Международное частное право: коллизионное регулирование (В. Л. Толстых, 2004)

В работе рассматривается коллизионное регулирование в международном частном праве. Автор анализирует основные доктринальные концепции, а также тенденции развития законодательства и судебной практики в данной области, исследует природу коллизионной нормы, дает анализ основных проблем ее применения, выдвигает новые общетеоретические решения, комментирует коллизионные нормы законодательства РФ, предлагает модели их наиболее эффективного толкования и применения, дает рекомендации по совершенствованию работы с иностранным правом. В работе широко использованы материалы зарубежной доктрины и судебной практики. Книга предназначена для научных работников, преподавателей и студентов юридических вузов, работников правоприменительных органов и практикующих юристов.

Оглавление

  • Введение
  • Глава 1. Коллизионная норма и автономия воли
Из серии: Теория и практика международного права

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Международное частное право: коллизионное регулирование (В. Л. Толстых, 2004) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 1

Коллизионная норма и автономия воли

1.1. Понятие и особенности международного частного права

Прежде чем рассмотреть вопросы, непосредственно связанные с особенностями коллизионного регулирования, целесообразно осветить некоторые общие особенности международного частного права, определяющие специфику данного исследования.

Понятие международного частного права. Международное частное право («разграничивающее право», «коллизионное право», «конфликт законов») – совокупность норм, регулирующих гражданские, семейные, трудовые и процессуальные отношения с участием иностранного элемента. Ф. Ф. Мартенс определяет международное частное право как «совокупность юридических норм, определяющих применение к данному правовому отношению заинтересованного лица, в области международных оборотов, права или закона отечественного или иностранного государства»[2].

Термин «международное частное право» предложил американский автор Дж. Стори в конце 1834 г. Этот термин устоялся, хотя буквальное его значение не совсем соответствует современному пониманию. Прежде всего, международное частное право не регулирует отношения между народами. Международное частное право не является исключительно частным правом, поскольку в его состав входит ряд норм публичного права, учитывающих интересы государства (например, оговорка о публичном порядке). И, наконец, международное частное право не является в полном смысле правом, поскольку коллизионные нормы, являющиеся основой международного частного права, не устанавливают права и обязанности субъектов материального правоотношения. В то же время при реализации международного частного права взаимодействуют несколько национальных правопорядков, процессуальные нормы международного частного права обслуживают нормы материальные, и применение коллизионных норм немыслимо без применения норм материального права, к которому коллизионные нормы отсылают. Все это оправдывает использование этого термина.

До сих пор в доктрине не угасают споры относительно юридической природы норм международного частного права. Наиболее известные точки зрения: международное частное право – отрасль международного публичного права; международное частное право— институт гражданского права; международное частное право – самостоятельная система права, действующая наряду с национальным и международным публичным правом; международное частное право – самостоятельная отрасль национального права. Данный вопрос в ряде случаев приобретает практическое значение. С его решением связаны проблемы определения принципов международного частного права, толкования его норм, восполнения пробелов в международном частном праве и др. Не разбирая подробно все варианты, попытаемся привести доказательства в поддержку последней точки зрения, которая представляется наиболее убедительной.

• Нормы международного частного права реализуются главным образом в рамках национального правопорядка, их применение осуществляется национальными судами, следовательно международное частное право действует в рамках национального правопорядка. Большинство норм международного частного права по-прежнему закреплены в национальном законодательстве.

• Нормы международного частного права имеют общую особенность: все они направлены на регулирование отношений с участием иностранного элемента. Специфика этих отношений позволяет выделить их в особую группу. Таким образом, международное частное право имеет самостоятельный предмет регулирования. Как следствие, применение международного частного права, особенно применение норм коллизионного права, имеет ряд специфических особенностей, не имеющих аналогов в других отраслях национального или международного права, что позволяет говорить об обособленности норм международного частного права от норм других отраслей.

• Нормы международного частного права не могут рассматриваться как часть международного права только на том основании, что в круг источников международного частного права входят международные договоры. Сегодня международные договоры являются источником практически всех отраслей национального права. Несколько больший удельный вес международных договоров в Источниковой базе международного частного права является свидетельством методологической связи международного частного права с международным публичным правом, но не относимости первого ко второму.

• Международное частное право не может рассматриваться и как часть гражданского права, поскольку в его состав входят нормы, выходящие за пределы регулирования гражданского права: нормы семейного, трудового и процессуального права.

По мнению М. Иссада, «принимая во внимание его (международного частного права. – В. Т.) эклектический характер, заимствование из различных отраслей, учитывая национальные интересы, а также требования современного международного правопорядка, можно охарактеризовать международное частное право как “категорию sui generis” или как “самостоятельную отрасль”»[3].

В последнее время российская доктрина преимущественно признает за международным частным правом характер самостоятельной отрасли национального права[4].

Предмет международного частного права. Традиционная советская, а теперь российская доктрина международного частного права выделяет три основных элемента структуры правоотношения, благодаря которым отношение входит в предмет регулирования международного частного права: субъект правоотношения, объект правоотношения и юридический факт. Учебник по международному частному праву 1940 г. описывал предмет регулирования международного частного права следующим образом: «Гражданско-правовое отношение должно быть признано международным при наличии одного из следующих признаков:

а) когда в правоотношении участвует иностранец и

б) когда правоотношение связано с территорией двух (или нескольких) государств»[5].

Л. А. Лунц определяет международное частное право как отрасль права, регулирующую «область отношений гражданско-правового характера… возникающих в международной жизни»[6]. По мнению В. В. Гаврилова, «предмет правового регулирования международного частного права составляют международные немежгосударственные отношения невластного характера»[7]. Л. П. Ануфриева предметом регулирования международного частного права считает «разнообразные отношения определенного рода, которые возникают в сфере международного гражданского (хозяйственного) оборота в широком смысле слова… включающие личные, имущественные и связанные с ними неимущественные отношения»[8]. Предмет регулирования международного частного права в отечественной науке не является объектом дискуссий.

Международное частное право регулирует отношение в случае, если оно (отношение) связано с территорией двух или нескольких государств. Такая связь является юридическим фактом, входящим в гипотезу коллизионных норм и других норм международного частного права. Наиболее часто за основу такой связи в коммерческих сделках берется место нахождения коммерческого предприятия субъекта правоотношения.

В зависимости от предмета регулирования и источника закрепления нормы международного частного права делятся на следующие группы:

– нормы международного права, определяющие подсудность;

– нормы национального права, определяющие подсудность;

– коллизионные нормы, содержащиеся в международных договорах;

– коллизионные нормы национального права;

– материальные специализированные нормы международного права (нормы международных договоров, направленные на регулирование отношений с участием иностранного элемента);

– материальные специализированные нормы национального права (нормы национального права, направленные на регулирование отношений с участием иностранного элемента);

– материальные неспециализированные нормы национального права (нормы национального права, не учитывающие специфику отношений с участием иностранного элемента, однако применяемые к этим отношениям, если коллизионная норма отсылает к национальному праву).

Регулирование любого отношения в сфере международного частного права проходит следующие стадии:

1. Установление подсудности, выбор юрисдикционного органа.

2. Определение применимого материального права при помощи коллизионных норм государства суда.

3. Применение норм материального права.

На первой стадии применяются нормы процессуального права. Часто используется обращение к третейскому способу разрешения споров. Наиболее специфичной для международного частного права является вторая стадия – стадия коллизионного регулирования, когда действуют законы, уникальные в своем роде. Третья стадия также имеет ярко выраженные особенности. В настоящей работе главным образом рассматриваются проблемы, возникающие при реализации второй и третьей стадий регулирования.

Метод международного частного права. В отечественной литературе называются два метода международного частного права: коллизионный и материально-правовой.

Классический (коллизионный) механизм регулирования международного частного права во второй половине XX в. был осложнен появлением норм международного права, регулирующих частноправовые отношения. А. Фердросс называет такие нормы правом международного сообщества, в международном частном праве иногда используется несколько ироничный термин «международное» международное частное право. Речь идет, например, о нормах Венской конвенции 1980 г. о договорах международной купли-продажи товаров, Конвенции ЮНИДРУА по международной аренде оборудования 1988 г., Конвенции об исковой давности в международной купле-продаже товаров 1974 г. и др.

Возникли две основные схемы регулирования отношений, осложненных иностранным элементом:

1) применение коллизионной нормы + применение норм национального материального права;

2) применение норм материального права, закрепленных в международных договорах.

Согласно общепринятой терминологии в первом случае имеет место коллизионный метод регулирования, а во втором – материальный метод регулирования.

Коллизионный метод – это метод косвенного регулирования отношения посредством выбора правовой системы в том случае, когда на регулирование отношения претендуют правопорядки двух или более государств; материально-правовой метод – это метод прямого регулирования отношения посредством установления прав и обязанностей его субъектов.

Второй метод не исключает субсидиарного использования первого в том случае, если международный договор не решает всех вопросов. Во втором случае коллизионная норма не действует либо ее действие является формальным, не имеющим практического значения. Какая разница, к какому праву, государства А или государства В, отсылает коллизионная норма, если оба этих государства подписали Венскую конвенцию о договорах международной купли-продажи товаров 1980 г.? Результат будет одинаков.

П. Майер справедливо считает, что материально-правовой метод так или иначе действует на основе метода коллизионного. Коллизионная норма в данном случае выглядит таким образом: «Каждый раз, когда существует французская норма, относящаяся к международным отношениям, эта норма должна быть применена французским судьей, как исключающая применение любой нормы иностранного права». В случае применения Венской конвенции 1980 г. она применяется как результат действия коллизионной нормы, отсылающей к праву страны суда в случае наличия международного договора. П. Майер считает, что «невозможно разрешить коллизионную проблему без помощи нормы, которая отсылает к одному закону среди прочих, прямое применение само по себе недостаточно, оно должно сочетаться с непрямым применением (коллизионно-правовым методом. – В. Т.), даже если последнее ограничивается автоматическим предоставлением компетенции праву страны суда»[9].

В современной литературе традиционной является дискуссия о преимуществах и недостатках того или иного метода регулирования.

При реализации международных договоров обнаруживается интересный феномен, который уместно обозначить термином «национализация международного договора». Судья, применяя международный договор, воспринимает его как элемент отечественной правовой системы и, соответственно, привязывает нормы международного договора к отечественным нормам и дает им толкование в соответствии с отечественными стандартами. Таким образом, можно утверждать, что даже в тех случаях, когда международный договор создает условия для универсального регулирования, этот результат никогда не достигается в полной мере в силу мощного влияния национальных правовых систем на применение положений договора. Так, ст. 78 Венской конвенции 1980 г., предусматривающая взыскание процентов, воспринимается судами как бланкетная и влекущая в каждом случае взыскание процентов, установленных национальным законодателем[10].

Международное частное право и международное публичное право. Международное частное право тесно связано с международным публичным правом. Эта связь объясняется следующими причинами.

Международное частное право регулирует отношения с участием иностранных субъектов права, являющихся объектом защиты иностранного государства. Международное частное право, регулируя отношения с участием иностранных лиц, не может не учитывать потребности международного общения, которые, так же как и в международном публичном праве, часто приобретают приоритет над национальными интересами.

В силу этого, отличаясь коренным образом (международное публичное право защищает и выражает интересы коллективных образований, международное частное право защищает интересы частных лиц), международное частное право и международное публичное право имеют много общих особенностей:

– международные договоры являются основным источником права;

– государство рассматривается как субъект права;

– третейские суды являются часто используемым механизмом разрешения споров;

– международные межправительственные организации оказывают большое влияние на формирование норм международного частного права;

– нормы «мягкого» права и справедливость выступают в качестве источников и др.

Следует подчеркнуть, что нормы международного публичного права в большинстве случаев не оказывают прямого влияния на содержание норм международного частного права. Попытки доказать такое влияние предпринимались в доктрине (Э. Цительман, Франкенштейн), однако были признаны несостоятельными[11]. Вместе с тем некоторые институты международного частного права очень тесно связаны с международным публичным правом (взаимность, реторсии и др.) и вполне могут рассматриваться как межсистемные. Применение или неприменение соответствующей нормы международного частного права в данном случае обусловлено нормой международного публичного права.

Универсализация правовых понятий как характеристика международного частного права. Правовые категории международного частного права не совпадают по содержанию с аналогичными категориями национального частного права. В силу универсального характера коллизионной привязки категории международного частного права охватывают все или большинство однородных отношений, тяготеющих к различным правопорядкам. Так, категория «купля-продажа», взятая в контексте ст. 1211 ГК РФ, является более объемной, чем категория «купля-продажа», предусмотренная главой 30 ГК РФ, поскольку вмещает в себя отношения, определяемые как купля-продажа по российскому, французскому, испанскому, английскому праву и т. д. То же касается всех иных категорий, закрепленных в объеме коллизионных норм[12].

Понятийный аппарат международного частного права отражает идею метаправа, или универсального правопорядка. Эта идея находит в международном частном праве свое практическое воплощение, правда, не в целях создания универсальной системы регулирования общественных отношений, а в целях разрешения конфликта между правовыми системами. Этот факт выносит международное частное право на принципиально иной уровень – уровень, по степени универсальности приближающийся к уровню международного публичного права.

Универсализация категорий в международном публичном праве является целью, в то время как в международном частном праве скорее способом решения специфичных проблем.

В рамках международного частного права универсализация категорий осуществляется ad hoc – для решения конкретной проблемы мы устраняем национально-правовую окраску правоотношения и пытаемся понять его природу ad ovo. В рамках международного публичного права универсализация осуществляется как конечный итог интеграционных усилий.

Феномен универсализации в сфере международного частного права определяет многое:

1. Прежде всего он диктует необходимость рассмотрения отношения в отрыве от его национально-правовых корней. Методология и международного публичного права, и международного частного права построена на поиске универсальных логических решений с целью получения универсально-эффективного результата.

2. Данный феномен определяет четко прослеживаемую тенденцию к универсализации самого коллизионного регулирования, как и тенденцию к универсализации доктрины международного частного права.

3. Феномен универсализации определяет совершенно самостоятельный и автономный характер международного частного права в системе национального права, обособленность международного частного права от иных отраслей национального права, в частности от «соблазнительно» близкого гражданского права.

4. Феномен универсализации предполагает возможность конструирования на основе норм международного частного права «общих принципов права цивилизованных наций»[13], категории, используемой в рамках международного публичного права.

5. Феномен универсализации определяет естественную близость международного частного права к международному публичному праву, близость, основанную не на общности предмета правового регулирования, а на общей методологии, что проявляется в наличии близких по своей природе институтов (справедливость, арбитраж и пр.), общих институтов (дипломатическая защита, принцип наибольшего благоприятствования и пр.) и в чрезвычайной легкости (по сравнению с другими отраслями национального права), с которой международные договоры завоевали себе место в числе источников международного частного права.

