ногу и вовсе не хотелось думать.

— Спасибо, Гаррик, — сказала она, — ты очень милый, но у нас есть еще деньги в банке, а земля свободна от долгов. И лошади есть, можно продать в случае чего.

— Тогда в чем же дело? Пожалуйста, скажи мне.

Теперь она твердо знала, что сделает. Обманывать не станет, уже поздно. Расскажет ему всю правду, и эта правда вряд ли будет иметь для него значение, она это знала. Ну разве что самую малость, но это не помешает ей получить то, что она хочет. А она хочет быть богатой, и еще она хочет, чтобы у ребенка, которого она носит под сердцем, был отец.

— Гарри, у меня будет ребенок.

Подбородок Гаррика дернулся, у него перехватило дыхание.

— Ребенок?

— Да, Гаррик. Я беременна.

— От кого? От Шона?

— Да, Гаррик. У меня будет ребенок Шона.

— Откуда ты знаешь? Ты уверена?

— Да, я уверена.

Гаррик выбрался из кресла и захромал по веранде. Остановившись у перил, схватился за них здоровой рукой; другая все еще висела на перевязи. Стоя спиной к Анне, он смотрел вдаль, туда, где за лужайками Теунис-Крааля поднимался заросший редколесьем склон.

Ребенок Шона. Эта мысль ошеломила его. Он знал, что Шон и Анна занимались этим. Шон сам ему рассказал, и Гаррик не обиделся, не разозлился. Ревновал, конечно, но совсем немножко, ведь Шон ничего от него не скрыл, рассказал ему все, значит Гаррик и сам в этом как бы участвовал. Но ребенок! Ребенок Шона.

Не сразу, исподволь до него дошел полный смысл того, что он только что узнал. Ребенок Шона — это же частичка его брата, та частичка, которая не погибла под копьями зулусов. Значит, он не совсем потерял Шона. А Анна… ей нужен для ее ребенка отец; невозможно представить, чтобы она хотя бы еще месяц прожила без мужа. И он тогда мог бы получить обоих, и частичку брата, и Анну — все, что он любил в этом мире. И Шон, и Анна. Она должна за него выйти, у нее нет другого выхода. Охваченный ликованием, он повернулся к ней:

— И что ты будешь делать, Анна? — В ее ответе он был уверен. — Шон погиб. Что будешь делать?

— Не знаю.

— Ребенка тебе иметь нельзя. Он будет незаконнорожденный.

Услышав это слово, она вздрогнула, и это от него не укрылось. Он был абсолютно уверен, что́ она в конце концов скажет.

— Придется уехать… куда-нибудь подальше… в Порт-Наталь.

Говорила она без всякого выражения. Лицо было спокойно, она знала, что он скажет.

— Скоро уеду, — повторила она. — Не пропаду. Что-нибудь придумаю.

Гаррик слушал, не отрывая от нее взгляда. Маленькая головка на широких для девушки плечах, остренький подбородок, кривоватые зубки, хотя вполне беленькие, — для него она имела манящую привлекательность, несмотря на что-то кошачье во взгляде.

— Я люблю тебя, Анна, — сказал он. — Ты же знаешь это, правда?

Она неторопливо кивнула, волосы колыхнулись на ее плечах, и взгляд кошачьих глазок удовлетворенно смягчился.

— Да, Гаррик, я это знаю.

— Пойдешь за меня замуж? — задыхаясь, проговорил он.

— А ты возьмешь меня такую? С ребенком Шона? — спросила она, хотя была уверена: куда он денется.

— Я люблю тебя, Анна.

Он заковылял к ней. Подняв голову, она смотрела ему в лицо. Про его ногу ей думать не хотелось.

— Я люблю тебя… а все остальное не имеет значения.

Он протянул к ней руки, и она не противилась.

— Ты пойдешь за меня, Анна? — дрожащим голосом спросил он еще раз.

— Да.

Руки ее неподвижно лежали у него на плечах. Он тихонько всхлипнул, и по лицу ее прошла тень отвращения. Она уже чуть было не оттолкнула его, но вовремя остановилась.

— Любимая, ты не пожалеешь об этом. Клянусь, не пожалеешь, — прошептал он.

— Надо все сделать как можно быстрей, слышишь, Гаррик?

— Да. Сегодня же поеду в город и поговорю с падре…

— Нет! Только не здесь, не в Ледибурге! — резко оборвала его Анна. — Пойдут разговоры. А я терпеть этого не могу.

— Тогда поедем в Питермарицбург, — согласился Гаррик, хотя и неохотно.

— Когда?

— Когда захочешь.

— Тогда завтра, — сказала она. — Завтра и поедем.

22

Кафедральный собор в Питермарицбурге находится на Чёрч-стрит. Мостовая серого камня, колокольня, посредине улицы — железное ограждение, газоны. На травке расхаживают важные, грудь колесом, голуби.

По мощеной дорожке Анна с Гарриком поднялись к собору и вошли в полумрак церкви. Солнечный свет проникал через застекленное разноцветными витражами окно, создавая внутри храма атмосферу таинственности. Оба очень волновались и, возможно, поэтому, стоя в проходе, держались за руки.

— Здесь никого нет, — прошептал Гаррик.

— Кто-то обязательно должен быть, — так же шепотом отозвалась Анна. — Попробуй открыть вон ту дверь.

— А что говорить?

— Как — что? Скажешь, что мы хотим пожениться, и все.

Гаррик все-таки не решался.

— Давай же, — прошептала Анна, легонько подталкивая его к двери в ризницу.

— Пошли вместе, — сказал Гаррик. — Я не знаю, что говорить.

Тощий священник за дверью поднял голову, поверх очков в железной оправе посмотрел на мнущуюся в дверях робкую парочку и захлопнул лежащую перед ним на столе книгу.

— Мы хотим пожениться, — сказал Гаррик и покраснел как помидор.

— Ну что ж, — суховато отозвался священник, — вы явились именно туда, куда надо. Заходите.

Он был несколько удивлен срочностью заказа, и они немного об этом поспорили. Потом он послал Гаррика за особым разрешением к мировому судье. Браком он их в конце концов сочетал, но обряд прошел как-то второпях и будто понарошку. Бормотание священника звучало очень тихо, почти неслышно; трепеща, они стояли перед ним и в огромном пустом соборе чувствовали себя совсем крохотными. Свидетелями у них стали две пожилые прихожанки, которые зашли в церковь помолиться: весь обряд они простояли с радостными лицами, а потом обе расцеловали Анну, а священник пожал Гаррику руку.

И вот наконец новобрачные вышли на солнечный свет. Голуби все так же с гордым видом расхаживали по газонам, а по улице трусил запряженный в дребезжащий фургон мул, которым правил темнокожий возница; он что-то напевал и время от времени щелкал хлыстом. Создавалось впечатление, будто ничего особенного и не случилось.

— Мы поженились, — с сомнением проговорил Гаррик.

— Да, — не стала с ним спорить Анна, хотя по голосу ее можно было понять, что она тоже в это не очень-то верит.

Бок о бок они зашагали обратно в гостиницу. По пути оба молчали и не притрагивались друг к другу.

Багаж им доставили в номер, а лошадей отправили на конюшню. Гаррик расписался в журнале, и портье улыбнулся:

— Я поместил вас в двенадцатый, сэр, это у нас люкс для молодоженов.

Он едва заметно подмигнул, и смущенный Гаррик промямлил в ответ что-то невнятное.

После обеда, превосходного кстати, Анна поднялась в номер, а Гаррик остался в комнате отдыха выпить кофе. Миновал чуть ли не целый час, когда он набрался храбрости и отправился к ней. Пройдя через гостиную к двери спальни, он нерешительно постоял и вошел. Анна лежала в кровати. Натянув одеяло до самого подбородка, она смотрела на него своими загадочными кошачьими глазами.

— Твоя ночная рубашка в ванной на столе, — сообщила Анна.

— Спасибо, — ответил Гаррик.

Проходя через комнату, он задел деревяшкой стул. Закрыв за собой дверь, быстро разделся догола, наклонился над ванной и сполоснул лицо. Вытершись, через голову надел рубашку и вернулся в спальню. Анна лежала, отвернувшись к стенке. По подушке разметались лоснящиеся в свете лампы волосы.

Гаррик присел на краешек стула. Подняв ночную рубашку выше колена, расстегнул ремни протеза, осторожно положил его рядом со стулом и обеими руками помассировал культю. Она затекла и ничего не чувствовала. Тихонько заскрипела кровать, и он поднял голову. Анна подсматривала, изумленно уставившись на его искалеченную ногу. Гаррик торопливо спустил ночную рубашку, чтобы прикрыть торчащий, слегка расширяющийся обрубок с неровной линией шрама. Он встал, стараясь сохранить равновесие, и с красным лицом, на одной ноге запрыгал к кровати.

Гаррик поднял край одеяла и лег, и Анна резко отпрянула от него.

— Не трогай меня, — прохрипела она.

— Анна, прошу тебя, не пугайся.

— Я беременна, тебе нельзя ко мне прикасаться.

— Не буду. Клянусь, не буду.

Она тяжело дышала и не делала даже попыток скрывать свое отвращение.

— Хочешь, я буду спать в гостиной? Хочешь, Анна? Ты только скажи.

— Да, — сказала она, — хочу.

Он вернулся обратно к стулу и поднял протез. Допрыгал до двери и обернулся. Она все еще наблюдала за ним.

— Ты прости меня, Анна, я совсем не хотел тебя напугать.

Она не отвечала, и он продолжил:

— Я люблю тебя. Клянусь, я люблю тебя больше всего на свете. Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. Ты же знаешь это, правда? Ты знаешь, что я даже пальцем тебя не трону?

Она продолжала молчать, и он умоляюще протянул руку, сжимая в ней свою деревяшку. На глаза его навернулись слезы.

— Анна, да я скорее убью себя, чем… ты не бойся меня.

Он быстро покинул спальню и закрыл за собой дверь. Анна выскочила из постели, путаясь ногами в подоле рубашки, подбежала к двери и повернула ключ.

23

Увидев Анну утром, Гаррик был несколько озадачен. Она была весела, как девочка. Вплела себе в волосы зеленую ленточку, надела зеленое платье — оно хоть и выцвело, но было ей очень к лицу.

За завтраком Анна с удовольствием болтала, а когда пили кофе, наклонилась и через стол коснулась руки Гаррика:

— Гаррик, а что мы сегодня будем делать?

Гаррик удивился — он так далеко еще не заглядывал.

— Думаю, сядем на поезд и отправимся в Ледибург.

— О Гаррик, — Анна демонстративно надула губки, — а как же медовый месяц? Или ты меня больше не любишь?

— Ну, в общем-то… — Гаррик не знал, что и сказать, — ну да, конечно, как я об этом не подумал, — взволнованно промямлил он и улыбнулся. — Куда отправимся?

— Можно сесть на почтовый корабль в Кейптаун, — предложила Анна.

— Точно! — Гаррик мгновенно одобрил эту идею. — Прекрасная мысль! Развлечемся немного!

— Но Гаррик… — Энтузиазм Анны вдруг сразу пропал. — У меня с собой только два старых платья! — Она окинула себя взглядом.

Гаррик тоже мгновенно отрезвел, пытаясь разрешить в уме новую проблему. Но быстро нашел решение:

— А мы возьмем и купим новые!

— О Гаррик, это правда? Правда купим?

— Купим все, что тебе понадобится, и даже больше. Давай допивай кофе, мы отправляемся в город и посмотрим, что у них там есть.

— Уже допила!

Анна с готовностью поднялась из-за стола.

24

На корабле «Даннотар касл», следующем из Порт-Наталя в Кейптаун, их поместили в лучшей каюте. На борту этого судна путешествовали и другие молодые люди. Анна красовалась в элегантных новых нарядах и, находясь в центре группы веселой молодежи, вся искрилась от радостного возбуждения. Они играли в настольные игры, вместе обедали, танцевали и флиртовали, а почтовый корабль тем временем день за днем неспешно продвигался к югу. Стояла ранняя осень, и погода радовала солнцем.

Гаррик был очень доволен тем, что мог вот так, ненавязчиво, никому не мешая, постоянно быть рядом с Анной. Он всегда оказывался под рукой, чтобы вовремя подать ей пальто, принести книгу или плед. Гаррик с обожанием наблюдал за ней, наслаждался ее успехом, почти даже не ревновал, когда жену едва было видно в окружении услужливых и галантных молодых людей, и нисколько не обижался, что ему приходилось спать на неудобном диване в гостиной их двухкомнатной каюты.

Потом, хотя и не сразу, до их юных попутчиков дошло, что большинство угощений оплачивал Гаррик, да и на прочие небольшие, но ежедневные расходы он не скупился. Его стали замечать и скоро поняли, что самый богатый среди них человек именно он. Дело оставалось за малым — молодые люди быстро прикинули, что к чему, и включили его в свой кружок. Мужчины стали с ним заговаривать, а некоторые девушки открыто с ним флиртовали, посылая его туда и сюда с мелкими поручениями. Гаррика такое внимание обрадовало и одновременно испугало, поскольку он далеко не всегда мог уследить за их болтовней и беззлобными шутками, его частенько заставали врасплох, и тогда он заикался и краснел. Но скоро Гаррик понял, что это все без всякой задней мысли.

— Давай по глоточку, старик.

— Нет, спасибо. Ты же знаешь, я не пью.

— Чепуха, все пьют. Человек, принеси-ка моему другу виски!

— Да нет же, нет, я не буду!

И Гаррик глотнул, конечно. На вкус напиток показался отвратительным, вдобавок Гаррик пролил немного на вечернее платье Анны, а когда пытался вытереть след от виски носовым платком, она язвительным шепотом читала ему нотацию, а потом весело рассмеялась шутке сидящего справа галантного усача. Несчастный Гаррик съежился, откинулся на спинку стула и залпом хлопнул остатки. По жилам побежал приятный огонь, медленной и мощной волной разливаясь по всему телу до самых кончиков пальцев.

— Повторим, мистер Кортни?

— Да, большое спасибо. Мне то же самое, но на этот раз угощаю я.

Он выпил еще.

Они возлежали в шезлонгах на верхней палубе. Ночь дышала мягким теплом, в небе сияла луна. Кто-то заговорил о военной кампании Челмсфорда против зулусов.

— Вот тут вы не совсем правы, — вдруг отчетливо проговорил Гаррик.

Все сразу замолчали.

— Прошу прощения? — Говоривший бросил на него удивленный взгляд.

Тогда Гаррик слегка наклонился вперед и заговорил. Сначала несколько скованно, но одно остроумное замечание понравилось двум дамам, и они рассмеялись. Гаррик приободрился, голос его окреп. И он кратко, но достаточно глубоко изложил свое мнение о причинах и целях этой войны. Кто-то задал вопрос, и довольно острый, но Гаррик, сразу ухватив суть, дал обстоятельный и четкий ответ. Говорил он легко, слова словно сами слетали с языка.

— Вы, наверно, там были? — рискнула задать вопрос одна из девушек.

— Мой муж участвовал в битве при Роркс-Дрифт, — тихо сказала Анна, глядя на мужа совсем другими глазами. — Лорд Челмсфорд представил его к ордену крест Виктории. Сейчас мы ждем новостей из Лондона.

Все снова замолчали, но теперь в их молчании чувствовалось уважение.

— Думаю, настал мой черед, мистер Кортни. Вам, как всегда, виски, верно?

— Спасибо.

На этот раз сухой, болотистый привкус виски показался не столь противным; Гаррик наконец распробовал напиток и понял, что в этой сухости есть своя сладость.

Спускаясь ночью в каюту, Гаррик обнял Анну за талию.

— Какой ты сегодня был милый! — сказала она.

— Я — лишь жалкая тень твоего очарования, дорогая, я всего лишь твое зеркало.

Он поцеловал ее в щеку — она отстранилась, но уже не так резко.

— А ты у нас, оказывается, та еще штучка, Гаррик Кортни.

Гаррик улегся на свой диванчик. Он спал на спине, улыбаясь во сне, хотя ему ничего не снилось.

Утром Гаррик проснулся с ощущением сухой кожи, обтягивающей череп, и боли в глазах. Пройдя в ванную комнату, он почистил зубы; это немного помогло, но глаза продолжали болеть. Вернувшись в гостиную, он позвонил коридорному. Тот явился немедленно:

— Доброе утро, сэр.

— Вы можете принести виски с содовой? — нерешительно попросил он.

— Разумеется, сэр.

Содовой Гаррик разбавлять не стал, выпил чистый, как лекарство. И случилось чудо: снова по жилам пробежало тепло, согревая все тело. А он почти и не надеялся, что ему станет лучше.

Он прошел к Анне. Она спала, на щеках ее играл румянец, спутанные волосы разметались по подушке.

— Доброе утро, дорогая. — Гаррик, наклонившись, поцеловал ее и прикрыл ей грудь, видневшуюся сквозь шелк ночной рубашки.

— Однако ты у нас, Гаррик, проказник!

Она хлопнула его по руке, но на этот раз шутливо.

На борту корабля была еще одна пара, проводившая медовый месяц; сейчас они возвращались на собственную ферму под Кейптауном — семьдесят пять акров превосходнейших виноградников, лучших, по их словам, на всем Капском полуострове. Анна с Гарриком уступили их настойчивым просьбам и приняли приглашение погостить у них.

Питер и Джейн Хьюго представляли собой очаровательную пару. Они без ума любили друг друга, были достаточно богаты и пользовались успехом в кейптаунском обществе. С ними Анна и Гаррик провели поистине волшебных полтора месяца.

Они ездили на бега в Милнертон. Купались в теплых водах Индийского океана, под Мюзенбергом. Устроили пикник в Клифтоне, где лакомились только что пойманными и зажаренными на угольях лангустами. Ездили на охоту с членами охотничьего клуба Кейптауна и после целого дня бешеной скачки по горам Готтентотс-Холланд затравили двух шакалов. Обедали в крепости, где Анна танцевала с губернатором.

Они бродили по базарам, полным настоящих сокровищ и всяких диковинок из Индии и других стран Востока. И чего бы Анне ни захотелось — ей ни в чем не было отказа. Гаррик и себе кое-что прикупил: искусно сделанную, инкрустированную сердоликом серебряную фляжку. Она прекрасно умещалась во внутреннем кармане плаща, где была совсем незаметна. Фляжка прекрасно помогала Гаррику вписываться в любую компанию.

Наконец пришла пора уезжать. В последний вечер за обеденным столом они сидели только вчетвером. Несмотря на грусть от расставания, молодые люди были счастливы: сколько радостных минут они пережили вместе! А значит, будет что вспомнить.

Целуя Анну на прощание и желая ей доброй ночи, Джейн Хьюго даже всплакнула. Гаррик с Питером засиделись внизу за бутылочкой, а когда она опустела, вместе поднялись наверх и у двери в спальню Гаррика пожали друг другу руки.

— Жаль расставаться с вами, — грустно пробормотал Питер. — Мы так к вам привыкли! Я разбужу вас пораньше, утречком, до отхода корабля, прокатимся в последний раз верхом.

Стараясь не шуметь, Гаррик прошел в ванную комнату, переоделся и вошел в спальню. Пол здесь был застлан толстым ковром, и протез совсем не стучал. Он подошел к своей кровати и сел, собираясь отстегивать деревяшку.

— Гарри, — вдруг прошептала Анна.

— Ой, а я думал, ты спишь.

Послышалось шуршание, из-под одеяла показалась рука Анны и протянулась к нему.

— Я ждала тебя, хотела пожелать доброй ночи.

Гаррик смущенно подошел к ее кровати — он снова остро чувствовал свою неуклюжесть.

— Присядь на минутку, — сказала Анна, и он уселся на краешек. — Гарри, ты представить себе не можешь, как мне было хорошо все это время. Это были самые счастливые дни в моей жизни. Спасибо тебе, муж мой.

Анна коснулась пальцами его щеки. Она лежала свернувшись калачиком и казалась такой маленькой, такой теплой…

— Поцелуй меня на ночь, Гарри.

Он наклонился и коснулся губами ее лба, но она быстрым движением прильнула к его губам.

— Иди ко мне, если хочешь, — прошептала она, продолжая целовать его, и откинула одеяло.

И Гарри оказался в ее теплой постели, когда вино еще немного кружило ей голову, и в своей ранней беременности она была особенно горяча. В общем, все должно было сложиться просто чудесно.

Теперь Анна проявляла нетерпение, готовность взять на себя ведущую роль; она протянула руку и вдруг удивленно застыла, не веря самой себе. Там, где она ждала нечто нахально твердое и мужское, ее ждало нечто вялое и весьма сомнительное.

Анна разразилась громким смехом. Выстрел из ружья не ранил его столь больно, как этот смех.

— Вылезай давай, — с трудом проговорила она сквозь этот безжалостный смех. — Топай к себе.

25

К моменту возвращения в Теунис-Крааль Анна с Гарриком являлись мужем и женой уже два полных месяца. Гипс с руки Гаррика был давно снят — это сделал еще врач Питера Хьюго.

Они поехали по окружной дороге, в объезд города, пересекли мост через Бабуинов ручей. Подъехав к спуску, Гаррик остановил лошадей. Отсюда супруги посмотрели вниз, на свою ферму.

— Не понимаю, зачем мама переехала в город, — сказал Гаррик. — Совсем не надо было этого делать. В Теунис-Краале всем хватило бы места.

Сидя рядом, Анна удовлетворенно молчала. Когда они поженились, Гаррик сразу послал из Порт-Наталя телеграмму матери, извещая ее о событии, и Ада ответила письмом. Прочитав его, Анна облегченно вздохнула. Как ни была она молода, но женским чутьем давно поняла, что Ада ее не любит. Да, конечно, при встрече она была вполне мила и приветлива, но уж очень смущали Анну ее большие черные глаза. Они смотрели вглубь, многое видели и понимали все, что Анне хотелось бы скрыть.

— Как только получится, обязательно съездим к ней в гости. Она должна вернуться на ферму, в конце концов, Теунис-Крааль и ее дом тоже, — продолжал Гаррик.

Анна слегка поерзала на сиденье. «Пускай сидит в своем Ледибурге, пусть хоть сгниет там», — подумала она, но вслух сказала совсем другое.

— Теунис-Крааль теперь твой, Гаррик, а я твоя жена, — кротко проговорила она. — Твоя мачеха понимает, что для нас лучше. — Анна коснулась его руки и улыбнулась. — Впрочем, поговорим об этом лучше в другой раз. Поехали скорей, я очень устала в дороге.

Гаррик сразу забеспокоился:

— Конечно, дорогая, прости меня, пожалуйста. Как это я не подумал?

Он коснулся хлыстом лошадей, и они стали спускаться к усадьбе.

На зеленых газонах Теунис-Крааля цвели канны, красные, розовые и желтые.

«Как красиво, — подумала Анна, — и это теперь мое. Теперь я богата».

Коляска подъезжала по дорожке к дому, и Анна любовалась остроконечной крышей, тяжелыми желтыми деревянными ставнями на окнах.

В тени веранды стоял какой-то мужчина. Анна с Гарриком одновременно заметили его. Высокий, косая сажень в плечах, такой и в дверь не пролезет. Он вышел из тени на яркое солнце и спустился по ступенькам веранды. Оба сразу узнали все ту же ослепительную белозубую улыбку на загорелом лице.

— Шон, — прошептала Анна.

26

В первый раз Шон обратил на него внимание, когда они остановились напоить лошадей. Накануне в полдень они покинули колонну Челмсфорда, чтобы провести разведку в северо-восточном направлении. Отряд был совсем маленький: четверо белых всадников и с полдюжины дружественных местных из племени нонгаи, обитавшего в районе Наталя.

Он взял из рук Шона поводья:

— Давай подержу, а ты тоже попей.

Голос был звучный, это еще больше заинтересовало Шона. Он присмотрелся внимательней, и лицо этого человека сразу ему понравилось. Белки глаз без желтизны, нос скорее арабский, чем негроидный. Кожа цвета темного янтаря блестит, словно маслом смазанная.

Шон кивнул. В зулусском языке нет слова «спасибо», как нет и слова «извини».

Шон опустился перед ручьем на колени и стал пить. Вода показалась ему очень вкусной — наверно, из-за мучившей его жажды. Утолив ее, он поднялся; штаны на коленях намокли, с подбородка капала вода.

Шон еще раз посмотрел на того, кто держал его лошадь. Его тело прикрывала одна лишь короткая юбочка из хвостов африканской циветты — ни побрякушек, ни какой-либо накидки, ни головного убора. Вооружение его состояло из двух коротеньких дротиков, на плече висел щит из черной сыромятной кожи.

— Как тебя зовут? — спросил Шон, уважительно отметив широкую грудь зулуса и мышцы его живота, выступающие твердыми квадратными буграми.

— Мбежане.

Носорог, значит.

— За твой рог, что ли, так назвали?

Мбежане радостно засмеялся — его мужское достоинство Шон оценил по заслугам.

— А тебя как зовут, нкози?

— Шон Кортни.

Губы Мбежане беззвучно зашевелились, повторяя это имя, потом он покачал головой:

— Трудное имя.

За все долгие годы вместе он так ни разу больше и не произнес имени Шона.

— По коням! — скомандовал Стеф Эразм. — Надо ехать.

Они вскочили на лошадей, подобрали поводья и ослабили крепления винтовочных чехлов. Нонгаи, разлегшиеся на песке, тоже встали.

— Вперед! — сказал Стеф.

Шлепая по воде, он пересек ручей. Его лошадь, собравшись с силами, одним прыжком выскочила на противоположный берег, и остальные последовали за ним. Они двигались по высокой траве саванны цепью, ноздря в ноздрю, держались в седлах расслабленно, и лошади ступали ровно.

У правого стремени Шона длинными шагами бежал тот самый рослый зулус, бежал легко, с лошадью вровень, не отставал. Время от времени Шон отводил взгляд от горизонта и смотрел на Мбежане; странное дело, когда он видел его рядом, на душе становилось спокойнее.

На ночь они остановились в неглубокой, заросшей травой долине. Огня не разводили, поужинали вяленым мясом — жевали его черные просоленные полоски, запивая водой.

— Только время зря тратим, — ворчал один из бойцов, по имени Бестер Кляйн, — тут хоть два дня скачи, и духу зулусов нет.

— Надо поворачивать назад, к своим, — поддержал его Шон. — Все едем и едем, все дальше и дальше, так всю потеху пропустим, когда начнется.

Стеф Эразм поплотнее завернулся в одеяло: ночи становились прохладные.

— Потеху, говоришь? — Он ловко сплюнул в темноту. — Пусть себе потешаются сколько хотят, а мы лучше поищем стада.

— Тебе что, так хочется пропустить самое интересное?

— Слушай сюда, парень. Я гонял бушменов в Карру и Калахари, я дрался с косами и фингами на берегах Фиш-ривер, ходил в горы на Мошеша с его воинами-басуто. Матабеле, Зулу, Бечуана — потехи у меня в жизни хватало со всеми. А вот четыре, а может, и пять сотен голов первоклассного скота — отличная награда за то, что мы пропустим самое интересное.

Стеф лег на спину и поправил под головой седло.

— И вообще, с чего ты взял, что стада никто не охраняет? Будет тебе потеха, обещаю.

— А откуда ты знаешь, что скот у них где-то здесь? — стоял на своем Шон.

— Он здесь, — твердо сказал Стеф, — и мы его найдем.

Он повернул голову к Шону:

— Тебе первому караулить, так что смотри не засни.

Он сдвинул шляпу на лицо и пошарил рукой справа, желая убедиться, что винтовка на месте.

— Спокойной ночи, — послышался его голос из-под шляпы.

Остальные тоже завернулись в одеяла и уснули прямо так, в одежде, не снимая сапог, с винтовками под рукой.

Шон двинулся в темноту проверить пикеты нонгаев. Ночь выдалась безлунная, зато звезды поражали величиной, — казалось, они совсем близко к земле. В звездном свете виднелись на бледном фоне травы темные пятна четырех пасущихся лошадей.

Обойдя лагерь, Шон убедился, что двое часовых не спят. С севера подход охранял Мбежане, и Шон направился к нему. Ярдах в пятидесяти увидел очертания куста, возле которого он оставил Мбежане.

Шон вдруг хитро улыбнулся; опустившись на четвереньки, он взял винтовку в обе руки и начал осторожно подкрадываться к кусту. Полз он медленно и бесшумно, прижимаясь к земле.

За десять шагов до куста Шон остановился и поднял голову, стараясь двигаться совсем незаметно. Он вглядывался в темноту, среди чахлых ветвей и листьев высматривая очертания зулуса. И вдруг шеи его, чуть пониже уха, сразу за челюстью, коснулся кончик дротика. Шон замер, скосив глаза в сторону, и при скудном свете звезд увидел Мбежане, с копьем в руках стоящего над ним на коленях.

— Нкози ищет меня? — спросил Мбежане серьезным голосом, в котором, однако, где-то глубоко слышалась насмешка.

Шон сел и потер то место, куда чуть не вонзился острый наконечник копья.

— В темноте видит только ночная обезьяна, — попытался он оправдаться.

— А на пузе шлепает только пойманная каракатица, — усмехнулся Мбежане.

— Ну да, ты же зулус, — сказал Шон, признавая в нем право на это природное гордое высокомерие.

Впрочем, по лицу этого зулуса он с первого взгляда понял, что Мбежане родом не из тех уже выродившихся натальских племен, которые только говорят на зулусском, а сами давно уже не зулусы, — так домашняя кошка никогда не станет леопардом.

— В моих жилах течет кровь Чаки, — согласился Мбежане; имя древнего царя он произнес с благоговением.

— А теперь ты поднял копье на Кечвайо, твоего короля?

— Моего короля? — Веселость Мбежане как рукой сняло, голос сразу изменился. — Моего короля? — презрительно повторил он и замолчал.

Шон ждал. Где-то в темноте пару раз тявкнул шакал, и одна из лошадей тихо заржала.

— Королем должен был стать другой человек, но он погиб: его посадили на кол, который пронзил его внутренности до самого сердца. Этим человеком был мой отец, — сказал Мбежане.

Он встал и снова отправился в свое укрытие среди веток куста. Шон последовал за ним.

Бок о бок они сидели на корточках, молчали и слушали. Снова подал голос шакал уже со стороны лагеря, и Мбежане повернул туда голову.

— Шакалы бывают и двуногие, — задумчиво прошептал он.

У Шона слегка задрожали руки.

— Зулусы? — спросил он.

Мбежане пожал плечами — едва заметно в темноте.

— Даже если это и так, ночью они нападать не станут. На рассвете — да, но только не ночью.

Мбежане положил руку на лежащее на коленях копье:

— Старик в высокой шляпе и с седой бородой хорошо это знает. Годы сделали его мудрым, поэтому ночью он всегда спит спокойно, но поднимается затемно и выступает еще до рассвета.

Шон слегка успокоился. Он искоса посмотрел на Мбежане:

— Этот старик считает, что часть скота спрятана где-то здесь.

— Годы сделали его мудрым, — повторил Мбежане. — Завтра равнина кончится, пойдут холмы и густой колючий кустарник. Вот там и прячут скотину.

— Как думаешь, найдем?

— От того, кто знает, где искать, скотину не спрячешь.

— А охраны там много будет?

— Надеюсь, — проурчал Мбежане, погладив древко ассегая. — Надеюсь, очень много, — повторил он.

— И ты станешь убивать своих — братьев, родичей? — спросил Шон.

— Да, буду убивать, как они убили моего отца, — свирепо ответил Мбежане. — Они мне не свои. У меня больше нет своих. Нет больше братьев… ничего не осталось.

Снова наступило молчание. Но дурное настроение Мбежане постепенно испарилось, его сменило чувство приятного товарищеского общения. Обоим было хорошо друг с другом. Так всю ночь они и просидели вместе.

27

Глядя на Мбежане, Шон вспомнил своего Тинкера, выслеживающего птицу: так же осторожно, на полусогнутых, продвигается вперед, так же сосредоточен и полностью поглощен тем, что делает. Белые молча наблюдали за ним, сидя в седлах. Солнце поднялось уже довольно высоко, Шон расстегнул и снял овчинную куртку, закрепив ее рядом со свернутым в скатку одеялом сзади.

Мбежане ушел вперед ярдов на пятьдесят и теперь медленно продвигался обратно. Остановившись, стал внимательно рассматривать влажную коровью лепешку.

— Hierdie Kaffir verstaan wat hy doen[17], — одобрительно заметил Стеф Эразм.

Остальные молчали. Бестер Кляйн возился со спусковым механизмом карабина; становилось жарко, и красное лицо его покрылось потом.

Мбежане оказался прав: началась холмистая местность. Не такая, как в Натале, где холмы ровные, с округлыми вершинами, нет, здесь каждый холм заканчивался скалистым гребнем, а между ними почву разрезали глубокие овраги и ущелья. Склоны холмов густо заросли колючим молочаем с серыми стволами, корой, похожей на сетчатую шкуру пресмыкающихся, и высокими жесткими травами.

— Попить бы сейчас, — сказал Фрикки ван Эссен и тыльной стороной ладони провел по губам.

Чи-пип, чи-пип — громко пропищала в ветвях кораллового дерева, под которым они стояли, бородатка.

Шон поднял голову: коричнево-красным оперением птичка выделялась на фоне алых цветов, покрывающих дерево.

— Сколько их там? — спросил Стеф, и Мбежане подошел к морде его лошади:

— Не больше пятидесяти.

— Когда?

— Вчера, как спала жара, медленно двинулись по долине. Паслись по дороге. Сейчас они в получасе езды от нас.

Стеф удовлетворенно кивнул. Всего пятьдесят голов, но ведь будут еще стада.

— Сколько с ними людей?

Мбежане презрительно прищелкнул языком:

— Двое umfaans[18].

Концом копья он ткнул в пыль, где отчетливо отпечатался след босой ноги — явно подростка.

— Это не мужчины.

— Отлично. Едем за ними.

— Но у нас был приказ, если что-нибудь обнаружим, сразу возвращаться и доложить, — запротестовал Бестер Кляйн. — Сказали же, никакой самодеятельности.

Стеф повернулся в седле.

— Ты что, испугался двух umfaans? — холодно спросил он.

— Ничего я не испугался, просто такой был приказ. — И без того красное лицо Кляйна покраснело еще больше.

— Спасибо, я помню, какой был приказ, — сказал Стеф. — И я не собираюсь устраивать самодеятельность. Мы просто посмотрим, что к чему.

— Я тебя знаю! — взорвался Кляйн. — Стоит тебе увидеть корову, сразу с катушек слетаешь. Да и все вы… жадные до скота, как пьяница до бутылки. Только помани, вас уже ничем не остановишь.

Кляйн работал десятником на железной дороге.

Стеф уже отвернулся от него.

— Ну все, поехали, — сказал он.

Они выехали из-под широкой кроны кораллового дерева на солнце — Кляйн все еще что-то бормотал себе под нос, — и Мбежане повел их вперед по долине.

Почва здесь шла слегка под уклон, а по обе стороны поднимались крутые скалистые склоны. Двигались быстро: Мбежане и нонгаи рассыпались веером, а всадники ехали тесной шеренгой, почти касаясь друг друга шпорами.

Шон открыл затвор винтовки, вынул патрон и заменил его другим из патронташа, наискось висевшего на груди.

— Пятьдесят голов… это ж всего десять на брата, — жалобно проговорил Фрикки.

— А это сотня фунтов, тебе за полгода столько не заработать.

Шон засмеялся от удовольствия, и Фрикки тоже.

— Закройте-ка рот и глядите в оба, — невозмутимо заметил Стеф, а у самого в глазах от возбуждения и азарта уже чертики прыгали.

— Так и знал, что будете грабить, — сердито заныл Кляйн, — так ведь и знал, как дважды два…

— И ты тоже заткнись, — сказал Стеф и улыбнулся Шону.

Так они ехали минут десять. Потом Стеф окликнул нонгаев, и отряд остановился. Все молчали, тревожно вытянув шею и прислушиваясь.

— Нет, вроде ничего, — подал голос наконец Стеф. — Мы уже близко?

— Очень близко, — ответил Мбежане. — Отсюда их можно уже услышать.

Невероятно мускулистое тело Мбежане лоснилось от пота, гордая осанка выделяла его среди остальных нонгаев. Он так и рвался вперед, хотя всячески сдерживал себя, ведь волнение — вещь заразительная.

— Ладно, пошли, — сказал Стеф.

Мбежане поудобней пристроил щит на плечо и двинулся дальше.

Останавливались еще дважды, прислушиваясь, и каждый раз Шона и Фрикки охватывали еще большие беспокойство и нетерпение.

— Да сидите вы тихо! — зашипел на них Стеф. — Невозможно ничего услышать, когда вы так ерзаете.

Шон открыл было рот, но ответить не успел: впереди, за деревьями, послышался заунывный рев буйвола.

— Вот они!

— Мы их нашли!

— Вперед!

— Стойте! — приказал Стеф. — Шон, возьми мой бинокль и лезь на дерево. Будешь говорить, что видишь.

— Время только теряем, — заспорил было Шон, — надо…

— Сначала, черт побери, надо научиться делать то, что тебе говорят, — отрезал Стеф. — Полезай на дерево!

С биноклем на шее Шон послушно полез на дерево, забрался повыше и устроился поудобнее на одной из развилок. Отломал ветку, которая мешала смотреть.

— Вон они! — сразу же сообщил он. — Прямо перед нами!

— Сколько? — спросил Стеф.

— Немного… и два пастушонка с ними.

— Где они, среди деревьев?

— Нет, — ответил Шон, — на открытой поляне. Что-то вроде болотца.

— Зулусы там есть?

— Нет… — начал Шон, но Стеф снова оборвал его:

— Смотри в бинокль, черт бы тебя побрал! Если они там, значит прячутся.

Шон поднял бинокль, настроил фокус. Буйволы были упитанные, холеные, с большими рогами и гладкой шкурой — белой в черных пятнах. Над ними порхала целая туча беленьких птичек, склевывающих с них насекомых. Два пастушонка — совершенно голые подростки с худенькими ножками и непропорционально большими гениталиями африканцев. Шон медленно повел биноклем влево и вправо, всматриваясь в пятна болота и в заросли окружающего кустарника. Наконец опустил его.

— Только два пастушонка, — доложил он.

— Тогда спускайся, — приказал Стеф.

Отряд выехал на открытое место, и пастушата сразу пустились наутек и скрылись среди хинных деревьев по ту сторону болотца.

— Пускай бегут, — засмеялся Стеф. — У этих бедняжек и без нас теперь неприятностей хватит.

Он пришпорил лошадь, пустив ее к ярко-зеленому пятну сочной болотной травы. Она росла густо и так высоко, что доставала ему до седла. Остальные тронулись вслед за ним; под копытами лошадей чавкала грязь. Уже видны были над травой спины животных, всего в сотне ярдов впереди, и вокруг них с писком кружились птички.

— Шон, ты с Фрикки заходи слева… — начал Стеф через плечо, но закончить не успел.

Внезапно из травы вокруг них поднялись зулусы — не менее сотни, в полном боевом снаряжении.

— Засада! — заорал Стеф. — В драку не вступать, их слишком много! Уходим!

И тут нападавшие с воем стащили его с лошади.

Оказавшись в вязком болоте, лошади испугались: они громко ржали, вставали на дыбы. Выстрел Кляйна почти потонул в торжествующем реве воинов. Мбежане одним прыжком оказался рядом с Шоном, схватил его лошадь за узду и развернул ее кругом:

— Давай, нкози, жми, быстро! Не жди!

Кляйн был уже убит, ассегай вонзился ему горло, и яркая кровь хлестала у него из уголков рта, когда он опрокинулся на спину.

— Держись за стремя, — сказал Шон, с удивлением обнаружив, что совершенно спокоен.

Сбоку на него бросился зулусский воин. Винтовка лежала у Шона на коленях, и он почти в упор выстрелил нападавшему в лицо. Пуля снесла тому половину черепа. Шон быстро перезарядил винтовку.

— Гони, нкози! — снова крикнул Мбежане.

Он и не подумал послушаться Шона. Высоко подняв щит, он пошел на двоих атакующих и опрокинул их в грязь. Его ассегай поднялся и опустился, снова поднялся и опустился.

— Нги дла! — орал Мбежане, что приблизительно означало «я съел».

Он окончательно вошел в раж, перепрыгнул через мертвые тела и бросился в атаку. Его встретил воин, но Мбежане краем своего щита подцепил щит противника, рывком отбросил в сторону, открыв для своего клинка левый бок противника.

— Нги дла! — снова заорал он.

В плотном кругу атакующих он пробил брешь, и Шон рванулся в нее. Лошадь с трудом ступала в вязкой грязи. А тут еще за поводья схватился какой-то зулус, и Шон в упор выстрелил ему в грудь. Зулус закричал.

— Мбежане! — снова крикнул Шон. — Хватайся за стремя!

Разделались и с Фрикки ван Эссеном. Лошадь его упала, и зулусы облепили его как мухи, размахивая окровавленными копьями.

Сидя в седле, Шон наклонился, обхватил Мбежане за пояс и выдернул его из грязи. Тот отчаянно отбивался, но Шон удержал его. Почва под копытами лошади стала тверже, и они прибавили ходу. Но на пути встал еще один зулус с ассегаем наготове. Шон был перед ним совершенно беззащитен: одной рукой он держал негодующе брыкавшегося Мбежане, в другой сжимал незаряженную винтовку. Грязно ругаясь в лицо врагу, Шон направил лошадь прямо на него. Зулус ловко отскочил в сторону и снова бросился в атаку. Острый наконечник чиркнул Шона по голени и вонзился лошади в грудь. Но они все-таки прорвались. Болото осталось позади, и они помчались между деревьями.

Лошадь пронесла его еще одну милю и пала. Рана оказалась слишком глубока. Скакун тяжело рухнул на землю, но Шону удалось вовремя освободить ноги из стремян и спрыгнуть. Тяжело дыша, Шон и Мбежане смотрели на мертвое тело животного.

— В этих сапогах бежать сможешь? — торопливо спросил Мбежане.

— Да.

На нем были легкие сапоги из сыромятной кожи.

— Штаны точно будут мешать.

Мбежане быстро опустился на колени и наконечником копья обрезал обе штанины по колено. Встал и прислушался — нет ли погони. Ничего не было слышно.

— Брось винтовку, она слишком тяжелая. Патронташ и шляпу тоже.

— Как это «брось винтовку»? Я не могу!

— Тогда тащи! — вспыхнул с досадой Мбежане. — Тащи и погибай. Если не бросишь, тебя настигнут еще до полудня.

Шон еще секунду подумал, потом перехватил винтовку за ствол, взмахнул, как топором, и шмякнул о ствол ближайшего дерева. Приклад разлетелся на куски. То, что от нее осталось, Шон забросил в кусты.

— Теперь вперед, — сказал Мбежане.

Шон бросил быстрый взгляд на мертвую лошадь. Увидел прикрепленную кожаными ремнями к седлу овчинную курточку. Пропала куртка, зря Анна столько трудилась над ней, подумал Шон, криво усмехнувшись про себя. И побежал следом за Мбежане.

Первый час дался Шону очень тяжело. С большим трудом ему удавалось не отставать от зулуса. Мышцы тела были напряжены, и скоро закололо в боку. Мбежане заметил это, они остановились на несколько минут, и зулус показал ему, как надо расслабить мышцы, чтобы боль прошла. Потом побежали снова, и теперь Шону стало легче. Прошел еще час, и у Шона открылось второе дыхание.

— Долго бежать до своих? — прохрипел Шон.

— Дня два… не разговаривай, — ответил Мбежане.

Они продолжали бежать, и пейзаж вокруг постепенно менялся. Холмы стали менее круты, не столь изрезаны оврагами и расщелинами, лес поредел, и они наконец оказались среди холмистых лугов, заросших густой травой.

— Похоже, за нами никто не гонится, — проговорил Шон в первый раз за последние полчаса.

— Все может быть, — уклончиво отозвался Мбежане. — Рано еще говорить об этом.

Они бежали бок о бок и в ногу, шлепая подошвами по пропеченной солнцем почве.

— Господи, как хочется пить, — сказал Шон.

— Воды нет, — отозвался Мбежане, — но, когда поднимемся наверх, немного отдохнем.

Оказавшись на вершине, они оглянулись назад. Рубаха Шона промокла от пота, дышал он глубоко, но легко.

— Никто за нами не гонится, — облегченно заметил он. — Теперь можно немного снизить темп.

Мбежане не отвечал. Он тоже много потел, но ни в движениях, ни в посадке головы усталости не замечалось. Свой щит он нес на плече, в другой руке держал копье: наконечник темнел от запекшейся крови. Минут пять он пристально всматривался в проделанный ими путь и вдруг злобно зарычал, куда-то указывая наконечником ассегая:

— Вон они! Рядом с группой деревьев! Видишь?

— Черт побери! — воскликнул Шон.

Он их увидел. Мили за четыре позади, на самом краю начинающего редеть леса, виднелось нечто похожее на темную цепочку, нарисованную карандашом на буром пятне равнины. И эта цепочка двигалась, извиваясь как змейка.

— Сколько их? — спросил Шон.

— Пятьдесят, — прикинул Мбежане. — Для двоих многовато будет.

— Эх, зря я бросил винтовку, — пробормотал Шон.

— Если бы не бросил, они оказались бы гораздо ближе. Да и одна винтовка против пятидесяти… — Он не закончил.

— Ладно, побежали.

— Еще чуть-чуть отдохнем. До ночи остановок не будет.

Дыхание обоих уже успокоилось. Шон прикинул свои силы. Ноги побаливали, но несколько часов продержаться он сможет. Он отхаркнул густой, как резина, комок слюны и сплюнул. Очень хотелось пить, но он понимал, что сейчас это стало бы губительным безрассудством.

— Ага! — воскликнул Мбежане. — Они нас заметили!

— Откуда ты знаешь?

— Смотри, высылают вперед бегунов.

От головы змейки отделилось три крохотных пятнышка, и разрыв в цепочке стал увеличиваться.

— Зачем?

Шон озадаченно потер нос. В первый раз он ощутил страх жертвы, на которую идет охота, — жертвы слабой и беззащитной, безоружной, а свора преследователей все ближе и ближе.

— Выслали вперед лучших бегунов, чтобы навязать нам другой темп и вымотать. Знают, что при определенной скорости даже они сами выдохнутся, остальные легко нас догонят.

— Боже мой! — На этот раз Шон встревожился не на шутку. — И что теперь делать?

— На всякую хитрость есть другая хитрость, — ответил Мбежане. — Ну все, отдохнули, пора бежать дальше.

Шон рванул вниз по склону холма, как испуганный дукер, но Мбежане резко умерил его прыть:

— Вот этого они от нас и хотят. Бежим, как бежали.

Оба снова перешли на спокойный, размеренный и размашистый бег.

— Они приближаются, — сказал Шон, когда добрались до вершины следующего холма.

Разрыв теперь между тремя первыми пятнышками и остальными значительно увеличился.

— Да, — бесстрастно отозвался Мбежане.

Они перевалили через гребень и побежали вниз: шлеп, шлеп, шлеп — в унисон стучали о землю подошвы; вдох-выдох, вдох-выдох — дышали в унисон все в том же ритме.

Внизу по долине протекал крохотный ручеек: прозрачная вода струилась по белому песку. Шон перепрыгнул через него, лишь на секунду бросив на воду жадный взгляд, и оба двинулись вверх по склону очередного холма. Они уже почти добежали до вершины, как вдруг услышали за спиной далекий и слабый крик. Беглецы разом обернулись. И на вершине соседнего холма, где они только что были, по прямой всего в полумиле, увидели трех преследователей, которые уже через мгновение устремились вниз по склону за ними. Видно было, как на их головных уборах раскачиваются длинные перья и мотаются вокруг ног леопардовые хвосты юбочек. Щиты они оставили, но каждый держал в руке ассегай.

— Ты посмотри на их ноги! — радостно крикнул Мбежане.

Шон присмотрелся и увидел, что бегут они вяло, спотыкаются и уже совсем выдохлись.

— Им конец, они слишком быстро бежали, — засмеялся Мбежане. — А сейчас покажем им, что мы их боимся: мы должны бежать как ветер, бежать так, будто сотня токолоше[19] дышит нам в затылок.

До вершины оставалось шагов двадцать, и, словно охваченные паникой, они рванули вверх и перевалили через хребет. Но как только беглецы скрылись от глаз преследователей, Мбежане схватил Шона за руку, и они остановились.

— Ложись, — шепнул он.

Скрывшись в траве, они снова поползли вверх и залегли почти у самой вершины.

Мбежане лежал, подобрав ноги, и держал ассегай наготове. Зубы его зловеще оскалились.

Шон пошарил в траве и нащупал камень размером с апельсин. В самый раз для его ладони.

Стало слышно, как приближаются зулусы: их грубые, мозолистые подошвы босых ног топали вверх по склону холма, потом послышалось их дыхание, хриплое с присвистом, все ближе и ближе.

И вот они перевалили вершину. Инерция понесла их прямо туда, где из травы навстречу им встали Шон и Мбежане. Утомленные, серые лица преследователей мгновенно изменились: они не могли поверить собственным глазам. Они-то думали, что их жертвы где-то в полумиле впереди, а тут на́ тебе!

Одного Мбежане проткнул ассегаем — тот не успел даже поднять своего копья в попытке парировать удар, как наконечник вышел у него между лопатками.

Меткий камень Шона шмякнулся в рожу другого, хлюпнув, как упавшая на каменный пол тыква; выронив ассегай, зулус рухнул на спину.

Третий пустился было наутек, но Мбежане прыгнул ему на спину, опрокинул на землю, уселся на грудь, задрал ему подбородок и перерезал горло.

Шон смотрел на своего противника, сбитого камнем; уже без головного убора, он еще слабо дергался, свернутая набок челюсть отвисла на изуродованном лице.

«Сегодня я убил трех человек, — подумал Шон, — и оказалось, что это совсем не трудно».

Он совершенно равнодушно смотрел, как Мбежане подходит к его жертве. Вот он склонился над поверженным врагом, тот судорожно охнул и затих. Мбежане выпрямился и посмотрел на Шона:

— Теперь до темноты нас никто не догонит.

— А в темноте видит только ночная обезьяна, — усмехнулся Шон.

Вспомнив шутку, Мбежане улыбнулся, и лицо его словно осветилось, он сразу стал как будто моложе. Зулус сорвал пучок сухой травы и вытер руки.

Ночь наступила как раз вовремя, чтобы спасти их. Сказался целый день непрерывного бега, и организм Шона запротестовал: тело словно одеревенело, дышал он тяжело, с одышкой, был полностью обезвожен и больше не потел.

— Ну еще, еще немножко, — шепотом подбадривал его бегущий рядом Мбежане.

Погоня растянулась: самые сильные наседали уже в миле позади, другие отстали, и их не было видно.

— Солнце садится, скоро отдохнешь.

Мбежане коснулся рукой его плеча, и, странное дело, от этого живого прикосновения Шону стало легче, словно прибавилось силы. Ноги будто окрепли, бежали тверже; спускаясь по очередному склону, спотыкался он уже не так часто. Огромное красное солнце внизу неторопливо скользило к горизонту, и долину уже накрывала тень.

— Скоро, уже совсем скоро. — Мбежане почти напевал ему эти слова.

Он оглянулся. Фигуры догоняющих зулусов расплывались в наступающих сумерках. Но тут Шон подвернул ногу и рухнул на землю; он лежал лицом вниз, сильно ободрав щеку.

— Вставай! — отчаянно закричал Мбежане.

Шона вырвало, с болью он изверг из себя с чашку горькой желчи.

— Ну вставай же!

Мбежане схватил его и рывком поднял на колени.

— Вставай или умирай здесь! — пригрозил Мбежане.

Он вцепился пальцами в волосы Шона и безжалостно потянул на себя. Глаза Шона от боли наполнились слезами, он выругался и попытался лягнуть своего спутника.

— Вставай! — не отставал тот, и Шон с трудом поднялся на ноги. — Беги! — приказал Мбежане и подтолкнул Шона, и тот, механически переставляя ноги, побежал.

Мбежане еще раз оглянулся. Ближайший зулус был уже совсем рядом, но сгущающиеся сумерки почти скрыли его из виду. Мбежане догнал Шона и побежал рядом, поддерживая, когда тот спотыкался. При каждом шаге Шон хрипел, челюсть отвисла, язык распух, и он из последних сил втягивал воздух.

И вдруг, как всегда бывает в Африке, погасли все цвета на земле, кроме черного: на них обрушилась ночь, черная африканская ночь — хоть глаз выколи. Глаза Мбежане метались из стороны в сторону: высматривая очертания предметов во мраке, он пытался оценить, достаточно ли уже темно. Шатаясь и спотыкаясь, ничего не видя перед собой, Шон тащился сзади.

— Ладно, давай попробуем, — принял решение Мбежане.

Он остановил бегущего Шона и развернул его лицом обратно, под острым углом к направлению, по которому они бежали. И они пошли навстречу преследователям почти по касательной, совсем близко, но невидимые для них в этом кромешном мраке.

Они двинулись шагом; одной рукой Мбежане не давал Шону упасть, а в другой держал наготове ассегай. Шон двигался, свесив на грудь голову и почти не осознавая, что происходит.

Они слышали, как шагах в пятидесяти прошла мимо передовая группа преследователей.

— Ты их видишь? — прозвучал вопрос на зулусском.

— Ай-бо! — отрицательно ответил другой.

— Развернемся цепью, они могут свернуть в темноте в сторону.

— Йех-бо! — утвердительно отозвался кто-то.

Голоса затихли, и снова вокруг воцарилась полная тишина кромешной ночи. Но Мбежане все заставлял Шона идти.

Взошел тоненький серп месяца и добавил им немного света, а они все шли — Мбежане уводил товарища в обратную сторону, на юго-восток. Наконец они добрались до ручья, по берегам которого росли деревья. Шон с большим трудом напился — горло у него распухло и сильно болело. Потом оба легли под деревьями на ковер из листьев и, тесно обнявшись, чтобы не очень замерзнуть, крепко уснули.

28

К последнему лагерю Челмсфорда они вышли на следующий день, уже после полудня. Их взорам предстали ровные ряды погасших лагерных костров, выровненные площадки, где некогда стояли палатки, столбы коновязей и кучи пустых консервных банок из-под тушенки и пятифунтовых банок из-под галет.

— Они ушли два дня назад, — сказал Мбежане.

Шон кивнул, нисколько не сомневаясь в том, что тот прав.

— А куда направились?

— Обратно, к главному лагерю у Изандлваны.

Шон был озадачен:

— Интересно зачем?

Мбежане пожал плечами:

— Они очень торопились, всадники помчались галопом, а за ними пехота.

— Надо идти за ними, — сказал Шон.

Две тысячи ног шагающих солдат оставили широкий след, сопровождаемый глубокими колеями от колес фургонов и орудийных лафетов. Голодные и холодные, спутники провели ночь рядом с этой дорогой; наутро, когда они двинулись дальше, в низинах даже подморозило.

Незадолго перед полуднем на фоне неба показалась куполообразная гранитная вершина холма Изандлвана, и они невольно прибавили шагу. Изандлвана — холм Маленькой Руки.

Натерший сапогом пятку, Шон сильно хромал. Волосы на голове спутались в копну от грязи и пота, лицо покрывал толстый слой пыли.

— Эх, сейчас хотя бы баночку говяжьей тушенки, — проговорил он по-английски.

Мбежане ничего не ответил, поскольку не понял ни слова; он напряженно, с легкой тревогой смотрел вперед:

— Нкози, мы идем второй день, а не встретили ни души. Давно уже должны были встретиться патрули.

— Могли пропустить, — равнодушно отозвался Шон.

Мбежане покачал головой.

Они молча продолжали путь. Холм приближался — взгляд уже мог различить паутину трещин, кружевным узором покрывающих вершину.

— И лагерного дыма не чувствуется, — сказал Мбежане.

Он поднял глаза и заметно вздрогнул.

— Что такое? — Шона тоже охватила тревога.

— N’yoni, — тихо произнес Мбежане, и Шон тоже увидел это.

Высоко в небе над холмом Изандлваны висела темная туча, которая медленно вращалась, словно гигантское колесо. Из-за большого расстояния нельзя было разобрать в ней отдельных птиц: сплошная туча походила на тень, упавшую на небосвод.

Стоял жаркий, солнечный полдень, но, глядя на эту тучу, Шон похолодел. И бросился вперед.

Внизу, на равнине, что-то шевелилось. Спустившись, они увидели перевернутый фургон с порванным брезентом: он хлопал на ветру, и казалось, будто раненая птица машет крыльями. Всюду шныряли и дрались между собой шакалы, а выше по склону суетились горбатые гиены.

— Господи! — прошептал потрясенный Шон.

Мбежане со спокойным и отрешенным лицом стоял, опершись на копье; глаза его медленно оглядывали поле.

— Они что, погибли? Все погибли?

Ответа на эти вопросы не требовалось. Шон своими глазами видел валяющихся в траве убитых — возле фургонов их были груды, на склоне холма не так густо. Отсюда они казались там совсем маленькими, почти незаметными. Мбежане молча стоял и ждал.

Прямо перед ними, широко раскинув крылья с растопыренными, словно пальцы протянутой руки, перьями на концах, спланировал вниз большой стервятник. Выставив лапы, он коснулся земли, тяжело запрыгал и наконец остановился между мертвыми телами. И если его полет поражал красотой, то теперь его сгорбленная фигура выглядела отвратительно-непристойной. Он повертел головой, взъерошил перья и, вразвалочку подойдя к трупу в зеленом мундире шотландского клана Гордонов, вонзил в него клюв.

— А где сам Челмсфорд? Его тоже здесь захватили?

Мбежане покачал головой.

— Он пришел слишком поздно, — сказал он.

Мбежане протянул конец копья, указывая на широкий след, окружающий поле боя и ведущий от подножия холма к Тугеле:

— Он направился обратно к реке. Не остановился даже, чтобы похоронить убитых.

Шон и Мбежане зашагали к полю боя. Уже скоро пришлось пробираться через нагромождение зулусских копий и щитов. Наконечники ассегаев уже кое-где поржавели. Плотно утоптанную землю рядом с мертвыми покрывали пятна, но мертвых зулусов не было видно — это явный признак их победы.

Они пошли по рядам англичан. Когда Шон увидел, что с ними сделали, его стошнило. Трупы кучами валялись друг на друге, лица успели почернеть, каждый со вспоротым животом и выпотрошенными внутренностями. Полчища мух ползали по пустым полостям живота.

— Зачем они это делают? — спрашивал он. — Зачем надо вот так потрошить?

Он тяжелыми шагами двинулся вдоль фургонов. Коробки с едой и питьем были разбиты вдребезги, содержимое разбросано по траве. Вокруг убитых валялись одежда, бумага, рассыпанные патронные гильзы, но винтовки исчезли. Смрад гниющих тел был столь густой, что мешал дышать, словно покрывшая горло и язык касторка.

— Надо найти отца, — тихо сказал Шон, непонятно к кому обращаясь.

Мбежане шел шагах в двадцати позади. Они направились к рядам, где стояли добровольцы. Палатки были искромсаны в клочья и втоптаны в пыль. Лошадей закололи прямо у коновязей, их трупы уже успели раздуться. Шон узнал среди них Джипси, кобылу отца. Он подошел к мертвому животному.

— Здравствуй, девочка, — сказал он.

Лошадь лежала на боку, птицы уже выклевали ей глаза, живот так распух, что доходил Шону до пояса. Он обошел вокруг. Первый из ледибургских стрелков лежал сразу за лошадью. Он узнал по очереди всех пятнадцать, несмотря на то что птички потрудились и над ними. Они лежали, образуя неровный круг, головами наружу. Потом обнаружились и отдельно лежащие тела, редкий след их вел вверх по склону горы. Это было похоже на игру в «заяц и собаки»: Шон переходил от одного тела к другому — здесь добровольцы, видимо, пытались с боем пробиться к Тугеле. Вдоль этого следа по темным пятнам с обеих сторон было видно, сколько зулусов они положили в этом бою.

— Не меньше двадцати на каждого, — прошептал Шон с гордостью за своих.

Он пошел дальше вверх по склону. И в самом конце его, уже совсем рядом со скальным утесом Изандлваны, нашел отца.

Их там было четверо, последняя четверка: Уайт Кортни, Тим Хоуп-Браун, Ганс и Найл Эразмы. Они лежали почти вплотную. Уайт лежал на спине, раскинув в стороны руки; птицы расклевали его лицо до самой кости, но борода осталась, от ветра она легко шевелилась на груди. И мухи — зеленые, с металлическим отливом мухи роились в распахнутой полости вскрытого живота.

Шон сел рядом с отцом. Подобрал лежащую рядом фетровую шляпу и накрыл ею изуродованное лицо. На шляпе все еще оставалась желто-зеленая шелковая кокарда, странно веселенькая среди множества трупов. Назойливо и зловеще жужжали мухи, многие садились на лицо и на губы Шона, и он отбивался от них как мог.

— Ты знаешь этого человека? — спросил подошедший Мбежане.

— Это мой отец, — ответил Шон, не поднимая головы.

— Значит, и ты тоже. — В голосе Мбежане звучало сочувствие и понимание. Он повернулся и оставил отца с сыном наедине.

«У меня ничего не осталось», — сказал однажды Мбежане. Теперь и у Шона ничего не осталось. В груди было пусто: ни злости, ни печали, ни боли… даже реальность воспринималась с трудом. Глядя на этот изуродованный труп, Шон никак не мог заставить себя поверить, что это был живой человек. Одно только мясо, а человек куда-то ушел.

Чуть позже вернулся Мбежане. Он отрезал от фургона, чудом уцелевшего в огне, большой кусок брезента, и они вдвоем завернули в него Уайта. Выкопали могилу — каменистая, глинистая почва поддавалась тяжело. Тело Уайта опустили в могилу с раскинутыми в стороны под холстом руками — rigor mortis[20], — Шон не смог заставить себя ломать ему кости, чтобы уложить руки как следует. Осторожно засыпав яму землей, положили сверху кучку обломков скалы. Постояли у изголовья могилы.

— Ну, папа… — Голос Шона прозвучал неестественно. Он никак не мог поверить в то, что разговаривает с отцом. — Ну, папа… — снова начал он, неловко выговаривая слова. — Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал…

Он замолчал, прокашлялся.

— Думаю, ты не сомневаешься, что я присмотрю за мамой и за фермой… все свои силы… и за Гарриком тоже.

Он снова умолк и посмотрел на Мбежане:

— Говорить больше нечего. — Голос его звучал удивленно, почти с болью.

— Да, — согласился его спутник. — Все уже сказано.

Шон постоял еще несколько минут, отчаянно пытаясь преодолеть чувство чудовищности и громадности смерти, абсолютной бесповоротности ее. Потом повернулся и двинулся в путь, в сторону Тугелы. Мбежане шагал почти рядом, приотстав только на шаг.

«Когда дойдем до реки, будет уже темно», — подумал Шон. Он очень устал и хромал, наступая на натертую, покрытую волдырями пятку.

29

— Не намного дальше, — сказал Деннис Петерсен.

— Ну да, — проворчал Шон.

Его раздражало, когда кто-то начинает утверждать и без того очевидное; выходишь из Махобос-Клуф, и Бабуинов ручей у тебя слева, рядом с дорогой, и оттуда до Ледибурга пять миль. Как и сказал Деннис: дальше, но не намного.

Деннис закашлялся от пыли.

— Первая кружка пива у меня в горле закипит, — сказал он.

— Думаю, надо ехать вперед. — Шон вытер лицо, размазав по нему пыль. — Осталось совсем немного, Мбежане и остальные и без нас справятся.

— Я и сам как раз хотел это предложить. — Деннис облегченно вздохнул.

Почти тысяча голов скота заполонила дорогу впереди, подняв такую пылищу, что нечем стало дышать. Они уже двое суток находились в пути от Роркс-Дрифт, где их отряд распустили и отправили по домам.

— Нынче ночью подержим их в загоне для продажи, а с утра погоним дальше. Сейчас скажу Мбежане, что делать.