Отечественное международное частное право и теория государства и права. Международное частное право в РФ развивалось и развивается в кильватере европейской науки международного частного права. Марксистско-ленинская идеология во времена СССР затронула и международное частное право, однако это влияние было незначительным в области коллизионного права. Этим обстоятельством можно объяснить тот факт, что доктрина отечественного международного частного права часто расходится с общими подходами, выработанными в рамках теории государства и права еще в советский период. Несколько примеров. Объект отношения определяется в рамках теории государства и права как благо, на достижение которого направлены действия участников отношения, а в отечественном международном частном праве объект отношения повсеместно отождествляется с имуществом. Структура коллизионной нормы права отличается от общей структуры нормы права. В качестве элемента отношения в сфере международного частного права выделяется юридический факт. В рамках отечественной теории государства и права юридический факт, как правило, не включается в структуру правоотношения[14].

Такое несоответствие теории международного частного права общей теории государства и права затрудняет преподавание этого предмета, ведет к его обособлению от других отраслей и институтов отечественного права, хотя на практике вряд ли грозит серьезными негативными последствиями. Тем не менее, факт несогласованности необходимо устранить для того, чтобы облегчить дальнейшее развитие международного частного права.

1.2. Теоретические основания применения иностранного права

Международное частное право и иностранное право. Основной задачей международного частного права является установление национального правопорядка, регулирующего отношение. Почему отечественный суд в ряде случаев применяет иностранное право? Не лучше ли, опираясь на концепцию суверенитета, применять исключительно отечественное право?

Многие авторы задавались целью выделить эссенцию международного частного права, некую общую идею, при помощи которой можно было бы решать многочисленные вопросы, возникающие в этой области. Предлагалось обосновывать действие норм иностранного права международной вежливостью, целью обеспечения универсальной гармонии судебных решений, некими общими принципами международного публичного права[15]. Будучи достаточно своеобразным явлением, международное частное право, конечно же, зависит в своем развитии и применении и от международного права, и от международной вежливости. Но основание действия норм иностранного права такое же, как и любых других норм. Целью их применения является наиболее эффективное и справедливое регулирование общественных отношений. Несправедливо регулировать форму брака, заключенного за рубежом между иностранными гражданами, отечественным правом, поскольку на момент заключения брака иностранные граждане не предполагали и не могли предполагать, что форма их брака будет предметом рассмотрения отечественного суда. Несправедливо регулировать договор купли-продажи между иностранными контрагентами отечественным правом, поскольку при его исполнении стороны руководствовались иностранным правом. Не эффективно регулировать правосубъектность иностранного юридического лица отечественным правом, поскольку отечественное право может не знать данной организационно-правовой формы. Не эффективно регулировать право частной собственности в отношении недвижимости, находящейся на территории иностранного государства, отечественным правом, поскольку действие отечественного права в этом случае на территории иностранного государства не будет допускаемо иностранным государством. Эффективность и справедливость регулирования в международном частном праве достигаются при помощи определенных инструментов и способов, разных в каждом государстве. Вместе с тем эти инструменты и способы имеют общую концептуальную основу, и прослеживается четкая тенденция к их унификации, во всяком случае, в рамках региональных систем права.

А. Б. Левитин совершенно справедливо пишет: «Для советского права выбор закона для регулирования общественных отношений является не самоцелью, а средством для наиболее целесообразного оформления этих отношений, для наилучшей защиты субъективных прав»[16].

Ф. Вишер приходит к такому же выводу, отмечая, что главное основание применение иностранного права заключается в «необходимости адекватного регулирования отношений между частными лицами»[17].

По словам английских авторов Дж. Чешира и П. Норта, «международное частное право… начинает действовать, когда рассматриваемый судом вопрос касается факта, события или сделки, находящийся в столь тесной связи с иностранной системой права, что возникает необходимость обратиться к этой системе»[18]. Существуют определенные законы взаимодействия национальных правопорядков, которые и обусловливают содержание международного частного права.

Понятие «близкого» права. Отношение должно регулироваться «близким» правом. Что такое «близкое» право? Этот вопрос имеет значение для законодателя, который формулирует коллизионные нормы, а также для правоприменителя, который осуществляет толкование этих норм или применяет «гибкую» коллизионную норму.

Вопрос не так прост. При ответе на него необходимо учитывать не только «внутренние» характеристики общественного отношения: субъекты, объект и содержание, но его «внешние» характеристики, а именно, регулируемость отношения правом.

Правоотношение является одновременно социальным феноменом и правовым феноменом. Для того чтобы отыскать «близкое» право, мы должны учитывать как связь отношения с территорией данного государства (территориальную локализацию элементов отношения), так и связь отношения с правопорядком данного государства (правовую локализацию элементов отношения).

Как определяется территориальная локализация? Субъект отношения может проживать на территории государства (и) или быть гражданином данного государства. Объект отношения (а правильнее сказать, материальная ценность, по поводу которой складывается отношение) может находиться на территории данного государства. Права и обязанности субъектов отношения могут осуществляться на территории данного государства.

Как определяется правовая локализация отношения? Реализация частноправового отношения может «включать» действие норм публичного права (исполнение договора международной купли-продажи связано с применением норм валютного и таможенного права). Осуществление публично-правовых отношений, возникших в связи с частноправовым отношением, на территории данного государства является характеристикой правовой связи. Государственные органы могут совершать акты, образующие юридический состав, необходимый для возникновения правоотношения (регистрация сделок с недвижимостью). Государственные органы могут обладать исключительной компетенцией по рассмотрению споров, связанных с данным отношением (исключительная подсудность).

Для установления «близкого» права необходимо учитывать и территориальную локализацию отношения, и его правовую локализацию. Территориальная локализация является объективной характеристикой отношения, правовая локализация – его субъективной характеристикой. Правовая локализация всегда зависит от желания государства воздействовать на отношение, подчинить его своему правопорядку.

Правовая локализация часто опосредует территориальную локализацию отношения. Так, сделки требующие регистрации в государственных органах, как правило, будут заключаться на территории соответствующего государства.

Правовая локализация отношения в одном государстве может погашаться правовой локализацией отношения в другом государстве. Например, таможенные пошлины, как правило, уплачиваются и в одном и в другом государстве.

Законодатель, как правило, подчиняет территориальную локализацию отношения его правовой локализации в своем государстве. Форма и порядок совершения брака в РФ независимо от гражданства супругов определяются по праву РФ.

В основе формулирования некоторых коллизионных норм положен принцип правовой локализации отношения, в основе формулирования других коллизионных норм – принцип территориальной локализации. Принцип правовой локализации отношения наиболее часто отражается в односторонних коллизионных нормах (ч. 3 ст. 1197, ст. 1200, ч. 2 ст. 1213 ГК РФ и пр.). Использование принципа правовой локализации часто ведет к хромающим отношениям, так как для иностранного законодателя привязанность отношения к отечественным публичным отношениям, как правило, не имеет значения, и наоборот. Принцип территориальной локализации отношения отражается в двусторонних коллизионных нормах (ст. 1208, ст. 1211 ГК РФ). Возможны исключения из этого правила, когда принцип правовой локализации отражается в двусторонней коллизионной норме (ст. 1207 ГК РФ).

При рассмотрении вопроса о территориальной локализации отношения обнаруживается проблема выбора между локализацией субъектов отношения, локализацией их действий и локализацией объектов гражданских прав. Для «привязывания» обязательственных и трудовых отношений за основу, как правило, берется локализация субъектов. Для семейных отношений и в некоторых других случаях используется локализация субъектов отношения и объектов гражданских прав. В целях коллизионного регулирования вещных прав учитывается локализация имущества.

Природа применимого иностранного права: обзор основных теорий.

1. В соответствии с теорией «приобретенных прав» («vested rights») иностранное право применяется в качестве критерия оценки действительности прав, возникших за границей[19]. Эта теория, таким образом, сводит роль иностранного права до юридического факта. Судья должен определить наличие или отсутствие этого юридического факта и, соответственно, наличие или отсутствие правоотношения[20].

Однако иностранное право может служить не только средством оценки уже существующего правоотношения; оно может применяться отечественным судом и тогда, когда на основании судебного решения возникает новое отношение (преобразовательные иски).

А. Батиффоль считает, что когда речь идет о создании новой юридической ситуации (например, при вынесении решения о разводе), эта концепция неуместна.[21] Глупо представить себе ситуацию, когда человек, заключивший брак в государстве, которое не признает разводы, имеет приобретенное право на нерасторжение брака, даже если в дальнейшем он меняет гражданство и местожительство[22]. По мнению Л. Раапе, «признание права, возникшего в соответствии с иностранной нормой, не представляет собой чего-то особого, отличного от применения самой нормы, но составляет самую сущность ее применения»[23]. Другими словами, применимое иностранное позитивное право не может рассматриваться как свойство права субъективного.

Подобные построения, даже если они и имеют разумные обоснования у себя на родине (англосаксонские страны), совершенно не применимы к отечественным условиям. Действительно, если доверять этой теории, тогда можно утверждать и то, что каждый раз, когда судья рассматривает иск о признании, он не применяет право.

2. По мнению большинства англоязычных авторов, иностранное право – это факт.[24]

Во Франции некоторые авторы (И. Луссарн и П. Буррель) также утверждают, что иностранное право применяется в качестве факта. Этот вывод они обосновывают ссылками на решения Кассационного суда Франции, в соответствии с которыми:

– обязанность по установлению иностранного права лежит на сторонах;

– судья не обязан применять иностранное право ex officio, а должен это делать только по заявлению сторон;

– Кассационный суд не контролирует правильность применения иностранного права нижестоящими инстанциями[25].

Эта концепция неприемлема для отечественного правопорядка по следующим причинам:

– нормы отечественного права (ст. 1191 ГК РФ, ч. 5 ст. 13 АПК РФ и др.) не признают за иностранным правом характер факта (это выражено в терминологии этих норм и более косвенно – в других вещах, например, в перераспределении бремени доказывания). Российский судья должен сам предпринимать меры по установлению содержания иностранного права, он должен применять его независимо от позиции сторон, и вышестоящие суды в РФ, очевидно, осуществляют контроль за правильностью применения иностранного права[26];

– принятие в англосаксонских странах этой концепции объясняется оригинальными чертами англосаксонской правовой системы в целом (прецедентный характер источников, признание приоритета процессуального права над материальным и пр.), которые, естественно, отсутствуют у правовой системы РФ;

– признание за иностранным правом характера факта повлечет сомнительные процессуальные результаты, связанные, прежде всего, с полным переложением бремени доказывания его содержания на стороны;

– признание за иностранным правом характера факта вызовет к жизни ряд сложнейших теоретических вопросов, ответ на которые найти будет трудно, если не невозможно (например, если иностранное право – это факт, то какие нормы права регулируют общественное отношение, рассматриваемое судом);

– с общеметодологических позиций понятно, что иностранное право – это не факт, так как оно не отражается в реальной действительности как действие или событие, а существует как норма.

3. Ряд итальянских авторов (Аго, Анцилотти, Пачьони) полагают, что результатом действия коллизионной нормы является инкорпорация материальных норм иностранного права в отечественную правовую систему[27]. Так, по мнению Р. Аго, любой правопорядок «исключает юридический характер всего того, что в него не входит»[28]. Таким образом, нормы иностранного права применяются в качестве норм права отечественного. А. Батиффоль считает, что это неверно, потому что иностранное право, действуя в рамках отечественного правопорядка, не теряет собственной природы; оно даже толкуется в соответствии с собственными критериями.

Неожиданную близость с итальянской доктриной обнаруживает американский автор Эренцвейг, разработавший оригинальную теорию действия публичного порядка, получившую название теория «moral datum». Эренцвейг отталкивается от дуализма источников права в США и Англии (справедливость и закон). Он пишет, что абсурдно требовать от судьи применения стандарта справедливости, несовместимого с его собственным стандартом. Любой юридический текст должен читаться с собственных позиций о ценностях, на основании норм о добром порядке и пр. Э. Найме не согласен с этой теорией, полагая, что, действуя в рамках правового поля, не следует обращаться к квазиправовым источникам. Он же приводит любопытный пример воплощения этой теории. К немецкому туристу, находящемуся на Карибских островах, подошел коммивояжер и предложил заключить договор о таймшере. Немецкий гражданин подписал договор. Впоследствии немецкий суд признал договор недействительным, сославшись на то, что он противоречит добрым нравам[29]. В данном случае иностранное право воспринято как инкорпорированное в отечественную систему права.

Относительно механизма рецепиирования существует определенная полемика. По мнению Анцилотти, иностранная норма подвергается своего рода национализации и полностью включается в отечественный механизм правового регулирования[30]. Предполагается, что итальянская правовая система содержит норму, идентичную иностранной норме, к которой отсылает коллизионная норма. Основные недостатки такого подхода заключаются в том, что в случае, если мы рассматриваем иностранную норму, как полностью инкорпорированную в отечественный правопорядок, тем самым мы связываем себя при решении ряда вопросов коллизионного регулирования. В частности, мы обязаны применять иностранное право в соответствии с отечественными приемами толкования, мы не можем исключить его действие путем применения оговорки о публичном порядке или императивных норм международного частного права.

Кроме того, очевидно, что абсолютная инкорпорация не осуществляется еще и потому, что норма иностранного права не становится регулярно применимой нормой, она не служит материалом для развития законодательства и пр.

Более органична концепция, авторство которой приписывается Р. Аго, получившая название «концепция формальной рецепции иностранного права». По его мнению, будучи инкорпорированной в отечественный правопорядок, иностранная норма «сохраняет смысл и ценность, которыми она наделена в той системе, в которой она была создана»[31]. Такой подход исключает некоторые недостатки «полной инкорпорации». Тем не менее, многие авторы критикуют его за искусственность, утверждая, что правопорядок суда превращается в «boa constrictor». По мнению Леребурга-Пижоньера, «иностранное право остается велением иностранного правопорядка и не трансформируется в право французское»[32].

4. Оригинальная теория природы применимого иностранного права, близкая к концепции Р. Аго, разработана А. Батиффолем. По его мнению, «в праве есть императивный фактор и есть рациональный фактор». При применении иностранного права учитывается только рациональный фактор. А. Батиффоль пишет: «Разделение мира на правовые системы влечет совершенно особый контраст. Он не означает отсутствие всякой правовой системы вне права страны суда, но означает привилегированный характер последнего в глазах судей… Речь идет не об отрицании за иностранным законом правовой природы на той территории, на которой он действует. Речь идет только о том, что vis-a-vis судье, который рассматривает дело, иностранный закон не представляется как императив, исходящий от властей, которым подчинен судья. Это вопрос видения, а не природы».[33]

При некоторой модификации эту теорию можно принять.

Любая норма имеет форму и содержание (то, что А. Батиффоль называет императивным и рациональным факторами). Формой нормы права является закон, который воспринимается как таковой, только если он исходит от национального законодателя. Содержанием нормы права являются установленная в ней модель поведения.