Шон ударил каблуками лошадь по бокам и развернул ее туда, где в конце стада бежал высокий зулус. После нескольких минут разговора Шон помахал Деннису рукой. Они объехали стадо каждый со своей стороны и встретились уже впереди.

— Слегка отощали, — оглядываясь, проворчал Деннис.

— А чего же ты хочешь, — отозвался Шон. — Два дня гнали без остановки.

Тысяча голов скота — доля на пятерых от всего стада Кечвайо: на Денниса с отцом, на Уайта, Шона и Гаррика. Погибшие тоже получили свою долю.

— Как думаешь, мы далеко впереди остальных? — спросил Деннис.

— Не знаю, — ответил Шон.

Какая разница, да и чего тут гадать: дурацкие вопросы так же раздражали его, как и очевидные утверждения. Шону вдруг пришло в голову, что еще несколько месяцев назад подобный вопрос послужил бы началом долгого обсуждения и даже спора, который мог продлиться не менее получаса. И что это значило? А это значило, что он сильно изменился. Найдя ответ на собственный вопрос, Шон язвительно усмехнулся.

— Ты чего это? — спросил Деннис.

— Да вот подумал, как сильно я изменился за последние несколько месяцев.

— Ja, — сказал Деннис.

И снова наступила тишина, только копыта вразнобой стучали о землю.

— Как-то странно будет без папы, — задумчиво продолжал Деннис. Мистер Петерсен тоже погиб при Изандлване. — Странно, что на ферме остались только мама и девчонки… ну и я тоже.

Снова какое-то время оба молчали. Думали о быстро пролетевшем времени, о событиях, которые изменили всю их жизнь.

Обоим еще нет и двадцати от роду, но оба уже во главе семейств, владельцы земли и скота, оба знают, что такое горе, что такое убить человека. Шон теперь выглядел старше, на лице появились новые морщины, и окладистая борода висит лопатой. Они оба отправились в рейд с отрядом, который в отместку за Изандлвану грабил и жег все на своем пути. В битве при Улунди, сидя под горячим солнцем на своих лошадях позади боевых порядков пехоты Челмсфорда, они спокойно ждали, пока Кечвайо соберет своих воинов в кулак и пошлет их на готовое к бою в открытом поле хрупкое каре солдат. Они ждали, слушая грохот выстрелов регулярной армии, эти размеренные залпы, и смотрели, как огромный черный зулусский бык разбивается о неприступное каре. И вот ряды пехоты расступились, и они помчались вперед, две тысячи крепких всадников, чтобы навсегда уничтожить могущество империи зулусов. Они гнали и убивали бегущего врага, пока их не остановила ночь, пока они не потеряли счет убитым.

— Вон уже и колокольня виднеется, — сказал Деннис.

Шон не сразу вернулся от воспоминаний к реальности. Они подъезжали к Ледибургу.

— А твоя мачеха где сейчас, в Теунис-Краале? — спросил Деннис.

— Нет, переехала в город, у нее там дом на Проти-стрит.

— Наверно, как Гаррик женился на Анне, не захотела мешать.

Шон сразу нахмурился.

— Как это Гаррику удалось захомутать Анну… — Деннис усмехнулся и покачал головой. — Двадцать против одного, у него не было ни шанса.

Шон слушал и вовсе уже смотрел волком. Ну да, Гаррик сделал из него шута горохового. Ведь у них с Анной еще ничего не закончилось.

— Про них что-нибудь слышно? Когда приезжают? — спросил Деннис.

— В последний раз их видели в Питермарицбурге. Прислали маме телеграмму, что поженились. Она получила ее, а через два дня и я вернулся из Изандлваны. Два месяца назад это было. И больше, кажется, про них ничего не было слышно.

— Да-а, похоже, Гаррик здорово влип, ломом не выковырять.

Деннис снова усмехнулся, на этот раз как-то уж очень игриво. Шон вдруг ярко представил Гаррика верхом на Анне, а она ноги задрала, голову откинула, глаза закрыла и сладострастно постанывает.

— Заткнись, скотина! — злобно прорычал он.

Деннис растерянно заморгал:

— Ну прости, я просто пошутил.

— Нечего шутить над моими родичами… он мой брат.

— А она была твоей подружкой, так ведь? — пробормотал Деннис.

— Ты что, в морду захотел?

— Да успокойся ты, шучу я!

— А я не люблю таких шуток, понял?

— Ну ладно, ладно тебе. Успокойся.

— Грязные у тебя шуточки…

Шон отчаянно пытался избавиться от картины: в порыве дикой страсти она вцепилась ногтями в задницу Гаррика.

— Господи, с каких это пор ты стал святошей? — спросил Деннис. Пустив лошадь в галоп, он обогнал Шона и направил ее к гостинице.

Шон хотел было позвать его обратно, но передумал. Он свернул в тенистый переулок. Дом, где жила Ада, был третьим от начала. Уайт купил его три года назад — решил вложить деньги в недвижимость. Местечко было очаровательное: дом с выбеленными стенами, крытый тростником, утопал в тени деревьев, в саду радовало взор изобилие цветов, а вокруг этого райского уголка шел заборчик из штакетника.

Шон привязал лошадь у калитки и пошел по дорожке к дому.

Открыв дверь, он увидел в гостиной двух женщин. От неожиданности обе вскочили, но, когда узнали его, удивление мгновенно сменилось восторгом. У него на душе сразу потеплело — что ни говори, приятно, когда тебя так встречают.

— Ах, Шон, мы ведь не ждали, что ты сегодня вернешься! — Ада быстро подошла к нему.

Он поцеловал мачеху и успел заметить, что горе не прошло для нее бесследно. Его охватило смутное чувство вины за то, что смерть отца не оставила на нем столь очевидных следов. Шон слегка отстранил от себя Аду.

— Прекрасно выглядишь, — сказал он.

Она сильно похудела. Глаза казались огромными, и в них поселилось горе, как прохладная тень в лесу, но она все равно улыбалась и даже смеялась.

— Мы думали, ты приедешь в пятницу. Я так рада, что ты раньше вернулся!

Шон перевел взгляд:

— Здравствуй, Строберри Пай.

А та уже сидела как на иголках: когда же он и на нее посмотрит?

— Здравствуй, Шон.

Глядя ему прямо в глаза, она слегка покраснела, но взгляда не отвела.

— А ты повзрослел, — добавила она, едва ли замечая, что лицо его сплошь покрыто толстым слоем пыли, которая припудрила ему волосы и ресницы; глаза от пыли тоже покраснели.

— Ты просто давно меня не видела, забыла наверно, — сказал Шон и снова повернулся к Аде.

— Ничего подобного, — прошептала Одри, но так тихо, что ее никто не услышал. Грудь ее переполняли нахлынувшие чувства.

— Садись, Шон. — Ада подвела его к большому креслу как раз напротив камина.

На каминной полке стоял дагеротип с изображением Уайта.

— Сейчас налью тебе чашечку чая.

— Может, лучше пива, а, мама? — сказал Шон и опустился в кресло.

— Конечно, сейчас принесу.

— Нет! — вскочила Одри и быстро направилась к кухне. — Я принесу!

— Пиво в кладовке, Одри! — крикнула Ада в спину девушке, а потом обратилась к Шону: — Такой милый ребенок.

— Посмотри внимательнее, мама, — улыбнулся Шон. — Она давно уже не ребенок.

— Жаль, что Гаррик… — начала Ада и тут же осеклась.

— Что — Гаррик? — спросил Шон.

Она секунду молчала. Ей было жаль, что Гаррик нашел себе не такую девушку, как Одри, а…

— Да нет, ничего, — сказала она и села поближе к нему.

— Кстати, от Гаррика никаких новостей больше не было? — спросил Шон.

— Нет, пока не было, но мистер Пай говорил, что через банк прошел чек: деньги были обналичены в Кейптауне.

— Ого, даже в Кейптауне? — Шон вскинул бровь. — Наш мальчик решил ни в чем себе не отказывать.

— Да, — согласилась Ада, припомнив сумму, обозначенную в чеке. — Это уж точно…

Вернулась Одри с подносом, на котором стояла большая бутылка и стакан. Она подошла к Шону. Тот прикоснулся к бутылке: холодненькое.

— Наливай поскорей, красотка, — подбодрил он ее, — умираю от жажды.

Первый стакан он осушил в три глотка. Одри налила еще, и с полным стаканом Шон поудобнее устроился в кресле.

— Ну а теперь, — сказала Ада, — рассказывай.

В атмосфере теплого радушия — мышцы приятно побаливают, ладонь холодит стакан с пивом — и рассказывать было приятно. Он и подумать не мог, что о своих приключениях может говорить хоть до утра. Тем более что стоило ему хоть на секунду умолкнуть, как Ада или Одри задавала вопрос, и рассказ лился рекой дальше.

— Боже мой, — ахнула наконец Одри, — уже совсем темно! Мне надо бежать!

— Шон, — сказала Ада, вставая, — ты не проводишь девушку домой? Мало ли что…

Они шли рядышком в полумраке, под кронами огненных деревьев. Молчали, потом Одри заговорила:

— Шон, а ты все еще влюблен в Анну?

Вопрос прозвучал ни с того ни с сего, и Шон, как всегда в таких случаях, разозлился. Открыл было рот, чтобы сказать ей что-нибудь резкое, но вовремя остановился. Вопросик-то правильный, хотя и непростой, даже щекотливый. А был ли он в самом деле влюблен в Анну? Раньше он никогда не думал об этом и теперь вертел вопрос в голове, разглядывая его со всех сторон, чтобы дать правдивый ответ. И вдруг на душе стало легко — отвечая ей, он улыбался:

— Нет, Строберри Пай, нет, я никогда не был влюблен в Анну.

Тон он выбрал правильный — сразу видно было, что не врет. Сердечко у Одри так и замерло от радости.

— Не провожай меня до самого дома, — сказала она.

Она в первый раз обратила внимание на грязную одежду Шона и подумала: а вдруг его увидят в таком виде родители и ему будет стыдно? Ей хотелось, чтобы с самого начала все было без сучка и задоринки.

— Хорошо. Постою здесь, пока ты дойдешь до двери, — ответил Шон.

— Завтра, наверно, отправишься в Теунис-Крааль? — спросила она.

— Да, встану — и домой, — подтвердил Шон. — Там работы по горло.

— Но ты ведь будешь заходить к нам в лавку?

— Конечно. — Шон посмотрел на нее такими глазами, что она вспыхнула и тут же возненавидела свои нежные щечки, с такой легкостью выдающие ее чувства.

Одри быстро пошла по дорожке, потом остановилась и оглянулась:

— Шон, больше не называй меня Строберри Пай, пожалуйста.

— Ладно, Одри, — усмехнулся Шон, — я постараюсь.

30

Прошло полтора месяца, как он вернулся с зулусской военной кампании. Целых шесть недель пролетели как одно мгновение. Шон размышлял об этом, сидя в центре кровати, удобно, как Будда, скрестив ноги, для чего пришлось задрать ночную рубашку чуть не до пояса, и отхлебывая кофе из чашки размером с немецкую пивную кружку. Кофе был горячий, Шон звучно хлебал и с шумом выдыхал пар изо рта.

Да, последние полтора месяца дел было невпроворот. Заботы не оставляли времени предаваться горю или сожалениям, хотя по вечерам, когда он сидел в кабинете, где любая вещь напоминала ему об отце, сердце его ныло.

День пролетал быстро, не успеешь оглянуться — уже темнеет. Теперь у них было три фермы: Теунис-Крааль и еще две, арендованные у старика Пая. На них он держал трофейный скот, а также животных, купленных после возвращения. Из Зулуленда пригнали чуть ли не сотню тысяч голов первоклассных буйволов: цена снова резко упала и Шон мог себе позволить отбирать лучших. И еще он мог себе позволить подождать, когда цены снова поползут вверх.

Спустив ноги с кровати, Шон прошел к умывальнику. Налил из кувшина воды в тазик и нерешительно попробовал пальцем. Вода ужалила холодом. В своей до нелепости женственной ночной сорочке с искусной вышивкой спереди, над которой вились растущие на груди волосы, он стоял и никак не мог решиться. Потом собрался с духом и окунул в тазик лицо; набрав полные пригоршни ледяной воды, вылил ее себе на шею и затылок, согнутыми пальцами потер мокрую голову и, громко отфыркиваясь, распрямился. Вода потекла ему под рубашку. Он быстро и энергично вытерся и, стащив с себя мокрый наряд, голый посмотрел в окно. Уже вполне рассвело, и было видно, что утро пасмурное и моросит мелкий дождь.

— Ну и денек, — проворчал он вслух, хотя в душе теснились совсем другие чувства. Он ждал этого дня с волнением: посвежевший, твердый, как острый клинок, готовый, как волк, проглотить завтрак и отправляться на работу.

Он стал одеваться: прыгая на одной ноге, натягивал штаны, заправлял в них рубаху, затем, сидя на кровати, надевал сапоги. И думал про Одри: надо обязательно завтра попасть в город и повидаться с ней.

Шон решил-таки вступить в законный брак. Для этого у него имелись три веские причины. Во-первых, он понял, что легче залезть в сейф Английского банка, чем Одри под юбки, не женившись на ней. А уж если Шон чего-то хочет, он ни перед чем не остановится.

Во-вторых, живя в Теунис-Краале под одной крышей с Гарриком и Анной, он решил, что неплохо было бы и ему иметь рядом женщину, которая готовила бы ему, чинила одежду и слушала бы его разговоры, — Шон порой ощущал себя немного обделенным.

Было и третье соображение, не менее значимое, чем прочие: Одри — дочка местного банкира. В прочных доспехах старины Пая это было одно из немногих слабых мест. Почему бы ему не прибавить к свадебному подарку ферму Махобос-Клуф, размышлял оптимист Шон, хотя и он понимал всю экстравагантность такой надежды. С деньгами Пай расстается не так-то просто.

Итак, решил Шон, надо найти время, съездить в город и сообщить обо всем Одри — ему казалось, что просить эту девчонку было бы даже слишком. Он расчесал волосы и бороду, подмигнул своему отражению в зеркале и вышел в коридор. Ноздри щекотал запах готовящегося завтрака, и у него потекли слюнки.

На кухне была Анна. Лицо ее раскраснелось от печного жара.

— Что у нас на завтрак, сестричка?

Она повернулась и тыльной стороной ладони быстро отбросила со лба волосы.

— Какая я тебе сестричка! — отпарировала она. — Не зови меня так, понял?

— А где Гаррик? — спросил Шон, пропустив ее протест мимо ушей.

— Еще не встал.

— Бедный мальчик; небось замучила крошку. — Шон оскалился, глядя ей в лицо, и она смущенно отвернулась.

Шон смотрел на ее задницу и не испытывал никакого желания. Как странно, думал он: став женой Гаррика, Анна в корне заглушила в нем всякий к ней аппетит. Даже вспоминать о том, что он с ней делал когда-то, казалось ему не вполне пристойным, сродни кровосмешению.

— А ты у нас поправилась, — сказал он, заметив, что фигура ее несколько округлилась.

Она опустила голову, но ничего не сказала.

— Мне, пожалуйста, четыре яйца, — продолжал он, — и скажи Джозефу, чтобы не прожаривал до конца.

Шон прошел в столовую, и одновременно с ним через другую дверь там появился Гаррик с заспанным лицом. Шон принюхался: от брата несло перегаром.

— Доброе утро, Ромео, — приветствовал его Шон.

Гаррик смущенно улыбнулся. Глаза его были красные, щеки небритые.

— Здравствуй, Шон. Как спалось?

— Спасибо, прекрасно. Надеюсь, тебе тоже.

Шон сел за стол и положил в тарелку овсяной каши.

— Хочешь? — спросил он.

— Спасибо.

Шон передал ему тарелку и заметил, что рука брата дрожит.

«Надо поговорить с ним, чтобы не очень увлекался этим делом», — подумал он.

— Черт возьми, как хочется есть.

Они продолжали отрывочный разговор о том и о сем, как обычно за завтраком. Пришла Анна и тоже села за стол. Джозеф принес кофе.

— Гаррик, ты уже сказал Шону? — вдруг решительно и четко задала вопрос Анна.

— Н-нет. — Гаррик, застигнутый вопросом врасплох, от неожиданности расплескал кофе.

— О чем, интересно? — спросил Шон.

Они молчали, Гаррик нервно водил по столу рукой. Он очень боялся этой минуты — а вдруг брат догадается, что это его, Шона, ребенок, и прогонит их, Анну с ребенком, прогонит и оставит его ни с чем.

— Скажи ему, Гаррик, — скомандовала Анна.

— У Анны будет ребенок, — сказал Гаррик. И вдруг увидел, как удивление Шона сменяется бурной радостью, почувствовал, как его обнимает сильная рука брата, да так крепко, до боли, чуть совсем его не раздавила.

— Так это же здорово! — восхищенно восклицал Шон. — Это же просто чудесно! Гаррик, продолжай в том же духе, и у нас будет полный дом детей. Да я просто горжусь тобой, брат!

Гаррик глупо улыбался, у него словно камень с души свалился, а Шон уже осторожно обнимал Анну и целовал ее в лоб:

— Молодец, Анна, ты уж постарайся, чтобы мальчик был. Нам позарез нужна дешевая рабочая сила.

«Не догадался, — думал Гаррик. — Он ничего не знает, и ребенок будет мой. И никто теперь не отнимет его у меня».

В тот день они работали на южном участке. Старались держаться вместе, и счастливый Гаррик смущенно смеялся над болтовней Шона. Как все-таки хорошо, что у него есть такой добрый, такой внимательный брат! Закончили рано: в кои-то веки у Шона вдруг пропала охота работать.

— О мой плодовитый брат, каждый выстрел его бьет, как картечью! — Шон двинул Гаррика в плечо. — А давай сегодня наплюем на все и двинем в город, а? Зайдем в гостиницу, пропустим по маленькой, а потом и к Аде заскочим, ей тоже расскажем.

Шон встал на стременах и заорал, перекрывая мычание и топот бредущего стада:

— Мбежане, десять больных коров отгони к дому! Да, еще не забудь: завтра забираем скот из торговых загонов!

Мбежане помахал рукой — понял, мол, — и Шон повернулся к брату:

— Ну что, поехали отсюда?

Они ехали рядышком, бок о бок. На их дождевиках и в бороде у Шона блестели капельки влаги. Еще стояли холода, и пелена мокрого тумана скрывала подъем.

— Погода шепчет, что самое время выпить, — сказал Шон.

Гаррик промолчал. Он снова вдруг испугался. Не хотел, чтобы и Ада узнала про ребенка. Догадается. От нее ничего не укроется, она сразу поймет, чей это ребенок. Ее не проведешь.

Копыта лошадей смачно хлюпали по грязи. Братья доехали до развилки, миновали гребень горы и направились к Ледибургу.

— Ада обрадуется, когда узнает, что станет бабушкой, — усмехнулся Шон.

И тут лошадь его слегка запнулась и захромала, словно ей больно было наступать на переднюю ногу. Шон спешился, поднял ее ногу и увидел, что под копыто глубоко вонзился острый камешек.

— Вот это да, черт возьми! — выругался он. Наклонившись, он вцепился зубами в торчащий конец камешка и вытащил его. — Так, в Ледибург сейчас ехать нельзя, тут надо срочно лечить, и не один день.

У Гаррика как гора с плеч свалилась: откровенный разговор с Адой откладывался.

— Слушай, брат, у тебя-то лошадь не хромает, — продолжал Шон, глядя на Гаррика снизу вверх. — Давай-ка езжай один, и привет не забудь передать.

— Да зачем, куда торопиться, можно и потом сказать. Я поеду с тобой домой, — запротестовал Гаррик.

— Да ты что, Гаррик, это же твой ребенок. Езжай, пусть порадуется.

Гаррик продолжал спорить, но, увидев, что Шон начинает сердиться, покорно вздохнул и поехал, а Шон повел свою лошадь в Теунис-Крааль. Скоро ему стало жарко в тяжелом плаще, он снял его и бросил на седло.

Подходя к усадьбе, он увидел на веранде Анну.

— А Гаррик где? — крикнула она.

— Не волнуйся. Отправился в гости к Аде. К ужину вернется.

Подбежавший мальчишка с конюшни принял у Шона лошадь. Они перекинулись парой слов, Шон наклонился и поднял раненое копыто. Штаны на заду натянулись, обозначив рельефные мускулы на стройных ногах. Анна смотрела, не отводя глаз. Вот он выпрямился, расправил под влажной белой рубахой широкие плечи. Улыбнулся ей, поднимаясь по ступенькам. От дождя борода его курчавилась, и сейчас он был похож на озорного пирата.

— Тебе сейчас надо особенно беречься. — Он взял ее за локоть и повел в дом. — Не стой так долго на холоде.

Через стеклянные двери они вошли внутрь. Анна подняла голову, заглянула ему в лицо — макушка ее едва доставала ему до плеч.

— Ты же славная женщина, Анна, черт побери, и ребенок у тебя будет такой же славный, вот увидишь.

Это была ошибка. Как только он это сказал, взгляд его потеплел, голова наклонилась к ней. Рука словно сама легла ей на плечи.

— Шон! — воскликнула она, и сколько же боли прозвучало в ее голосе…

Она прильнула к нему всем телом, руками вцепилась в волосы у него на затылке, притянула к себе его голову, открытыми, влажными губами впилась в его губы, изогнув спину и прижав бедра к его ногам. Целуя его, она тихонько застонала. Стиснутый ее руками и оцепенев от изумления, Шон стоял так всего секунду — и тут же оторвался от нее:

— Ты что, с ума сошла?

Он попытался оттолкнуть ее, но она сопротивлялась, отчаянно цеплялась за него, прорываясь сквозь защиту его сильных рук. Ей снова удалось обнять его, и она прижалась лицом к его груди:

— Я люблю тебя. Пожалуйста, прошу тебя… Ты же видишь, как я люблю тебя! Ну позволь мне обнять тебя, мне ничего больше не надо. Я просто хочу обнять тебя.

Влажная рубаха приглушала ее голос. Она дрожала всем телом.

— Да отстань же ты от меня!

Шон грубо оторвал от себя ее руки и едва ли не швырнул ее на диван, стоящий возле камина.

— Ты теперь жена Гаррика, а скоро станешь матерью его ребенка. Прибереги свой темперамент для него.

Шон сделал шаг назад, его вовсю разбирала злость.

— Но, Шон, я люблю тебя, только тебя. Боже мой, ну как тебе объяснить? Я так страдала все это время! Живу вот тут с тобой под одной крышей и не могу даже притронуться к тебе.

Шон подошел к дивану.

— Послушай меня внимательно, — резко заговорил он. — Я тебя не хочу, понятно? Я никогда не любил тебя, а сейчас тронуть тебя для меня все равно что тронуть собственную мать. — По его лицу прошло отвращение, и она это увидела. — Ты — жена Гаррика, и, если ты еще хоть раз посмотришь на другого мужчину, я убью тебя. — Он поднял обе руки с согнутыми пальцами. — Я убью тебя голыми руками, поняла?

Лицо Шона было совсем рядом, и Анна, не вынеся этого взгляда, бросилась на него. Он вовремя отпрянул и спас собственные глаза, однако ногти ее успели оставить у него на лице и на носу кровавые царапины. Он схватил ее за руки; тоненький ручеек крови заструился по щеке, капая на бороду. Она извивалась в его руках, дергаясь всем телом в попытках вырваться.

— Свинья! Грязная, грязная свинья! — визжала она. — Говоришь, жена Гаррика? И ребенок, говоришь, Гаррика?

Она закинула голову и дико, визгливо расхохоталась:

— Так знай же: я ношу твоего ребенка! Это чистая правда! Он твой, и Гаррик тут ни при чем!

Шон отпустил ее руки и попятился.

— Не может этого быть, — прошептал он. — Ты все врешь.

Она шагнула к нему:

— А ты разве не помнишь, как прощался со мной, когда уходил на эту чертову войну? Не помнишь ту ночь в фургоне? Не помнишь? Неужели? Неужели не помнишь?

Сейчас она говорила тихо, но слова ее жалили Шона в самое сердце.

— Так сколько времени прошло… Нет, этого не может быть, — проговорил Шон, заикаясь и продолжая пятиться.

— Три с половиной месяца ровно, — не отставала она. — Рановато будет для твоего братика, как думаешь? Но ведь у многих рождаются недоношенные… — Слова ее звучали монотонно, тело безудержно трясло, а лицо побледнело как смерть.

Шон не выдержал:

— Да отстань ты от меня, оставь меня в покое. Мне надо подумать. Я же ничего не знал!

Он прошмыгнул мимо нее и выскочил в коридор. Слышно было, как с грохотом захлопнулась дверь кабинета. Она так и стояла, не двигаясь, посреди комнаты. Но дыхание постепенно успокоилось, бурные волны злости утихли, и над ними показались черные рифы ненависти. Анна вышла в коридор и направилась к своей спальне. Там она встала перед зеркалом, разглядывая свое отражение.

— Ненавижу. — Она видела, как, шепча это слово, шевелятся ее губы на все еще бледном лице. — Погоди, я у тебя еще кое-что отберу. Гаррик теперь будет не твой, а мой.

Она вынула из прически шпильки, бросила их на пол, и тяжелые волосы упали ей на спину. Обеими руками она смяла их в комок, подняла и яростно спутала. Закусила губу, да так сильно, что почувствовала солоноватый вкус крови во рту.

— Боже, как я его ненавижу, как ненавижу, — шептала она, не обращая внимания на боль.

Обеими руками Анна схватила себя за ворот платья, рванула в стороны и без особого интереса посмотрела в зеркало на свои круглые набухшие соски, уже начинающие темнеть, обещая скорое разрешение от беременности. Она сбросила туфли.

— Ненавижу его.

Она наклонилась и запустила руки под нижние юбки. Сбросила панталоны, переступила через них. Подняла, рванула их пополам и бросила на пол рядом с кроватью. Провела ладонью по туалетному столику; одна из баночек упала на пол и разбилась, пыхнув на нее облаком пудры, и она вдруг почуяла резкий запах пролитых духов. Подойдя к кровати, Анна повалилась на нее. Подтянула колени, нижние юбки съехали вниз, раскрылись, как лепестки цветка, обнажив белоснежные тычинки ног и нижней части тела.

Перед наступлением темноты в дверь кто-то робко постучал.

— Ну что еще? — крикнула она.

— Нкозикази не сказала мне, что готовить на обед, — послышался почтительный голос старого Джозефа.

— Сегодня обеда не будет. Можешь идти к себе, остальные слуги тоже.

— Слушаюсь, нкозикази.

Гаррик вернулся, когда уже было темно. Она слышала, как он стучал деревяшкой по полу веранды.

— Эй! Куда все подевались? — Язык его слегка заплетался; он явно был пьян. — Анна! Анна! Я вернулся!

Последовало недолгое молчание, — видимо, он зажигал лампу. Потом торопливое «тук-тук-тук» протеза по коридору, и снова его встревоженный голос:

— Анна, Анна, где же ты?

Он распахнул дверь и остановился с лампой в руке. Анна отвернулась от света, уткнув лицо в подушку и сгорбившись. Она слышала, как он ставит лампу на туалетный столик, чувствовала, как руки его поправляют ей задранные юбки, прикрывая ее наготу. Она повернулась к нему и увидела на его лице ужас, смешанный с недоумением.

— Анна, дорогая… Что тут произошло?

Вытаращив глаза, он смотрел на ее прикушенную губу, на обнаженную грудь. Недоуменно повернул голову и увидел на полу пузырьки, порванные панталоны. Лицо его окаменело, он снова повернулся к ней:

— Кто тебя обидел?

Анна опустила голову.

— Кто? Скажи, кто это сделал?

Она снова отвернулась и спрятала лицо.

— Дорогая моя, бедняжка… Кто это был? Кто-то из слуг?

— Нет. — Голос ее звучал глухо, она словно задыхалась от стыда.

— Прошу тебя, расскажи мне все, Анна. Что произошло?

Она быстро села и, обхватив его руками, крепко прижалась к его груди. Губы ее оказались у его уха.

— Ты сам знаешь, Гаррик. Ты знаешь, кто это сделал.

— Нет, клянусь, я ничего не знаю. Прошу тебя, скажи мне.

Анна глубоко вздохнула, задержав дыхание на долгий миг. И выдохнула:

— Шон!

Гаррик бился в ее объятиях, как в судороге, кряхтел и хрипел, словно его били.

— Значит, вот оно что, — наконец проговорил он. — Теперь еще и это.

Он снял ее руки со своей шеи и осторожно положил ее на подушки. Подошел к шкафу и, открыв ящик, достал пистолет Уайта.

«Сейчас он пойдет и убьет Шона», — подумала она.

Не глядя на нее, Гаррик вышел из комнаты. Напрягшись всем телом и сжав кулаки вытянутых вдоль тела рук, она ждала. Наконец раздался выстрел, но какой-то глухой, не похожий на настоящий. Тело ее размякло, пальцы разжались, и она тихо заплакала.

31

Гаррик ковылял по коридору. Тяжелый пистолет оттягивал руку; пальцы крепко сжимали грубую рифленую рукоятку. Под дверью кабинета в конце коридора светилась щель. Дверь оказалась не заперта. Гаррик вошел в комнату.

Шон сидел за столом, обхватив руками опущенную голову. И поднял ее, как только появился Гаррик. Царапины на щеке уже почти подсохли и почернели, но сама щека покраснела от воспаления. Он посмотрел на пистолет в руке Гаррика:

— Так она, значит, все тебе рассказала.

Потухший голос Шона звучал скорее утвердительно.

— Да.

— А я надеялся, что не расскажет, — проговорил Шон. — Хотел, чтобы избавила тебя хотя бы от этого.

— Избавила? — переспросил Гаррик. — А она? Ты хоть о ней подумал?

Шон не ответил, он только пожал плечами и устало откинулся в кресле.

— А я ведь раньше не понимал этого… какая же ты свинья, жестокое, безжалостное животное, — задыхаясь, сказал Гаррик. — Я пришел убить тебя.

— Да, — отозвался Шон, глядя, как брат поднимает на него пистолет.

Гаррик держал оружие обеими руками, рыжие волосы падали ему на лоб.

— Бедный мой Гаррик, — тихо сказал Шон.

Пистолет в руках брата задрожал и опустился. Гаррик продолжал держать его обеими руками между колен. Он согнулся над оружием и всхлипывал, кусая губы, и все равно никак не мог остановиться. Шон приподнялся, хотел подойти к нему, но Гаррик отскочил к двери.

— Не подходи! — заорал он. — Не трогай меня!

Он швырнул пистолет в Шона, острый конец ударника попал тому в лоб, отчего голова его подалась назад. Пистолет отскочил и ударился о стену у него за спиной. Раздался выстрел, и пуля расщепила деревянную панель.

— Между нами все кончено! — закричал Гаррик. — Все кончено навсегда!

Он лихорадочно нащупал ручку двери и, ковыляя, выскочил в коридор. Торопливо миновав кухню, оказался на воздухе под дождем.

Путаясь протезом в траве, он несколько раз падал, но тут же вставал и продолжал бежать в кромешном мраке ночи, всхлипывая при каждом шаге.

Наконец путь ему преградил ревущий, бурлящий от дождя Бабуинов ручей. Гаррик остановился на берегу; мелкий дождь хлестал ему в лицо.

— Почему я… ну почему всегда я? — громко жаловался он темноте.

И вдруг на него снова накатила волна, несущая облегчение, мощная, как и поток, клокочущий внизу перед ним. Он снова ощутил в черепе, за глазами, биение мягких крыльев мотылька. Теплая серая волна сомкнулась над ним, и он упал коленями прямо в грязь.

32

Шон взял с собой совсем мало: одеяло в скатку, винтовку и сменную лошадь. Дорогу к краалю Мбежане он терял в темноте дважды, но оба раза лошадь сама находила путь. Из толстых стеблей травы Мбежане построил себе большую круглую хижину в отдалении от жилищ остальных слуг, ведь он был зулус не простой, а царской крови. Когда Шон наконец добрался до нее, несколько минут за стенкой слышалась какая-то возня и сонное бормотание, и только потом на крики Шона вышел завернутый в одеяло по плечи Мбежане со старой парафиновой лампой в руке.

— В чем дело, нкози?

— Я уезжаю, Мбежане.

— Куда?

— Куда глаза глядят. Едешь со мной?

— Сейчас, принесу копья, — сказал Мбежане.

Когда добрались до Ледибурга, старик Пай еще сидел в своем кабинете позади банка. Он пересчитывал соверены, ставя их аккуратными золотыми столбиками, и пальцы его касались монет так же нежно, как они касаются тела любимой женщины. Стоило Шону плечом открыть дверь, как хозяин быстро протянул руку к открытому сбоку ящику стола.

— Вот это совсем ни к чему, — сказал Шон, и Пай с виноватым видом убрал руку от пистолета.

— Боже мой! Я и не узнал тебя, мой мальчик! — воскликнул он.

— Сколько у меня на счете? — Шон опустил обмен любезностями и перешел сразу к делу.

— Сегодня банк уже не работает.

— Послушайте, мистер Пай, я очень тороплюсь. Сколько у меня на счете?

Пай выбрался из кресла и подошел к большому железному сейфу. Закрывая его собой, он набрал комбинацию и раскрыл дверцу. Осторожно достал журнал и положил на стол.

— Картер… Клёт… ага, Кортни… — бормотал он, переворачивая страницы. — Так, Ада, Гаррик, Шон. Вот они. Значит, так: тысяча двести девяносто шесть фунтов и восемьдесят восемь пенсов; счета магазина за последний месяц, разумеется, еще не оплачены.

— Будем считать, тысяча двести, — сказал Шон. — Я хочу получить их немедленно, а пока вы считаете, дайте мне перо и бумагу.

— Пожалуйста, все на столе.

Шон уселся за стол, сдвинул в сторону столбики золотых монет, окунул перо в чернильницу и стал писать. Закончив, поднял голову и посмотрел на старика Пая:

— Прошу вас заверить мою подпись.

Пай взял документ и принялся читать. Когда прочитал до конца, лицо его обмякло от удивления.

— Свою долю Теунис-Крааля и все стада ты отдаешь первенцу своего брата! — воскликнул он.

— Все верно, подписывайте.

— Да ты с ума сошел! — запротестовал Пай. — Ты отказываешься от целого состояния! Подумай хорошенько, подумай о своем будущем! А я-то надеялся, что вы с Одри… — Он не закончил фразу. — Не глупи, парень.

— Пожалуйста, подпишите, мистер Пай, — стоял на своем Шон.

Банкир, бормоча что-то под нос, быстро подписал бумагу.

— Благодарю вас.

Сложив документ, Шон сунул его в конверт, запечатал и убрал во внутренний карман плаща.

— Где же мои деньги? — спросил он.

Пай с отвращением подтолкнул к нему холщовую сумку. С дураками он не хотел иметь никакого дела.

— Пересчитай, — промычал он.

— Я вам верю, — сказал Шон и подписал расписку.

Шон направил лошадь мимо торговых загонов, вверх по склону и дальше по дороге на Питермарицбург. Мбежане бежал рядом с его стременем, ведя на поводу сменную лошадь.

Наверху подъема Шон остановился. Ветер разогнал облака, и земли достиг звездный свет. Внизу раскинулся город, в домах кое-где светились окна.

«Эх, с Адой не попрощался», — подумал Шон.

Он перевел взгляд в долину, туда, где находился Теунис-Крааль. Там царила тьма — ни огонька не было заметно. Шон притронулся к конверту во внутреннем кармане плаща.

— Отправлю из Питермарицбурга, — проговорил он вслух.

— Нкози? — не понял Мбежане.

— Я сказал: дорога длинная, пора ехать.

— Да, — не стал спорить Мбежане, — пора ехать.

Часть вторая

Витватерсранд

1

От Питермарицбурга они повернули на север и по открытой всем ветрам, заросшей высокими травами равнине стали неуклонно подниматься к горам. На третий день на фоне неба показались вершины Дракенсберга, выщербленные и черные, как зубы старой акулы.

Похолодало, и Мбежане, закутавшись в кароссу[21], плелся далеко позади. Миновав Питермарицбург, они не обменялись и парой дюжин слов. Шон все о чем-то думал, и Мбежане, зная, что в такие минуты его лучше не трогать, благоразумно держался в сторонке. Он не обижался: человек, который покинул собственный дом и все свои стада, имеет право поразмышлять. У Мбежане была своя печаль — он тоже покинул дом, а в доме постель, а в постели одну аппетитную толстушку.

Мбежане вынул затычку из тыквенной бутылочки с табачком, отсыпал щепотку и осторожно втянул ее носом. Потом посмотрел на горы. На закате снег на вершинах окрасился в розовый цвет. Это означало, что скоро привал. Хотя, с другой стороны, может, и нет. Впрочем, какая разница.

Скоро совсем стемнело, а Шон и не думал спешиваться. Дорога пересекла еще одну впадину вельда, и внизу, в глубокой долине, показались огни.

«Город Данди», — равнодушно подумал Шон.

Приближаясь к городу, он не стал пришпоривать лошадь, и она продолжала идти все тем же легким шагом. Уже доносился запах дыма из угольной шахты, смолистый и оставляющий горький привкус во рту и в горле.

Войдя в город, они двинулись по главной улице. В таком холоде все люди куда-то попрятались, и город казался пустынным. Останавливаться Шон не собирался, привал можно устроить и за городом, но, проезжая мимо гостиницы, он призадумался. Там тепло, оттуда слышится смех, мужские голоса… до него вдруг дошло, что пальцы его совсем окоченели.

— Мбежане, возьми-ка ты мою лошадь и найди за городом приличное для стоянки местечко. Да костерок разведи, а то не найду тебя в темноте.

Шон сошел с лошади и прямиком направился в бар. Он был полон, и основную часть посетителей составляли шахтеры — угольная пыль глубоко въелась в их кожу. Шон прошел к стойке и заказал бренди. Все повернули к нему голову, хотя и без всякого любопытства. Он пил медленно и молча, не делая никаких попыток присоединиться к звучащим вокруг громким разговорам.

Вдруг к нему подошел какой-то выпивоха, приземистый, сбитый плотно, как Столовая гора, — этакий невысокий, квадратный крепыш. Чтобы положить руку Шону на плечо, ему пришлось приподняться на цыпочки.

— Выпей со мной, а, boetie?[22]

От него несло кислым перегаром.

— Спасибо, не стоит. — У Шона не было никакого желания разговаривать с пьяными.

— Да брось ты, давай выпьем, — продолжал приставать выпивоха.

Он пошатнулся, и напиток Шона пролился на стойку.

— Отстань! — Шон сбросил с плеча его руку.

— Ты что, меня не уважаешь?

— Уважаю. Но выпивать хочу один.

— Может, тебе моя морда не нравится?

Выпивоха подвинул морду поближе. Шону она не понравилась.

— Ну-ка, подвинься, будь хорошим мальчиком. — Выпивоха хлопнул ладонью по стойке. — Чарли, налей-ка этому горилле. Двойной. А не выпьет, забью ему стакан в глотку.

Перед Шоном возник еще один стакан, но он и бровью не повел. Проглотил остатки из своего и повернулся к двери. Выпивоха схватил этот стакан и выплеснул бренди ему в лицо. От спирта защипало в глазах, Шон обиделся и, недолго думая, вонзил свой кулак этому шкафу в живот. Тот согнулся пополам, и Шон добавил прямо в морду. Шкаф покачнулся и рухнул, окрасив пол кровью, хлестнувшей из носа.

— За что ты его? — спросил еще один шахтер, помогая выпивохе принять сидячее положение. — Он же тебя угостить хотел, мог бы и выпить…

Со всех сторон на Шона смотрели недобрые глаза, — понятное дело, он тут чужак.

— Сам напрашивается парень.

— Крепкая обезьянка… а с обезьянами мы знаем, что делать.

— Ну-ка, ребята, разберемся с этим мордоворотом.

Выпивоху Шон ударил не думая, непроизвольно, и теперь уже жалел об этом, но как только увидел, как на него надвигается целая шайка, чувство вины мгновенно испарилось. Куда девалось уныние, где тоска — дышать стало легче, словно камень с души свалился. Вот чего ему сейчас не хватало!

Всего их было шестеро, шли они на него плотной стенкой. Полдюжины — цифра круглая, значит нормально. Один сжимал в руке бутылку; заметив это, Шон усмехнулся. Они громко кричали и подталкивали друг друга, наверно для храбрости — кто начнет первым.

Краем глаза Шон увидел какое-то движение и, сжав кулаки, отпрыгнул назад, чтобы встретить.

— Спокойно, — услышал он голос с чистым английским выговором. — Хочу предложить вам свои услуги. Мне показалось, у вас тут завелись недруги. Поделитесь со мной.

Говорящий встал из-за столика за спиной Шона. Это был человек высокого роста, с худым лицом, облаченный в безукоризненный серый костюм.

— Самому мало, — ответил Шон.

— Не жадничайте, прошу вас, — покачал головой незнакомец. — Покупаю троих слева, за разумную цену конечно.

— Ладно, дарю двоих, и считайте, что вам повезло.

Шон улыбнулся, и джентльмен улыбнулся в ответ. За приятной беседой они уже чуть совсем не забыли о надвигающейся драке.

— С вашей стороны это очень мило. Позвольте представиться: Даффорд Чарливуд.

Он переложил легкую трость в левую руку, а правую протянул Шону.

— Шон Кортни, — пожал ее Шон.

— Ну, вы, козлы, драться будем или как? — нетерпеливо прорычал один из шахтеров.

— Как же, молодой человек. Конечно будем, — ответил Дафф.

Помахивая тросточкой, он легко, как танцор по сцене, двинулся к нему. Тоненькая на вид тросточка щелкнула шахтера по голове, будто удачно отбила бейсбольный мячик.

— Ну вот, — сказал Дафф, — осталось пятеро.

Он еще раз взмахнул тростью: утяжеленная свинцом, она свистнула в воздухе; Дафф, как опытный фехтовальщик, сделал выпад и попал прямо в горло второму. Хрипя и задыхаясь, тот растянулся на полу.

— Остальные ваши, мистер Кортни, — с сожалением в голосе проговорил Дафф.

Шон низко нагнул голову, растопырил обе руки, сделал нырок и зачерпнул сразу все четыре пары ног противника. Потом взгромоздился на кучу валяющихся тел и давай месить кулаками и ногами направо и налево.

— Грубовато… грубовато, — неодобрительно бормотал Дафф.

Глухие удары и короткие вскрики очень скоро сменились молчанием, и воцарилась тишина. Шон встал. Губа его была разбита, лацкан куртки оторван.

— Что-нибудь выпить? — спросил Дафф.

— Бренди, пожалуйста, — улыбнулся Шон, любуясь его элегантной фигурой у стойки бара. — Сегодня вечером почему-то не могу отказать себе повторить.

Переступая через валяющиеся вповалку тела, они отнесли стаканы за столик Даффа.

— Ваше здоровье!

— Поехали!

Они выпили, посмотрели друг другу в глаза. Обоим искренне хотелось узнать друг о друге побольше, и они не обращали внимания на суетившихся вокруг них работников бара, старающихся немного очистить помещение.

— Путешествуете? — с любопытством задал вопрос Дафф.

— Да, а вы?

— Увы, к сожалению, нет. Служу в компании «Данди Колльериз лимитед».

— Так вы здесь работаете?

Шон недоверчиво смотрел на Даффа, поскольку тот выглядел павлином среди голубей.

— Заместителем главного инженера, — кивнул Дафф. — Но думаю, недолго осталось… надоело дышать угольной пылью, в горле першит.

— Позвольте предложить: может быть, кое-чем промоем?

— Блестящая идея, — согласился Дафф.

Шон сходил за напитками.

— И куда же направляетесь? — поинтересовался Дафф.

— Выезжал в сторону севера, — пожал плечами Шон. — Пока двигаюсь в том же направлении.

— А откуда, позвольте узнать?

— С юга, — коротко ответил Шон.

— Простите мне мое любопытство, — улыбнулся Дафф. — Еще бренди?

Из-за стойки вышел бармен и подошел к их столику.

— Здравствуй, Чарли, — приветствовал его Дафф. — Наверно, хочешь получить компенсацию за испорченную мебель и прочее?

— Об этом не беспокойтесь, мистер Чарливуд. Прекрасная драка, такое у нас не часто увидишь. Подумаешь, сломанный стул или столик, зато любо-дорого посмотреть. Так что за счет заведения.

— Очень мило с твоей стороны.

— Я не об этом пришел сказать, мистер Чарливуд. У меня кое-что есть для вас, и я бы хотел, чтобы вы взглянули. Вы ведь сами шахтер и все такое. У вас не найдется лишней минутки, сэр?

— Ну что, Шон, посмотрим, что там у Чарли для нас есть? Давайте сходим. Догадываюсь, там у него спрятана какая-нибудь красотка.

— Ну что вы, сэр. — Чарли сделал серьезное лицо.

Он провел их в заднюю комнату. Подойдя к полке, снял обломок скалы и протянул Даффу:

— Что вы об этом скажете?

Дафф взял обломок, взвесил в руке, затем внимательно осмотрел. Камень был серый, гладкий, с белыми и темно-красными пятнышками, а посредине проходила широкая черная полоса.

— Что-то вроде обломочной горной породы, — без особого энтузиазма сказал Дафф. — А в чем здесь зарыта собака?

— Да понимаете, у меня есть дружок, он привез этот камень из республики Крюгера[23], что по ту сторону хребта. Говорит, в нем есть золото. Там открыли большое месторождение, место называется Витватерсранд, неподалеку от Претории. Конечно, все это слухи, и я не очень-то верю, то и дело слышишь: там алмазы, там золото… там золото, там алмазы…

Чарли засмеялся и вытер о передник руки.

— Но все равно этот дружок говорит, что буры продают лицензии на разработку всем, кто захочет копать. Вот я и подумал: надо вам показать, мало ли.

— Вот что, Чарли, давай-ка я возьму его с собой, утром размельчу и промою. А сегодня мы с другом еще выпьем, идет?

2

Наутро Шон продрал глаза и увидел, что лежит в кровати возле окна, а в глаза ему светит горячее солнце. Он торопливо закрыл глаза и попытался вспомнить, куда он попал. Голова болела, и это мешало думать. А еще мешал непонятный шум. Вернее, не шум даже, а какой-то размеренный хрип с заворотами. Такое впечатление, будто кто-то умирает. Шон снова открыл глаза и медленно повернул голову. У противоположной стенки комнаты стояла кровать, а в ней кто-то лежал. Шон свесился к полу, нащупал сапог и швырнул его в ту сторону. Кто-то хрюкнул, и из-под одеяла показалась голова Даффа. Секунду красными, как зимний закат, глазами он рассматривал Шона, потом снова тихонько утонул в простынях.

— Ну что ты храпишь, как лошадь, — прошептал Шон. — Не видишь, рядом с тобой человек умирает.

Прошло еще много времени. Наконец слуга принес кофе.

— Пошли кого-нибудь в контору, пусть скажут, что я заболел, — приказал Дафф.

— Я уже сообщил, сэр.

Да, этот слуга с полуслова понимал своего хозяина.

— Там кто-то пришел, говорит, что ищет другого нкози. — Слуга бросил быстрый взгляд на Шона. — Очень тревожится.

— Это Мбежане. Скажи ему, пусть подождет.

Кофе пили молча, сидя каждый на своей кровати.

— Как я сюда попал? — спросил Шон.

— Послушай, парень, если уж ты не знаешь, то кто знает?

Дафф встал и прошел по комнате в поисках чистой одежды. Он был совершенно голый, и Шон увидел, что, несмотря на мальчишескую худобу, с мускулами у него было все в порядке.

— Черт побери, что Чарли кладет в этот напиток? — пожаловался Дафф, поднимая с пола пиджак.

Карман пиджака оттягивало что-то тяжелое. Он полез в него, вытащил осколок камня и бросил его на упаковочный ящик, служивший ему столом. Закончив одеваться, он кисло посмотрел на камень, потом подошел к большой куче холостяцкого хлама в углу. Порывшись в ней, выудил пестик со ступкой и помятую миску.

— Чувствую себя дряхлым старикашкой сегодня, — сказал он и принялся долбить и стирать осколок в порошок. Закончив, ссыпал порошок в миску и отнес ее к железному баку, стоящему за входной дверью. Там он открыл кран и наполнил миску водой.

Шон поплелся за ним, и они вдвоем уселись на ступеньку крыльца. Дафф принялся вертеть миску так, чтобы вода образовала водоворот, поднимающий со дна частицы породы, потом наклонял ее, с каждым оборотом выливая немного воды. Потом снова наполнял миску чистой водой.

Вдруг Шон почувствовал, что Дафф словно застыл, сидя рядом с ним. Заглянув ему в лицо, обнаружил, что похмельную расслабленность у соседа как рукой сняло: губы были крепко сжаты, взгляд покрасневших глаз буквально прикипел к миске.

Шон тоже посмотрел и увидел там некий странный отблеск — так блестит брюшко форели в воде, когда она поворачивается им кверху, чтобы удрать. Его охватило странное возбуждение, по рукам побежали мурашки, а волосы на затылке приподнялись.

Дафф быстро плеснул в миску еще свежей водички, три раза крутанул и снова выплеснул. Они сидели не двигаясь, без слов уставившись на свернувшуюся в кольцо на дне миски золотистую змейку.

— Сколько у тебя денег? — спросил Дафф, не поднимая головы.

— Чуть больше тысячи.

— Как раз хватит. Прекрасно! Я наберу пять сотен плюс моя шахтерская квалификация. Партнеры на равных правах, идет?

— Идет.

— Тогда чего же мы сидим? Я иду в банк. Через полчаса встречаемся на краю города.

— А как же твоя работа?

— Ненавижу запах угля! К черту работу!

— А Чарли?

— А Чарли — отравитель! К черту Чарли!

3

На ночь они остановились у подножия гор перед перевалом. Дальше начинался крутой подъем. Весь день они подгоняли лошадей, и животные очень устали. Едва путники встали на ночлег, лошади сразу повернулись хвостом к ветру и принялись жевать сухую зимнюю траву под ногами.

Мбежане нашел под скальным козырьком красного камня укрытие и развел костер. Все устроились вокруг него и сварили кофе. Как ни старались путешественники укрыться от холодного, пронизывающего ветра, это получалось плохо — порывы ветра то и дело задували сверху, и костер плевался снопами горячих искр. Когда все поели, Мбежане свернулся калачиком возле костра, с головой укрывшись кароссой, и не двигался до самого утра.

— Далеко еще? — спросил Шон.

— Сам не знаю, — признался Дафф. — Завтра пройдем через перевал, это миль пятьдесят-шестьдесят по горам, и выйдем к высокогорным лугам. После этого, может, еще с недельку.

— Пытаемся догнать радугу? — Шон налил в кружки еще кофе.

— Когда доберемся до места, все расскажу. — Дафф взял горячую кружку в обе ладони. — Одно скажу точно: тот образец был пропитан золотом. Если там много такой породы, кое-кто может разбогатеть.

— Может, мы?

— Я бывал в подобных местах во времена золотой лихорадки. Больше всего достается тем, кто приходит первым. Нам светит шанс явиться и увидеть место в пятьдесят миль в поперечнике, утыканное заявочными столбиками, как дикобраз иголками.

Дафф шумно втянул в себя кофе.

— Но у нас есть деньги, — продолжал он, — это наш главный козырь. Главное — застолбить место, с нашим капиталом можно начать разработку. Если припозднимся, можно купить заявку у брокеров. Если не получится, что ж, есть и другие способы добыть золото, не обязательно копать… можно открыть магазин или бар, заняться перевозками — выбирай что хочешь.

Дафф выплеснул остатки кофе.

— В общем, с деньгами в кармане ты фигура, без них ты никто, и каждый может дать тебе в зубы.

Он полез в верхний карман, достал длинную черную сигару и протянул Шону. Шон отрицательно покачал головой. Дафф откусил кончик и сплюнул в костер. Взяв горящую веточку, прикурил и с удовольствием затянулся.

— Скажи, Дафф, где ты изучал горное дело?

— В Канаде.

Он выпустил изо рта струйку дыма, и ветер сразу унес ее.

— Небось помотало тебя по свету?

— Что было, то было. Слушай, все равно не заснем, холодно, черт побери, давай лучше поболтаем. За гинею я расскажу тебе всю свою жизнь.

— Сначала расскажи, а я подумаю, стоит ли оно того.

Шон накинул на плечи одеяло и приготовился слушать.

— Ловлю на слове, — согласился Дафф.

Он сделал театральную паузу.

— Родился я тридцать один год назад и был четвертым и самым младшим сыном шестнадцатого в роду барона Роксби — это не считая других, которые не дожили до совершеннолетия.

— Голубая кровь, значит.

— А ты сомневался? Посмотри на мой нос. И прошу тебя, не перебивай. Итак, довольно рано мой папаша, шестнадцатый барон, с помощью хлыста напрочь выбил из нас всякую естественную к нему привязанность. Детей он любил, но, как и Генрих Восьмой, абстрактно. Мы старались поменьше попадаться ему на глаза, и это превосходно всех устраивало. Как некое вооруженное перемирие. У нашего дорогого папочки в жизни было две великие страсти: лошади и женщины. В течение своих славных шестидесяти двух лет жизни он собрал неплохую коллекцию и тех и других. Последним предметом его, увы, так и не утоленного желания была моя пятнадцатилетняя кузина, кстати весьма смазливенькая, насколько я помню. Он каждый день брал ее с собой кататься верхом и, помогая садиться на лошадь и слезать с нее, лапал девушку где только можно. Она мне сама об этом, хихикая, рассказывала. Между тем папашкина лошадка, высоконравственное, достойное всяческих похвал создание, прервала его нечистоплотные домогания, лягнув папашу прямо в лоб — надо полагать, во время одной из таких трогательных манипуляций. Бедный папочка так и не оправился. Приключение так переменило его, что через два дня под скорбный трезвон колоколов и дружный вздох облегчения сыновей, а также соседей, у которых имелись дочки, его похоронили.

Даффорд наклонился и задумчиво поковырял палкой в костре.

— Все это было очень грустно. Я или кто-нибудь из моих братьев мог бы рассказать ему, что та самая кузина была не только хорошенькая, но еще унаследовала некоторые присущие нашему роду игривые инстинкты, которые она сумела развить поистине замечательным образом. И кому об этом знать лучше, чем нам? Мы были ее кузены, и тебе, надеюсь, известно, как это бывает между кузенами. В общем, отец так ничего и не узнал, и по сей день меня гложет некое чувство вины — мне следовало ему все рассказать. Он бы умер гораздо счастливее… Я тебе еще не надоел?

— Нет, продолжай. Полгинеи ты уже заработал, — засмеялся Шон.

— Безвременная кончина отца не принесла в моей жизни никаких чудесных изменений. Семнадцатый барон, мой старший братишка Том, как только получил титул, превратился в такого же отвратительного скупердяя, как и покойный отец. Представь, мне девятнадцать лет, карманных денег, которые я получал, на семейные хобби явно не хватает, и вот я сижу в старом родовом замке в сорока милях от Лондона, ковыряю замазку и давлю мух, моя чувствительная, тонкая душа изнывает в компании исключительно моих тупых братцев. Я не мог этого долго терпеть и уехал, зажав в потной руке трехмесячное содержание, которое я взял вперед, и слыша в спину прощальные напутствия братьев, которые долго еще звенели в моих ушах. Самое душещипательное из них было: «Писать письма не трудись».

Все ехали в Канаду — поехал и я, мысль эта показалась мне неплохой. Зарабатывал деньги, тратил. Заводил женщин, бросал. Но в конце концов охладел ко всему.

Сигара Даффа погасла, он снова ее раскурил, посмотрел на Шона:

— Охлаждение ко всему было настолько сильным, что, доставая свое хозяйство, чтобы пописать, мне казалось, что я и его отморозил. И вот я стал мечтать о неведомых тропических землях, о белых пляжах, о солнце, экзотических фруктах и еще более экзотических девушках. Обстоятельства, которые заставили меня уехать, столь необычны, что мне больно о них вспоминать, поэтому лучше их опустить. Уезжал я, мягко говоря, с несколько запятнанной репутацией. И вот теперь ты меня видишь здесь, медленно замерзающего в компании бородатого головореза… и на много миль вокруг ни одной экзотической девушки.

— Какая трогательная история и как прекрасно рассказана! — Шон даже зааплодировал.

— Одна история тянет за собой другую — теперь давай послушаем твой печальный рассказ.

Улыбка Шона сразу завяла.

— Родился и вырос здесь, в Натале. Ушел из дома где-то неделю назад, тоже при печальных обстоятельствах.

— Женщина? — с глубоким сочувствием спросил Дафф.

— Женщина, — не стал отрицать Шон.

— О, эти милые шлюшки, — вздохнул Дафф, — как я их люблю…

4

Перевал бежал по хребту Дракенсберг, как извилистая кишка. С обеих сторон черными отвесными стенами громоздились горы, поэтому путники двигались, как правило, в тени и солнце видели всего несколько часов в середине дня. Потом горы вдруг расступились, и люди оказались на открытой местности.

Перед ними лежал высокогорный вельд. Совершенно пустой и плоский, густо заросший разнотравьем, он простирался до самого горизонта, где бледное, безоблачное небо встречается с землей. Но острое чувство одиночества здесь не могло подавить другого чувства: с каждой оставленной позади милей, с каждой следующей стоянкой рядом с вьющейся лентой дороги в груди обоих нарастало азартное волнение. И вот наконец они увидели первый, написанный от руки дорожный указатель. Одинокий и жалкий, как пугало посреди поля, он раскинул в стороны две стрелки: на той, что указывала вправо, было написано «Претория», на той, что влево, — «Витватерсранд».

— Хребет Белой Воды, — прошептал Шон.

Название звучное, звонкое — оно звенело не менее чем сотней миллионов фунтов золотом.

— Да-а, мы тут не первые, — пробормотал Дафф.

Дорога, ведущая от развилки влево, была глубоко изрыта колесами множества прошедших по ней фургонов.

— Сейчас не время думать об этом. — Шона уже охватила золотая лихорадка. — Наши клячи едва плетутся, надо ехать, пока они еще могут идти.

Скоро на горизонте, на самом краю пустынной равнины, показался ряд низких холмов, таких же, как и сотня других, которые они пересекли прежде. Путешественники поднялись повыше и с высоты посмотрели вниз. Два хребта, северный и южный, шли параллельно, бок о бок, милях в четырех один от другого. А в неглубокой долине между ними, отражая солнечный свет, блестели болотистые озерца, которые и дали название этой местности.

— Ты только посмотри! — простонал Шон.

По всей долине были разбросаны палатки и фургоны, а между ними на фоне травы, как свежие раны, зияли пробные шурфы. Они выстроились в цепочку по самому центру долины.

— Жилу разрабатывают, — сказал Дафф. — Мы опоздали, тут все уже застолбили.

— Откуда ты знаешь?

— Разуй глаза, парень. Ничего не осталось.

— Может, хоть что-нибудь пропустили?

— Эти парни ничего не пропускают. Пошли вниз, я тебе покажу.

Дафф пришпорил лошадь, и они стали спускаться.

— Смотри туда, где ручей течет, — говорил он через плечо, — они времени зря не теряют. У них уже и дробильня работает. Похоже, там у них четыре установки.

Они въехали на территорию одного из самых больших палаточных городков с фургонами. Вокруг костров суетились женщины, вкусно пахло едой, и у Шона сразу потекли слюнки. Мужчины сидели возле фургонов, поджидая ужина.

— Надо поговорить с этими типами, поспрашивать, что здесь и как, — сказал Шон.

Он слез с лошади и бросил поводья Мбежане. С насмешливой улыбкой Дафф наблюдал, как Шон пытался завести разговор по очереди с тремя мужиками. И всякий раз жертва старалась не смотреть прямо в глаза, что-то мямлила неопределенное и уходила. В конце концов Шон бросил это дело и вернулся к лошадям.

— Я что-то не то говорю? — уныло спросил он. — Что они все шарахаются от меня, как от сифилитика?

Дафф усмехнулся.

— Они все уже подцепили, только не сифилис, а золотую лихорадку, — ответил он. — А ты для них — потенциальный соперник. Ты хоть умирай тут от жажды, ни один из них на тебя даже не плюнет, если это может прибавить тебе сил застолбить что-то такое, чего они не заметили.

Для него ситуация стала уже совершенно ясна.

— Мы только зря теряем время, — заметил он. — До темноты еще час, пошли сами посмотрим.

Они поехали туда, где виднелась уже перекопанная земля. В траншеях кирками и лопатами работали люди. Рядом с худыми и жилистыми, как правило, трудилось до дюжины аборигенов; попадались и толстяки, видно прямо из офисов, — они потели, скрипели зубами, терпели боль стертых ладоней, палящее солнце докрасна обожгло их лица и руки. Но все как один встречали Шона с Даффом с неизменной настороженной враждебностью.

Они медленно двигались в северном направлении. И через каждую сотню ярдов с досадной регулярностью натыкались на столбики, закрепленные у основания грудой камней, с обрывком приколоченного гвоздями холста. На нем корявыми печатными буквами было написано имя владельца и номер лицензии.

Многие участки еще оставались нетронутыми, и здесь Дафф слезал с лошади и шарил в траве, подбирал куски скальной породы, внимательно разглядывал и только потом выбрасывал. И друзья двигались дальше.

Постепенно усталость росла, а настроение продолжало падать. С наступлением темноты на продуваемом всеми ветрами хребте они остановились на ночевку и, пока готовился кофе, обменялись впечатлениями.

— Да-а, опоздали, — сказал Шон, хмуро глядя в огонь.

— Но не забывай, парень, у нас есть денежки. А у большинства этих джентльменов в кармане ни гроша, они живут только надеждой, а не говядиной с картошкой. Погляди на их лица, и увидишь, что там уже проступает отчаяние. Чтобы добывать золото, необходим капитал, нужны механизмы, нужны деньги на зарплату рабочим, ведь надо откачивать воду, выбрасывать пустую породу, нужны фургоны и, конечно, время.

— Да что толку в деньгах, если нет заявки, — гнул свое Шон.

— Ты, главное, держись меня, парень. Заметил, как много участков совсем не тронуты? Они принадлежат спекулянтам, и я думаю, они продаются. Вот увидишь, всего через несколько недель здесь останутся только настоящие мужчины, а все мальчишки отсеются…

— Я хочу уехать отсюда. Я ждал совсем другого.

— Ты просто устал. Как следует выспишься, и посмотрим, далеко ли идет эта жила, а потом начнем кумекать.

Дафф закурил сигару. В свете костра лицо его казалось костлявым, как лицо индейца. Посидели молча, и вдруг Шон встрепенулся:

— Что там за шум?

Из темноты доносились ритмичные глухие удары.

— Поживешь здесь немного — привыкнешь. Дробилка работает где-то в конце долины. Утром будем проезжать мимо нее.

Еще до восхода солнца они снова отправились в путь и скоро в утренних сумерках добрались до дробилки. Приземистая черная и уродливая на вид, как чудовище, с которым сражался Дон Кихот, она располагалась на гладком изгибе хребта. Челюсти ее стучали, угрюмо пережевывая камень, она скрипела металлическими суставами и, храпя, выпускала струи пара.

— Я и не знал, что она такая большая, — заметил Шон.

— Ну да, большая, — согласился Дафф, — а главное, стоит денег, а назад их не отдает. Не каждый из тех, кто здесь, может позволить себе такую махину.

Вокруг дробилки суетились люди. Одни питали это чудовище камнями, удовлетворяя ее ненасытные потребности; другие возились возле медных столов, куда вываливался размолотый золотоносный порошок. Проявляя уже столь знакомую Шону с Даффом гостеприимность, к ним подошел один из золотоискателей.

— Это частная территория, — заявил он. — Нам не нужны здесь зеваки, проходите.

Это был маленький, опрятно одетый человечек с круглым загорелым лицом, в натянутом до ушей котелке. Усы у него щетинились в стороны, как у фокстерьера.

— Послушай, Франсуа, земляной червяк, черт бы тебя побрал, будешь так со мной разговаривать, я тебе глаз на задницу натяну, понял? — вежливо обратился к нему Дафф.