Иностранная норма права действует в рамках отечественного правопорядка не потому, что она исходит от иностранного законодателя, а потому, что к ней отсылает отечественная коллизионная норма. Иными словами, форма иностранной нормы, применяемой отечественными судами, неотделима от формы отечественной коллизионной нормы. По словам П. Майера, «…применяя норму иностранного права, судья ей не подчиняется, а использует ее для разрешения спора, поскольку это приказывает ему его собственная норма международного частного права (курсив мой. – В. Т.[34].

Коллизионная норма является бланкетной и в идеальной проекции может быть представлена как ординарная материально-правовая норма, диспозиция которой наполняется содержанием, закрепленным в иностранных нормах. Гипотеза и санкция такой идеальной нормы выражены в самой коллизионной норме.

Причины применения иностранного права основаны не на его собственной нормативно-правовой природе, а на нормативно-правовой природе отечественной коллизионной нормы.

Возражения против позиции А. Батиффоля выдвинул аргентинский автор В. Голдшмидт. По его мнению, императивное начало иностранного права также подлежит учету, так как «имитация иностранного права зависит от того, является ли оно эффективным в государстве своего происхождения… Императивный элемент иностранного права, таким образом, является условием “sine qua non” его имитации»[35].

Это верное соображение не делает построения А. Батиффоля дефектными.

Нельзя забывать, что отсутствие эффективности иностранного права в глазах отечественного судьи влечет устранение не только его императивного фактора (формы), но и его рационального фактора (содержания).

Отечественная коллизионная норма придает юридическую силу иностранному праву только тогда, когда оно обладает юридической силой у себя на родине. Коллизионная норма во многом «слепа»; за исключением случаев противоречия публичному порядку и случаев действия альтернативных коллизионных норм, она не реагирует на содержание иностранной нормы права. Однако презумпция ценности иностранного права возможна, только если оно действенно, в противном случае коллизионная норма на него не реагирует и не придает ему юридическую силу в рамках отечественного правопорядка.

Не нужно понимать Батиффоля буквально. «Включение» иностранного права в отечественный правопорядок – процесс, логически состоящий из двух стадий:

1) анализа иностранного права и признания за иностранным правом характера права в случае его действенности;

2) придания иностранному праву юридической силы при помощи отечественной коллизионной нормы.

Иностранное право является правом, однако его юридическая сила в рамках отечественного правопорядка определяется отечественной коллизионной нормой.

Если предположить, что юридическая сила у иностранного права присутствует независимо от нашей коллизионной нормы, сфера его применения должна быть такой же, как и у себя на родине. Однако иностранное право применяется в отечественном правопорядке только в единственно возможном случае – когда к нему отсылает отечественная коллизионная норма.

Рецепция иностранного права в отечественный правопорядок с точки зрения своей природы не является уникальной для международного частного права. Схожие процессы мы можем наблюдать и в других ситуациях, когда для целей правового регулирования привлекаются иные социальные регуляторы (мораль, международное право, обычай).

Рассмотрим эту проблему в общем виде.

Двойственность природы социальных регуляторов. Любой социальный регулятор состоит из двух элементов. Первый – рациональный элемент, представляющий собой содержание нормы. Второй – императивный элемент, характеризующий форму закрепления нормы и механизм обеспечения ее действия.

Императивный элемент нормы представляет собой ее бытие, в то время как рациональный элемент – есть идея, которая может существовать и на уровне абстракции.

Императивный элемент у разных социальных регуляторов – различен и фактически предопределен статусом субъекта нормотворчества. Императивный элемент норм морали выражен в общественном сознании (нарушение норм морали влечет общественное осуждение). Императивный элемент обычая выражен в отношениях, складывающихся в рамках определенной социальной группы (нарушение обычной нормы влечет за собой исключение из числа ее членов). Императивный элемент права – закон (или иной источник права) как властное веление государства.

Рациональный элемент – это всегда правило. Рациональный элемент не уникален для каждого социального регулятора, поскольку правило является содержанием любого из них. Общность рационального элемента различных регуляторов объясняется и единым их источником – естественным законом или справедливостью. На уровне сознания и, возможно, в метафизической проекции отсутствует деление норм на различные типы. Все они – суть одно. Вполне можно представить себе человека, для которого и правовые предписания, и требования морали одинаково обязательны. Более того, таких людей – большинство.

С общностью рационального элемента связана и его возможная мобильность. Этот процесс имеет различные формы. Наиболее четко он выражен в нормотворческом процессе. Законодатель при разработке нормативно-правовых актов может заимствовать правила поведения из различных источников, например из обычая, морали, религиозных норм. Эти правила не теряют своей природы – они по-прежнему являются обычаями, требованиями морали и пр., однако государство обеспечивает им дополнительную защиту, и они становятся одновременно еще и правом. Мобильность рационального элемента возможна не только на уровне «право – иные социальные регуляторы», но и на уровнях «мораль – обычай», «обычай – корпоративная норма» и пр.

Связь права с обычаями и моралью важна по следующим причинам:

– авторитет неправовых регуляторов часто более основателен, чем авторитет права (особенно в современную эпоху, когда право лишено той теологической ауры, которой оно обладало ранее), поэтому для обеспечения действия права необходимо, чтобы соответствующая норма обеспечивалась с привлечением гарантий иных социальных регуляторов;

– в некоторых сферах законодатель некомпетентен (сфера частного права, прежде всего), и поэтому он должен в большей степени доверять иным социальным регулятором. Эффективность права в данном случае напрямую зависит от его близости к другим социальным регуляторам[36];

– наконец, существует метафизическое обоснование этой ценности, которое состоит в том, что изначально все правила берутся из одного источника.

Таким образом, связь права с иными социальными регуляторами необходима для того, чтобы обеспечить справедливость и эффективность правовых норм.

Особенностью заимствования рационального элемента иных социальных регуляторов в рамках нормотворческого процесса является то, что сформулированная норма права становится жесткой и уже не меняется, в то время как обычай, мораль не утрачивают возможностей своего развития. В итоге, возможно, правило, некогда заимствованное из обычая, перестает отражать обычай действующий. Поэтому нормотворческий процесс не является достаточным и безупречным способом обращения права к иным социальным регуляторам. В ряде случаев необходима большая степень доверия права по отношению к морали или иным социальным регулятором. Иные социальные регуляторы должны полностью включаться в механизм правового регулирования. Их модификация должна немедленно влечь модификацию созданной на их основе нормы.

Рецепция рационального элемента. Решение этой задачи возможно в рамках процесса рецепции. Это явление имеет место тогда, когда законодатель делегирует иному социальному регулятору возможность конструировать рациональный элемент правовой нормы. Суть процесса рецепции состоит в том, что право заимствует рациональный элемент из иного социального регулятора. Возникает своего рода комплексная норма – ее рациональный элемент относим к морали, а императивный (в том числе механизм обеспечения) – к праву. В таких случаях непосредственно в норме права делается ссылка на данный социальный регулятор. Этот прием достаточно удобен, поскольку с его помощью преодолевается «застылость» норм права.

Примеры правового делегирования (рецепции) – достаточно многочисленны.

Рецепция норм международного права. Часть 4 ст. 15 Конституции РФ закрепляет общую норму, позволяющую нормам международного права действовать в рамках отечественного правопорядка. Спорен вопрос относительно того, обязательна ли данная норма для обеспечения прямого действия международного права или же она факультативна. Так или иначе, очевидно, что в настоящее время в отечественной доктрине данная норма оценивается, прежде всего, как разрешающая нормам международного права действовать в рамках правовой системы РФ. Статьи 355 и 356 УК РФ, закрепляя составы преступлений, делают ссылки на международные договоры РФ (часть 1 ст. 356: «Жестокое обращение с военнопленными или гражданским населением, депортация гражданского населения, разграбление национального имущества на оккупированной территории, применение в вооруженном конфликте средств и методов, запрещенных международным договором Российской Федерации…»).

Рецепция обычаев делового оборота предусмотрена ст. 5 ГК РФ: «1. Обычаем делового оборота признается сложившееся и широко применяемое в какой-либо области предпринимательской деятельности правило поведения, не предусмотренное законодательством, независимо от того, зафиксировано ли оно в каком-либо документе.

2. Обычаи делового оборота, противоречащие обязательным для участников соответствующего отношения положениям законодательства или договору, не применяются».

Примеров рецепции норм морали очень много. Пункт 8 ст. 81 ТК РФ допускает расторжение трудового договора по инициативе работодателя в случае совершения работником, выполняющим воспитательные функции, аморального проступка, несовместимого с продолжением данной работы. Пункт 3 ст. 61 УК РФ признает в качестве обстоятельства, смягчающего наказание, аморальность поведения потерпевшего, явившегося поводом для преступления. Нормы УК РФ, закрепляющие ответственность за хулиганство или иные преступления, совершенные из хулиганских побуждений (п. «и» ч. 2 ст. 105; п. «д» ч. 2 ст. 111; п. «д» ч. 2 ст. 112; ч. 2 ст. 116; ст. 213 УК РФ и др.), так или иначе ориентированы на привлечение для квалификации норм морали. Статья 22 СК РФ, закрепляя общую формулировку: «Расторжение брака в судебном порядке производится, если судом установлено, что дальнейшая совместная жизнь супругов и сохранение семьи невозможны», по сути, требует от суда оценки нравственного климата в семье. В международном частном праве на мораль в какой-то мере ориентирован институт публичного порядка.

Возможны более сложные схемы рецепции. Так, ст. 15 Конституции делает отсылку к международным договорам, а Венская конвенция 1980 г. о договорах международной купли-продажи рецепиирует обычаи делового оборота (ст. 9)[37].

Таким образом, мы видим, что национальное право в целях достижения наибольшей справедливости и эффективности правового регулирования вынуждено обращаться практически ко всем социальным регуляторам. Аналогичный процесс имеет место и при применении норм иностранного права, к которым отсылает коллизионная норма или соглашение сторон.

Концепция трансформации. В отечественной науке проблема рецепции является предметом пристального внимания. Обычно она обсуждается применительно к нормам международного права. Дискуссии разворачиваются главным образом по поводу механизма трансформации норм международного права в нормы права национального. Одни авторы отстаивают существование феномена трансформации, другие – его отрицают.

К числу первых относятся И. И. Лукашук, С. В. Черниченко, Э. М. Аметистов, А. С. Гавердовский, Е. Т. Усенко, В. Г. Буткевич[38] и др. Суть концепции трансформации сводится к следующему. Нормы международного права имеют своей целью регулировать межгосударственные отношения и не направлены на регулирование отношений, складывающихся в рамках внутригосударственного правопорядка. Чтобы нормы международного права регулировали данные отношения, необходима их трансформация, т. е. придание им статуса нормы внутреннего права. Процедура трансформации осуществляется при помощи специальных механизмов, элементами которого являются ч. 4 ст. 15 Конституции РФ, законы о ратификации международных договоров, нормы национального законодательства, отсылающие к нормам международного права и пр.

«Сама по себе норма международного права создает права и обязанности лишь для его субъектов, то есть прежде всего для государств… Официальные органы государства, его юридические и физические лица непосредственно нормам международного права не подчиняются. Чтобы обеспечить фактическую реализацию норм международного права на внутригосударственном уровне… осуществляются меры по трансформации международно-правовых норм в национальные законы и правила», – указывает профессор Ю. М. Колосов[39].

По мнению И. И. Лукашука, «чтобы регулировать отношения с участием физических и юридических лиц, содержащееся в международно-правовой норме правило должно войти в правовую систему страны в установленном порядке. Иначе говоря, стать нормой внутреннего права. Этот процесс именуют “трансформация”… Имеет место явление осуществления международной нормы при помощи внутренней, т. е. имплементация международной нормы»[40].

С. В. Черниченко отмечает: «Трансформация… происходит во всех случаях, когда внутригосударственное право приводится в соответствие с международным, даже и тогда, когда формулировки того или иного международного договора могут породить иллюзию о непосредственном применении его положений для регулирования внутригосударственных отношений».[41]

Если в отношении основы концепции трансформации особых разногласий не наблюдается, то трансформирующие механизмы описываются и классифицируются разными авторами по-разному.

Критика теории трансформации стала заметна относительно недавно. Одним из наиболее активных защитников принципа «прямого действия» норм международного права является Г. В. Игнатенко. По поводу концепции трансформации он пишет: «Неприемлемость подобных умозаключений станет предельно ясной, если принять во внимание, во-первых, что трансформация означает прекращение существования “трансформируемого” предмета, явления, но международным договорам такая судьба неприсуща; во-вторых, что на стадии правоприменения взаимодействие двух правовых систем, если принять данные суждения, заменяется единоличным действием правовой системы государства, “поглотившей” международные нормы; в-третьих, что традиционно в ряде отраслей национального права допускается применение норм иностранного законодательства, однако не высказывается предположение о “трансформации” и этих норм в российское законодательство»[42].

С. Ю. Марочкин также является противником теории трансформации. По его мнению, однако, для обеспечения правильного применения международных договоров во внутригосударственном правопорядке норма, отсылающая к международному праву, тем не менее, необходима.[43]

Представляется, что, несмотря на «предельную ясность» данных умозаключений, они направлены главным образом не на критику самой сути концепции трансформации, а на критику слабых мест в ее изложении. Таким образом, дискуссия сводится к обсуждению технических деталей и вопросов правильности логических построений. Аргументы, изложенные Г. В. Игнатенко, несмотря на их верность, могут быть опровергнуты. И такое опровержение уже имеется.

1. Первый аргумент основан на действительно неудачном использовании термина. Действительно, трансформация, если рассматривать буквальное значение этого слова, предполагает преобразование одного феномена в другой. При этом первоначальные свойства феномена исчезают. Этого, конечно, не происходит с нормами международного права, как и с нормами иностранного частного права. С. В. Черниченко, подробно исследовавший эту проблему, пишет: «Термин “трансформация” может породить представление о том, что нормы международного права претерпевают какие-то изменения и превращаются в нормы внутригосударственного права, хотя в действительности это совсем не так: нормы международного права… с момента их принятия действуют только в сфере межгосударственных отношений и ни во что не преобразуются, свою природу не меняют и изменить не могут, но во их исполнение, точнее, с целью обеспечить их осуществление государства, которые этими нормами связаны, принимают, если это необходимо, соответствующие внутригосударственные правовые нормы»[44]. «На самом деле никакого преобразования нормы международного права не происходит, например, норма договора так и остается нормой договора. А вот содержащемуся в ней правилу придается статус нормы внутреннего права», – пишет И. И. Лукашук[45].

2. Второй аргумент Г. В. Игнатенко может быть устранен замечанием, в соответствии с которым взаимодействие правовых систем не исчезает в случае признания того, что нормы внутригосударственного права в свою очередь не могут регулировать международные отношения. Кроме того, почему бы национальной правовой системе и не «поглощать» нормы международного права? Если они будут реализованы, то независимо от особенностей их реализации основания для международной ответственности будут отсутствовать и государство сохранит верность своим международно-правовым обязательствам.