Щеголь неуверенно сощурил глаза, подошел ближе и уставился на него:

— Кто вы такой? Мы что, с вами знакомы?

Дафф сдвинул шляпу на затылок, открывая перед ним лицо.

— Дафф! — радостно прокукарекал человечек. — Да это же старина Дафф!

Он бросился вперед, Дафф слез с лошади, и оба стали трясти друг другу руки. Шон с удовольствием смотрел на встречу старых друзей. Ритуал рукопожатия длился долго, пока наконец Дафф не решил взять это дело под свой контроль. Он подвел маленького африкандера к Шону:

— Шон, это Франсуа дю Туа, мой старый друг еще с Кимберлийских алмазных копей.

Франсуа поприветствовал Шона, но тут же повернулся к Даффу и снова впал в состояние полного восторга:

— Gott[24], как же здорово опять увидеть тебя, старина Дафф!

Он то и дело норовил стукнуть Даффа по спине, однако Дафф ловко успевал уворачиваться. Прошло еще несколько минут, пока наконец Франсуа пришел в себя и в первый раз проговорил нечто связное:

— Так, старина Дафф, сейчас мне надо закончить очистку стола с амальгамой. Бери своего друга и шагайте прямо к моей палатке. Приду через полчаса, а вы скажите слуге, чтобы приготовил вам завтрак. Я скоро буду. Gott, старина, как я рад тебя видеть!

— Старый твой обожатель? — спросил Шон, когда они остались одни.

Дафф рассмеялся:

— Мы с ним работали на алмазных копях. Однажды я оказал ему услугу — случился обвал породы, на него упал камень и переломал ему ноги, ну а я вытащил его оттуда. Он хороший парнишка, а встреча с ним здесь означает, что Господь внял нашим молитвам. Никто не расскажет нам об этом месторождении лучше, чем он.

Франсуа прибежал в палатку, как и обещал, через полчаса. В разговоре за завтраком, где почти каждая фраза начиналась со слов: «А помнишь?..» или «А что случилось с таким-то и таким-то?», Шон участия не принимал.

Наконец тарелки опустели, а кружки наполнились горячим кофе.

— Ну а здесь что ты делаешь, Франц? — спросил Дафф. — Это твоя установка?

— Нет, я все еще работаю на компанию.

— Неужели на этого сукина сына, заику Градски? — с наигранным ужасом спросил Дафф. — Э… э… э… это же у… у… ужасно! — изобразил он.

— Прекрати, Дафф, — Франсуа сразу занервничал, — не надо. Неужели ты хочешь, чтобы я потерял работу?

Дафф повернулся к Шону:

— Понимаешь, Норман Градски — это все равно что Бог, а в этой дыре настоящий Бог во всем слушается Градски.

— Ну хватит, Дафф.

Франсуа не на шутку испугался, но Дафф невозмутимо продолжал:

— Организация, с помощью которой Градски осуществляет свои божественные полномочия, называется… только это надо произносить с почтительным придыханием… называется «Компания». Полностью название звучит более громко: «Южноафриканская горнодобывающая и земельная компания». Теперь представляешь?

Шон с улыбкой кивнул, а Дафф вдогонку добавил:

— А Градски — скотина, еще и заикается.

Для Франсуа это было уже слишком. Он схватил Даффа за руку:

— Прошу тебя, слышишь? Слуга понимает по-английски, прекрати сейчас же!

— Так, значит, Компания начала разработку этого месторождения? Ну-ну, должно быть, золотишка тут много, — задумчиво проговорил Дафф, и Франсуа с облегчением подхватил новую, более безопасную тему:

— Именно! Вот погоди, сам увидишь, алмазные копи по сравнению с этим покажутся захудалой церковной лавкой!

— Расскажи-ка мне поподробнее, — попросил Дафф.

— Это место называют кто Гнилая жила, кто Банкетная, а кто Гейдельбергская. На самом же деле здесь не одна, а три жилы. Они проходят одна над другой, как слоеный пирог.

— И в каждой полно золота? — нетерпеливо спросил Дафф.

Франсуа покачал головой. Но глаза его загорелись — он обожал говорить о золоте и его добыче.

— Нет, про внешнюю жилу можно забыть… так, жалкие крупицы. За ней идет Средняя жила. Немного лучше, в ширину местами около шести футов и дает неплохую породу, но она очень неоднородная.

Франсуа с возбуждением наклонился над столом, и в его взволнованной речи четче проявился местный акцент.

— Но вот нижняя жила — это высший класс! Мы называем ее Ведущая жила. Толщиной она всего несколько дюймов, в некоторых местах вообще прерывается, но очень богатая. В ней золота — как изюма в хорошем пудинге. Очень богатая, слышишь, Дафф, это я тебе говорю. Ты не поверишь, пока сам не увидишь!

— Почему, я тебе верю, — сказал Дафф. — А теперь скажи мне, дружок, где я могу получить кусочек этой жилы для себя?

Франсуа сразу опомнился и посмотрел пустыми глазами — в них моментально погас еще мгновение назад оживлявший их возбужденный блеск.

— Все, больше ничего нет, — виновато проговорил он. — Все застолбили, ты пришел слишком поздно.

— Ну что ж, тут уж ничего не поделаешь, — сказал Дафф.

За столом повисло долгое молчание. Франсуа ерзал на табуретке, жевал кончики усов и мрачно смотрел себе в кружку. Дафф с Шоном притихли и ждали — для них было ясно как божий день, что внутри у него происходит борьба, что его раздирают две противоположные силы: верность дружбе и верность Компании. Он открыл было рот, снова закрыл, подул на кофе, и в лицо ему поднялся клуб пара.

— А деньги у тебя есть? — с отчаянной решимостью выпалил он.

— Есть, — ответил Дафф.

— Дело в том, что мистер Градски поехал в Кейптаун добывать деньги. У него есть список из ста сорока заявок, которые он собирается выкупить, когда вернется. — Франсуа виновато помолчал. — Говорю тебе это только потому, что я твой должник.

— Понимаю, — тихо произнес Дафф.

Франсуа шумно вздохнул и продолжил:

— В самом начале списка мистера Градски есть несколько участков, принадлежащих одной женщине. Она хочет их продать, и эти заявки, похоже, самые перспективные.

— И что? — подтолкнул его Дафф.

— В двух милях отсюда, на берегу небольшой речки под названием Наталь-Спрейт, эта женщина открыла харчевню. Ее зовут миссис Раутенбах, и кормят у нее вполне прилично. Не хотите съездить туда отобедать?

— Спасибо тебе, Франсуа.

— Я же твой должник, — сухо повторил Франсуа, но потом вдруг настроение его переменилось, и он усмехнулся. — Она тебе понравится, Дафф, женщина о-го-го!

И Шон с Даффом отправились к миссис Раутенбах обедать.

Заведение располагалось в некрашеном здании из рифленого железа на деревянной раме. Над верандой висела вывеска красными с золотом буквами:

«КЭНДИС-ОТЕЛЬ»
ПЕРВОКЛАССНАЯ КУХНЯ.
ТУАЛЕТЫ БЕСПЛАТНО.
ПЬЯНЫМ И ЛОШАДЯМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН.
ХОЗЯЙКА ЗАВЕДЕНИЯ
МИССИС КАНДЕЛЛА РАУТЕНБАХ

В эмалированном тазике на веранде они отмыли дорожную пыль, вытерлись бесплатным полотенцем, причесались перед бесплатным зеркалом на стене.

— Ну как я? — спросил Дафф.

— Картинка, — ответил Шон. — Правда, запах немного подкачал. Когда ты в последний раз принимал ванну?

Они прошли в столовую и увидели, что она полна народу и только у дальней стены оставался пустой столик. В помещении стояла жара, в воздухе висел тяжелый табачный дым, изрядно пахло капустой. За столиками сидели пропыленные бородатые люди — одни смеялись и громко разговаривали, другие молча и жадно ели.

Шон и Дафф уселись за столик, и к ним подошла цветная официантка.

— Да? — спросила она.

Платье ее под мышками потемнело от пота.

— А можно меню?

Девушка с несколько веселым удивлением посмотрела на Даффа:

— Сегодня у нас бифштекс с картофельным пюре и пудинг.

— Давайте, — не стал спорить Дафф.

— Еще бы, — сказала девушка, — все равно больше ничего нет, — и засеменила на кухню.

— Обслуживание хорошее, — одобрил Дафф. — Будем надеяться, что еда и хозяйка будут столь же высокого качества.

Мясо оказалось жестковатым, зато обильно приправленным, и кофе подали крепкий и вкусный. Они принялись уплетать за обе щеки, как вдруг Шон, сидящий лицом к кухне, застыл, не донеся вилку до рта. По столовой пробежал шумок, и воцарилась тишина.

— Вот она, — сказал Шон.

Кэнди Раутенбах оказалась яркой блондинкой высокого роста, с безупречной, пока еще не испорченной солнцем кожей представительницы нордической расы. Спереди под блузкой, а также сзади, где юбка, — полная благодать, приятно было посмотреть. Она прекрасно отдавала себе в этом отчет, и тем не менее ее нисколько не конфузило, что взгляды абсолютно всех, кто находился в этом помещении, сразу устремились к этим двум угодьям райских наслаждений. В руке красавица держала черпак, и стоило кому-нибудь протянуть руку к ее мягкому месту — она с угрозой взмахивала этим орудием, и рука сразу отдергивалась, а Кэнди с ослепительной улыбкой продолжала свой путь между столиками. Время от времени она останавливалась поболтать с посетителями, и было совершенно ясно, что многие из этих одиноких мужчин пришли сюда не только чтобы поесть. Их взоры алчно следовали за ней, а когда она с ними заговаривала, они скалились от удовольствия.

Хозяйка добралась до столика, где сидели Шон с Даффом, и те сразу встали. Кэнди удивленно сощурилась.

— Садитесь, прошу вас, — сказала она. Их учтивость явно тронула ее. — Вы здесь новенькие?

— Мы приехали только вчера, — улыбаясь, ответил Дафф. — И ваш бифштекс… я сразу почувствовал, будто снова оказался дома.

— И откуда вы к нам приехали?

Кэнди смотрела на обоих взглядом, в котором, возможно, таился не один только профессиональный интерес.

— Из Наталя… Вот приехали, так сказать, осмотреться. Это мистер Кортни, он интересуется различными вариантами вложения денег, и ему показалось, что эти прииски могли бы представить для его капитала некоторые возможности.

Шон с трудом успел совладать с едва не отвалившейся нижней челюстью, но он быстро сообразил, что к чему, и принял снисходительно-самодовольную позу воротилы, которому некуда деньги девать. Дафф между тем продолжал:

— А меня зовут Чарливуд. Я при мистере Кортни — консультант, специалист в области добычи полезных ископаемых.

— Приятно познакомиться. А я — Кэнди Раутенбах.

Они явно произвели на нее впечатление.

— Не хотите ли ненадолго присесть за наш столик, миссис Раутенбах?

Дафф выдвинул из-под столика свободный стул, и Кэнди нерешительно помолчала.

— Мне сейчас надо приглядеть там, на кухне… может быть, чуточку позже.

— Ты всегда так гладко врешь? — с восхищением спросил Шон, когда Кэнди ушла.

— Я не сказал ни слова неправды, — отпарировал Дафф.

— Ну да, но как ты подаешь эту свою правду! Черт возьми, я не смогу исполнять эту роль, которую ты для меня придумал.

— Не волнуйся, научишься. Главное, держи язык за зубами и делай умное лицо, — посоветовал Дафф. — Кстати, как тебе она?

— Аппетитненькая, — признал Шон.

— И вкусненькая, это уж точно, — согласился Дафф.

Скоро Кэнди вернулась к ним.

Дафф некоторое время поддерживал светскую беседу о пустяках, но, когда она стала задавать некоторые конкретные вопросы, сразу стало ясно, что ее знания в области геологии и горного дела гораздо выше среднего, и Дафф сделал ей комплимент.

— Да, мой муж занимался этим делом, я у него поднахваталась.

Она полезла в карман юбки в бело-голубую клетку, достала горсточку образцов и высыпала на стол перед Даффом:

— Что это, можете сказать?

Это была уже недвусмысленная проверка: она явно хотела посмотреть, на что он в самом деле годится.

— Это кимберлит. Это серпентинит. А это полевой шпат.

Дафф перечислил породы не задумываясь, и Кэнди заметно успокоилась.

— Между прочим, я застолбила несколько участков Гейдельбергской жилы. Может быть, мистер Кортни соизволит на них взглянуть? Честно говоря, я сейчас уже веду переговоры с Южноафриканской горнодобывающей и земельной компанией, они тоже проявили интерес.

Тут и Шон внес в беседу единственный, но весьма весомый вклад.

— Ах да, — глубокомысленно изрек он. — Старина Норман.

На Кэнди замечание произвело впечатление: не многие называют Градски просто по имени.

— Завтра утром вам будет удобно? — спросила она.

5

В тот же день они купили палатку у одного разочарованного старателя: в свое время он бросил работу в компании «Натальские железные дороги», проделал долгий путь в Витватерсранд, а теперь позарез нуждался в деньгах на обратную дорогу. Палатку они поставили неподалеку от гостиницы и отправились к речушке Наталь-Спрейт, чтобы совершить давно необходимое и тщательное омовение. Вечером скромно отметили первый успех полубутылкой бренди, которую Дафф извлек из седельной сумки.

На следующее утро Кэнди повела их на свои участки. Их у нее оказалось двадцать, они располагались как раз вдоль Банкетной жилы. Она привела их к участку, где жила выходила на поверхность:

— Ну вот, осмотритесь, подумайте. Если заинтересует, приходите в гостиницу, обсудим. А мне сейчас надо ехать обратно, кормить ораву голодных ртов.

Дафф предложил ей руку, по каменистой земле провел Кэнди до лошади, подсадил ее в седло тем же манером, который он, видно, усвоил от своего родителя. Постоял, провожая ее взглядом, и, когда она скрылась из виду, вернулся к Шону с приподнятым настроением:

— Ступайте осторожно, мистер Кортни, вы должны сейчас преисполниться благоговейным трепетом, ибо у вас под ногами лежит наше состояние.

Они прошли по участку, причем Шон шнырял туда и сюда, как беззаботная ищейка, а Дафф возбужденно нарезал круги, как тигровая акула. Они внимательно прочитали, что написано на столбиках, шагами вымерили границы, наполнили карманы скальными обломками и только тогда двинулись обратно к палатке. Там Дафф достал свою ступку, пестик и миску. С этим нехитрым оборудованием они отправились к речке Наталь-Спрейт и весь день крошили камень и промывали крошки.

— Ну что ж, золотишко есть, и для промышленной разработки, я бы сказал, вполне достаточно. Не так много, конечно, в Данди мы намывали больше, но это, скорей всего, нам попался такой кусок Ведущей жилы!

Дафф помолчал и посмотрел на Шона серьезно:

— Думаю, стоит попробовать. Если Ведущая здесь есть, мы ее найдем, а на Средней жиле тем временем отработаем затраченные денежки.

Шон подобрал гальку на берегу и швырнул в ручей. В первый раз в жизни он познавал, что такое чередование упоительного трепета и депрессии золотой лихорадки, когда сначала внутри у тебя все поет, а через минуту вдруг низвергаешься в глубины разочарования. Желтые хвостики золота в миске казались ему жалостно тоненькими, едва заметными.

— Предположим, ты прав. Предположим, мы уговорим Кэнди продать нам эти участки. Но что мы будем с ними делать? Эта дробилка с четырьмя установками — дьявольски сложная штука, такую в любом магазине не купишь.

Дафф двинул его кулаком в плечо и криво улыбнулся:

— А дядюшка Дафф тебе на что? Участки Кэнди продаст, будь спокоен: когда я трогаю эту женщину, она вся трепещет; еще пара дней, и она будет есть из моих рук. А что касается дробилки… Когда я приехал в эту страну, то случайно связался с одним богатым фермером из Кейпа, который мечтал стать владельцем собственных золотых приисков. Для этого он выбрал горный хребет, который, с его богатым опытом виноградаря, посчитал для прииска идеальным местом. Управляющим прииска он нанял меня, купил камнедробилку самой последней и дорогой модели и приготовился завалить рынок своим золотом. Прошло полгода, мы переработали горы кремнеземов разного рода, а также сланцев и глины, а золота с этого получили — кот наплакал. Энтузиазм моего хозяина испарился, он отказался от моих поистине бесценных услуг, и на этом весь цирк закончился. Я поехал на алмазные копи, и, насколько мне известно, агрегат и все остальное оборудование так там и остались, лежат и ждут первого покупателя, который выложит за них пару сотен фунтов и увезет с собой.

Дафф встал, и они двинулись обратно к своей палатке.

— Однако нам надо решить самое главное. Ты не против, если я продолжу переговоры с миссис Раутенбах?

— Думаю, да, — ответил Шон, заметно повеселев. — А ты уверен, что твой интерес к миссис Раутенбах имеет чисто деловой характер?

Дафф сделал вид, что вопрос шокировал его:

— Как только могло прийти тебе в голову, что мои намерения выходят за рамки интересов нашего партнерства? Уж не думаешь ли ты, что в том, что я делаю и буду делать, какую-то роль играют мои чисто животные потребности?

— Нет, конечно нет, — заверил его Шон. — Не сомневаюсь, ты сумеешь себя перебороть и довести дело до конца.

Дафф рассмеялся:

— К слову, мне кажется, тебе самое время заболеть расстройством желудка и полежать в постели. С этой минуты и до момента, когда договор будет подписан, твое юношеское обаяние для дела будет только помехой. Я скажу Кэнди, что ты наделил меня полномочиями действовать от твоего имени.

Пригладив щеткой кудри, Дафф облачился в выстиранный Мбежане костюм и исчез в направлении гостиницы Кэнди.

Время для Шона потянулось медленно. Он посидел, поболтал с Мбежане, выпил кофе, а когда солнце окончательно село, вернулся в палатку. При свете керосиновой лампы почитал какую-то книжку из тех, что были у Даффа, но ничего не понял, поскольку мысли занимало совсем другое: смотрел в книгу, а перед внутренним взором маячил образ прекрасной блондинки.

Вдруг в брезентовую дверь кто-то заскребся. Шон сразу вскочил, в голове мелькнула смутная надежда: а что, если это Кэнди, что, если она решила вести переговоры лично с ним? Но нет: пришла цветная девушка из гостиницы, чьи курчавые черные волосы не имели ничего общего с образом в грезах Шона.

— Мадам просила передать, что ей очень жаль узнать о вашей болезни. Она сказала, чтобы вы приняли две ложки вот этого лекарства, — отчеканила девица и протянула Шону бутылочку касторового масла.

— Передай хозяйке, что я очень благодарен ей за заботу.

Шон взял бутылочку и начал было снова застегивать клапан двери.

— Мадам приказала мне, чтобы я не уходила и сама убедилась, что вы приняли две полные ложки. И бутылочку я должна принести обратно и показать ей, сколько вы приняли.

Сердце Шона сжалось. Черная девица с решительным видом стояла в дверях, и он не сомневался, что она твердо намерена выполнить данные ей инструкции. Он подумал о бедном Даффе, который мужественно, как настоящий мужчина, исполняет свой долг… да, он тоже должен выполнить свой. С закрытыми глазами он проглотил густое, липкое масло, потом снова уткнулся в книгу.

Спал Шон беспокойно, временами вскакивал и смотрел на пустую кровать у противоположной стенки палатки. В половине третьего ночи лекарство подействовало, и ему пришлось выскочить из палатки на холодный воздух. Мбежане спал, свернувшись калачиком возле костра, и, глядя на него, Шон разозлился. Его размеренный, самодовольный храп казался насмешкой — нарочно он так храпит, что ли? Где-то в горах жалобно, с подвыванием, затявкал шакал, в точности выражая состояние Шона, и холодный ночной ветер овевал его голые ягодицы.

Дафф вернулся домой на рассвете. Шон не спал.

— Ну, что скажешь? — потребовал отчета он.

Дафф широко зевнул.

— На первом этапе я стал сомневаться в том, насколько я мужчина. Однако все получилось к взаимному удовлетворению обеих сторон. Вот это женщина!

Он стащил с себя рубаху. На спине красовались свежие царапины.

— Она дала тебе касторки? — язвительно спросил Шон.

— Прости, мне жаль, что так получилось. — Дафф сочувственно улыбнулся другу. — Я пытался ее отговорить… честное слово, пытался! Она очень… просто по-матерински заботливая женщина. Как она беспокоилась о твоем желудке!

— Ты не ответил на мой вопрос. Что с участками? У тебя хоть что-нибудь получилось?

— Ах это… — Дафф натянул одеяло до подбородка. — К соглашению мы пришли в самом начале всей процедуры. За каждый участок она берет по десять фунтов предоплаты наличными и предоставляет нам возможность за десять тысяч выкупить все сразу в течение двух лет. Об этом мы договорились за ужином. Остальное время посвятили, фигурально выражаясь, рукопожатиям по поводу заключения сделки. Завтра днем… впрочем, уже сегодня днем мы с тобой скачем в Преторию, ищем нотариуса и сочиняем договор, который она и подпишет. Но сейчас, извини, мне нужно поспать. Разбуди к обеду. Доброй ночи, дружок.

Договор Дафф с Шоном привезли из Претории на следующий вечер. Это был внушительный документ из четырех страниц, полный таких заковыристых слов, как «буде» и «вправе», а также изысканных оборотов типа «первая договаривающаяся сторона обязуется».

Кэнди провела их к себе в спальню. Мужчины расселись и с волнением стали ждать, пока она дважды, от начала и до конца, прочтет документ.

Наконец Кэнди оторвалась от бумаги:

— Кажется, все в порядке… но тут есть кое-что еще.

Сердце у Шона екнуло, губы улыбающегося Даффа неестественно застыли. До сих пор с ней все шло гладко.

Кэнди нерешительно помолчала, словно не зная, с чего начать, и Шон с легким удивлением заметил, что она краснеет. Приятно было смотреть, как персиковые щечки на глазах превращаются в розовые наливные яблочки. Этот феномен пробудил в компаньонах глубокий интерес, и возникшее было напряжение ощутимо спало.

— Я хочу, чтобы шахта носила мое имя.

Обоим хотелось кричать от облегчения.

— Превосходная идея! Как мы ее назовем? Может быть, «Золотая шахта Раутенбах»?

Кэнди покачала головой:

— Я бы не хотела, чтобы название напоминало мне о муже. Оставим его в покое.

— Ну хорошо… давайте назовем ее «Глубинные горизонты Кэнди», — предложил Дафф. — Немножко преждевременно, конечно, поскольку в глубины мы еще не заглядывали, но, как говорят горняки, быть пессимистом экономически нецелесообразно.

— Да-да, мне очень нравится, — с восторгом отозвалась Кэнди и снова покраснела, на этот раз от удовольствия.

Она нацарапала под документом свое имя, и Шон поджег пробку от шампанского, бутылку которого Дафф предусмотрительно купил еще в Претории. Дафф произнес тост: «За Кэнди и за шахту „Глубинные горизонты Кэнди“ — да будет первая с каждым днем все красивее, а вторая — все глубже!», и договаривающиеся стороны со звоном сдвинули бокалы.

6

На следующее утро компаньоны сидели на свежем воздухе перед палаткой и завтракали.

— Нам понадобятся рабочие, для начала как минимум с десяток местных. Займись этим, — сказал Дафф.

Шон кивнул, но не стал отвечать, пока не проглотил кусок ветчины.

— Поручу это дело Мбежане, — сказал он. — Он доставит нам столько зулусов, сколько понадобится, даже если придется копьем подгонять.

— Отлично. А мы тем временем снова съездим в Преторию, закупим инструмент и все, что нужно для работы. Кирки, лопаты, динамит и все такое.

Дафф вытер губы и налил себе кофе.

— Я покажу тебе, как вскрывать горизонт и складывать породу в отвал. Выберем место для дробильни, потом я оставлю тебя здесь, а сам отправлюсь на юг, в Кейп, повидать своего дружка-фермера. Если даст Бог, а также погода, наша дробильня на этом месторождении будет второй.

Из Претории они вернулись на запряженном буйволами фургоне, куда нагрузили покупки. Мбежане свою работу проделал на отлично. Перед палаткой в одну шеренгу выстроилась дюжина зулусов — они ждали, что скажет Шон, а Мбежане, как бодрая, жизнерадостная овчарка, их охранял. Шон прошелся вдоль шеренги, останавливаясь перед каждым: спрашивал, как зовут, шутил на зулусском языке. Подошел к последнему:

— Как тебя зовут?

— Мое имя Хлуби, нкози.

Шон ткнул его в свисающий над набедренной повязкой круглый животик:

— Ну что, будешь у меня работать? Смотри, а то скоро придется принимать у тебя ребенка.

Все остальные так и заржали, а Шон смотрел на них и ласково улыбался: простой и гордый народ, все высокого роста, мускулистые и беззащитные, как дети, против удачно сказанной шутки. Он вспомнил вдруг холмы Зулуленда, поле боя у их подножия и мух, роящихся в яме распоротого живота. Шон поскорей отогнал эту картину и, покрывая голосом смех, прокричал:

— Итак, договорились: шесть пенсов в день и еда до отвала! Согласны?

Дружный хор голосов выразил согласие, и зулусы полезли в фургон. Шон и Дафф повезли их на прииск «Глубинные горизонты Кэнди»; они болтали и смеялись, как детишки, которые едут на пикник.

Еще одну неделю Дафф обучал Шона, как обращаться с динамитом, растолковывал, где копать первые шурфы; вместе они размечали место для дробильни и отвала. Палатку переместили, поставив рядом с шахтой, и теперь работали по двенадцать часов в сутки. Уже ближе к ночи отправлялись в гостиницу Кэнди, там ужинали как следует, а потом Шон один возвращался домой. К вечеру он так выматывался, что завидовать Даффу, который пользовался гостеприимством Кэнди и ее спальни, у него не оставалось никаких сил. Напротив, он даже восхищался выносливостью своего друга и компаньона. Каждое утро Шон искал в нем следы утомления, но глаза на худом и костлявым лице его, как всегда, сохраняли ясность, а кривая улыбочка оставалась такой же жизнерадостной.

— Смотрю на тебя и ломаю голову: как тебе это удается? — поделился с ним Шон, когда они закончили разметку площадки для дробильни.

Дафф подмигнул ему:

— Долгие годы тренировок, друг мой… Но между нами, поездка в Кейп будет приятным и желанным отдыхом.

— Когда едешь?

— Откровенно говоря, мне не дают покоя мысли о том, что найдется еще один такой умный, как мы, и умыкнет у нас агрегат. Поэтому каждый день, проведенный здесь, только увеличивает риск. Оборудование для шахт теперь в большом спросе, а скоро спрос будет еще больше. Ты теперь в курсе дела, все в твоих руках. Что скажешь?

— Да я и сам думал о том же, — согласился Шон.

Вернувшись к палатке, они уселись на складные стульчики; отсюда открывался прекрасный вид на долину. Всего неделю назад вокруг «Кэндис-отеля» лагерем стояло около двух дюжин фургонов, а теперь уже не менее двухсот; со своего места они могли насчитать еще восемь или девять лагерных стоянок, порой даже больше размерами, чем лагерь возле гостиницы. Кое-где палатки уже сменялись деревянными, облицованными железом постройками. Всю равнину вдоль и поперек изрезали ухабистые дороги, по которым на первый взгляд совершенно бесцельно разъезжали фургоны и всадники.

Беспокойное движение, облака пыли, поднимаемые людьми и животными, время от времени глухие взрывы в выработках вдоль Банкетной жилы — все это создавало повисшую над золотым прииском возбужденную атмосферу напряженного ожидания.

— Завтра на рассвете еду, — сказал Дафф. — Десять дней верхом до железной дороги в Колсберге, еще четыре дня на поезде — и я на месте. Если повезет, вернусь меньше чем через два месяца.

Он повернулся на стуле и посмотрел прямо на Шона:

— Кэнди я заплатил двести фунтов, в Претории тоже потратил прилично; в общем, у меня осталось где-то полторы сотни. Доберусь до Парла — придется заплатить триста, а может, четыреста за камнедробильную машину. Потом надо будет нанять двадцать, а может, даже тридцать фургонов, чтобы доставить ее сюда… всего понадобится сотен восемь, не меньше, на всякий случай.

Шон смотрел на него и думал, что знает этого человека всего каких-то несколько недель. Восемь сотен — средний заработок обычного человека за три года. Африка большая, затеряться здесь легко. Шон снял пояс и расстегнул сумку с деньгами.

— Помоги отсчитать, — сказал он.

— Спасибо, — сказал Дафф.

Имел в виду он, конечно, не деньги. Когда о доверии просят так просто и демонстрируют его так легко и непринужденно, лишние слова ни к чему. Последние сомнения друг в друге, если и были, скукожились и исчезли.

7

Когда Дафф уехал, Шон принялся за дело и тут уж не жалел ни себя, ни своих рабочих. Они вскрыли горизонт, добрались до жилы и обнажили ее во всю длину участков Кэнди. Потом разбили на части и начали выбирать породу, таская ее к тому месту, где должна будет стоять камнедробилка. Работа шла по двенадцать часов в сутки, и куча росла как на дрожжах. Ведущая жила все еще никак себя не обнаруживала, но беспокоиться об этом Шону было некогда. По вечерам он едва добирался до кровати, и только крепкий сон помогал ему снять страшную усталость. Утром его снова звала работа.

По воскресеньям он садился на лошадь и ехал к Франсуа; они беседовали о горном деле и о лекарствах. У Франсуа был огромный сундук, набитый патентованными лекарствами, а также книга под названием «Домашний лекарь». Франсуа имел один пунктик — собственное здоровье — и постоянно лечил себя от трех недугов сразу. С особенной, нежной любовью относился он к сахарному диабету, несмотря на то что этот недуг время от времени изменял ему. Страница в «Домашнем лекаре», где говорилось о нем, была замусолена и измята — так часто пальцы Франсуа ласкали ее. Симптомы болезни он знал наизусть, и в его организме все они имели место. Еще одним его любимчиком являлся туберкулез кости. Симптомы этой болезни перемещались по его телу с поразительной и вызывающей серьезное беспокойство скоростью: всего за неделю она могла перейти, скажем, от костей бедра к костям запястья. Однако, несмотря на слабеющее здоровье, специалистом горного дела он был прекрасным, и Шон без зазрения совести обращался к нему за советами. Сахарный диабет нисколько не мешал Франсуа в воскресный вечер раздавить с Шоном бутылочку бренди.

От «Кэндис-отеля» Шон держался подальше — слишком велико было искушение: волосы и персиковые щечки этой блестящей блондинки. Самому себе он не доверял и страшно боялся предать дружбу с Даффом еще одним необязательным романом, поэтому излишки энергии тратил на то, что вкалывал до изнеможения в траншеях «Глубинных горизонтов».

Каждое утро он ставил перед своими зулусами задачу на рабочий день, причем всегда чуточку больше, чем в предыдущий. Работали они с песнями, поэтому редко когда не справлялись с заданием до темноты.

Однообразные дни шли один за другим, складывались в недели, недели учетверялись и сливались в месяцы. В голове у Шона уже начали мелькать красочные картинки, как на его восемь сотен фунтов Дафф веселится напропалую в Кейптауне с местными девчонками.

Однажды вечером он не выдержал, сел на лошадь и отправился по дороге прямо на юг, в Кейптаун. Шон проехал не одну милю, останавливая каждого, кто попадется навстречу, и задавая дурацкие вопросы, потом плюнул, вернулся на прииск и устремился прямо в один из баров поискать, с кем бы подраться. Нашел здоровенного рыжеволосого немца-шахтера и привязался к нему. Они вышли на свежий воздух и под ясным трансваальским ночным небом в течение часа молотили друг друга в кольце восхищенных зрителей. Потом они с немцем пожали друг другу окровавленные руки, вернулись в бар, выпили мировую и поклялись в вечной дружбе. Шон вернулся на «Глубинные горизонты» — дьявол искушения на какое-то время был побежден и с позором изгнан.

На следующий день Шон работал неподалеку от северной границы участка. В этом месте, следуя за жилой, они углубились уже футов на пятнадцать. Шон закончил маркировку шурфов для закладывания динамита; вокруг стояли зулусы, нюхая табачок и поплевывая на ладони перед тем, как снова броситься в атаку на твердый камень.

— Эй, вы, лопоухие негодяи! Что это у вас тут, профсоюзное собрание? — вдруг прогремел над их головами знакомый голос.

Все подняли голову и увидели Даффа. Шон быстро выкарабкался из ямы и стиснул друга в медвежьих объятиях. Дафф похудел, на щеках проступала бледная щетина, а вьющиеся волосы побелели от дорожной пыли. Когда первый приступ буйной радости миновал, Шон потребовал отчета:

— И где же подарочек для меня, за которым ты ездил?

— Скоро будет, все двадцать пять полных фургончиков, — рассмеялся Дафф.

— Так ты, значит, все-таки добыл ее?! — заорал Шон.

— Добыл, черт тебя подери, добыл, ты прав. Поехали, покажу.

Караван Даффа растянулся по равнине на четыре мили, большинство фургонов запряжены четверней — уж очень тяжелым оказался груз железяк. Дафф показал Шону огромный, кое-где тронутый ржавчиной цилиндр, занимающий полностью один из фургонов в начале каравана:

— Вот, полюбуйся на этого семитонного красавца — измучил меня вконец. Паровой котел, упрямый и злобный, ну никак не хотел ехать. Если бы разок сломал ось — ладно, с кем не бывает, так ведь по дороге из Колсберга этот мерзавец ломал ее раз двенадцать! Я уже не говорю о том, что он два раза переворачивал фургон, один раз прямо посредине реки.

Они медленно ехали вдоль каравана.

— Черт подери! Я и представить не мог, что это так много! — Шон покачал головой, с сомнением оглядывая фургоны. — А ты хоть сможешь собрать его?

— Положись на дядюшку Даффа. Не спорю, потрудиться придется, особенно после того, как это добро пару лет провалялось на открытом воздухе. Многие детали поржавели, но мы почистим где надо, смажем как следует, покрасим, Даффорд Чарливуд покумекает, и через месяц увидим, как эта краса и гордость «Глубинных горизонтов Кэнди» начнет жевать камень и плеваться золотом.

Дафф прервался и помахал рукой направившему к ним фургон вознице.

— Перед тобой транспортный подрядчик, — сообщил он Шону. — Познакомьтесь: Фрикки Малан — мистер Кортни, мой компаньон.

Подрядчик, остановивший фургон рядом с ними, поприветствовал нового знакомого и рукавом рубахи вытер с лица пыль.

— Gott, черт побери, мистер Чарливуд, честно признаюсь, никогда в жизни мне еще не приходилось с таким трудом зарабатывать деньги! Ничего личного, но я буду vragtig[25] счастлив, когда все это кончится.

8

Дафф ошибся, времени понадобилось гораздо больше месяца. Ржавчина глубоко въелась в железные детали механизма: каждый болт, который они с трудом отворачивали, был покрыт рыжеватым ржавым налетом. Работать продолжали, как обычно, по двенадцать часов в день: скребли, зачищали, шлифовали, смазывали, сбивая костяшки пальцев до крови; ладони покраснели от лопнувших мозолей.

И вот в один прекрасный день чудо свершилось: они закончили с этим делом. Вдоль всей территории шахты «Глубинные горизонты Кэнди» лежали чистенькие, пахнущие свежей краской и смазанные желтым солидолом детали будущей камнедробилки, ждущие только того, чтобы их собрали вместе.

— Ну и за сколько мы управились? — спросил Дафф.

— За сотню лет, не меньше.

— Всего-то? — Дафф изобразил на лице крайнее удивление. — В таком случае я объявляю два выходных: мне надо как следует подумать.

— Ты, брат, подумай, если хочешь, а мне надо выпить.

— Прекрасная мысль! Едем!

Начали они с заведения у Кэнди, но после третьей драки хозяйка их просто выгнала, и друзья отправились дальше. Тут имелось больше десятка мест, где можно было повеселиться, и они оказали честь каждому из них. Народ везде тоже праздновал: накануне старый Крюгер, президент республики, официально признал законность существования золотых приисков. Правда, единственным результатом этого признания стало то, что денежки за лицензии поплыли мимо карманов владеющих землями фермеров прямиком в правительственную казну. Голова от этого ни у кого не болела, кроме самих фермеров. Зато подвернулся отличный предлог погулять. Таверны были битком набиты орущим, потным народом. И с ними сидели и выпивали Дафф с Шоном.

В каждом баре неспешно продолжали делать свой бизнес столы для игры в «корону и якорь»[26], и вокруг них толпилось прибывающее население месторождения. Голые по пояс, заляпанные грязью золотоискатели; торговцы в кричащей одежде и столь же крикливые, продающие все на свете, начиная от динамита и кончая снадобьями от дизентерии; какой-то евангелист, талдычащий о спасении и вечном блаженстве; игроки, добывающие золото из старательских карманов. Джентльмены, тщательно берегущие башмаки от табачной жвачки; сбежавшие из дома и уже мечтающие вернуться мальчишки; бородатые буры в костюмах из грубой ткани, пьющие мало и невозмутимо наблюдающие за теми, кто вторгся сюда и захватил их земли. Были и другие: конторщики, крестьяне, жулики, подрядчики — все они жадно слушали разговоры о золоте.

Цветная девушка Марта разыскала Шона с Даффом только на следующий день — те были в глинобитной, крытой соломой хибаре под громким названием «Таверна светлых ангелов». Дафф, выбрав себе в партнеры стул, отплясывал «лихого белого сержанта»[27], а Шон и с ним примерно полсотни посетителей стаканами и пустыми бутылками отбивали ритм по столам и барной стойке.

Марта легко проскользнула в дверь и сразу направилась к Шону, отбиваясь от мужских лап, пытающихся нырнуть ей под юбки, и всякий раз звонко взвизгивая, когда ее щипали за ягодицы. Когда, тяжело дыша, девица добралась наконец до Шона, лицо ее пылало.

— Мадам говорит, возвращайтесь как можно скорей, случилось большое несчастье! — выпалила она и побежала сквозь строй мужиков обратно к двери.

Кто-то успел задрать ей юбки сзади, и дружный мужской рев одобрил тот факт, что под нижними юбками у нее ничего нет.

Дафф был так увлечен танцем, что Шону пришлось силой выволакивать его из бара и ткнуть головой в корыто с водой для лошади, — только тогда тот очухался и обратил внимание на друга.

— Какого черта! — отплевываясь, заорал Дафф и попытался нанести Шону удар в челюсть.

Шон нырнул под руку, обхватил его за туловище — и вовремя: тот чуть не завалился на спину.

— Нас срочно ждет Кэнди, говорит, случилось большое несчастье.

Несколько долгих секунд Дафф, сосредоточенно хмурясь, обдумывал услышанное, потом закинул назад голову и запел на мотив детской песенки «Лондон горит»:

Кэнди ждет нас, Кэнди ждет нас.

Не хотим Кэнди, а хотим бренди.

Он вырвался из объятий Шона и двинул обратно к бару. Шон снова поймал его и развернул в направлении гостиницы.

Кэнди была у себя в спальне. Она посмотрела на парочку, рука об руку раскачивающуюся в дверном проеме.

— Ну как, попили-погуляли? Довольны? — ласковым голоском спросила она.

Дафф что-то пробормотал, пытаясь привести в порядок пиджак. Шон изо всех сил пытался поддерживать друга, ноги которого непроизвольно отплясывали джигу, и его уносило куда-то в сторону.

— А что у тебя с глазом? — спросила она Шона.

Тот осторожно пощупал пальцем: под глазом действительно распухло нечто похожее на синяк. Ответа Кэнди дожидаться не стала.

— Так вот, красавцы, — продолжила она тем же ласковым голосом, — если хотите, чтобы шахта оставалась вашей, советую вам до завтра протрезветь.

Оба выпучили на нее глаза.

— А в чем, собственно, дело? — медленно выговаривая слова, но все равно очень невнятно задал вопрос Шон.

— Завтра начнут захватывать ваши участки, вот в чем дело. Вышел новый указ о государственных приисках, и всякий сброд без лицензий получил шанс, которого они долго ждали. Около сотни таких босяков сколотили синдикат. Они заявляют, что прежние лицензии теперь недействительны, собираются повыдергивать чужие столбики и вбить собственные.

Дафф, ни разу даже не покачнувшись, подошел к умывальнику возле кровати Кэнди, сполоснул лицо и тщательно вытер полотенцем. После этого наклонился и поцеловал ее:

— Спасибо тебе, радость моя.

— Будь осторожен, Дафф, — сказала Кэнди им вслед.

— Интересно, можно ли тут нанять кого-нибудь в помощь? — проговорил Шон, когда они вышли.

— Неплохая мысль. Попробуем найти кого потрезвее, в столовой у Кэнди такие должны быть.

По дороге на свой участок они сделали небольшой крюк и навестили Франсуа. Уже стемнело, и он вышел к ним в свежевыглаженной ночной рубашке. Увидев перед собой Шона с Даффом, а с ними пятерых вооруженных до зубов крепышей, он удивленно вскинул брови.

— На охоту, что ли, собрались? — спросил он.

Дафф быстренько рассказал ему что и как. Пока он рассказывал, Франсуа так и подпрыгивал от возбуждения:

— Оттяпать мои заявки… вот зараза… вонючки сраные!

Он бросился в палатку и вернулся уже с двустволкой:

— Посмотрим, зараза… еще посмотрим, что скажут, когда всажу им с обоих стволов.

— Да послушай ты, Франсуа! — заорал Шон, заставив его замолчать. — Никто не знает, с каких участков они начнут! Приготовь своих людей и, если услышишь в нашей стороне выстрелы, двигай к нам на помощь. То же самое мы сделаем для тебя, понял?

— Ja, ja, придем, обязательно придем… вонючки сраные…

И прямо так, в полоскающейся вокруг ног ночной рубашке, Франсуа побежал собирать своих.

Мбежане и остальные зулусы, собравшись вокруг котелка на треноге, готовили обед.

— Готовьте копья, — приказал, подъехав к ним, Шон.

Все разбежались по шалашам и — не успел он глазом моргнуть — снова собрались у костра.

— А где будет драка, нкози? — Про еду они уже и забыли.

— Пошли, покажу.

Нанятых стрелков с ружьями они разместили среди частей разобранной дробилки — отсюда они могли прикрывать подход со стороны дороги. Зулусов спрятали в шурфах. Если дойдет до рукопашной, этих из синдиката ждет большой сюрприз. Дафф с Шоном спустились по склону и проверили, хорошо ли укрыты защитники.

— А сколько у нас динамита? — задумчиво спросил Шон.

Дафф секунду смотрел на него, потом усмехнулся:

— Думаю, хватит. А у тебя котелок сегодня варит.

Он вернулся к сараю, который они использовали под склад.

Ящик взрывчатки они прикопали в нескольких сотнях ярдов ниже по склону, прямо посредине дороги, а сверху, чтобы обозначить место, поставили пустую консервную банку. Потом снова вернулись к сараю и целый час из связок динамитных шашек мастерили гранаты с детонатором и очень коротеньким фитилем. Наконец, поплотней запахнув овчинные куртки, с винтовками на коленях стали ждать.

В лагерных стоянках в долине видны были блуждающие огни, от таверн время от времени доносилось нестройное хоровое пение, но освещенная луной дорога к шахте оставалась пустой. Шон с Даффом сидели рядышком, прислонившись спиной к свежевыкрашенному паровому котлу.

— Интересно, откуда Кэнди все это узнала? — спросил Шон.

— Она все знает. Ее гостиница — центр всего прииска, а у нее всегда ушки на макушке.

Они снова помолчали, потом у Шона родилась еще одна мысль.

— А что, наша Кэнди — барышня хоть куда!

— Это точно, — согласился Дафф.

— Ты женишься на ней, а, Дафф?

— Охренеть! — Дафф выпрямил спину, будто в нее кто-то всадил нож. — Ты что, дружок, чокнулся? А если пошутил, то такие шуточки мне не нравятся.

— Она же души в тебе не чает, я же вижу, да и ты тоже к ней…

Услышав, что Дафф сразу отверг идею женитьбы, Шон облегченно вздохнул. Он ревновал, но не к этой женщине.

— Ну да, у нас с ней общие интересы, не отрицаю… но жениться!

Дафф даже слегка поежился, причем явно не от холода.

— Нет уж, второй раз совершать такую ошибку… что я, дурак, что ли?

Шон удивленно повернулся к нему:

— Так ты был женат?

— И еще как женат! Она у меня была наполовину испанка, наполовину норвежка. Знаешь, этакая гремучая смесь холодного пламени и горячего льда… да еще курила непрерывно. — Воспоминания Даффа приняли какой-то мечтательный оттенок. — Теперь я уже успокоился и даже немножко жалею о тех временах.

— А что там у вас случилось?

— Я ее бросил.

— Почему?

— Вместе у нас было только два занятия, и второе из них — драка. Вот закрою глаза и будто сейчас вижу, как она надувает хорошенькие губки, наклоняется к моему уху и шипит грязные ругательства, а потом — хоп! — и снова в постель, мириться.

— Наверно, тебе не повезло, не ту выбрал. Оглянись вокруг, увидишь миллионы счастливых семей.

— Назови хоть одну, — с сомнением в голосе попросил Дафф.

Снова наступило молчание. Шон думал.

— Чтобы жениться, есть только один хороший повод. Дети, — сказал Дафф.

— Почему, а теплое, дружеское общение? Тоже хороший повод.

— Дружеское? С женщиной? — недоверчиво спросил Дафф. — Такая же чушь, как чесночные духи. К дружбе они не способны. Думаю, так их мамаши воспитывают, тоже, кстати, женщины… Ну как можно дружить с человеком, который подозрительно следит за каждым твоим шагом, который взвешивает, как на весах, каждый твой поступок: он меня любит? Или не любит? — Дафф неодобрительно покачал головой. — Разве может долго продлиться дружба, когда каждый час от тебя требуют доказательств любви? Это же катехизис всякого брака: «Ты меня любишь, милый?» — «Да, дорогая, конечно люблю, радость моя». И ты должен каждый раз говорить это убедительно, иначе — слезы.

Шон усмехнулся.

— Ну да, смешно — обхохочешься, пока сам не попадешь в переплет, — посетовал Дафф. — Вот ты когда-нибудь пробовал говорить с женщиной о чем-нибудь, кроме любви? Они же абсолютно равнодушны ко всему, что тебя интересует. Поначалу, когда в первый раз пытаешься поговорить с ней о деле, это потрясает. Но потом вдруг начинаешь понимать, что она тебя почти не слушает, смотрит на тебя неподвижным взглядом, и сразу становится ясно, что она думает про новое платье или про то, приглашать на обед миссис ван дер Хам или нет. И поэтому ты умолкаешь. И тем самым делаешь вторую ошибку. Это уже знак, знамение, и каждый брак полон таких знамений, читать которые способна только жена.

— Я вовсе не защищаю брак, Дафф, но подумай, может, ты не совсем справедлив и судишь обо всем по своему печальному опыту?

— Выбери любую женщину, надень ей на палец обручальное кольцо, и она станет твоей женой. Первым делом она обволакивает тебя своим тепленьким и мяконьким телом, и это приятно. Потом пытается окутать тебя своими тепленькими, мяконькими мыслишками, а это уже не так приятно. Она не умеет делиться, не умеет дарить, она хочет только обладать тобой, она виснет на тебе как гиря и душит в объятиях. Сами по себе отношения мужчины и женщины неинтересны, но они неизбежно подчиняются закону, который придумала природа по одной простой и важной причине: мы должны размножаться. Но чтобы достичь результата, всякая любовь — Ромео и Джульетта, Бонапарт и Жозефина здесь не исключение — ведет нас к исполнению простейшей биологической функции. А ведь это такая малость — такой скоротечный и обыденный акт. И, кроме этого, у мужчины и женщины нет ничего общего: они мыслят по-разному, чувствуют по-разному и интересы у них разные. Откуда здесь может взяться дружба?

— По-моему, ты нарисовал неполную картину. Разве это все, что есть между ними? — спросил Шон.

— Когда-нибудь сам увидишь. Природа со своей озабоченностью проблемой воспроизводства вложила в разум мужчины заглушку, она сделала его глухим к советам более опытных товарищей, сделала ему прививку от них. Придет твое время, пойдешь на виселицу с песней на устах.

— Ты меня пугаешь.

— Больше всего меня здесь угнетает однообразие, скука, чертова рутина.

Дафф беспокойно поерзал, потом снова откинулся спиной на котел.

— По мне, интересные взаимоотношения между людьми те, где сторонникам равенства полов делать нечего: между братьями, между врагами, между хозяином и слугой, между отцом и сыном, между мужчинами.

— То есть гомосексуальные?

— Нет, это просто шаг в сторону, там все то же самое, все те же проблемы. Когда человек обретает друга, он делает это не по стихийному, слепому влечению, это его свободный выбор. Всякая дружба имеет свои особенности, заканчивается по-разному или же длится вечно. Здесь ты не связан никакими цепями, никакими ритуалами или контрактами. Ради друга не надо бросать всех остальных, ты не обязан постоянно говорить о своей дружбе, торжественно изрекать о ней какие-то слова, другом не надо непрерывно восхищаться.

Дафф встал, чтобы размять затекшие ноги.

— Вот за это я и люблю жизнь, — подытожил он. — Кстати, который час?

Шон достал часы, наклонил циферблат к лунному свету:

— Уже за полночь… похоже, никто не придет.

— Придут, куда денутся. У нас золото, а тут тоже срабатывает стихийное влечение. Обязательно явятся. Вопрос только — когда.

Огни в долине бледнели и гасли один за другим. Густые, звучные голоса поющих зулусов, прячущихся в траншее, умолкли. Поднялся прохладный ветерок и зашевелил травой. Шон с Даффом продолжали сидеть, то погружаясь в дремоту, то затевая тихий разговор, и ждали, когда кончится ночь.

Небо посветлело, потом окрасилось розовым цветом. Где-то у Госпитального холма залаяла собака, ее поддержала другая.

Шон встал, желая размяться. Потянувшись, он бросил взгляд в сторону лагеря Ферриерас — и увидел их. Черное движущееся пятно всадников, заполонивших дорогу. Они ехали, не поднимая пыли на прибитой росой земле. Вот они растянулись, пересекая Наталь-Спрейт, потом сбились в кучу на другом берегу и двинулись дальше.

— Мистер Чарливуд, к нам гости пожаловали.

Дафф мгновенно вскочил на ноги:

— Возможно, сначала они поедут не к нам, а на «Бур[28] и гудок».

— Увидим, когда подъедут к развилке. А пока подготовимся. Мбежане! — крикнул Шон, и из траншеи высунулась черная голова.

— Нкози?

— Проснулся? Они на подходе.

В черноте прорезалась белоснежная улыбка.

— Все проснулись.

— Тогда спускайтесь и ждите там, пока я не подам голос.

Пятеро наемников лежали животом на траве, у каждого под рукой — только что распечатанная коробка с патронами. Шон поспешил обратно к Даффу, и они затаились за паровым котлом.

— Консервную банку отсюда хорошо видно. Можешь в нее попасть?

— С закрытыми глазами, — ответил Шон.

Передние всадники подъехали к развилке и не задумываясь повернули в сторону «Глубинного горизонта», а добравшись до подъема, пришпорили лошадей. Шон положил ствол винтовки на котел и взял на мушку серебристое пятнышко.

— Какова ситуация с точки зрения закона, а, Дафф? — полушепотом спросил он.

— Они только что пересекли границу нашей земли, официально теперь они правонарушители, — строго проговорил Дафф.

Одна из лошадей во главе группы переступила через жестянку, и Шон выстрелил. В полнейшей утренней тишине выстрел прозвучал до неприличия громко, и всадники тревожно задрали голову. Внезапно земля под ними вздыбилась, и бурое облако взметнулось к небу. Когда пыль рассеялась, на дороге предстала куча-мала поверженных наземь лошадей и людей. Крики достигли самого гребня хребта.

— Черт меня побери! — выдохнул Шон, потрясенный масштабом нанесенного урона.

— Может, добавить еще, хозяин? — спросил один из наемников.

— Нет, — быстро ответил Дафф. — Хватит с них и так.

Началось беспорядочное бегство: всадники, лошади без всадников, пешие — все бросились по долине прочь. Увидев, что лежать на дороге осталось всего с полдюжины людей и несколько лошадей, Шон облегченно вздохнул.

— Ну что, легче небось пятерку фунтов ты еще в жизни не зарабатывал, — сказал Дафф одному из наемников. — Думаю, сейчас можете сходить домой и позавтракать.

— Погоди-ка, Дафф, — сказал Шон.

Он протянул руку вслед убегающим. Оставшиеся в живых уже достигли развилки, но там их остановили двое верховых.

— Смотри, эти двое пытаются развернуть их обратно.

— А давайте заставим их принять правильное решение, из винтовки их еще можно достать.

— Сейчас они не на нашей территории, — не согласился Шон. — Кто хочет на шею веревочный галстук?

Они смотрели, как те из синдиката, кому на сегодня хватило, скрылись из виду в сторону палаточных городков, а остальные скучились на перекрестке в плотную толпу.

— Надо было всыпать им как следует, когда была возможность, — беспокойно проворчал один из наемников. — А теперь они вернутся… посмотрите на этого урода: вещает им что-то, словно он им папашка.

А те спешились, рассыпались по полю и осторожно двинулись вверх по склону. Помедлив немного перед пограничными столбиками, рванули наверх, на бегу выдергивая столбики из земли.

— Все вместе, по команде, джентльмены, будьте добры.

Шон скомандовал «пли!» — и семь винтовок дали залп. Подъем был длинный, и нападающие — их было человек тридцать — пригнулись и завиляли из стороны в сторону. Сперва результата от стрельбы не было заметно, но по мере сокращения расстояния атакующие начали падать.

Склон по диагонали пересекала неглубокая трещина, и как только тот или другой из синдиката добегал до нее, тут же прыгал вниз, а оказавшись в безопасности, тут же принимался оживленно палить в ответ. Пули рикошетом отскакивали от деталей агрегата, оставляя на них яркие отметины.

А тут еще зулусы во главе с Мбежане своими криками добавляли в ход боя бестолковщины.

— Нкози, давай мы уже пойдем на них!

— Они же совсем близко, давай!

— Успокойтесь, придурки, под этим огнем вы все поляжете!

— Ну-ка, прикрой меня, Шон, — прошептал Дафф. — Я зайду к ним сбоку и угощу динамитными шашками.

Шон схватил его за руку, впившись пальцами так, что Дафф поморщился:

— Сделаешь хоть один шаг — разобью об твою башку приклад. Такой же придурок, как эти черные. Давай стреляй, а я в это время подумаю.

Шон высунулся из-за котла и тут же отпрянул — в котел громко ударила пуля, оставив след на металле всего в нескольких дюймах от его уха. Он уставился на свежую краску перед собственным носом, затем уперся в котел плечом, и махина слегка покачнулась. Дафф внимательно наблюдал за ним.

— Давай-ка угостим их вместе, — сказал ему Шон. — Мбежане со своими кровожадными нехристями покатят перед нами котел. Джентльмены нас прикроют, и все пройдет как по маслу.

Шон вызвал зулусов и объяснил им задачу. Им замысел очень понравился, о чем возвестил дружный хор одобрительных возгласов. Толкаясь, они занимали места, чтобы двигать котел. Шон с Даффом напихали за пазуху побольше самодельных гранат и подожгли два коротеньких куска просмоленной веревки.

Шон кивнул Мбежане.

— Где же дети зулусов? — пронзительным голосом затянул Мбежане старинную песню, зачином которой служил этот риторический вопрос.

— Здесь, — отвечали его верные воины и, упершись в котел, приготовились толкать.

— Где же копья зулусов?

— Здесь.

— Ярко ль блестят копья зулусов?

— Ярче солнца.

— Голодны ли копья зулусов?

— Голодней саранчи.

— Так возьмем и накормим их сытно!

— Йех-бо! — взрывом прозвучал этот ответ, и под напором черных плеч котел медленно покатился.

— Йех-бо! — Еще один медленный, словно неохотный, оборот.

— Йех-бо! — Котел двинулся более охотно.

— Йех-бо! — Его подхватила сила тяжести, он тяжело запрыгал по склону вниз, зулусы бежали следом.

Огонь из трещины усилился чуть ли не вдвое и градом забарабанил по огромному металлическому цилиндру. Пение зулусов тоже изменилось, темп ускорился, прежде низкие голоса стремительно взлетели вверх, так что кровь леденела в жилах. От этого безумного, страшного взвизгивания у Шона самого мурашки побежали по спине, волной нахлынули воспоминания, но они только воспламенили его. Он не смог удержаться, подхватил этот визг и подбросил первую гранату с горящей веревкой — она взлетела по высокой дуге, разбрасывая искры, и взорвалась прямо над вражеским укрытием. Он бросил вторую. Бабах, бабах! Дафф не отставал от него. Котел перевалился через край расселины и в облаке пыли остановился. Зулусы попрыгали за ним, с визгом рассыпались в разные стороны, и тут уж их ассегаям нашлась работенка. Синдикатские дрогнули, как безумные повыскакивали из ложбины и бежали, а зулусы разили их копьями на бегу.

Когда подоспел Франсуа с пятьюдесятью вооруженными землекопами, битва была закончена.

— Возьми своих ребят, и двигайтесь к палаткам. Прочешите их вдоль и поперек. Нам нужны все, кто сумел удрать, — сказал Дафф. — Пора установить на этом прииске закон и порядок.

— Да как мы их узнаем, тех, кто здесь был? — спросил Франсуа.

— Очень просто. Белые лица и потные рубахи, вот и все, — ответил Дафф.

Франсуа и его люди ушли, а Шон с Даффом занялись уборкой поля боя. Лошадей, которые пострадали от взрыва, пришлось пристрелить. Подобрали более дюжины тел в ложбине и по склону ниже. Двое из них были зулусами. Раненых, а их оказалось много, посадили в фургон и отвезли в гостиницу к Кэнди.

Когда они туда прибыли, уже перевалило за полдень. Фургон с трудом проехал сквозь толпу и остановился перед гостиницей. Казалось, здесь собралось все население прииска. Толпа окружала крохотную открытую площадку, где Франсуа охранял своих арестованных.

Франсуа был так возбужден, что казалось, сейчас с ним будет истерика. Отгоняя толпу, он кричал и угрожающе размахивал ружьем. Потом отскочил назад и ткнул двустволкой одного из арестованных.

— Сволочи! — орал он. — Хотели отнять наши участки!

Тут он увидел сидящих на козлах Даффа и Шона:

— Дафф, слышь, Дафф, мы их поймали! Всю эту банду взяли!

Толпа почтительно сдала назад, испугавшись угрожающей двустволки, и даже Шон вздрогнул, когда на секунду стволы ружья уставились прямо на него.

— Вижу, вижу, Франсуа, — попытался успокоить его Дафф. — И скажу тебе, не часто мне приходилось видеть так хорошо сделанную работу.

Пленники Франсуа были крепко-накрепко по рукам и ногам связаны веревками, так что и шевелить-то могли только головой, а для вящей надежности к ним был приставлен старатель с заряженной винтовкой.

Дафф сошел с козел.

— Может, немного ослабить веревки, как думаешь? — с сомнением спросил он.

— Да, и потом они все разбегутся! — возмутился Франсуа.

— Далеко не убегут.

— В общем-то, да, пожалуй…

— Еще полчаса, и они схлопочут гангрену. Смотри, у этого вся рука уже синяя.

Франсуа неохотно уступил и приказал своим развязать пленников.

Дафф пробился сквозь толпу и взошел на ступеньки гостиницы. Глядя на собравшихся, он поднял руки, призывая к тишине.

— Сегодня было убито много народу, — сказал он, — и мы не хотим, чтобы это случилось еще раз. И я не вижу иного пути, чтобы предотвратить такое: эти люди должны получить по заслугам.

В ответ раздались одобрительные крики, и громче всех кричал Франсуа.

— Но мы должны сделать это как полагается. Я предлагаю избрать комитет, который будет заниматься этим делом, а также решать другие проблемы, возникающие на прииске. Скажем так, десять членов комитета плюс председатель.

Снова крики одобрения.

— Назовем его «Комитет старателей»! — крикнул чей-то голос, и толпа с энтузиазмом приняла это название.

— Хорошо, пусть будет «Комитет старателей». А теперь нам нужен председатель. Есть предложения?

— Мистера Чарливуда! — заорал Франсуа.

— Да, Даффа, он как раз подходит!

— Да, да, Чарливуда!

— Другие предложения есть?

— Нет! — заревела толпа.

— Спасибо, джентльмены, — улыбнулся Дафф. — Благодарю вас за оказанную мне честь. А теперь десять членов.

— Джок и Тревор Хейны!

— Карл Локткампер!

— Франсуа дю Туа!

— Шон Кортни!

Всего было выдвинуто пятьдесят кандидатов. Дафф отказался от подсчета голосов, поэтому комитет выбирали аплодисментами. Он выкрикивал имя кандидата и судил по силе реакции на него. Шон и Франсуа попали в число избранных. На веранду вытащили стол, стулья, и Дафф занял место председателя. Постучав по графину с водой, он призвал к тишине, объявил, что первое заседание Комитета старателей открыто, и немедленно оштрафовал трех человек из толпы, на десять фунтов каждого, за то, что они во время собрания открыли стрельбу, проявив вопиющее неуважение к комитету. Штрафы были сразу же уплачены, и надлежащая атмосфера серьезности установлена.

— Попрошу мистера Кортни изложить версию обвинения.

Шон встал, вкратце рассказал об утренней битве.

— Вы сами там были, ваша честь, и все видели своими глазами, — закончил он.

— Да, видел, — согласился Дафф. — Благодарю вас, мистер Кортни. Мне кажется, ваше описание событий было довольно точным. А теперь, — он посмотрел на арестованных, — кто выскажется в вашу защиту?

Прошла минута возни и перешептываний, потом они вытолкнули перед собой одного из своих. Он стащил с головы шляпу и густо покраснел.

— Ваша милость… — начал он и остановился, переминаясь от смущения с ноги на ногу. — Ваша милость… — попробовал он еще раз.

— Вы это уже говорили.

— Не знаю точно, с чего начать, мистер Чарливуд… то есть ваша честь, сэр.

Дафф снова обратил взор на арестованных:

— Может, хотите выбрать другого?

Первого защитника с позором убрали, и перед лицом комитета предстал свеженький. Задора в нем оказалось больше.

— Вы, ублюдки, вы не имеете права так поступать с нами, — начал он и тут же был оштрафован на десять фунтов. Он сделал еще попытку, но на этот раз был несколько учтивее. — Ваша честь, так обращаться с нами нельзя. Мы были в своем праве, новое постановление, понимаешь, и все такое… то есть я хочу сказать, эти прежние права были незаконные больше… теперь вот… разве не так? Мы просто пришли, мирно, если хотите… старые права незаконные, и мы были в своем праве делать, что мы сделали. А потом вы, ублюдки… то есть я хочу сказать, ваша честь… взорвали нас динамитом, а как мы имели право защищаться, ну то есть… если уж на то пошло… разве не так, сэр?

— Блестящая речь защиты, искуснейшим образом исполненная. Ваши парни должны благодарить вас за это, — похвалил его Дафф. — Ну а теперь ваше мнение, джентльмены. Виновны или невиновны?

— Виновны, — все вместе произнесли члены комитета, а Франсуа для вящей убедительности добавил:

— Грязные засранцы, черт бы меня побрал!

— Теперь обсудим приговор.

— Вздернуть сукиных сынов! — крикнул кто-то в толпе, и сразу же настроение ее изменилось. Толпа глухо заворчала, и этот звук предвещал недоброе.

— Ребята, я же плотник, я в два счета сооружу вам прекрасные виселицы!

— Нечего тратить на них хорошую древесину! На дереве повесить, и все тут!

— Тащи веревки!

— Вяжи их!

Толпа угрожающе надвинулась, все словно обезумели, идея самосуда овладела ими. Тогда Шон выхватил у Франсуа ружье и вскочил на стол:

— Стойте, черт подери! Пристрелю первого, кто хоть пальцем притронется к ним до вынесения приговора суда!