3. Что касается «трансформации» в области международного частного права, то здесь вполне можно построить соответствующую концепцию, исходя из того, что в качестве «трансформирующего» механизма можно рассматривать коллизионные нормы отечественного международного частного права.

По мнению С. В. Черниченко, если мы встанем на позицию сторонников монистической теории, то придется признать, что единственное отличие международного права от внутригосударственного права состоит в способе образования, «в том, что оно создается на основе соглашения между участниками межгосударственных отношений и что только в этом заключается его специфика»[46]. Автор считает, что это неправильно, поскольку различие между правовыми системами должно основываться на предмете правового регулирования, а не на способе создания норм права. «Если бы в каком-либо международно-правовом акте содержалось прямое или косвенное утверждение о его непосредственном применении к внутригосударственным отношениям, этого все равно бы не могло произойти в действительности, и для регулирования соответствующих внутригосударственных отношений потребовался бы процесс трансформации, поскольку объективные границы международного права исключают возможность упомянутого непосредственного применения даже при желании достигнуть этого сторонами, принявшими указанный международно-правовой акт».[47]

К сожалению, отечественная наука международного права рассматривает вопрос о трансформации вне общей теории права и философии права и вне отраслевых дисциплин. Результатом является то, что взаимная критика сторонников и противников теории трансформации в основном направлена на неверное изложение материала, а не на оценку выводов по существу.

Представляется все же, что сторонники трансформации более правы в своих рассуждениях, чем их противники. Международное право (как и иностранное право) создано для действия в рамках определенного правопорядка. Этот правопорядок характеризуется определенным кругом субъектов, определенными источниками, определенным механизмом юридической ответственности и пр. Атрибуты и свойства правопорядка международного отличаются от атрибутов и свойств правопорядка национального. Действительно, при реализации нормы международного права в национальном правопорядке она не обеспечивается международно-правовыми гарантиями. Она обеспечивается гарантиями национально-правовыми. Эти гарантии, и институциональные и судебные, являются волевым (императивным) компонентом международного права как социального регулятора, и они не заимствуются. Заимствуется, таким образом, только рациональный элемент норм международного права (содержание), который действует с опорой на национально-правовые механизмы ответственности.

Следовательно, при применении норм международного права в национальном правопорядке происходит то же, что и в случае применения норм иностранного частного права, а именно – заимствование рационального элемента, т. е. рецепция.

Таким образом, сторонники концепции трансформации правы, однако выбор термина представляется явно неудачным.

О его грамматических недостатках уже упоминалось. Кроме того, этот термин предполагает активность самого трансформирующегося феномена, т. е. международного права. При применении же и норм международного права, и норм иностранного частного права первичной является активность национального правопорядка (национального законодателя), заимствующего рациональный элемент иных социальных регуляторов. Следовательно, правильнее было бы вести речь о рецепции или заимствовании.

Из сказанного можно сделать следующий вывод: природа действия иностранного частного права в рамках отечественного правопорядка близка к природе действия в этой же среде норм международного права.

Методологические особенности проблемы. Следует отметить, что любые рассуждения относительно природы действия иностранного частного права в отечественном правопорядке не должны целиком основываться на умозрительной аргументации. Помимо этого следует учитывать еще и особенности национальной правовой системы международного частного права, которая может быть обусловлена факторами, лежащими за пределами собственно коллизионного регулирования. Действительно, правило, в соответствии с которым обязанность по установлению иностранного права лежит на судье, обусловливается не только принципами коллизионного регулирования, но и более общими принципами процессуального права, берущими начало в римском и средневековом праве.

С учетом специфики отечественной системы международного частного права вполне уместно рассуждать о рецепции иностранного права. В других правовых системах картина может быть иной.

1.3. Понятие, структура и особенности коллизионных норм

Коллизионная норма представляет собой ядро всей системы международного частного права. Как бы ни пытались исключить всякую локализацию отношения, пытаясь отыскать better law, как бы не ссылались на lex mercatoria, находящееся вне всякой системы позитивного права, как бы не применяли материальные нормы международных конвенций, как бы не ссылались на loi de police и публичный порядок, основная проблема, которую необходимо решить, всегда состоит в привязке международного (т. е. выходящего за пределы одного национального правопорядка) отношения к норме права, которая должна его регулировать.[48]


Природа коллизионных норм. Коллизионная норма – норма, устанавливающая, право какого государства регулирует отношение с участием иностранного элемента. В переводе с латыни «коллизия» означает «столкновение». Таким образом, буквальным переводом словосочетания «коллизионная норма» будет «сталкивающая норма». Название предмета в данном случае противоречит его функции, поэтому более уместное название данной категории норм – «антиколлизионные нормы», поскольку их целью является предотвращение столкновения национальных правовых систем.

Коллизионные нормы являются нормами публичного права. Они устанавливают обязанность государственных органов (чаще всего органов юрисдикционных) применить определенное право. А. Батиффоль указывает, что коллизионные нормы являются публичными в той степени, в какой они отсылают к праву страны суда[49]. Поэтому коллизионные нормы являются также нормами процессуальными, несмотря на то, что они содержатся чаще всего в источниках материального гражданского права[50]. Хотя действие коллизионных норм связано прежде всего с процессом, они могут рассматриваться также в качестве норм, регулирующих отношения сторон. На допроцессуальном этапе развития правоотношения эти нормы служат ориентиром для сторон правоотношения, позволяя им установить право, применимое к их отношению, чтобы затем этим правом руководствоваться. Б. Ауди справедливо говорит о наличии у коллизионной нормы двух функций: 1) отнесение спорной ситуации к определенному правопорядку; 2) регулирование частных интересов.[51] «Вопросы о выборе права возникают и в тех случаях, когда заинтересованное лицо хочет получить юридическое заключение о своих правах, возможно, и без намерения начать судебный процесс…»[52], – отмечает М. Вольф.

Тем не менее, значение коллизионной нормы как нормы, установленной для субъектов материального отношения, в значительной степени обесценивается потенциальной возможностью обращения за защитой в иностранный суд, что влечет бездействие отечественной коллизионной нормы. Кроме того, реальное состояние отечественной судебной практики, сложность реализации коллизионной нормы, защитные оговорки в пользу lex fori и многое другое делают реализацию коллизионной нормы не само собой разумеющимся процессом. Другими словами, предположения сторон о коллизионном регулировании своих отношений настолько часто опровергаются (или потенциально могут быть опровергнуты) судом, что это влечет необходимость оставления без внимания значения коллизионной нормы как ориентира для сторон, для определения природы коллизионной нормы.

Вопрос об относимости коллизионных норм к нормам частного или публичного права возникает при решении проблем обратной отсылки, побочного вопроса и др. В принципе можно рассматривать любую коллизионную норму как «двойную»: регулирующую поведение суда и поведение сторон. В любом случае при возникновении спора стороны не смогут ссылаться на коллизионную норму для своей защиты, поскольку в самой коллизионной норме нет никаких положений, касающихся конкретных прав и обязанностей сторон. Как уже отмечалось, целью коллизионной нормы является нахождение правопорядка, при помощи которого отношение было бы урегулировано наиболее справедливо и эффективно. При этом неважно, чьи конкретно частные интересы будут защищены. Эта цель, конечно же, публично-правовая[53].

Структура. Коллизионная норма состоит из объема и привязки. В объеме содержится указание на общественное отношение, на регулирование которого претендуют правопорядки двух и более государств. В привязке указывается право, регулирующее данное отношение, либо закрепляется способ его определения.

О. Н. Садиков предлагает помимо объема и привязки выделять гипотезу коллизионной нормы, отмечая, что она закрепляет указание на отношение с участием иностранного элемента.[54] При этом автор упускает, что реализация коллизионной нормы происходит в случае, если имеется юридический факт, предусмотренный объемом. В этом смысле объем и представляет собой гипотезу коллизионной нормы. Все обстоятельства, которые предшествуют выбору права и предопределяют его, могут рассматриваться только как составные части гипотезы коллизионной нормы, которая, конечно же, может быть сложной.

В структуре коллизионной нормы можно выделить три традиционных элемента: гипотезу, диспозицию и санкцию. Гипотеза указывает на отношение с участием иностранного элемента, в диспозиции содержится предписание для суда применить право определенного государства. Санкция коллизионной нормы может проявляться как результат неправильного определения или применения права, которое должно регулировать отношение. Субъект материального отношения несет ответственность только в том случае, если неправильное применение коллизионной нормы вызвало нарушение материальных прав другого субъекта отношения. Санкция коллизионной нормы в этом случае совпадает с общими санкциями гражданского права (возмещение убытков, недействительность сделки и пр.). В то же время санкция коллизионной нормы может носить процессуальный характер, выражающийся в отмене процессуального акта, не основанного на правильном применении коллизионной нормы. Вопрос о санкциях коллизионной нормы обусловлен реализацией коллизионной нормой двух функций: ориентация сторон отношения на выбор верного права и обязывание правоприменительного органа применить определенное право.

Принципы конструирования коллизионных норм. Основным принципом, используемым при конструировании коллизионной нормы, является принцип связи государства и правоотношения. Отношение должно регулироваться правом того государства, в котором оно в наибольшей степени локализовано, к которому оно наиболее сильно тяготеет. Задачей коллизионной нормы является как бы определение национальной окраски отношения. Традиционная концепция международного частного права исходит из того, что отношение будет лучше урегулировано правом того государства, с которым оно в наибольшей степени связано. При наличии близких по содержанию материальных норм национальных систем права подчинение отношения правопорядку того или иного государства часто не оказывает существенного влияния на защиту интересов сторон и на эффективность правосудия. Так или иначе, нарушенное право будет восстановлено. Привязка отношения к «близкому» государству может также определяться требованиями государственного суверенитета и практической необходимости. В любом случае «адрес» отношения должен быть установлен.

В области обязательственного права коллизионное законодательство РФ является сегодня достаточно противоречивым. Части 2, 3 ст. 1211 ГК РФ в качестве основной коллизионной привязки используют право стороны, осуществляющей исполнение, имеющее решающее значение для содержания договора. Под таким исполнением традиционно понимается исполнение, которое идентифицирует сделку в качестве сделки определенного рода (по договору купли-продажи – это исполнение продавца, по договору аренды – исполнение арендодателя и т. д.). Другая сторона только оплачивает услугу или товар, что не может рассматриваться как идентифицирующее действие. В то же время договоры, заключенные в рамках СНГ, например, Соглашение о порядке разрешения споров, связанных с осуществлением хозяйственной деятельности от 20 марта 1992 г.[55], закрепляют привязку к месту совершения сделки для определения права, регулирующего обязательственные отношения. Использование данного критерия способно породить фиктивную связь отношения и государства. Можно представить себе ситуацию, когда договор купли-продажи, заключенный между российской и белорусской организациями, исполняемый соответственно на территории этих государств, будет регулироваться правом третьего государства – Казахстана, где был подписан договор.

Коллизионная норма должна быть четкой. В основу привязки коллизионной нормы должно быть положено легкоустанавливаемое, объективное обстоятельство. Приходится констатировать, что часто коллизионные привязки не обладают одновременно двумя этими качествами: четкостью и реальностью, и законодатель вынужден жертвовать одним из них[56]. Наличие двух различных подходов к определению личного закона (по праву гражданства и по праву домицилия) как раз связано с невозможностью одновременного учета обоих принципов: принципа тесной связи и принципа четкости коллизионной нормы. Так, при использовании привязки к закону гражданства может страдать первый принцип, а при использовании привязки к праву домицилия – второй.

Принцип универсализма коллизионного регулирования. При выборе законодателем варианта привязки большое значение должно приобретать уже имеющееся коллизионное регулирование в странах, являющихся основными международными партнерами данного государства. Общий тезис можно сформулировать следующим образом: «Если соседние государства придерживаются единого коллизионного критерия, необходимо в национальном законодательстве также закрепить этот критерий». Особое значение это имеет для малых стран, вынужденных ограничивать свою юрисдикцию и действие своего права в силу близости с более сильным соседом.

Закрепление в двух тесно связанных странах различных коллизионных критериев будет постоянно ставить перед судами разнообразные проблемы, связанные с применением коллизионной нормы: проблему обратной отсылки, проблему предварительного вопроса, проблему первичной квалификации, проблему «хромающих» отношений.

Здесь можно сослаться на ст. 24 Закона Грузии 1998 г. о международном частном праве, в соответствии с которой «правоспособность и дееспособность юридического лица определяются правом страны, где орган управления имеет фактическое место нахождения». Не нужно в данном случае оценивать сравнительные недостатки и преимущества критерия инкорпорации и критерия центра деловой активности. Грузия является членом СНГ и так или иначе ориентирована в своей международной и внешнеэкономической активности на государства – члены СНГ. Закрепление данного критерия, отличающегося от общепринятого на постсоветском пространстве, в грузинском законодательстве обязательно усложнит работу как грузинских судов, так и судов других государств – членов СНГ, рассматривающих споры с участием юридических лиц, имеющих офисы в Грузии и зарегистрированных на территории другого государства – члена СНГ.

В случае рассмотрения спора, касающегося определения правосубъектности юридического лица, зарегистрированного в Грузии и имеющего главный офис в России, в суде Грузии возникнет проблема обратной отсылки, а также проблема «хромающих» отношений, поскольку российский суд и грузинский суд применят разные правопорядки для регулирования данного отношения.

В этой связи, несмотря на схожесть систем коллизионного права стран СНГ друг с другом, эта неоригинальность на практике будет приводить к выработке единой судебной практики и интенсификации интеграционных и унификационных процессов. Более того, общий подход к коллизионному регулированию является важным условием для взаимообогащающих обменов на уровне доктрины.

Вышесказанное не должно рассматриваться как отрицающее возможность оригинального решения национальным законодателем коллизионных проблем. Однако в случае с Грузией оригинальность вышеописанного решения и его привязанность к грузинской почве являются весьма спорными.

Коллизионное право можно рассматривать как право, регулирующее отношения между национальными правопорядками. И в этой связи процесс унификации коллизионных норм может принести те же плоды, что и процесс унификации материально-правовых норм, – унифицированное разрешение одинаковых юридических ситуаций в разных государствах и вытекающую отсюда стабильность торгового оборота.

Особенности действия коллизионной нормы. Очень важная особенность коллизионной нормы, вытекающая из ее публично-правовой природы, – применение коллизионной нормы всегда носит территориальный характер. Суд всегда применяет свои коллизионные нормы. Общий закон таков: частное право – экстерриториально, публичное право – территориально. Применение публичного права иностранного государства в данном государстве может быть рассмотрено в контексте международного публичного права как ограничение прав данного государства, его суверенитета и независимости. Действие концепции суверенитета заключается в том, что ни один субъект, кроме данного государства, не может обязывать органы данного государства. Коллизионные нормы – нормы публичного права, устанавливающие обязанность для суда. Применение иностранных коллизионных норм отечественным судом означает подчинение суда воле иностранного государства, выполнение предписаний, имеющих целью организацию политической системы иностранного государства. Кстати говоря, многие концепции международного частного права (обход закона, императивные нормы, публичный порядок) также защищают отечественные публичные интересы, даже в том случае, если речь идет о применении иностранного частного права. Публичный интерес в данном случае подавляет частный. Итогом применения этих концепций является применение отечественного частного права.