Толпа замерла, и Шон воспользовался своим преимуществом:

— С такого расстояния я не промахнусь. Ну давай, кто желает попробовать, здесь у меня два заряда картечи. Разорвет пополам, не сомневайтесь.

Продолжая недовольно роптать, толпа отхлынула.

— Вы что, забыли, что в этой стране существует полиция и закон запрещает убийство? Повесите их сегодня — завтра настанет ваш черед.

— Вы правы, мистер Кортни, это будет бесчеловечное, бессердечное убийство, и все. Вот что это будет, — запричитал адвокат арестованных.

— А ты там заткнись, дурак чертов! — гаркнул на него Дафф, и кто-то в толпе засмеялся.

Смех подхватили другие, и Дафф с облегчением вздохнул. Еще немного — и неизвестно, что могло случиться.

— Да вымазать их смолой и вывалять в перьях! — крикнул кто-то.

Дафф усмехнулся:

— А что, это мысль! Кто может выставить на продажу несколько бочек смолы? — Он оглядел толпу. — Нет предложений? Что ж, придется придумать что-нибудь еще.

— У меня есть десять бочонков красной краски, тридцать шиллингов за каждый, привозная, хорошего качества!

Дафф узнал говорившего: это был торговец, открывший магазин товаров повседневного спроса возле палаточного городка Ферриерас.

— Мистер Тэрри предлагает краску. Что скажете?

— Нет, слишком легко отделаются, не пойдет!

— Делаю скидку: двадцать пять шиллингов!

— Нет, засунь свою краску сам знаешь куда!

В толпе раздались свистки.

— Прокрутить на колесе дьявольской рулетки! — прокричал еще один голос, и толпа одобрительно зашумела.

— Правильно, на колесо их!

— Крутится, вертится колесо, где остановится, не знает никто! — заревел бородатый старатель с крыши хибары за дорогой.

Толпа завопила.

Шон посмотрел на Даффа: улыбка с его лица исчезла. Он взвешивал предложение в уме. Если их снова остановить, им это может надоесть и они попробуют рискнуть, несмотря на ружье. А ему рисковать нельзя.

— Ну хорошо. Если вы сами этого хотите.

Он повернулся к напуганной кучке арестованных:

— Суд постановил приговорить вас к дьявольской рулетке на срок один час, чтобы потом вашего духу больше на прииске не было… кого поймаем — тому еще час рулетки. Раненые от первой части приговора освобождаются. Думаю, они и так получили свое. За отбытием наказания будет наблюдать мистер дю Туа.

— Нам бы лучше краску, мистер Чарливуд, — взмолился адвокат приговоренных.

— Не сомневаюсь, — тихо ответил Дафф, но толпа уже тащила их в открытое поле за гостиницей.

У большинства из них были собственные участки, и им очень не нравились те, кто захватывает чужие.

Шон спрыгнул со стола.

— Теперь пойдем выпьем, — предложил ему Дафф.

— Смотреть не пойдешь? — спросил Шон.

— Да я уже раз видел в Кейптауне, мне хватит.

— А как это происходит?

— Сходи посмотри. Подожду тебя в «Светлых ангелах». Если выдержишь час, я очень удивлюсь.

Когда Шон присоединился к толпе, из палаточных городков уже пригнали фургоны и выстроили их в шеренгу. Люди суетились вокруг, прилаживали домкраты под оси больших задних колес: надо было приподнять их над землей, чтобы они свободно вращались. Потом к колесам подвели осужденных, по одному на фургон. Добровольцы подняли их и держали на весу, пока другие привязывали их руки и ноги к колесам; спина, таким образом, лежала на оси, и с раскинутыми руками и ногами они были похожи на выброшенных на берег морских звезд. Франсуа торопливо прошел вдоль фургонов, проверяя веревки и на каждое колесо назначая по четыре старателя: двоих для начала экзекуции, еще двоих им на смену, когда те устанут. Дойдя до конца шеренги, он вернулся к центру, вынул из кармана часы, засек время и скомандовал:

— Внимание… пошел! Давайте, kerels![29]

Колеса двинулись, сначала медленно, потом все быстрее, набирая скорость. Наконец завертелись так быстро, что очертания привязанных слились в одно пятно.

— Крутится, вертится колесо! Крутится, вертится колесо! — радостно скандировала толпа.

На другом конце шеренги фургонов раздался взрыв хохота. Там уже кого-то стало тошнить, рвота била из него струей, разлетаясь желтыми искрами, как огненное колесо. Потом то же самое случилось с другим, третьим… Слышно было, как их выворачивало наизнанку, как они захлебывались рвотой, которая шла уже через ноздри. Шон постоял еще с минутку, но, когда у наказанных в желудках уже почти ничего не осталось, отвернулся и, сам борясь с позывами рвоты, двинул прямиком к «Светлым ангелам».

— Ну как, понравилось? — спросил Дафф.

— Налей лучше бренди, — ответил Шон.

9

С учреждением Комитета старателей, который отправлял какое-никакое правосудие, в палаточных городках воцарилось некое подобие порядка. Президенту Крюгеру не очень-то хотелось заниматься охраной правопорядка в этом осином гнезде бандитов и головорезов, быстро растущем за пределами его столицы, и он удовольствовался засылкой туда шпионов и в остальном предоставил старателям самим заботиться о спасении своих душ. В конце концов прииск этот был не особенно перспективен; не исключалась возможность, что через год это место снова станет столь же пустынным, как и девять месяцев назад. Президент мог позволить себе подождать, так что Комитет старателей получил его негласную поддержку.

Пока муравьи-старатели работали, копали жилу кирками, лопатами, рвали динамитом, саранча, просиживая в барах и пивных, ждала своего часа. До сих пор реальное золото давала только дробилка на «Буре и гудке», и только Градски и дю Туа знали, сколько золота она вырабатывает. Градски был все еще в Кейптауне, добывал капитал, а Франсуа вопросов ее производительности ни с кем, даже с Даффом, не обсуждал.

Прииск жил только слухами, которые менялись, как картинки в калейдоскопе. То пошел слух, что жила ушла на пятьдесят футов в глубину, а буквально на следующий день в тавернах только и разговоров было, что братья Хейнс углубились на сто футов и находят самородки размером с мушкетную пулю. Но точно никто ничего не знал, хотя верить готовы были всему.

На «Глубинных горизонтах» Дафф с Шоном продолжали упорно трудиться. Дробильная машина уже стояла на бетонном фундаменте, и ее открытые челюсти готовы были пережевывать породу. Двадцать вспотевших зулусов с песнями поставили на основание паровой котел. Установили медные столы, их уже можно было смазывать ртутью. Беспокоиться о том, что происходит с жилой, или о том, насколько быстро тают денежки в поясном кошельке Шона, не было времени. Днем работали, ночью спали — только в этом состояла их жизнь. Дафф теперь ночевал в палатке вместе с Шоном, и Кэнди осталась на своих пуховых перинах одна.

Двадцатого ноября запустили паровой котел. Усталые, с мозолями на руках, измотанные тяжким трудом, исхудалые, они стояли рядышком и смотрели, как стрелка манометра ползет вверх и наконец доходит до красной линии на самом верху.

— Ну вот, по крайней мере, теперь у нас есть мощности, — проворчал Дафф и кулаком ткнул Шона в плечо. — Ну что стоишь, пришел на воскресный пикник, что ли? Шевелись, парень, у нас работы невпроворот.

Второго декабря они в первый раз дали дробилке вкусить камня и смотрели, как измельченная скала плывет на столы для образования амальгамы. Шон радостно обхватил Даффа руками за шею, словно хотел провести захват Нельсона, но Дафф двинул его в живот и натянул ему шляпу на глаза. За ужином они выпили по стакану бренди, немного посмеялись, и на этом все. Праздновать больше не было сил. С этой минуты им по очереди следовало постоянно обслуживать это железное чудовище. Дафф взял на себя первую ночную смену, и когда Шон наутро явился сменять его, то увидел, что его компаньон едва стоит на ногах и глаза ввалились в почерневшие глазницы.

— По моим прикидкам, мы пропустили через нее десять тонн камня. Самое время очистить столы и посмотреть, сколько золота получилось.

— Шел бы ты лучше спать, — проворчал Шон, но Дафф не послушался:

— Мбежане, веди сюда парочку своих дикарей, надо поменять столы.

— Послушай, Дафф, не горит ведь, часом раньше, часом позже… Иди лучше спать.

— Хватит трындеть — хуже, чем жена, честное слово.

Шон пожал плечами:

— Ладно, будь по-твоему; только покажи, как это делается.

Они переключили поток измельченной руды на второй, заранее подготовленный стол. Дафф, орудуя широкой лопаткой, соскреб ртуть с медной поверхности первого стола в шар размером с кокосовый орех.

— Ртуть вбирает в себя крохотные частички золота, — работая, объяснял он Шону, — а крупинки камня — нет, они уходят в отвал. Конечно, не все золото, часть его попадает в отходы.

— А как потом достать золото из ртути?

— Помещаешь все в реторту, выпариваешь ртуть, а золото остается.

— Тут же нужна чертова прорва ртути, где ее наберешься?

— Да нет, пары конденсируются, собираешь и снова используешь. Пошли, покажу.

Дафф отнес шар амальгамы в сарай, поместил в реторту и зажег паяльную лампу. Шар растаял и начал кипеть. Они молча наблюдали, как понижался в реторте уровень ртути.

— Ну и где золото? — не выдержал Шон.

— Да заткнись ты! — огрызнулся Дафф, но тут же извинился за грубость: — Прости, дружок, я сегодня немножко не в форме.

Остатки ртути испарились, и вот оно, желтое, сверкающее пятнышко расплавленного металла. Капелька размером с горошину. Дафф погасил паяльную лампу, и какое-то время оба не говорили ни слова.

— И это все? — спросил наконец Шон.

— Да, друг мой, это все, — устало согласился Дафф. — Что бы ты хотел из него сделать? Пломбу на зуб, например?

Он повернулся к двери. Во всей его сгорбленной фигуре чувствовалось изнеможение.

— Теперь твоя очередь… Дробилка должна работать, иначе мы с песнями пойдем ко дну.

10

Рождественский ужин прошел невесело. Праздник отмечали в гостинице Кэнди. Оба пользовались там кредитом. Даффу она подарила золотое кольцо с печаткой, а Шону — коробку сигар. Шон еще ни разу не курил, но теперь, вдыхая в легкие ядовитый дым, ощущал даже некоторое мазохистское удовольствие. Столовая гудела от мужских голосов, весело звенели ножи с вилками, в воздухе стоял густой запах еды и табачного дыма, и только в одном уголке было тихо: там, словно выброшенные на необитаемый остров, сидели Шон, Дафф и Кэнди.

Шон поднял бокал.

— С Рождеством! — проговорил он замогильным голосом, глядя на Даффа.

— И тебя тоже, — отозвался Дафф, оскалившись, как мертвец.

Они выпили. Потом Дафф встрепенулся, явно желая говорить:

— Послушай, скажи еще раз, сколько у нас осталось? Мне так нравится, как ты это говоришь, у тебя прекрасный голос, ты бы мог играть Шекспира.

— Три фунта шестнадцать шиллингов.

— Вот-вот, именно, именно, три фунта и шестнадцать шиллингов… а теперь, чтобы я совсем ощутил праздничное настроение в Рождество, скажи, сколько мы должны?

— Давай лучше еще выпьем, — попытался сменить тему Шон.

— А что, давай, спасибо.

— Послушайте вы, оба! Может, хоть сегодня забудем об этом? — взмолилась Кэнди. — Я думала, посидим, отпразднуем, все будет хорошо, будет такой приятный вечер… смотрите, а вот и Франсуа! Эй, Франсуа, мы здесь!

Щегольски разодетый Франсуа пробился к их столику:

— С Рождеством вас, ребята! Давайте я вас угощу!

— Как это хорошо, что ты с нами, — сказала Кэнди, целуя его. — Как дела? Хорошо выглядишь.

Франсуа сразу как-то вдруг посерьезнел:

— Странно, что ты это говоришь, Кэнди. Если честно, меня кое-что беспокоит.

Он опустился на свободный стул и похлопал себя по груди:

— Сердце что-то стало пошаливать… Между прочим, я давно ждал, что это случится. И вот вдруг вчера, я как раз был в дробильне, вот так просто стою себе, ну, понимаете… И — на́ тебе! Будто клещами сжало. Я вздохнуть не мог… в общем, плохо дело. Я, естественно, помчался в палатку, посмотрел у себя в книжке. Страница восемьдесят три. Под заголовком «Заболевания сердца».

Он грустно покачал головой:

— Очень это меня беспокоит. Вы же знаете, я и раньше здоровьем не отличался, а вот теперь еще это.

— Господи, — запричитала Кэнди, — не могу это больше слушать… и ты туда же…

— Простите, друзья, я сказал что-то не так?

— Нет-нет, спасибо тебе, поддержал за нашим столом праздничное настроение. — Она указала на Шона с Даффом. — Ты только посмотри на эти счастливые лица… Прошу прощения, мне надо приглядеть на кухне.

Она ушла.

— В чем дело, старик, а? Слышишь, Дафф?

Дафф снова продемонстрировал всем, как скалится мертвец, и повернулся к Шону:

— Этот человек хочет знать, в чем дело… так скажи ему.

— Три фунта шестнадцать шиллингов, — сказал Шон.

Франсуа явно был озадачен.

— Не понимаю, — признался он.

— Он хочет сказать, что мы на мели… совсем на мели.

— Gott, мне очень жаль это слышать, Дафф. Я думал, у вас все идет хорошо. Я же слышал, дробилка у вас весь месяц работала без остановки, и был уверен, что вы уже богачи.

— Работала, тут ты прав, и мы набрали столько золота, что можно блоху подковать.

— Но почему, черт возьми? Ты же разрабатываешь Ведущую жилу, разве нет?

— Я начинаю думать, что эта твоя Ведущая жила — бабушкины сказки.

Франсуа задумчиво уставился в свой стакан:

— На какой вы сейчас глубине?

— Один шурф идет под уклоном на пятьдесят футов.

— И что, никаких признаков Ведущей?

Дафф покачал головой.

— Ты пойми, когда я в первый раз тебе про это рассказывал, бо́льшая часть всего, что я наговорил, были просто предположения.

Дафф кивнул.

— А теперь я об этом знаю немного больше. Я тебе сейчас кое-что скажу, но помни: только тебе одному. Если это выйдет наружу, я потеряю работу, понимаешь?

Дафф снова кивнул.

— До сих пор Ведущая была обнаружена только в двух местах. У нас, на «Буре и гудке», и недавно мне стало известно, что братья Хейнс на нее наткнулись в шахте «Кузен Джок». Давай нарисую.

Он взял нож и стал чертить на подливе, покрывающей дно тарелки Шона.

— Вот здесь Ведущая идет довольно прямо. Вот здесь я, здесь «Кузен Джок», а вот здесь между нами ты. Мы оба нашли Ведущую, а ты нет. Я предполагаю, что она все равно где-то здесь, ты просто не знаешь, где искать. В самом дальнем конце участка «Бура и гудка» Средняя и Ведущая идут почти параллельно, между ними два фута, но, когда они доходят до границы «Кузена Джока», между ними снова пятьдесят. Мне кажется, эти две жилы образуют как бы такой длинный лук, вот так, — продолжал рисовать он. — Средняя — это тетива, а Ведущая — плечо его дуги. Говорю тебе, Дафф, если ты будешь копать под правильным углом к Средней жиле, обязательно найдешь, а когда найдешь, с тебя стакан.

Слушали они его мрачно, а когда Франсуа закончил, Дафф откинулся на спинку стула.

— Если бы знать это месяц назад! А сейчас где взять денег, чтобы копать новый шурф, да еще чтобы дробилка постоянно работала?

— Может, продать часть оборудования? — предложил Шон.

— Да нам оно самим нужно — каждая лопата, каждый лом. А поди продай хоть одну лопату — на нас сразу набросится стая кредиторов, как волки завоют: мол, отдавайте наши денежки.

— Я бы дал вам взаймы, если бы было что, но сами знаете, сколько мне платит мистер Градски. — Франсуа пожал плечами. — Вам нужно около двух сотен. А у меня их нет.

Вернулась Кэнди, как раз вовремя, чтобы услышать последнюю фразу Франсуа.

— О чем это вы? — спросила она.

— Сказать ей, Франсуа, как думаешь?

— Ну, если ты думаешь, что это пойдет на пользу.

Кэнди выслушала, немного подумала.

— Вообще-то, я недавно потратилась, прикупила под Йоханнесбургом десять участков земли, в Гаверн-Виллидж — это в долине, так что денежек у меня маловато. Но фунтов пятьдесят могу одолжить, если это поможет делу.

— Никогда не занимал денег у женщин, ну что ж, лиха беда начало. Кэнди, я тебя обожаю.

— Хотелось бы, чтобы это было правдой, — отозвалась Кэнди, но, к счастью для Даффа, он этого не услышал.

— Нам нужно еще полторы сотни — ваши предложения, джентльмены, — торопливо проговорил он.

Повисло долгое молчание. Потом Дафф посмотрел на Шона, и рот его разъехался до ушей.

— Не говори, дай-ка я угадаю, — опередил его Шон. — Хочешь продать меня на племя?

— Близко, но не совсем. Как у тебя со здоровьем, дружок?

— Спасибо, хорошо.

— Силенки хватает?

— Хватает.

— Храбрости молодецкой?

— Ну хватит, Дафф, говори. Что-то не нравится мне, как блестят твои глазки.

Дафф достал из кармана блокнот и огрызок карандаша и что-то написал. Потом вырвал листок и вручил его Шону:

— Вот эти объявления мы развесим в каждой таверне прииска.

Шон прочитал:

Первого января, в первый день нового года, чемпион Трансваальской Республики в тяжелом весе мистер Шон Кортни вызывает на бой любого, желающего с ним сразиться. Бои будут проходить на площади перед «Кэндис-отелем». Приз победителю — пятьдесят фунтов стерлингов. Плата с каждого зрителя — два шиллинга. Добро пожаловать.

Кэнди читала записку, глядя ему через плечо. Она так и взвизгнула от удовольствия:

— Замечательно! Так, придется нанять еще пару-тройку официантов, чтобы подавать напитки, и еще я приготовлю легкий завтрак. Думаю, мне тоже можно брать по два шиллинга с человека, как считаете?

— А я займусь объявлениями, — вставил Франсуа, которого в этом деле вряд ли кто мог переплюнуть. — И еще пошлю двух парней, чтобы приготовили ринг.

— Дробилку до Нового года останавливаем: Шону надо как следует отдохнуть. Только легкие тренировки, ни капли спиртного, конечно, и побольше спать.

— Ага, вы уже все устроили… а у меня спросили? — поинтересовался Шон. — Мне осталось только покорно выйти и ждать, когда из меня сделают отбивную?

— Мы же для тебя стараемся, дурень. Мы хотим, чтобы ты стал богатый и знаменитый.

— Благодарю, благодарю вас от всей души.

— Ты же любишь драться, разве нет?

— Это когда настроение плохое.

— Не волнуйся, я придумаю для тебя таких обзывалок, что сразу настроишься.

11

— Как самочувствие? — В течение утра Дафф уже в шестой раз задавал этот вопрос.

— Пять минут прошло — никаких изменений, — утешил его Шон.

Достав из кармана часы, Дафф посмотрел на них, поднес к уху и удивился: надо же, тикают.

— Претенденты уже выстроились на веранде. Я сказал Кэнди, чтобы угостила их — пускай выпьют как следует, пусть пьют сколько хотят и бесплатно. Каждая минута, пока мы здесь ждем, дает им еще одну возможность принять на грудь. Входную плату собирает Франсуа, я дал ему свой саквояж. Ты побеждаешь — ставки тоже идут туда. Мбежане я поставил сразу за гостиницей. Если начнется заваруха, один из нас перебросит сумку ему, а там поди найди его в высокой траве.

Шон лежал на кровати Кэнди, растянувшись во весь рост и заложив руки за голову.

— План у тебя, конечно, идеальный, тут ничего не скажешь. Но пока, умоляю, помолчи. Ты меня нервируешь.

Дверь с грохотом распахнулась, и Дафф пулей соскочил со стула. В дверях, держась за грудь, тяжело и часто дыша, стоял Франсуа.

— Сердце, — прошептал он. — Мое сердце этого не выдержит.

— Что там такое? — спросил Дафф.

— Мы собрали больше пятидесяти фунтов. Но на крышах тоже полно народу, и они не платят. Всякий раз, когда я к ним обращаюсь, в меня швыряют бутылками.

Кивком Франсуа показал на окно:

— Вы только послушайте.

Шума толпы тонкие стены гостиницы почти не заглушали.

— Они не хотят больше ждать… Шон, тебе лучше выйти, а то они сами начнут тебя искать.

— Я готов, — сказал Шон и встал.

Франсуа помялся, переступая с ноги на ногу:

— Послушай, Дафф, помнишь Фернандеса, ну, того португальца из Кимберли?

— Этого еще не хватало! — догадался Дафф. — Только не говори, что он тоже здесь.

Франсуа закивал:

— Я не хотел тебя беспокоить, но дело в том, что несколько местных скинулись и отправили ему телеграмму. Он сел на скорый дилижанс и полчаса назад был уже здесь. Я надеялся, что не успеет, но… — Он пожал плечами.

Дафф сокрушенно посмотрел на Шона:

— Не повезло, дружок.

Франсуа попытался смягчить удар:

— Я сказал ему, что желающих у нас очередь. Он шестой, так что в любом случае пару сотен Шон успеет настрогать… а потом мы всегда можем сказать, что чемпион устал, с него и так хватит, и закроем турнир.

Шон слушал с большим интересом:

— А что, этот ваш Фернандес — опасный громила?

— Когда придумали это слово, имели в виду как раз его, — объяснил ему Дафф.

— Пошли, посмотрим.

Шон первым вышел из спальни и направился к выходу.

— Ну что, весы для взвешивания достал? — спросил Дафф у Франсуа, когда они поспешали за Шоном.

— Нет, при прииске таких весов не нашлось, самые большие только на полторы сотни фунтов… зато у меня там припасен Гидеон Барнард.

— А он-то чем может помочь?

— Он скотопромышленник, вес определяет на глазок, и довольно точно. В пределах нескольких фунтов.

— Ну тогда так и сделаем. Тем более что у нас тут не чемпионат мира.

Они вышли на веранду, сощурившись от яркого солнечного света, и их встретил громовой рев толпы.

— Который тут ваш португалец? — прошептал Шон.

Впрочем, задавать этот вопрос не было нужды: Фернандес выделялся среди остальных, как горилла среди мартышек. Тело его покрывали густые волосы, начиная от плеч и вниз по спине и груди, покрывая соски и еще больше выпячивая его огромный живот.

Толпа расступилась, давая дорогу Шону и Даффу, и по этому коридору они прошли к рингу. Кое-кто из публики хлопал Шона по спине, но все напутствия и добрые пожелания тонули в шуме толпы. Судил поединки Джок Хейнс. Он помог Шону пролезть сквозь канаты и похлопал его по карманам.

— Таков порядок, — извинился он. — Мало ли, железку какую забыл… нам это надо?

Потом он подозвал высокого загорелого парня, который стоял, прислонившись к канатам, и жевал табак.

— Это мистер Барнард, специалист по взвешиванию. Ну, что скажешь, Гидеон?

Специалист выпустил изо рта струю слюны.

— Двести десять.

— Спасибо.

Джок поднял обе руки, и через несколько минут этот жест был вознагражден относительной тишиной.

— Дамы и господа!

— Ты это с кем разговариваешь, а, босс? — послышался крик.

— Сегодня мы имеем удовольствие видеть перед собой мистера Шона Кортни!

— Протри глаза, boet[30], мы его уже сто лет знаем!

— Чемпион республики в тяжелом весе…

— А почему не чемпион мира, друган? Имеет право!

–…который будет драться в шести схватках…

— Если продержится…

–…защищая свой титул и претендуя на приз в пятьдесят фунтов за каждый бой!

Послышались разрозненные приветственные крики и продолжительные аплодисменты.

— Первым бросает вызов боец весом двести десять фунтов, мистер Энтони…

— Ну-ка, постой! — крикнул Шон. — Это кто сказал, что он первый?

Джок Хейнс успел глубоко вдохнуть, чтобы погромче гаркнуть имя претендента. Пришлось этот воздух со свистом выпустить.

— Все было организовано мистером дю Туа…

— Если я дерусь с ними со всеми, значит я выбираю, с кем драться. А я хочу порту…

Дафф мгновенно закрыл ему рот ладонью.

— Ты что, дурак, черт возьми? Сначала кого полегче! — отчаянно зашептал он. — Совсем башка не варит? Мы не развлекаться сюда пришли, нам нужны деньги на шахту, забыл, что ли?

Шон оторвал руку Даффа от своих губ.

— Я хочу драться с португальцем! — крикнул он.

— Он просто пошутил, — стал заверять толпу Дафф, а потом повернулся к Шону. — Ты что, чокнулся? Этот португашка настоящий людоед, считай, что мы уже потеряли пятьдесят фунтов.

— Давай португальца! — повторил Шон с упорством и логикой мальчишки, который выбрал в магазине самую дорогую игрушку.

— Дай ему португашку! — закричали джентльмены, сидящие на крыше гостиницы.

Джок Хейнс боязливо покосился на них: он не сомневался, что эти господа в любую минуту готовы подкрепить свои слова бросками пустых бутылок.

— Ну хорошо, — торопливо согласился он. — Первым бросает вызов боец весом… — Он бросил быстрый взгляд на Барнарда и повторил за ним: — Двести пятьдесят пять фунтов, мистер Фелезардо да Сильва Фернандес!

Сопровождаемый бурей криков, свиста и аплодисментов, португалец спустился по ступенькам веранды и вышел на ринг. В окне гостиничной столовой Шон увидел лицо Кэнди и помахал ей рукой. Она послала ему сразу две горсти воздушных поцелуев, и в то же мгновение ответственный за время Тревор Хейнс ударил по ведру, которое служило у него вместо гонга, и Шон услышал предостерегающий крик Даффа. Он инстинктивно хотел сделать нырок, но в голове вспыхнула молния — и вот он уже сидит у самых ног первого ряда зрителей.

— Он ударил меня… вот скотина, — вслух пожаловался Шон.

Он помотал головой и с удивлением обнаружил, что она все еще на месте.

— Шесть, — считал Джок Хейнс.

Португалец стоял возле канатов:

— Ну, иди сюда, кусочек дерьма, я еще тебя угощу.

Шон так разозлился, что у него перехватило дыхание.

— Семь, восемь…

Шон подобрал ноги, готовясь вскочить.

— Я твою мамочку имел. — Фернандес вытянул губы и смачно чмокнул. — И сестренку тоже, вот так. — И он наглядно изобразил, как именно это делал.

Шон бросился вперед. Вкладывая в удар весь свой вес, увеличенный стремительностью движения, он нанес удар португальцу прямо в зубы, и сразу канаты отбросили его назад, к толпе.

— Ты же не вышел на ринг, это не по правилам! — запротестовал один из зрителей, удержавший Шона от падения.

По всей видимости, он поставил на Фернандеса.

— А вот так по правилам? — наглядно продемонстрировал Шон.

Тот тяжело плюхнулся на задницу и больше вопросов не задавал.

Шон нырнул под канаты. Джок Хейнс уже открыл счет, но Шон прервал его на половине; он схватил лежащего португальца за волосы, поставил его на ноги и, поддерживая, чтобы тот снова не упал, нанес еще один удар.

— Один, два, три… — безропотно начал новый счет Джок Хейнс, уже в третий раз, и теперь ему удалось добраться до десяти.

Тут поднялся протестующий шум, и Джоку Хейнсу с трудом удалось перекричать его:

— Не желает ли кто из уважаемых зрителей заявить формальный протест?

Оказалось, что таковые имеются.

— Прекрасно, прошу вас выйти на ринг. Выкрики с места в качестве протеста не принимаются.

Позиция Джока была понятна: если его решение будет опротестовано, он потеряет кругленькую сумму. Но вдоль канатов, как голодный лев, расхаживал Шон. Джок для приличия выждал минутку, потом поднял руку Шона вверх:

— Перед следующей схваткой победитель имеет право на десять минут отдыха! Секундантов бойца прошу убрать то, что принадлежит им. — Он показал на португальца.

— Отлично сработано, дружок. Несколько оригинально, конечно, но смотреть было очень приятно. — Дафф взял Шона за руку, отвел его на веранду и усадил на стул. — Осталось уделать еще троих, и можно закругляться. — Он протянул Шону стакан.

— Что это?

— Апельсиновый сок.

— Я бы выпил чего покрепче.

— Потерпи, дружок.

Дафф подобрал кошелек португальца и сунул в саквояж. Опекуны этого джентльмена, выбиваясь из сил, перенесли его с ринга на веранду и уложили отдохнуть в дальнем ее конце.

Следующим был Энтони Блэр. Он оказался не из тех, кто сломя голову бросается в драку. Двигался в ринге Энтони хорошо, но всегда в направлении, точно рассчитанном так, что кулаки Шона его просто не доставали.

— Этот парень какой-то чемпион по бегу на длинные дистанции!

— Смотри, Кортни, он загоняет тебя до смерти!

— Поднажми, Блэр, еще кружок, и пять миль позади!

Игра в кошки-мышки кончилась тем, что слегка вспотевшему Шону удалось-таки загнать его в угол и угомонить наконец.

Тем временем у третьего претендента вдруг страшно разболелась грудь.

— Крутит так, что вы не поверите, — объявил он сквозь сжатые зубы.

— Когда дышишь, в легких журчит? — спросил Франсуа.

— Да-да, именно, именно журчит, журчит так, что вы не поверите.

— Плеврит, — даже с некоторой завистью поставил диагноз дю Туа.

— Это опасно? — тревожно спросил претендент.

— Еще как опасно! Страница сто шестнадцатая. Лечить его надо следующим образом…

— Ну, тогда драться я никак не смогу. Чертовски не повезло, — радостно пожаловался инвалид.

— Исключительно не повезло, — согласился Дафф. — Это значит, что ты утрачиваешь право получить свои деньги обратно.

— Неужели вы станете наживаться на больном человеке?

— Может, со мной попробуешь? — любезно предложил Дафф.

Четвертым был немец. Здоровенный, белокурый и с самодовольно улыбающейся рожей. Подходя к рингу, он несколько раз споткнулся, потом зацепился за канаты, упал и пополз в свой угол на четвереньках. Встать на ноги ему удалось только при помощи угловой стойки. Приблизившись к нему, Джок учуял запах, все понял и хотел было увернуться, но не успел: немец заключил его в медвежьи объятия и закружил в вальсе. Публике это очень понравилось, и никто не возражал, когда, протанцевав какое-то время, Джок объявил ему технический нокаут, а победителем Шона.

По правде говоря, эту победу заслужила Кэнди, которая выставила бесплатную выпивку.

— Если хочешь, можно закрыть этот цирк прямо сейчас, дружок, — сказал Дафф. — Ты заработал достаточно, теперь еще пару месяцев мы на плаву продержимся.

— Но у меня не получилось ни одной нормальной драки. Еще разок, последний. То было для дела, а эта драка будет просто так, для удовольствия.

— Ну ладно, — согласился Дафф, — ты был великолепен и удовольствие заслужил.

— Мистер Тимоти Кёртис. Чемпион штата Джорджия, Соединенные Штаты, в тяжелом весе! — представил нового претендента Джок.

Гидеон Барнард прикинул его вес, сказал, что в нем будет как раз двести десять фунтов, как и у Шона. Шон пожал ему руку и сразу понял, что разочарован не будет.

— Рад познакомиться, — сказал американец. Голос его был столь же спокоен, сколь крепким было рукопожатие.

— К вашим услугам, сэр, — ответил Шон.

Первый удар он нанес в пустоту, где всего миг назад находилась голова американца. И тут же хрюкнул, когда кулак противника, пройдя под неудачно поднятой правой рукой Шона, врезался ему в грудь и тут же вернулся на место. По толпе зрителей прошел тихий вздох, и они удовлетворенно затихли. Вот именно это они и пришли сюда посмотреть.