Коллизионная отсылка допускается только в сфере частного права. Отсылка к иностранному публичному праву (административному, уголовному, процессуальному) невозможна. Это может быть объяснено с позиций теории структуры норм права. Диспозиция нормы частного права представляет собой правило, регулирующее отношения субъектов частного права (например, сторон договора). Субъекты частного права не являются постоянно локализованными в одном государстве. Субъект частного права в определенном смысле автономен от публичной власти, и его права и обязанности могут приобретаться и реализовываться в любом государстве. Соответственно, частноправовое отношение может быть предметом рассмотрения юрисдикционного органа любого государства. Частноправовая норма одного государства может быть применена в другом государстве, если отношение, на регулирование которого направлена эта норма, локализовано (существует, проистекает) на территории другого государства. Частное право (или вообще право) можно рассматривать как свойство отношения. Поскольку частноправовые отношения трансграничны, частное право также трансгранично и может быть применено в иностранном государстве. Публичные же отношения не трансграничны, поскольку органы государственной власти обладают властными полномочиями только в пределах своего государства. Соответственно, нормы отечественного публичного права, диспозиция которых предусматривает отношение между органами власти и лицом, не могут применяться в иностранном государстве из-за отсутствия в последнем отечественного носителя публичной власти.

Коллизионная норма отсылает к определенному национальному правопорядку для регулирования отношения. Под правопорядком понимается не только совокупность норм иностранного права, но и особенности их применения, доктрина, практика применения. Иностранный правовой феномен по возможности переносится на отечественную почву в том виде, в каком он существует в иностранном государстве. Отсылка к праву иностранного государства подразумевает также отсылку к международным договорам с участием данного государства. Например, если суд применяет право продавца – российское право, он использует как ГК РФ, так и Венскую конвенцию 1980 г. о договорах международной купли-продажи товаров. Поскольку коллизионная отсылка делается к иностранному правопорядку в целом, в него включаются и нормы, определяющие действие иностранных законов во времени. Если при рассмотрении спора встал вопрос, какой иностранный закон применяется для разрешения спора: старый или новый, – это делается на основе нормы иностранного права, разграничивающей сферу действия этих законов.

В отечественной литературе господствует позиция, в соответствии с которой коллизионные нормы выполняют регулятивные функции[57]. Это качество коллизионных норм проявляется, по мнению сторонников данной позиции, в следующих особенностях:

– коллизионная норма отсылает не к любому правопорядку, а только к тому, который связан с отношением;

– в современном законодательстве широко используются альтернативные коллизионные нормы, предоставляющие суду право выбора одного правопорядка из нескольких, связанных с отношением;

– процесс применения коллизионных норм осуществляется с учетом содержания материальных норм (институты первичной квалификации, императивных норм, публичного порядка и пр.).

В одной из последних работ по международному частному праву авторы отмечают: «…яркой чертой, часто закрепляемой в современных кодификациях, является использование принципа lex benignitatis: при решении вопроса о применимом праве судья должен руководствоваться тем, которое является более благоприятным для статуса лица, действительности состояния или правоотношения, тогда как ранее при решении этого вопроса оценка содержания применимого закона с этой точки зрения не производилась. В итоге в зависимости от обстоятельств может применяться либо иностранный закон, либо lex fori».[58]

Представляется, что тезис о регулятивной функции коллизионной нормы является неверным. Коллизионная норма не устанавливает права и обязанности сторон отношения. Как и любая процессуальная норма, коллизионная норма создает условия для защиты права, позволяя судье эффективно осуществлять свою деятельность. На этапе осуществления отношения учет коллизионной нормы не обязателен. Все доводы в пользу регулирующего воздействия коллизионных норм, по сути дела, основаны на реализации правопорядком суда своей защитной по отношению к субъектам права функции. Все защитные механизмы включаются только во время рассмотрения спора.

Задачей коллизионной нормы является поиск близкого правопорядка. Эта задача не реализуется или реализуется в меньшей степени в тех случаях, когда в интересах защиты публичных или частных интересов суд применяет неблизкое право (lex fori). Однако, включая защитные механизмы, суд не использует коллизионную норму.

Конечно, коллизионная норма учитывает материально-правовую природу отношения и стремится отыскать право, которое будет это отношение регулировать наиболее эффективно. Однако при конструировании коллизионной нормы учитываются прежде всего территориальные (физические) характеристики отношения, характеристики, обусловленные его международно-правовой природой, а не гражданско-правовые характеристики (характеристики, которые должны учитываться при создании материальных норм права).

Утверждается, что кумулятивные и альтернативные нормы в значительно большей степени учитывают материальную сторону отношения и, соответственно, содержание иностранного права. Однако вряд ли целесообразно говорить о выполнении даже этими нормами регулятивной функции. Как представляется, такие нормы просто учитывают тяготение отношения одновременно к нескольким правопорядкам и, соответственно, предоставляют судье возможность выбрать, какой из них является более близким применительно к конкретному делу.

В иностранной доктрине тезис о нейтральном характере коллизионной нормы является господствующим. Д. Гутман справедливо указывает, что коллизионная норма не должна быть «загрязнена» («pollue») учетом норм материального права. По мнению этого автора, сам принцип конструирования двусторонних коллизионных норм делает невозможным учет иностранного права, поскольку двусторонняя норма ориентирована не на конкретный иностранный правопорядок, а на неопределенное множество таких правопорядков.[59]

По мнению Б. Ауди, коллизионная норма имеет три основных характеристики:

1) она является нормой непрямого действия, т. е. не регулирует материальные аспекты отношения;

2) она способна отсылать к различным правопорядкам (механизм коллизионного регулирования является в принципе двусторонним, несмотря на наличие односторонних норм);

3) она является нейтральной нормой и, как правило, безразлична к содержанию права, к которому она отсылает[60].

П. Майер также отмечает нейтральный характер коллизионной нормы, указывая, что ей нет дела до того, как конкретно будет разрешен спор (другие признаки коллизионной нормы, выделяемые автором: двусторонний характер, абстрактность)[61].

Коллизионная норма и пространство. «Все юридические отношения, все правовые ситуации включают, по крайней мере в качестве вспомогательного, пространственное измерение… В то же время существуют юридические ситуации, главная цель которых – дробление пространства; пространство в данном случае выступает по отношению к этим ситуациям в роли основания, области или исходного пункта»[62], – отмечает Ж. Л. Бержель.

Субстанциональной особенностью коллизионного права является его глубокая связь с учением о пространстве и о способах взаимодействия тел. В этом смысле международное частное право гораздо ближе к геометрии, математике и физике, чем любая другая отрасль права. Действительно, только в международном частном праве проблема локализации объекта приобретает первостепенное значение.

В коллизионном праве вопрос о месте нахождения отношения – самый главный вопрос, определяющий развитие нормативного регулирования. Если в материальном праве, например в учении о сделках, учитывается, прежде всего, субъективная волевая характеристика отношения, то в коллизионном праве – его физическая характеристика. Действительность сделки, порядок ее заключения, степень ответственности и многие другие гражданско-правовые институты непосредственно связаны с категориями сознания и воли. Все, что относится к коллизионному регулированию, связано прежде всего с понятием «пространство». Именно поэтому исследователи проблематики коллизионного регулирования вынуждены находиться в серьезной изоляции от иных правовых дисциплин. Коллизионное право построено на идеях объективного пространства, а не на идеях субъективной воли.

Общая логическая цель коллизионной нормы, в отличие от нормы материального права, заключается не в определении интересов субъектов отношения, а в определении территориальной локализации отношения. Коллизионная норма устанавливает физическую (объективную) природу отношения, а не его волевую (субъективную) природу. В этом смысле коллизионные нормы представляют собой «сгусток» логических построений и не являются правом в обычном смысле слова.

Территориальная локализация отношения – это локализация его элементов в физическом пространстве, разделенном межгосударственными границами. В качестве основных элементов отношения, имеющих территориальное закрепление, выступают: субъекты отношения, их действия, объект отношения (предмет). Вторичными элементами отношения, т. е. выносимыми за рамки структуры отношения, являются: происхождение товара, место ведения переговоров, национальность перевозчика, язык контракта и др.

Эти элементы не закрепляются в качестве привязки, однако могут приобретать в ряде случаев самостоятельное значение: усиливать или опровергать основную привязку.

В целях процессуальной экономии и упрощения коллизионной модели законодатель закрепляет в привязке коллизионной нормы не комбинации элементов отношения, а один определяющий элемент, чья территориальная локализация в большинстве случаев определяет территориальную локализацию большинства иных элементов отношения. Этот элемент можно обозначить терминами: элемент-«лакмус», ведущий элемент, материнский элемент, «ведущее звено».

Строго говоря, целью коллизионной нормы является не установление близкого правопорядка, а определение этого ведущего звена, которое, скорее всего (но не обязательно), и находится в близком правопорядке.

Таким образом, коллизионная норма всегда условна и стремится предотвратить «большое зло посредством меньшего», поскольку в ней всегда закреплен только один элемент отношения. Возможны ситуации, когда территориальная локализация всех остальных элементов отношения осуществляется в ином государстве. Такие отношения можно считать аномальными, поскольку они скорее исключение, чем правило. Для решения коллизионной проблемы данных отношений ГК РФ и другие нормативные акты, содержащие коллизионные нормы, закрепляют альтернативные коллизионные нормы, нормы-«опровержения» (ч. 2 ст. 1211 ГК РФ – «если иное не вытекает..») и общие гибкие коллизионные нормы (ч. 2 ст. 1186 ГК РФ).

Выявление территориальной локализации отношения важно для определения двух моментов, связанных с правом:

1) правовой опосредованности отношения. Там, где отношение в большей своей части локализовано, оно в большей степени подвержено влиянию норм права, в том числе и публичных, которые прямо или косвенно определяют материальное содержание отношения;

2) наиболее эффективно регулирующего отношение правопорядка. Если отношение в большей степени подвержено влиянию определенного правопорядка, соответственно, оно в наибольшей степени адаптировано к нему. Данный правопорядок будет выступать применительно к отношению как наиболее точная система координат.

Близкий правопорядок, таким образом, формирует отношение и оценивает его.

Глобализация, унификация права международной торговли, близость правовых систем, диспозитивность норм гражданского права делают в ряде случаев вопрос о выборе правопорядка – академическим вопросом, не влияющим на содержание прав и обязанностей.

Среди прочего этот факт влечет возможность установления альтернативных привязок, а также иные формы отказа от строгого требования установления и учета близкого правопорядка.

Пробелы в коллизионном регулировании. Есть ряд ситуаций, которые не могут быть урегулированы коллизионными нормами. Их можно разбить на две группы:

1. Ситуации отсутствия коллизионной нормы для определенного общественного отношения (применительно к российскому законодательству примером может служить договор мены).

2. Ситуации дефектности коллизионной нормы. По П. Майеру, дефектность привязки имеет место, если привязка отсутствует в данном деле (коллизионная норма отсылает к праву государства гражданства, а лицо является апатридом), привязка неизвестна (необходимо решить вопрос о вещных правах на движимое имущество, а место его нахождения неизвестно), привязка не в состоянии определить применимый правопорядок (движимое имущество находится в открытом море)[63].

Обе ситуации должны решаться на основе одних методов, главным из которых является применение гибкой коллизионной нормы. Несмотря на то, что современное законодательство закрепляет такие нормы, применительно к выделенным выше ситуациям можно говорить о наличии пробела в правовом регулировании, поскольку использование гибкой коллизионной нормы с процессуальной точки зрения близко к использованию аналогии права.

Для отечественного международного частного права наиболее известной является ситуация, связанная с определением применимого права для договора мены. Рассмотрим ее более подробно.

Действительно, в отечественном праве нет прямой нормы, посвященной этому вопросу. Часть 2 ст. 1211 ГК РФ, отсылающая к праву стороны, осуществляющей исполнение, имеющее решающее значение для содержания договора, не подходит для применения в данном случае. Какую сторону считать стороной, осуществляющей решающее исполнение? По общему правилу такой стороной является сторона, совершающая действия, имеющие определяющее значение для идентификации сделки в качестве определенного гражданско-правового договора. В купле-продаже такой стороной является продавец, в аренде – арендодатель и т. д. Исполнение должно быть решающим на момент определения содержания договора, т. е. на момент его заключения и, соответственно, определение стороны, осуществляющей решающее исполнение, должно также осуществляться в момент заключения договора, а не в момент его исполнения. Поэтому практику МКАС при ТПП РФ, основанную на признании недобросовестной стороны (неисполнившей обязательство) или добросовестной стороны (исполнившей обязательство) стороной, осуществляющей исполнение, имеющее решающее значение для содержания договора, следует признать неправильной. Кроме того, как правило, добросовестность (исполнила ли сторона условия договора) определяется после выбора применимого права и зависит от него, а не наоборот. Мы не можем сначала указать недобросовестную сторону, а затем применить ее право, потому что часто в зависимости от того, какую правовую систему мы будем использовать, зависит вопрос о добросовестности.

Для регулирования договора мены, как представляется, разумнее всего применять ч. 1 ст. 1211 или ч. 2 ст. 1186 ГК РФ, которые могут рассматриваться как общие коллизионные нормы для всех сделок. Эти нормы отсылают к праву государства, наиболее тесно связанного с договором.

Безусловным принципом международного частного права можно считать правило, в соответствии с которым суд при рассмотрении спора должен применять право государства, наиболее тесно связанного с отношением. Конструкции коллизионных норм должны учитывать это требование и реализовывать его через привязку. Более того, это правило может рассматриваться как обычная норма международного публичного права, сформированная на базе совпадающих положений национального законодательства. Общая тенденция постепенного перехода ряда институтов национального права в сферу действия международного публичного права может распространяться и на международное частное право. Здесь следует подчеркнуть, что речь идет не о выведении норм международного частного права из принципов международного публичного права, а о том, что в ряде ситуаций требования эффективности правового регулирования в национальном правопорядке определяют появление нормы международного права, обязывающей государства придерживаться определенной модели поведения. Итак, общим принципом международного частного права и обычной нормой международного публичного права является правило о необходимости связи отношения и государства, правом которого отношение регулируется. Все возможные пробелы в коллизионном регулировании и многие проблемы применения коллизионных норм могут решаться с использованием этого правила.

Как отыскать право, «наиболее тесно связанное» с договором мены или с любым другим отношением, для которого нет специальной коллизионной привязки? При поиске такого права должны оцениваться разнообразные признаки и элементы договора, к которым можно отнести:

– место заключения договора и место проведения переговоров;

– национальность перевозчика;

– национальность банка (банков), обслуживающего (их) договор;

– место нахождения юрисдикционного органа, если стороны определили таковой в договоре;

– валюта, в которой оценивается товар или услуга;

– язык, на котором составлен договор;

– право, к нормам которого больше тяготеют условия договора, и др[64].

Одним из способов поиска «близкого» права может быть изучение вопроса о том, императивным нормам публичного права какого государства отношение подчинено в большей степени. Распространение действия норм публичного права определенного государства на отношение свидетельствует о близости отношения и данного государства и, соответственно, может являться предпосылкой для применения норм частного права. Применительно к изначальному примеру, необходимо определить, если это возможно, в пользу какого государства складывается пропорция в таможенном, валютном, лицензионнном и другом подобном регулировании отношения мены.

Иерархию этих признаков и элементов строить нецелесообразно[65]. Решение вопроса судом зависит от всех обстоятельств, рассматриваемых в совокупности. В любом случае при использовании этого метода любой пробел в коллизионном регулировании может быть восполнен.

Принцип тесной связи, или принцип близкого права, может существовать и действовать в незакрепленном виде, а может и фиксироваться в нормативно-правовом акте. Статья 24 ГК Египта 1948 г. гласит: «В случаях коллизий законов, которые не были предусмотрены предшествующими положениями, являются применимыми принципы международного частного права».

В российском законодательстве этот принцип закреплен в ч. 1 ст. 1211 и ч. 2 ст. 1187 ГК РФ. Нельзя согласиться с Н. Ю. Ерпылевой, полагающей, что в настоящее время «принцип наиболее тесной связи выступает скорее как общий принцип, а не как результат применения коллизионной нормы»[66]. Принцип наиболее тесной связи выступает в качестве самостоятельной нормы при регулировании отношений, в которых отсутствует сторона, чье исполнение имеет решающее значение для содержания договора, при опровержении презумпции ч. 2 ст. 1211 ГК РФ и в некоторых других случаях[67]. Из того, что ч. 1 ст. 1211 и ч. 2 ст. 1187 ГК РФ используются главным образом для восполнения пробелов и регулирования нетипичных ситуаций, еще не следует непризнание за этими положениями качеств норм права.

Н. Ю. Ерпылева также пишет: «Если сравнить структуру обычной коллизионной нормы с привязкой “тесная связь”, то следует признать, что “тесная связь” очень мало на нее похожа. Привязка коллизионной нормы всегда указывает на конкретную правовую систему, подлежащую применению (например, при договоре купли-продажи в силу коллизионной нормы возможно применение права страны продавца). Ничего подобного не происходит, если законодатель или практика отсылает к праву страны, с которой правоотношение тесно связано. Здесь отсутствует указание на конкретную правовую систему – это должно быть определено судом или арбитражем при рассмотрении конкретного спора. При этом суд учитывает самые разные обстоятельства. Такой процесс нахождения и, что самое важное, результат нахождения применимого права весьма отличен от действия обычной коллизионной нормы. Это дает нам основания говорить о том, что нахождение тесной связи – не результат применения коллизионной нормы, а результат применения общего принципа, уже широко используемого в современном МЧП для определения применимого прав»[68]. В данном случае Н. Ю. Ерпылева не учитывает, что существуют различные степени конкретизации норм права, в частности: относительно-определенные нормы, конкретизация которых возлагается на правоприменителя, и абсолютно-определенные нормы, сформулированные законодателем максимально точно и предусматривающие только один вариант применения.

Любая коллизионная норма выражает и конкретизирует принцип тесной связи. Цель конкретизации – облегчение работы суда. Но, будучи закрепленным в нормативном акте, принцип тесной связи вполне может выступать как самостоятельная и самодостаточная коллизионная норма, используемая для определенного круга ситуаций. Результат реализации принципа тесной связи и результат действия коллизионной нормы также обычно совпадают. Часть 3 ст. 1211 ГК РФ отсылает к праву продавца для регулирования договора купли-продажи. К такому же результату по общему правилу приведет и использование принципа тесной связи.

Не учитывается и то, что суд является достаточно активным субъектом и при применении обычной коллизионной нормы. Так, применяя альтернативную коллизионную норму, именно суд выбирает конкретную привязку из ряда возможных; применяя ч. 2 ст. 1211 ГК РФ, суд может не использовать типовую отсылку, если иное вытекает из обстоятельств дела и пр.

Ретроспектива и перспектива коллизионного регулирования. В большинстве случаев отношение, рассматриваемое правоприменительным органом, уже существует. Задача законодателя и правоприменителя в этом случае достаточно проста. Необходимо установить близкую связь уже существующего отношения и правопорядка.

Задача законодателя и правоприменителя усложняется, если отношение, которое рассматривается судом, еще не возникло.

М. А. Гурвич выделяет особую категорию исков – преобразовательные иски – и указывает, что решение по такому иску имеет материально-правовое действие – правообразующее, правоизменяющее или правопрекращающее.[69] По мнению Н. И. Масленниковой, «потребность в подобном виде защиты возникает, если право на изменение или прекращение соответствующего правоотношения не реализуется самими заинтересованными лицами в договоре или соглашении по обоюдному волеизъявлению либо преобразование правоотношения согласно закону возможно лишь при наличии судебного решения… Решение суда по преобразовательному иску служит юридическим фактом, завершая юридический состав, предусмотренный конкретной нормой материального права»[70].

В тех случаях, когда речь идет о преобразовательных функциях суда или иного правоприменительного органа, можно говорить о применении к отношению права данного органа (личного закона государственного органа). Право государственного органа должно применяется при этом не для установления прав и обязанностей субъектов отношения, а для оценки правомерности возникновения отношения.

Если решение суда или иного государственного органа носит правообразующий характер, т. е. порождает новое материальное отношение, целесообразно подчинять вопрос об установлении прав и обязанностей субъектов нового материального отношения праву, близкому к порождаемому отношению. Соответственно, не должно учитываться право, близкое к отношению, которое рассматривается судом при вынесении преобразующего решения, так как это отношение выступает в данном случае в качестве юридического факта для нового отношения, которое возникнет после вынесения судебного решения. Примерами подобных решений могут быть решения суда по алиментным спорам, решения по делам об усыновлении.

Коллизионные нормы и нормы о подсудности. Должна ли подсудность споров отечественным судам влечь применение отечественного материального права? Не влечет ли требование разграничения действия норм материального права требование разграничения норм о подсудности различных государств аналогичным образом? Должна ли ст. 247 АПК РФ и соответствующие нормы ГПК РФ использовать в качестве оснований подсудности споров с участием иностранного элемента основания, текстуально совпадающие с формулировкой привязок коллизионных норм ГК РФ?

Главной целью коллизионной нормы является отыскание права, близкого к общественному отношению. Мы признаем наше право компетентным, когда отношение тяготеет к нашему правопорядку. Целью процессуальных норм является эффективная защита нарушенного права. Мы признаем наш суд компетентным, когда защита нарушенного права при помощи нашего суда будет эффективной.

Процессуальные отношения, как и любые другие отношения, локализованы в определенном государстве или тяготеют к определенному государству. Механистическое расчленение процессуального отношения позволяет сделать вывод, что здесь имеются свои точки тяготения, которые и кладутся в основу подсудности. Такими точками являются:

– место нахождения истца[71];

– место нахождения ответчика;

– место нахождения основных доказательств;

– место принятия мер по обеспечению иска;

– место исполнения судебного решения;

– место локализации определенного публичного интереса (в таких случаях можно утверждать, что государство всегда дискретно является стороной спора)[72] и пр.

Локализация материального отношения в отечественном государстве, как правило, предполагает эффективность судопроизводства. Однако эта связь не прямая. Если на территории РФ российский гражданин продает вещь англичанину, весьма велики шансы, что англичанин продолжает находиться на территории РФ либо проданная вещь находится на территории РФ и может быть объектом исполнения. Но ведь вполне возможна и иная ситуация. Поэтому правильнее при определении критериев подсудности все же исходить исключительно из общих принципов подсудности, без учета локализации материального отношения, которое подлежит судебному рассмотрению. Можно сказать, что межгосударственная подсудность споров не должна существенно отличаться от внутригосударственной подсудности.

Следует также отметить, что процессуальное отношение складывается позже, чем материальное отношение, – тогда, когда субъекты материального отношения могут изменить свою территориальную локализацию. Даже если говорить об однородности или близости правил локализации материального и процессуального отношения, нельзя забывать, что процессуальное отношение по времени не совпадает с материальным, и уже вследствие этого нецелесообразно в качестве основания подсудности использовать центр тяжести материального отношения.

Закрепление в качестве критерия подсудности критерия, основанного на территориальной локализации материального отношения, может наносить вред интересам защиты нарушенного права. Например, российский арбитражный суд принимает спор к рассмотрению, если исполнение договора имело место на территории РФ (и. 3 ч. 1 ст. 247 АПК РФ). По условиям EXW (Инкотермс-2000) российская фирма-продавец поставляет товар немецкой фирме-покупателю. Обязательство продавца исполняется на территории РФ. Немецкая фирма не расплачивается, и российская фирма предъявляет иск в отечественный арбитражный суд. В данном случае материальное отношение локализовано на территории РФ. Какой бы суд, немецкий или российский, не рассматривал бы данный спор, к нему будут применимы нормы права РФ – права продавца. Однако обеспеченность судебного требования гарантией исполнения в случае рассмотрения спора в суде РФ невелика, и более эффективным для защиты нарушенного права был бы перенос рассмотрения спора в Германию[73].

Привязка коллизионной нормы и основание подсудности должны совпадать только в тех случаях, когда это обусловлено четко выраженным публичным интересом в регулировании определенных общественных отношений. Самый хороший пример – договоры, касающиеся прав на недвижимое имущество, находящееся на территории РФ, которые в соответствие со ст. 1213 ГК РФ регулируются отечественным правом и споры по которым в соответствие с и. 2 ч. 1 ст. 248 АПК РФ рассматриваются отечественными судами. В такого рода вопросах государство кровно заинтересовано, и поэтому здесь не допускаются ни вмешательство иностранного права, ни вмешательство иностранного суда.

Весьма подробно вопрос о соотношении подсудности и коллизионного регулирования рассмотрел X. Шак. Основные выводы, к которым он приходит, можно сформулировать следующим образом:

– простая близость отношения к праву не может представлять собой основу подсудности;

– коллизионное регулирование предполагает выбор одного правопорядка, гражданское процессуальное право должно предусматривать возможность конкуренции национальных судов и возможность выбора истца между ними;

– существуют ситуации, когда критерии подсудности и коллизионные привязки могут и должны совпадать[74].

Таким образом, основания подсудности не определяются территориальной локализацией материального отношения, и наоборот. Отсюда следует также, что расширение отечественной юрисдикции обратно пропорционально гарантированности исполнения судебного решения в иностранном государстве.

Действие коллизионных норм во времени. Вопрос о действии коллизионных норм во времени специально не рассматривается в отечественной доктрине. Главная проблема, которая нуждается в решении: должны ли коллизионные нормы применяться к отношениям, возникшим до их принятия, должна ли им придаваться обратная сила.

Во Франции большинство авторов полагают, что новые коллизионные нормы должны применяться к отношениям, возникшим до их принятия. Главные доводы: коллизионные нормы адресованы суду, коллизионные нормы не затрагивают субъективных прав, их ретроактивное применение не грозит нарушить интересы сторон. В решении от 13 января 1982 г. Кассационный Суд Франции счел, что действие коллизионных норм во времени определяется общими принципами переходного (transitoire) права, которое в данном случае требует немедленного применения новой коллизионной нормы даже к ранее возникшим отношениям[75].

В то же время существует позиция, в соответствии с которой для обеспечения единства действия частного внутреннего и частного международного права вопрос о конфликте коллизионных норм во времени нужно решать на основе общих норм о конфликте закона во времени[76]. В Англии Dicey и Morris говорят о существовании презумпции отсутствия ретроактивного применения коллизионной нормы[77]. А. Батиффоль считает, что конечной целью международного частного права является разрешение споров между индивидуумами. Коллизионная норма не относится к публичному праву и, даже если бы относилась, нет оснований говорить, что это как-то повлияет на ее действие во времени, отличное от действия норм частного права. Нормы частного и публичного права одинаково могут не распространяться на новые отношения, и поэтому не следует проводить между ними принципиальную разницу в части их действия во времени.[78] А. Батиффоль полагает, что к коллизионным нормам полностью применяются нормы, регулирующие внутренние конфликты во времени. В обоих случаях речь идет о разрешении спора между частными лицами и нужно решать эти проблемы на основании общего подхода[79].

По мнению П. Майера, «принцип переживания старой нормы более силен в международном частном праве, чем во внутреннем праве». Когда принимается новая материальная норма для режима супругов, она может быть ретроактивной, так как она войдет в ансамбль уже действующих норм. А вот если будет принята новая коллизионная норма, она подчинит отношения супругов другому праву, что будет принципиальным изменением правового режима отношения. Таким образом, общие переходные принципы применимы к коллизионной норме с некоторыми особенностями[80].

Вторая точка зрения представляется наиболее убедительной. На решение вопроса влияет изначально «нейтральный» характер коллизионной нормы. Для определения ее действия во времени мы не можем учитывать ее благоприятный или неблагоприятный для участников отношения характер. Методологически единственное, что должно приниматься во внимание, – это то, что изменение коллизионной нормы существенно меняет правовой режим отношения[81]. Эти изменения не могут быть оценены с материально-правовых позиций, соответственно, единственной возможностью избежать «непредвиденного» ухудшения положения сторон является предоставление им возможности руководствоваться старой коллизионной нормой.

Поэтому ретроактивное действие коллизионной нормы в большинстве случаев должно быть исключено. Даже тогда, когда новая привязка является более «разумной», нельзя ссылаться на необходимость применения «близкого» права для оправдания обратной силы коллизионной нормы. Стороны не должны страдать за ошибки, допущенные законодателем. Подобное решение проблемы является привычным для отечественной судебной практики (особенно практики МКАС при ТПП РФ [82]).

Некоторые институты коллизионного права, тем не менее, могут иметь обратную силу. Расширение сферы действия института автономии воли может распространяться и на отношения, возникшие до изменения этого института. Расширение круга привязок альтернативной коллизионной нормы также может иметь обратную силу.

Статья 4 ГК РФ полностью обеспечивает реализацию принципа отсутствия ретроактивного действия коллизионной нормы. Статья 422 ГК РФ, касающаяся действия во времени материальных норм, обслуживающих договорные отношения, к коллизионным нормам не применяется.

1.4. Источники коллизионного права РФ

Особенности источников отечественного коллизионного права. Коллизионное законодательство в РФ кодифицировано. Коллизионные нормы и нормы, их обслуживающие, содержатся в ст. 156-167 СК РФ. 26 ноября 2001 г. принята часть третья ГК РФ. Раздел VI ГК РФ «Международное частное право» призван заменить раздел VII ОГЗ СССР 1991 г., правила которого действовали до недавнего времени. Вместо 15 статей ОГЗ СССР, раздел VI ГК РФ содержит 39 статей. По своему объему многие из статей раздела VI ГК РФ больше, чем аналогичные правила ОГЗ СССР 1991 г. Означает ли это, что раздел VI ГК РФ представляет собой существенный шаг вперед в развитии международного частного права РФ? Думается, что нет.