Уже скоро противники пустили друг другу кровь; крохотными капельками она летела всякий раз, когда наносился удар. На квадрате утоптанной земли шел настоящий бой, и шел он довольно ровно. Каждый удар твердых костяшек о человеческую плоть немедленно сопровождался ропотом толпы, а секунды между ударами были наполнены тяжелым дыханием двух бойцов и шарканьем их подошв.

— Ага-а-а! — раздался вдруг в напряженной тишине дикий рев — так могла кричать разве что смертельно раненная сирена.

Шон и американец испуганно отскочили друг от друга и вместе с остальными повернули голову в сторону гостиницы. Там стоял Фернандес: он снова очухался и ему снова хотелось поучаствовать. Его огромная, как гора, волосатая туша, казалось, заполняет собой всю веранду. Он подхватил один из лучших столиков Кэнди, прижал к груди и, как крылышки у жареного цыпленка, оторвал от него сразу две ножки.

— Франсуа, сумка! — крикнул Шон.

Франсуа мгновенно схватил сумку и швырнул ее высоко над головой зрителей. Затаив дыхание, Шон следил за ее медленным полетом, а потом, когда Мбежане принял пас и исчез за углом гостиницы, с облегчением выдохнул.

— Ага-а-а-а! — снова подал голос Фернандес.

Зажав в каждой руке по ножке стола, он бросился на толпу, которая отделяла его от Шона, и народ посыпался перед ним в разные стороны.

— Вы не возражаете, если мы с вами закончим в другое время? — спросил Шон американца.

— Конечно нет. В любое удобное время. Я и сам собирался уходить.

Дафф протянул руку за канаты и схватил Шона за руку:

— Тут кое-кто тебя ищет… или ты уже сам заметил?

— Наверно, у него манера такая, хочет продемонстрировать мне дружеские чувства.

— Я бы не стал делать на это ставку… так ты идешь?

Фернандес притормозил, прицелился и метнул ножку стола. Как взлетающий фазан, всколыхнув воздух и слегка взъерошив волосы Шона, она пропорхала в дюйме от его головы.

— Куда бежать, а, Дафф? — Шону стало очень неуютно при мысли о том, что вооруженный дубовой ножкой стола Фернандес снова движется к нему, а их разделяют только канаты ринга.

Они с Даффом перепрыгнули через канаты с такой прытью, что в сравнении с нею выступление бегающего от Шона мистера Блэра могло показаться бегом в мешках. Поймать их тяжелому Фернандесу вряд ли оказалось бы по силам.

На «Глубинные горизонты» Франсуа явился сразу после полудня и принес известие о том, что португалец, для начала избив до бесчувствия всех трех своих спонсоров, двенадцатичасовым дилижансом отбыл обратно в Кимберли.

И только тогда Дафф поставил свою винтовку на предохранитель.

— Спасибо, Франц, а то ведь мы ждали его к обеду. Мало ли, думали, может, захочет зайти в гости.

— Посчитали, сколько собрано?

— Да, твои комиссионные в бумажном пакете на столе.

— Спасибо, друг. Ну что, пойдем отпразднуем это дело?

— Иди один, повеселись там за нас как следует.

— Эй, Дафф, ты же обещал, — начал было Шон.

— Я сказал, потом, то есть недельки через три. А теперь нам с тобой надо слегка поработать. Выкопать шурф футов пятнадцать в глубину и три сотни ярдов в длину.

— Может, все-таки завтра? Прямо с утра и начнем.

— Ты хочешь разбогатеть или нет?

— Конечно хочу, но…

— Ты хочешь носить английский костюм, пить французское шампанское?

— Да, но…

— Тогда прекрати со мной спорить, оторви от стула свою жирную задницу и шагай за мной.

12

Чтобы отгонять демонов, китайцы используют всякого рода петарды. К такому же принципу прибегли и Дафф с Шоном. Дробилка у них продолжала работать, и лязг ее механизмов доносил до ушей кредиторов весть, что у них все идет хорошо. Все считали, что они разрабатывают вполне окупающую себя жилу, и особенно их не трогали, но денежки, которые они теперь скармливали дробилке, выходя с другой стороны в виде жалких желтеньких шариков золота, сократились вдвое.

Они же тем временем продолжали долбить свой шурф, вгрызаться в землю, стараясь успеть к знаменательному дню платежей по кредитам. Они рвали землю динамитом, и только лишь последний камень падал на землю — снова устремлялись в шурф и, кашляя от дыма и пыли, освобождали место от обломков и сверлили новые отверстия. Стояло лето, дни тянулись долго, и работа шла с рассвета до заката. Иногда последние фитили взрывчатки поджигали уже при свете ламп.

Песок в песочных часах сыпался быстрее, чем они рассчитывали, денежки стремительно таяли. И вот пятнадцатого февраля Дафф побрился, надел чистую рубашку и отправился к Кэнди за очередным займом. Пока он спускался по склону, Шон провожал его взглядом. Неделю назад они продали лошадей, и он даже помолился — в первый раз за много лет.

Дафф вернулся поздним утром. Стоя на краю шурфа, он смотрел, как Шон закладывает заряды для следующего взрыва. Спина его блестела от пота, при движении на ней рельефно играл каждый мускул.

— Отличная работа, дружок, продолжай в том же духе.

Шон поднял голову и посмотрел на компаньона покрасневшими от пыли глазами.

— Сколько дала? — спросил он.

— Еще пятьдесят, но это последние — так она говорит.

Шон перевел взгляд на пакет у Даффа под мышкой:

— А это что?

Он разглядел выступившие на бумаге бурые пятна, и у него потекли слюнки.

— Первоклассная говядина, и сегодня на завтрак никакой кукурузной каши, — ухмыльнулся Дафф.

— Мясо, — с наслаждением произнес Шон. — Поджаренное, но не до конца, когда кусаешь и чувствуешь кровь, да еще приправленное чесночком и солью…

— А мы с тобой сидим рядышком и оглашаем дикие горы веселой песней, — подхватил Дафф. — Но хватит поэзии, поджигай фитили, и пошли поедим.

Через часок они шагали по дну шурфа, а за их спинами шел Мбежане с толпой зулусов. Шон рыгнул:

— Гм, приятно даже вспомнить… а на кукурузную кашу больше смотреть не могу.

Они дошли до конца, где лежала куча недавно взорванной земли вперемешку с осколками камня.

У Шона задрожали кончики пальцев, по рукам побежали мурашки, дыхание перехватило. Дафф с силой вцепился ему в плечо, пальцы его тоже дрожали.

То, на что они смотрели, было похоже на змею, на ползущего в стенке траншеи толстого серого питона, исчезающего в куче обломков породы и появляющегося с другой ее стороны.

Первым тронулся с места Дафф. Опустившись на колени, он взял в руки кусок жилы, большой, серый в крапинку обломок, и поцеловал.

— Так это же она, слышишь, Дафф?! — возопил Шон. — Это же Ведущая жила!

— Мы поймали за хвост радугу!

— Все, больше никакой каши, — тихо проговорил Шон, а Дафф рассмеялся.

И оба дико, как сумасшедшие, захохотали от радости. Наконец-то победа!

13

— Дай еще подержать, — сказал Шон.

Дафф передал ему слиток.

— Черт возьми, тяжелый.

— Еще бы, — согласился Дафф.

— Фунтов пятьдесят, не меньше.

Шон двумя руками держал слиток размером с сигарную коробку:

— Пожалуй, больше!

— За два дня работы мы покрыли все наши траты.

— Думаю, даже еще осталось.

Шон положил золотой брусок на стол. В свете лампы он светился множеством бликов, словно дарил им улыбки, и Дафф наклонился и погладил его; поверхность слитка была бугристой от грубой заливочной формы.

— Рук не могу оторвать, — конфузливо признался он.

— Да и я тоже. — Шон опять протянул руку и коснулся слитка. — Через недельку-другую сможем заплатить Кэнди за все заявки.

Дафф вздрогнул:

— Что ты сказал?

— Что сможем заплатить Кэнди.

— А мне показалось, у меня что-то со слухом, — сказал Дафф и снисходительно потрепал его по руке. — Послушай меня, дружок, я постараюсь объяснить это как можно проще. Так каков у нас срок выплаты по заявкам?

— Три года.

— Правильно. Теперь следующий вопрос. У многих людей на прииске водятся денежки?

Шон был озадачен:

— Ну… у нас теперь есть и… и…

— Больше ни у кого, это пока не приехал Градски, — помог ему с ответом Дафф.

— А братья Хейнс? Они тоже докопались до Ведущей.

— Конечно, да толку им от этого мало, пока из Англии не привезли оборудование.

— Продолжай.

Шон ломал голову, к чему это клонит Дафф.

— Мы не станем выплачивать Кэнди прямо сейчас. Вместо этого мы используем его, — он похлопал по слитку, — и все остальные слитки, что у нас будут, чтобы скупить все заявки, на которые можно будет наложить руки. Для начала заявки Дока Сатерленда, которые между нами и «Буром и гудком». Потом закажем парочку больших агрегатов по десять дробилок каждый, и, пока они будут выдавать нам слитки, мы станем тратить их, чтобы скупать землю, финансировать кирпичные заводы, механические мастерские, транспортные компании и многое другое. Я уже говорил тебе, что золото можно добывать разными способами, не обязательно для этого рыть землю.

Шон молча уставился на друга.

— Ну что, высоты не боишься?

— Да вроде нет, — ответил Шон.

— Тебе это пригодится, потому что мы движемся вверх, туда, где летают орлы, и скоро ты станешь участником самой большой финансовой операции, какую видела эта страна.

Шон достал из коробки, подаренной Кэнди, сигару и закурил; рука его немного дрожала.

— А не думаешь ли ты, что лучше всего было бы… ну, не торопиться, что ли. Черт возьми, Дафф, мы же только два дня разрабатываем Ведущую и…

— И заработали тысячу фунтов, — перебил его Дафф. — Послушай, Шон, я всю свою жизнь ждал такой возможности. На этом прииске мы с тобой первые: вот он, раскинулся перед нами, как ноги шлюхи. Так давай же возьмем его.

На следующее утро Даффу повезло: он застал Дока Сатерленда рано утром, чтобы поговорить о деле, пока тот не начал выпивать. Еще час, и было бы поздновато. Тем не менее Док опрокинул стакан и упал со стула еще до того, как подписал договор о передаче Шону с Даффом двадцати пяти заявок. Не успели на этом договоре высохнуть чернила, как Дафф уже ехал к палаточному городку Ферриерас, чтобы отыскать Теда Рейнеке, который владел заявками на другой стороне «Кузена Джока».

Шон оставался на шахте, присматривал за работой камнедробилки и кусал ногти. В течение семи дней Дафф успел скупить более сотни заявок и влезть в долги на сорок тысяч фунтов стерлингов.

— Дафф, ты сходишь с ума, — умолял его Шон. — Мы снова все потеряем.

— Сколько мы уже заработали?

— Четыре тысячи.

— Десять процентов долга за десять дней — и это на нашей несчастной камнедробилке с четырьмя толчеями. Так вот, приготовься и держись за шляпу, дружок: завтра я собираюсь подписать бумаги на сорок заявок по ту сторону «Бура и гудка». Я бы и сегодня это сделал, но этот чертов грек требует по тысяче фунтов за штуку. Придется платить, ничего не поделаешь.

Шон сжал виски:

— Дафф, прошу тебя, черт возьми, мы и так по уши в долгах.

— Не лезь не в свое дело, дружок, просто смотри, как надо работать.

— Все, я пошел спать, мне ведь снова придется за тебя вкалывать, пока ты нас разоряешь.

— Не обязательно… я нанял этого янки, Кёртиса. Ну, помнишь, твоего спарринг-партнера. Оказывается, он шахтер и готов работать за тридцатку в месяц. Так что едем со мной, посмотришь, как я делаю тебя богачом. С греком я встречаюсь в девять часов в гостинице.

14

В девять часов Дафф сидел и болтал, а Шон примостился на краешке стола и молчал. В десять часов грек так и не появился. Дафф сидел мрачный, а у Шона от облегчения развязался язык. В одиннадцать Шону захотелось вернуться назад на шахту.

— Это знак, Дафф, это предупреждение. Сам Господь Бог увидел, как мы тут сидим, готовые сделать ужасную ошибку. «Нет, — сказал Он, — Я не позволю им делать этого, Я устрою так, что грек сломает ногу, не могу допустить, чтобы с этими милыми парнями такое случилось».

— Не понимаю, почему ты до сих пор не ушел в монастырь? — отозвался Дафф и посмотрел на часы. — Ну все, пошли отсюда!

— Слушаюсь, сэр! — Шон с готовностью вскочил. — У нас еще куча времени, вернемся и до обеда почистим столы.

— Кто тебе сказал, что мы идем домой? Мы идем искать грека.

— Но послушай, Дафф…

— Послушаю позже, пошли.

Они направили лошадей к «Светлым ангелам» и, оставив их возле входа, вошли в полумрак таверны. Внимание их сразу привлекла группа людей, сидящих за одним столом. Спиной к ним сидел грек — пробор на его маслянисто-черных вьющихся волосах был словно проведен мелом по линейке. Шон перевел взгляд на двоих, сидящих напротив. Оба евреи, тут ошибки быть не должно, правда на этом сходство между ними кончалось. Тот, что помоложе, — тоненький, с гладкой, обтягивающей скулы смугловато-оливковой кожей, ярко-красными губами и мягким взором светло-карих глаз с длинными девичьими ресницами. Рядом с ним — человек с изначально слепленной, похоже, из воска фигурой, которую подержали рядом с жарким огнем. Плечи опущены так, что и на плечи-то не похожи, туловище как груша — и эта оплывшая конструкция, по-видимому, с большим трудом держит на себе огромную куполообразную, как башня Тадж-Махала, голову. Голову венчала прическа а-ля брат Тук[31], волосы не закрывали ушей. Но вот глаза — эти мерцающие желтоватые глаза — в них не было ничего забавного.

— Градски, — прошептал Дафф.

Выражение лица его мгновенно преобразилось. Сияя улыбкой, он направился к их столику:

— Здравствуй, Никки. А я думал, мы с тобой сегодня встречаемся.

Грек быстро повернулся к нему на стуле:

— Мистер Чарливуд, простите меня, я опоздал, меня задержали дела.

— Ну да, я вижу, лихих разбойников в наших лесах полно.

От Шона не укрылось, что краска хлынула в лицо Градски и тут же схлынула.

— Ну как, продал? — спросил Дафф.

Заметно нервничая, грек кивнул:

— Простите, мистер Чарливуд, но мистер Градски заплатил мою цену, причем наличными, и даже не торговался!

Дафф оглядел остальных сидящих за столом:

— Здравствуй, Норман. Как дочка?

На этот раз краска залила все лицо Градски. Он открыл было рот, пару раз щелкнул языком, потом снова закрыл.

Дафф улыбнулся и перевел взгляд на молодого еврея:

— Ну скажи хоть ты, Макс, вместо него.

Тот потупил светло-карие глаза.

— У дочери мистера Градски все хорошо, — сказал он, обращаясь к крышке стола.

— Слышал, сразу после моего не совсем добровольного отъезда из Кимберли она вышла замуж.

— Да, это верно.

— Вполне разумный шаг, Норман, уж куда разумней, чем твой приказ своим громилам вышвырнуть меня из города. С твоей стороны это был не очень добродетельный поступок.

Остальные продолжали молчать.

— Ну что ж… надо бы как-нибудь собраться всем вместе, посидеть, поболтать, вспомнить прошлое. А пока — счастливо ос-ос-ос-таваться.

И они отправились обратно к себе на шахту.

— Так у него есть дочь? — спросил Шон по дороге. — Если она похожа на него, тебе повезло, ты легко отделался.

— Нет, совсем не похожа. Она у него как спелая гроздь винограда, да еще в цвету.

— Трудно поверить.

— Вот и я говорю. Лично мне приходит в голову только одно: тут без Макса не обошлось.

— Серьезно? А кто такой этот Макс?

— Что-то вроде придворного шута. В общем, ходят слухи, что Градски высовывает, а Макс ему дрочит.

Шон засмеялся.

— Но я Градски не собираюсь недооценивать, — продолжал Дафф. — Заикание — единственная его слабая точка, но эту слабость Градски преодолевает тем, что за него говорит Макс. Зато мозг в этом громадном черепе работает быстро и безжалостно, как гильотина. Если он прибыл на прииск, жди событий, он начнет действовать, и нам придется пришпорить лошадей, чтобы не отстать от него.

— Уж если говорить о действиях, — сказал Шон после паузы, — если так получилось, что заявки грека уплыли от нас, а денежки остались, давай закажем новое оборудование и будем разрабатывать то, что у нас есть.

Дафф усмехнулся:

— На той неделе я отправил телеграмму в Лондон. К концу месяца у нас будет парочка новеньких агрегатов по десять дробилок в каждом.

— Черт возьми, почему мне ничего не сказал?

— У тебя были другие заботы, я не хотел тебя отвлекать.

Шон открыл было рот, чтобы отругать друга как следует. Но не успел — Дафф подмигнул ему, и губы Шона сами собой задрожали. Его душил смех, и как ни пытался он подавить его, все же оказался бессилен.

— И во сколько нам это обойдется? — весело смеясь, осведомился он.

— Еще раз услышу этот вопрос, придушу, — засмеялся Дафф в ответ. — Скажу тебе только одно, и с тебя хватит: только для того, чтобы оплатить счета за разгрузку этих дробилок с корабля в Порт-Натале, нам придется в течение нескольких недель пропустить через нашу маленькую машину гору руды из Ведущей.

— А как с оплатой новых заявок?

— Ну, это уже мое дело, ты об этом не заморачивайся.

Вот так кристаллизовалось их партнерство, и в последующие несколько недель их дружеские и деловые отношения еще более укрепились. Дафф, с его языком, умеющим творить чудеса, и с обаятельной кривой усмешкой, договаривался с кредиторами, успокаивал и подмасливал особенно нетерпеливых. Дафф являлся поистине кладезем знаний горнорудного дела, из которого Шон ежедневно черпал толику премудрости; он непрерывно строил какие-то планы, его идеи порой выглядели безумными, а порой гениальными в своем безумии. Но его бьющая ключом энергия требовала исполнителя. Он быстро терял интерес к своим идеям, и именно Шон либо отвергал наиболее дикие порождения разума Чарливуда, либо принимал наиболее достойные и перспективные, но, становясь их приемным отцом, относился к ним как к собственным детям. Дафф был больше теоретик, Шон же обладал практической хваткой. Шону было понятно, почему его друг не преуспел прежде, но в то же время он признавал, что без Даффа у него одного ничего бы не вышло. С искренним восхищением он смотрел, как виртуозно Дафф использует едва ли достаточные поступления золота от добычи, чтобы поддерживать работу дробилок, платить торговцам, выплачивать суммы, когда приходил срок платежа, да еще копить, чтобы хватило на новое оборудование. Он словно жонглировал пылающими углями: подержи такой уголь секунду дольше, и он тебя обожжет, а уронишь хоть один, попадают все остальные.

И у Даффа, в глубине души вечно сомневающегося Даффа, за спиной была стена, на которую он всегда мог опереться. Он никогда об этом не говорил вслух, но об этом говорили его глаза, когда он смотрел на Шона. Рядом с большим и спокойным, решительным и упорным Шоном он порой чувствовал себя маленьким мальчиком, и чувство это было приятное, словно сидишь на коленях доброго отца.

Вокруг дробильни выросли новые постройки: склады, здание плавильни, домики для Шона и Кёртиса. Сам Дафф опять уезжал ночевать в гостиницу. Зулусы расположились у склона гребня, выбрав каждый место по вкусу, и каждую неделю немного сдвигались по мере того, как росла белая гора отвала. Заметные изменения происходили и в долине. Прибыли новые дробильные установки Градски и гордо выстроились вдоль гребня — высокие, пока рядом с собственными отвалами не стали казаться карликами. Йоханнесбург, поначалу представлявший собой некую шахматную доску, размеченную землемерными колышками, постепенно всасывая в себя разбросанные там и сям, заросшие травой палаточные городки, на глазах превращался в город с правильными улицами, на которых царило подобие порядка.

Комитет старателей, членам которого, видимо, надоела необходимость, входя в помещение, всякий раз вытирать ноги, объявил указ о строительстве общественных уборных. А потом, воодушевленные собственной смелостью, взяли да и построили через Наталь-Спрейт мост, купили поливальную установку, чтобы прибивать на улицах Йоханнесбурга пыль, и издали закон, по которому хоронить усопших в радиусе полумили от центра запрещалось. Шон с Даффом, как члены комитета, считали своим долгом всячески демонстрировать веру в будущее прииска и купили в Йоханнесбурге двадцать пять земельных участков стоимостью пять фунтов стерлингов каждый, деньги за которые они должны были выплатить в течение полугода.

Не осталась в стороне и Кэнди. Она рекрутировала всех своих постоянных посетителей, и в один прекрасный выходной день эта разношерстная компания в безумном порыве снесла гостиницу до основания — каждую досочку, каждый железный щит старатели погрузили в свои фургоны и отвезли все за милю вглубь долины. Там это здание искусно воссоздали вновь, но уже на ее собственной земле, в самом центре растущего города. Во время вечеринки, которую Кэнди дала для них в этот воскресный вечер, празднующие едва не разнесли все по щепкам во второй раз.

Каждый день по дорогам из Наталя и Кейпа к месторождению Витватерсранд тянулись караваны фургонов с людьми. Предложение Даффа, чтобы с каждого вновь прибывшего установить сбор в размере гинеи с целью финансировать общественные работы, было с сожалением отклонено: все понимали, что это чревато гражданской войной, а поскольку новоприбывших было гораздо больше, чем членов комитета, никто не хотел оказаться на стороне проигравших.

Как-то утречком Дафф явился на шахту с телеграммой. Ни слова не говоря, он вручил ее Шону. Шон прочитал. В ней сообщалось о прибытии механизмов.

— Черт возьми, рановато, надо бы недельки три попозже.

— Ну, не знаю, от чего там корабль плывет быстрее, может, течение, или ветер попутный, или еще что-нибудь такое, — пробормотал Дафф.

— У нас хватит оплатить счет? — спросил Шон.

— Нет.

— И что будем делать?

— Пойду поговорю с человечком в банке.

— Он вышвырнет тебя на улицу.

— Я уговорю его дать ссуду под залог заявок.

— Да как ты это сделаешь, черт возьми, мы же за них еще не расплатились?

— Вот это и называется финансовый гений. Я просто ему намекну, что реально они стоят как минимум в пять раз дороже того, что мы за них заплатили, — усмехнулся Дафф. — Ну как, справитесь с Кёртисом здесь без меня всего денек, пока я все не утрясу?

— Утрясай, я с удовольствием дал бы тебе и месяц, лишь бы все получилось.

Дафф пришел днем и принес с собой бумагу. На бумаге в нижнем углу стояла печать красного воска, а наверху было написано: «Аккредитив», и посреди мелких буковок текста жирным шрифтом выделялось число с внушительным количеством нулей.

— Ну ты даешь! Прямо маг и волшебник, — произнес Шон.

— Да, пожалуй. Я же тебе говорил, — не стал спорить Дафф.

15

На том же корабле прибыло и оборудование для братьев Хейнс. Джок и Дафф поехали в Порт-Наталь вместе, наняли сотню фургонов и привезли все это как единый груз.

— Послушай, что я скажу тебе, Джок… спорим, мои дробилки начнут работать раньше, чем твои! Кто проиграет, тот платит за всю доставку, — предложил Дафф, когда они добрались до Йоханнесбурга и сидели у Кэнди в новом помещении бара, отмывая глотки от дорожной пыли.

— Заметано!

— Более того, кладу сверху пять сотен.

Шон ткнул Даффа в ребра:

— Полегче, Дафф, у нас столько нет.

Но Джок уже успел поймать его на слове.

— Что ты такое несешь, «у нас столько нет»? — прошипел Дафф. — У нас на аккредитиве еще почти полторы тыщи.

Шон покачал головой:

— Нет их там.

Тогда Дафф достал из внутреннего кармана бумагу и сунул Шону под нос:

— На, читай.

Шон взял документ:

— Спасибо тебе, дружище, пойду сразу и заплачу.

— Кому заплатишь?

— Хозяину фургонов.

— Каких фургонов?

— Каких-каких… тех, что вы с Джоком наняли в Порт-Натале. Я их купил.

— Что ты несешь, черт бы тебя побрал?

— Ты же сам говорил, что надо бы организовать транспортный бизнес. Как только они разгрузятся, поедут обратно за грузом угля из Данди.

Дафф сразу заулыбался:

— Ну надо же, неужели запомнил? Добро, дружок, давай двигай, а мне остается только выиграть спор, и все.

Один из дробильных агрегатов они установили на «Глубинных горизонтах Кэнди», другой — на новых участках, за шахтой «Кузен Джок». Наняли из безработных в Йоханнесбурге две бригады. Бригадиром одной стал Кёртис, другой — Шон, а Дафф носился туда и сюда, приглядывая за обеими. И всякий раз, проходя мимо «Кузена Джока», останавливался на минутку-другую посмотреть, как идут дела у Тревора с Джоком.

— Слушай, Шон, а они ведь нас обгоняют, котлы-то уже установили, идут испытания под давлением, — злился он, но на следующий день снова улыбался. — Ха-ха, они цемента на фундамент пожалели. Как только установили дробильную машину, он стал крошиться. Им придется снова класть фундамент. А это еще три или даже четыре дня.

С каждой такой переменой ветра фортуны колебался и курс ставок во всех тавернах. Однажды в субботний день на «Глубинные горизонты» пожаловал Франсуа. Посмотрел, как они работают, дал пару советов, а потом…

— В «Светлых ангелах» держат против вас три к одному. Там считают, что Хейнсы к выходному закончат.

— А ты поди и поставь за меня еще пятьсот фунтов, — посоветовал ему Дафф, а Шон только безнадежно покачал головой. — Не волнуйся, дружок, не проиграем! Этот якобы горный инженер Джок Хейнс — дилетант, щеки своей дробилки собрал задом наперед. Я заметил это только сегодня утром — вот он удивится, когда ее включит. Ему придется снова все разбирать и собирать сначала.

И Дафф оказался прав: они собрали свои машины и привели в рабочее состояние на целых пятнадцать часов раньше, чем братья Хейнс. Джок приехал посмотреть, и у него челюсть отвисла.

— Ну что ж… поздравляю.

— Спасибо, Джок. А ты, случайно, не захватил с собой чековую книжку?

— Как раз об этом я и хотел поговорить. Можно я выплачу должок не сразу?

— Конечно, репутация у тебя хорошая, — заверил его Шон. — Заходи, выпьем. Кстати, уголек не нужен? Могу продать.

— Ах да, я слышал, сегодня утром прибыли твои фургоны. И почем уголек?

— Центнер пятнадцать фунтов.

— Ничего себе! Да это же грабеж! Сам-то сколько платил, небось шиллингов пять, а то и меньше?

— Надо же и мне хоть что-то заработать, я ведь трудился, — возразил Шон.

Это был долгий и трудный путь наверх. Но Шон с Даффом в конце концов добрались, и теперь все пошло как по маслу. Деньги потекли рекой.

Благодаря геологическому капризу природы Ведущая жила ушла в сторону от Средней и пролегла через участки «Глубинных горизонтов»; тот же каприз сделал эту жилу богаче золотом, насытил драгоценным металлом в полную меру.

Однажды вечером, когда они уже положили шар амальгамы в реторту, к ним заглянул Франсуа. Как только вся ртуть выкипела, он вытаращил глаза на золото с таким видом, будто перед ним голая женщина:

— Gott! Боюсь, с этой минуты мне захочется говорить с вами на «вы» и прибавлять слово «мистер», черт меня побери.

— Ты когда-нибудь видел такую богатую жилу, а, Франсуа? — торжествуя, спросил Дафф.

Франсуа медленно покачал головой:

— Помнишь, я рассказывал о своей гипотезе, что в древности эта жила проходила по дну озера? Похоже, здесь она подтверждается. Место, где она изгибается, когда-то, возможно, было на дне озера глубокой трещиной. И она послужила некой естественной ловушкой для золота. Да, черт возьми, вам крупно повезло. Снимаете самые сливки. «Бур и гудок» и половины вашего не дает.

Долг банку уменьшался — так падает барометр в бурю, а торговцы везде встречали их с приветливой улыбкой. Доку Сатерленду Шон с Даффом вручили чек, с которым он в любом баре мог бы пить теперь виски от пуза хоть сто лет. Они полностью выплатили долги Кэнди плюс семь процентов, и она расцеловала обоих. А потом выстроила себе новую гостиницу, трехэтажную, с хрустальными люстрами в столовой и великолепным двухкомнатным номером на третьем этаже, отделанным в темно-красных с золотом тонах. Дафф с Шоном немедленно его сняли, хотя оба ясно отдавали себе отчет, что, если Йоханнесбург удостоится посещения королевы, им придется уступить ей эти апартаменты. Тем более что Кэнди, предвкушая подобную оказию, так и назвала этот номер: «Покои Виктории».

Руководство рабочим процессом на «Глубинных горизонтах Кэнди» после недолгих уговоров взял на себя Франсуа. Со всеми своими пожитками — сундуком с одеждой и четырьмя сундуками патентованных лекарств — он покинул шахту «Бур и гудок». Тимоти Кёртиса поставили управляющим на новоприобретенных участках — эту шахту они назвали «Сестренка». Работать Кёртис умел так же хорошо, как и драться, и, далеко не столь богатая золотом, как «Глубинные горизонты», она каждый месяц давала неплохую выработку.

К концу августа Шон с Даффом избавились от последнего кредитора. Теперь заявки полностью принадлежали им, камнедробильные машины тоже, и у них появились лишние денежки — было бы куда вкладывать.

— Послушай, — предложил однажды Шон, — нам нужна в городе своя контора. Надоело управлять делами из собственной спальни.

— Ты прав, — согласился Дафф, — и мы построим ее на углу возле базарной площади.

Сначала они собирались выстроить скромный маленький домик на четыре комнаты, но неожиданно для них самих домик вырос до трехэтажного здания с двадцатью комнатами, полами из дорогого дерева и дубовыми панелями. Помещения, которые они не использовали, сдавались в аренду.

— Цена на землю за три месяца подскочила втрое, — сказал Шон, — и продолжает ползти вверх.

— Ты прав, самое время покупать, — согласился Дафф. — А что, ты начинаешь мыслить в правильном направлении.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Когда пируют львы
Из серии: The Big Book

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Когда пируют львы. И грянул гром предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Дукер — южноафриканская антилопа.

2

Господин.

3

Маленький господин.

4

Африканеры — буры, потомки голландских колонистов в Южной Африке.

5

Фрейлейн хотела произнести: «Ah, my Sean, you have come».

6

Куду — винторогая антилопа.

7

Убирайтесь прочь (африкаанс).

8

Да (африкаанс).

9

Боже мой! (африкаанс)

10

Юноша (африкаанс).

11

Доброе утро (африкаанс).

12

Импи — воинское формирование у зулусов.

13

Питер Мориц Ретиф (1780–1838) — бурский лидер. Ретиф и вся его делегация были предательски убиты зулусским королем Дингааном сразу после подписания мирного договора.

14

Барбекю (африкаанс).

15

Прозвище в переводе с английского означает «земляничный пирог».

16

Пулемет системы Гатлинга — оружие с вращающимся блоком стволов (от шести до десяти); его называли «карусель смерти».

17

Эти черные свое дело знают (африкаанс).

18

Мальчишка (африкаанс).

19

Токолоше — фантастическое чудовище зулусской мифологии.

20

Трупное окоченение (лат.).

21

Каросса — накидка из звериных шкур или кожи, которую носят туземцы в Южной Африке.

22

Братишка (африкаанс).

23

Пауль Крюгер (1825–1904) — президент бурской Южно-Африканской Республики Трансвааль.

24

Здесь: боже мой, господи.

25

Чертовски, дьявольски (африкаанс).

26

Разновидность игры в кости.

27

Народный быстрый танец, популярный в Шотландии.

28

Имеется в виду инструмент.

29

Парни (африкаанс).

30

Брат (африкаанс).

31

Имеется в виду монах Тук, соратник Робин Гуда.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я