Можно выделить следующие общие недостатки раздела VI ГК РФ.

1. Раздел VI ГК РФ закрепляет ряд институтов, не свойственных традиционному российскому международному частному праву, слабо описанных в доктрине и неизвестных широкому кругу правоприменителей. К числу этих институтов относятся: институт императивных норм, институт взаимности и др. В современных условиях суды объективно не готовы к применению сложных норм раздела VI ГК РФ, как и доктрина не готова к их оперативному осмыслению[83].

2. Некоторые новшества, вводимые разделом VI ГК РФ, отражают весьма спорные научные теории. Выбор права сторонами договора (институт автономии воли) регулируется ст. 1210 ГК РФ иначе, чем он регулировался ст. 166 ОГЗ СССР. Допускается «юридическая биотехнология». Такие нововведения нуждаются в серьезном обосновании и обсуждении, чего не было сделано на этапе составления проекта.

3. Коллизионные нормы ГК РФ в некоторых случаях содержат оговорки «если иное не предусмотрено федеральным законом» (ст. 1187 – первичная квалификация, ст. 1189 – взаимность, ст. 1198 – право на имя и др.). В большинстве случаев соответствующие законы не будут приняты и не должны быть приняты, так как многие проблемы являются слишком узкими для того, чтобы требовать законодательного регулирования.

4. Вся современная критика концепции К. фон Савиньи, особенно распространенная в США, построена на необходимости отрицания типовых, жестких решений. Как представляется, отечественный законодатель отступает от этой общей тенденции, закрепляя в ГК РФ жесткие варианты решения проблем, традиционно выносимых лишь на уровень доктрины (первичной квалификации, обратной отсылки и пр.). Право должно быть эластичным. У нормы должен существовать свой «запас прочности», позволяющий ей действовать в будущем, когда общественные отношения будут изменены. Мобильность нормы права, ее эластичность во многом обеспечивается судебной практикой. В условиях, когда законодатель устанавливает не только нормы, но и правила их толкования, значение судебной практики снижается.

Конечно, практика применения коллизионных норм в РФ находится пока на крайне низком уровне, и вряд ли в ближайшее время дефекты отечественного законодательства будут выявлены. Однако не следует забывать, что ГК РФ должен представлять собой акт не меньшей степени устойчивости чем, скажем, Конституция, и обнаружение в нем явных недостатков не может не вызывать проблем в общей методологии науки частного права, которая вынуждена подстраиваться под недостойные образцы.

Общие особенности толкования раздела VI части третьей ГК РФ. В зависимости от субъекта толкования выделяют аутентичное, легальное, судебное и научное толкование. Аутентичное толкование не осуществляется в РФ применительно к федеральным законам. Легальное толкование осуществляется ВАС РФ и ВС РФ. Вряд ли в ближайшее время эти органы примут акты толкования, полно раскрывающие смысл отдельных положений раздела VI ГК РФ. В настоящее время судебная практика небогата интересными ситуациями, в которых могут проявляться наиболее спорные положения раздела VI ГК РФ. Имеющиеся информационные письма ВАС РФ с обзорами практики с участием иностранного элемента, содержат достаточно простые рекомендации, которые легко выводятся из общих начал коллизионного права. Эти письма, безусловно, полезны, однако они не дают рекомендаций для разрешения пограничных вопросов коллизионного регулирования. Таким образом, в настоящее время основная нагрузка по комментированию раздела VI ложится на доктрину. Как совершенно верно отметил Н. Д. Егоров: «Научное толкование не имеет обязательной силы. Однако значение его велико, поскольку научное толкование оказывает существенное влияние на уяснение смысла закона теми органами, толкование которых имеет обязательную силу»[84]. Современная ситуация в РФ характеризуется, к сожалению, наличием очень небольшого числа специалистов, способных правильно понимать и разъяснять смысл положений раздела VI части третьей ГК. С позиций обеспеченности специалистами международное частное право в РФ находится в менее благоприятном положении, чем общее гражданское право.

В зависимости от метода (способа) толкования выделяют грамматическое, логическое, систематическое и историческое толкование. Историческое толкование положений раздела VI ГК РФ не всегда возможно, поскольку в российское законодательство введены многие институты, ранее не известные. Логическое и грамматическое толкование раздела VI ГК РФ также затруднено, так как его положения изобилуют специальными терминами и концепциями, которые могут быть восприняты только в общем контексте теории коллизионного права. Наиболее уместно систематическое толкование коллизионных норм отечественного права, когда их действие определяется через анализ существующих институтов материального и процессуального права Российской Федерации, а также через общую теорию коллизионного регулирования. Результат такого толкования, к сожалению, часто будет отличаться от буквального смысла нормы. Положения раздела VI ГК РФ трудно уяснимы для лица, не владеющего специальной терминологией и знаниями. Первые попытки комментирования раздела VI ГК РФ свидетельствуют о необходимости в ряде случаев небуквального понимания смысла норм коллизионного права РФ.

Можно утверждать, что общим недостатком новых нормативных актов РФ является то, что грамматическое и систематическое их толкование часто приводит к противоположным результатам, в то время как эти результаты должны совпадать. Кроме того, когда принимается новый нормативный акт, первое его толкование всегда должно быть буквальным. По мере изменения общественных отношений толкование может стать расширительным или ограничительным. Но каждый раз, когда сразу после принятия нормы для поиска ее смысла недостаточно буквального уяснения и необходимо обращаться к системе права в целом и приводить смысл текста нормы в гармонию со смыслом основных правовых начал, искажая обычное значение терминов, это означает, что законодатель неэффективно выполняет свои задачи.

Толкование нормы и толкование идеи. В настоящее время методология большинства исследований, в том числе и в области международного частного права, построена по принципу «норма содержит такое-то правило, которое должно применяться таким-то образом». Отсутствует анализ предпосылок закрепления нормы, идей, лежащих в ее основе, альтернативных вариантов регулирования общественных отношений и альтернативных вариантов применения нормы. Такой подход облегчает работу автора, задача которого сводится по существу только к поиску норм, однако не способствует развитию юридической науки. Даже в сугубо теоретических исследованиях доктрина не возвышает себя над законодателем, что влечет ряд негативных последствий для правовой системы страны. К числу этих негативных последствий следует отнести:

– усиление элементов случайности, неподготовленности и непроработанности норм права;

– торможение процессов развития нормативного массива (законодатель не имеет ориентиров, установленных доктриной) и правоприменительной практики.

Конечно, ученый должен способствовать решению определенных правоприменительных задач, однако, поскольку сам он не является правоприменителем, его функции разнообразнее. Представляется, что в отличие от законодателя и правоприменителя, ученый должен работать с идеальной нормой права, и главной его задачей должно быть установление этой нормы и сравнение ее с нормой, закрепленной в позитивном праве.

В международном частном праве эти процессы отчетливо прослеживаются. ГК РФ, разрушивший некоторые устоявшиеся традиции отечественного международного частного права и воздвигнувший новое здание, контуры которого сегодня совершенно не определены, воспринимается его комментаторами, как «подлинный свод коллизионных правил, основанный на лучших достижениях отечественного и мирового опыта в области международного частного права»[85]. Попытки критики не предпринимаются, а если и предпринимаются, то вызывают резко отрицательную реакцию. Совершенно не исследованы и не поняты причины закрепления тех или иных норм и возможные последствия их применения. Вместе с тем простое моделирование ситуации, связанной, например, с реализацией принципа «юридической биотехнологии», обнаружит полную неподготовленность отечественной правовой системы к использованию этого института. Компилятивность норм раздела VI части третьей ГК РФ в сочетании с компилятивностью научных исследований ведет к полной пассивности правоприменителя и, соответственно, к неадекватному регулированию общественных отношений.

Проблема заимствований. Адаптация иностранного опыта. Одним из наиболее важных последствий распада СССР, еще не получившим надлежащей оценки, явилась возможность непосредственного использования и заимствования иностранных законодательных решений и теоретических разработок. Эта возможность была реализована при составлении раздела VI ГК РФ. Современное международное частное право РФ как отрасль права и как наука явно тяготеет к зарубежным образцам, демонстрируя тем самым свою неоригинальностъ.

Психология законодателя и психология доктрины близки к психологии обывателя и соответствуют принципу «зачем что-то создавать своими руками, если можно взять то, что уже создано и доступно». Как и иностранный магнитофон может не работать в отечественной электросети, так и нормы иностранного права, без адаптации перенесенные на отечественную почву, могут не давать желаемого результата. Раздел VI ГК РФ, основанный на «отечественном и зарубежном опыте применения законодательных норм, новых тенденциях в законотворчестве иностранных государств… новых международных договорах, иных международных документах, а также позиции доктрины в рассматриваемой отрасли права»[86], с необходимостью требует чрезвычайных усилий доктрины и судебной практики для приведения его в соответствие с реалиями отечественной правовой системы. Показателем неадекватности норм раздела VI ГК РФ является тот факт, что в недавно вышедших комментариях авторы призывают правоприменителя в ряде случаев к небуквальному толкованию отдельных положений.

Представляется, что уникальность правовой системы РФ и значимость РФ как субъекта международно-правовых отношений требуют самостоятельного и оригинального подхода к решению проблем коллизионного регулирования.

Учет традиций отечественного правопорядка в положениях раздела VI ГК РФ. В некоторых статьях, появившихся после принятия раздела VI ГК РФ, отмечалось, что новый свод коллизионных правил отражает лучшие традиции отечественного международного частного права. Соответственно, возникает вопрос: «А как поступил законодатель с худшими традициями и на основе каких критериев он разделил традиции отечественной доктрины на лучшие и худшие?» Действительно, при сравнении положений раздела VI ГК РФ с основными работами по международному частному праву 70–80-х гг. видно, что многие идеи, отстаиваемые авторами того периода, идеи, представляющие по существу официальную позицию отечественной доктрины, не были закреплены в новом законе. Более того, в ряде случае законодатель закрепил прямо противоположное решение, например:

– закрепление возможности выбора нескольких правопорядков для регулирования отношений по договору (традиция – резко отрицательное отношение к такой возможности[87]);

– закрепление института императивных норм (традиция – в целом отрицательное отношение к данному институту[88]);

– решение проблемы первичной квалификации на основе lex fori (традиция – использование предложенного Л. А. Лунцем метода различной квалификации объема (автономная квалификация) и привязки (lex fori) либо использование метода автономной квалификации для всей коллизионной нормы[89]) и пр.

Не нужно лукавить и связывать положения раздела VI ГК РФ с разработками отечественной доктрины. Этот документ мало связан с отечественной почвой. Эффективность применения коллизионных норм напрямую зависит от осознания причин закрепления этих норм и понимания их теоретической основы.

Коллизионные нормы, содержащиеся в международных договорах с участием РФ. Помимо национального законодательства коллизионные нормы могут содержаться в международных договорах. В настоящее время Россия не является участницей большинства универсальных конвенций в сфере коллизионного права (например, Конвенции о праве, применимом к международной купле-продаже товаров, от 15 июня 1955 г., Конвенции о праве, применимом к договорам международной купли-продажи товаров, от 22 декабря 1986 г.). В то же время коллизионные нормы содержатся в договорах с участием России, заключенных под эгидой СНГ (Соглашение о порядке разрешения споров, связанных с осуществлением хозяйственной деятельности, от 20 марта 1992 г., Конвенция о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам от 22 декабря 1993 г.), а также в некоторых двусторонних договорах о правовой помощи. Коллизионные нормы ГК РФ чаще всего являются более современными, детализированными и эффективными, чем коллизионные нормы, содержащиеся в международных договорах с участием РФ. Однако по юридической силе они уступают положениям международных договоров (ч. 4 ст. 15 Конституции РФ).

Толкование и применение международных договоров отличаются от толкования и применения актов национального права. В соответствии со ст. 7 Венской конвенции 1980 г. о договорах международной купли-продажи товаров «при толковании настоящей Конвенции надлежит учитывать ее международный характер и необходимость содействовать достижению единообразия ее применения и соблюдению добросовестности в международной торговле»[90]. Аналогичное правило встречается в других международных договорах.

При применении международных договоров могут вставать специфические проблемы:

– перевод официального текста на отечественный язык;

– толкование незнакомых отечественной правовой системе терминов;

– толкование «компромиссных» норм, выражений типа «разумный срок», «все необходимые меры» и т. п.;

– установление числа участников международного договора;

– установление юридической силы двух конкурирующих международных договоров и др.

Пока не выработаны единообразные правила решения этих проблем. Представляется, что сегодня правоприменитель, ориентированный на работу с национальными источниками права, не готов к регулярному использованию международных договоров в своей деятельности.

Применение того или иного источника права зависит не только от его юридических качеств. Регулярность применения источника права (в нашем случае – международного договора) зависит от того, в какой мере правоприменитель и другие субъекты права осознают (признают) регулятивную силу источника права и его применимость. Чтобы международный договор более активно применялся субъектами отечественного права, требуется принятие мер в сфере правового воспитания и правовой пропаганды.

1.5. Судебная практика в сфере коллизионного регулирования

Значение судебной практики в международном частном праве. Судебная практика в международном частном праве играет более важную роль, чем в других отраслях национального права. Это объясняется следующими причинами:

1. В области международного частного права существует достаточно большое количество пробелов, которые восполняются при помощи судебной практики.

2. Основным правоприменительным органом в сфере международной торговли является третейский (международный коммерческий арбитражный) суд, который по сравнению с государственными судами более свободен в применении закона. В частности, неправильное применение материальных норм права не является основанием для оспаривания решения третейского суда. Судебная практика является для этих судов очень важным ориентиром.

3. Нормы международного частного права, закрепленные на уровне международных договоров, часто не конкретизируются через подзаконные акты, как это происходит с национальными законами. В то же время многие нормы международных договоров носят общий характер либо содержат термины, значение которых должно наполняться («разумный срок», «необходимые меры»). В отсутствие иных способов детализация норм международного права, их адаптация для правоприменения является задачей судебной практики.

Можно выделить три группы судебных решений, значимых для международного частного права:

– решения международных юрисдикционных органов;

– решения государственных судов;

– решения третейских судов.

Решения международных юрисдикционных органов. Под такими органами следует понимать органы, разрешающие споры между субъектами международного публичного права, к которым относятся: Постоянная Палата международного правосудия Лиги Наций, Международный Суд ООН, Суд Европейских Сообществ, Экономический Суд СНГ и др. Практика этих органов (за исключением Суда Европейских Сообществ) достаточно бедна, однако некоторые решения этих органов оказали большое влияние на развитие коллизионного права. Чаще всего вопросы, связанные с международным частным правом, возникали перед данными органами при оказании каким-либо государством дипломатической защиты своим субъектам права. Механизм дипломатической защиты действует в том случае, если, ущемляя интересы иностранного субъекта права, государство нарушает нормы международного права. Такой субъект права может обратиться за защитой к своему государству, которое имеет право оказать дипломатическую защиту. Спор переходит в плоскость международного публичного права.

Рассмотрим наиболее важные дела.

Дело «лузитанских вдов» (решение совместной немецко-американской комиссии по урегулированию послевоенных претензий от 1 ноября 1923 г.).

В 1915 г. английский пакетбот «Лузитания» был потоплен немецкой подводной лодкой. На борту находилось определенное количество американских граждан, после гибели которых их жены стали вдовами. Некоторые из этих женщин вторично вышли замуж и поэтому сменили гражданство. Перед комиссией встал вопрос о возможности рассмотрения их жалоб (правом обращения пользовались только граждане воевавших держав). Вопрос был решен в пользу женщин в связи с тем, что они были гражданами США на момент вступления в силу немецко-американского соглашения о рассмотрении споров арбитражным путем (соглашения, которое предусматривало создание комиссии). Таким образом, дипломатическая защита может быть оказана, даже если на момент рассмотрения спора лицо утратило гражданство соответствующего государства. Данное дело затрагивает проблему мобильного конфликта. В настоящее время подобный вопрос, возможно, был бы решен иначе.

Дело компании «Барселона Трекшн» (решение Международного Суда ООН от 5 февраля 1970 г.).

В 1948 г. было объявлено о банкротстве крупнейшего каталонского предприятия в области энергоресурсов – компании «Барселона Трекшн». Это юридическое лицо было учреждено и зарегистрировано в Канаде, большинство акционеров являлись гражданами Бельгии, а основную деятельность компания осуществляла на территории Испании.

Считая действия властей Испании дискриминационными, Бельгия обратилась в Международный Суд ООН для защиты своих граждан.

Исследовав системы внутреннего права, предусматривающие возможность создания акционерных обществ, Международный Суд ООН пришел к выводу, что следует различать двух субъектов права: общество и акционеров. В данном деле общество было канадским, а акционеры – бельгийцами. Оспариваемые действия касались интересов общества, а не интересов акционеров, к которым относятся право на голосование, право на дивиденды и др. Таким образом, интересы бельгийских граждан не были затронуты, и, соответственно, Бельгия не может выступать в их защиту. Правом на оказание дипломатической защиты обладает Канада. По мотивам отсутствия материальной заинтересованности Международный Суд ООН отказал Бельгии в рассмотрении жалобы.

Данное дело является иллюстрацией применения метода инкорпорации при определении гражданской правосубъектности юридических лиц. Более того, его можно рассматривать как доказательство существования международного обычая, в соответствии с которым критерий инкорпорации должен использоваться в качестве основного при определении международной правосубъектности юридических лиц.

Дело компании «Интерхандель» (решение Международного Суда ООН от 21 марта 1959 г.).

Во время Второй мировой войны власти США сочли, что швейцарское общество «Интерхандель» является прикрытием для немецкой компании «Фарбен», и подвергли имущество данного общества секвестру, опираясь на законодательство, регулирующее торговлю с вражеским государством. Представители «Интерханделя» утверждали, что связи с немецкой компанией были разорваны еще в 1940 г., и инициировали процесс в американских судах. Параллельно «Интерхандель» обратился к правительству Швейцарии с просьбой поддержать его требования на дипломатическом уровне. Международный Суд ООН отказал Швейцарии в принятии заявления, поскольку на момент его подачи процесс в американских судах еще не был завершен.

Данное дело является иллюстрацией применения «теории контроля» для определения гражданской правосубъектности юридических лиц, а также замечательным примером влияния публично-правовых интересов на определение территориальной привязки частноправового отношения.

Решения третейских судов. Третейские суды (международные коммерческие арбитражные суды) не являются государственными судами и не образуют централизованную систему. Они являются юрисдикционными органами, источником правоприменительной деятельности которых является соглашение сторон. Каждый такой суд является автономным и независимым. Как следствие, практика третейских судов не является систематизированной и целостной. Более того, в рамках отдельного третейского органа аналогичные вопросы могут решаться по-разному. Примером может служить практика МКАС при ТПП РФ, который в одном случае подчинил отношения мены праву добросовестной стороны, а в другом – праву стороны, не исполнившей обязательство[91]. Подобная ситуация объясняется тем, что третейский суд не является органом, обязанным проводить единую правоприменительную политику. Отдельные составы третейского суда также независимы друг от друга и не связаны решениями друг друга.

Несогласованность практики третейских судов объясняется еще и тем, что одним из принципов их деятельности является принцип конфиденциальности, в соответствии с которым не допускается разглашение информации о рассматриваемых делах. Тем самым затрудняются анализ практики и выработка единых подходов.

Особенностью практики третейских судов является также более свободное использование норм материального права по сравнению с государственными судами. Решение третейского суда не может быть отменено по мотивам неправильного применения норм материального права.

По сравнению с государственными судами третейские суды в сфере международного частного права специализируются на разрешении споров в области внешнеэкономической деятельности. Поэтому часто решения этих органов (особенно национальных центров международного коммерческого арбитража) характеризуются более глубокой проработкой правовых вопросов, чем решения государственных органов.

И, наконец, в силу ряда практических преимуществ третейского правосудия, главным из которых является облегченный порядок исполнения третейских решений в иностранных государствах, большая часть споров в сфере внешнеэкономических отношений рассматривается именно этими судами. Их практика, следовательно, более богата, чем практика государственных судов, и часто является ориентиром для последних.

Применение коллизионных норм третейскими судами. Статья 28 Закона о международном коммерческом арбитраже 1993 г. (далее – Закон) закрепляет следующие правила:

«1. Третейский суд разрешает спор в соответствии с такими нормами права, которые стороны избрали в качестве применимых к существу спора. Любое указание на право или систему права какого-либо государства должно толковаться как непосредственно отсылающее к материальному праву этого государства, а не к его коллизионным нормам.

2. При отсутствии какого-либо указания сторон третейский суд применяет право, определенное в соответствии с коллизионными нормами, которые он считает применимыми.

3. Во всех случаях третейский суд принимает решение в соответствии с условиями договора и с учетом торговых обычаев, применимых к данной сделке».

Часть 1 данной статьи закрепляет возможность сторон договора выбрать право, применимое к их отношениям и вытекающую отсюда обязанность третейского суда руководствоваться этим правом при разрешении спора (институт автономии воли). Во втором предложении части 1 ст. 28 Закона содержится правило, аналогичное правилу, установленному ст. 1190 ГК РФ. Речь идет о непринятии обратной отсылки, причем сфера действия ст. 28 Закона более узка, чем сфера действия ст. 1190 ГК РФ, – обратная отсылка не принимается только в ситуациях договорного определения применимого права.

В ч. 2 ст. 28 Закона 1993 г. закрепляется обязанность третейского суда применять коллизионные нормы в случае отсутствия соглашения сторон о выборе права. И, наконец, в ч. 3 ст. 28 Закона 1993 г. устанавливается обязанность третейского суда давать оценку договорным условиям и существующим торговым обычаям.

Эта, на первый взгляд простая и ясная, статья, послужила причиной возникновения в отечественной (и не только в отечественной)[92] доктрине неверной и, как представляется, вредной точки зрения, в соответствии с которой коллизионные нормы ГК РФ не обязательны для третейского суда. Данная точка зрения приобрела всеобщий авторитет и воспринимается отечественной доктриной как аксиома.

«Важным исключением из общего правила, установленного абз. 1 и. 1 ст. 1186 ГК РФ, – пишет И. В. Елисеев[93], – является норма об особенностях определения права, применяемого международным коммерческим арбитражем. В отличие от судов, образующих судебную систему РФ, в частности федеральных судов общей юрисдикции и федеральных арбитражных судов, международный коммерческий арбитраж при выборе применимого права не связан нормами раздела VI ГК РФ… Таким образом, международный коммерческий арбитраж фактически волен отступать от коллизионных норм отечественного права».

«Свобода арбитров (третейских судей) в выборе применимого права при рассмотрении международных хозяйственных споров является общепризнанной в практике международных коммерческих арбитражей», – отмечает Г. Н. Дмитриева[94].

На этой же позиции стоит В. Н. Ануров, автор одного из недавних специальных исследований этого вопроса. «Решение коллизионной проблемы и соответственно выбор надлежащего материального права может не зависеть от предписаний коллизионных норм страны суда, которыми должны руководствоваться судьи государственных судов. Поэтому арбитры имеют право, данное им сторонами в арбитражном соглашении, свободно использовать весь юридический материал для решения спора между сторонами», – пишет В. Н. Ануров[95].

В своих решениях МКАС при ТПП РФ неоднократно подчеркивал свою несвязанность коллизионными нормами законодательства РФ со ссылкой на ст. 28 Закона 1993 г. Даже когда в итоге МКАС при ТПП РФ применяет отечественные коллизионные нормы, подчеркивается необязательный характер их применения. Так, в решении от 11 декабря 2001 г. (дело № 197/2000) содержатся следующие рассуждения: «Стороны не предусмотрели в Контракте, из которого возник спор, применимое право. В соответствии с и. 2 ст. 28 Закона РФ “О международном коммерческом арбитраже” от 7 июля 1993 г. при отсутствии Соглашения сторон о применимом праве арбитражный суд применяет право, определяемое в соответствии с коллизионными нормами, которые он считает применимыми. Сообразуясь с устойчивой арбитражной практикой[96], состав арбитража полагает необходимым исходить из коллизионных норм права России как страны места рассмотрения спора».

Представляется, что для вывода о необязательности коллизионных норм для третейских судов нет оснований.

Смысл ч. 2 ст. 28 Закона 1993 г. заключается в закреплении компетенции третейского суда определять применимую коллизионную норму. Аналогичными полномочиями обладают и арбитражные суды РФ. Другими словами, ст. 28 относит коллизионное регулирование к компетенции суда в том случае, если стороны не выбрали право в договоре. Это наиболее простое и буквальное толкование ч. 2 ст. 28 Закона 1993 г.

Из закрепления компетенции третейского суда в сфере коллизионного регулирования автоматически не следует вывод о возможности произвольного обращения с коллизионными нормами и о возможности их неприменения. Действительно, если мы относим к компетенции суда право вынесения решений по спору, это не означает, что он может выносить несправедливые решения. Установление компетенции применять нормы права не влечет возможность неприменения этих норм.

Представляется, что в сфере коллизионного регулирования произвольность выбора вообще невозможна (если не говорить об альтернативных коллизионных нормах) и даже если мы истолкуем право третейского суда «применять коллизионные нормы, которые он сочтет применимыми» как право «фактически отступать от коллизионных норм отечественного права», мы обнаружим, что и такое отступление логически невозможно, потому что в рамках одного национального правопорядка существует только одно коллизионное правовое решение ситуации, отступать от которого с опорой на другую коллизионную норму нельзя просто потому, что другой коллизионной нормы нет.

Можно понимать ч. 2 ст. 28 Закона, как предоставляющую право отечественному суду применять иностранные коллизионные нормы, но и такое предположение необоснованно, поскольку иностранные коллизионные нормы не имеют характера норм права в рамках отечественного правопорядка. Будучи процессуальными нормами, они не обладают трансграничным эффектом.

Можно понимать ч. 2 ст. 28 Закона как разрешающую третейскому суду произвольно решать коллизионные проблемы, урегулированные ст. 1186–1194 ГК РФ (первичная квалификация, взаимность и пр.). Но и это неверно, поскольку в ст. 28 Закона речь идет о выборе нормы, а не о выборе варианта решения проблемы, связанной с ее применением. Кроме того, авторитет того или иного решения коллизионной проблемы в рамках национального правопорядка опирается не только на авторитет законодателя, но и на авторитет логики и общее отношение доктрины.

Наконец, нельзя толковать ч. 2 ст. 28 Закона 1993 г. как закрепляющую право третейского суда вообще не применять коллизионные нормы, потому что в ней указано на необходимость применения коллизионных норм.[97] Однако в решении МКАС РФ от 7 мая 2002 г. (дело № 185/2001) ст. 28 Закона было дано такое абсурдное толкование: «Обратившись к вопросу о применимом праве, суд констатирует, что стороны не решили данный вопрос в заключенном ими Договоре. Отсутствие соглашения сторон по этому вопросу, вопреки мнению ответчика, не препятствует разрешению спора в МКАС. Согласно Закону РФ “О международном коммерческом арбитраже” (ст. 28) МКАС предоставлено право в таких случаях определять применимое право в соответствии с коллизионными нормами, которые он считает применимыми, принимая решение в соответствии с условиями Договора сторон с учетом торговых обычаев, применимых к конкретной сделке. Принимая во внимание обстоятельства данного дела и представленные сторонами доказательства, МКАС пришел к выводу о возможности разрешения этого спора на основании условий Договора, заключенного между сторонами»[98]. В данном деле в соответствии со ст. 1211 ГК следовало применить право страховщика (право Узбекистана). Необходимость установления применимого материального права очевидна: договор или отдельные его части могут быть недействительными в силу противоречия императивным нормам данного права. Установление применимого материального права важно не только для справедливого разрешения спора, но и для дальнейшего исполнения третейского решения за границей. Решение, удовлетворяющее иск по договору, недействительному с точки зрения иностранного права, может быть не исполнено в иностранном государстве по причине его противоречия публичному порядку.

Л. А. Лунц, освещавший этот вопрос, пишет: «… по вопросу о праве, которым арбитраж должен руководствоваться при вынесении решения, арбитражу предоставлена широкая свобода выбора в соответствии с новейшими течениями в коллизионном праве о контрактах. Важно то, что арбитраж должен руководствоваться коллизионным правом и материальным законом»[99]. С этим можно согласиться. В условиях пробельности советского коллизионного права и дистанцированности сферы деятельности третейских судов от сферы деятельности государственных судов, третейские суды могли и должны были самостоятельно решать коллизионные проблемы (обратной отсылки, первичной квалификации и пр.). В настоящее же время, когда и законодательно, и на практике компетенция третейских судов и государственных судов пересекаются, а раздел VI ГК РФ императивно решает большинство коллизионных проблем, основания для правовосполнительной деятельности третейских судов отпали. Впрочем и сегодня третейские суды могут самостоятельно решать нерешенные законодателем коллизионные проблемы (например, проблему мобильного конфликта). В этом смысле вывод Л. А. Лунца продолжает оставаться актуальным. Следует отметить, что Л. А. Лунц не делает умозаключения о несвязанности третейского суда коллизионными нормами отечественного права.

Законодательное регулирование коллизионных проблем не является императивом, государство вполне может обойтись без соответствующих норм (пример – ОГЗ СССР), поскольку они закрепляют правила толкования и не являются самодостаточными. Однако если законодатель все же считает нужным эти проблемы решить, третейские суды, будучи органами юрисдикционными, не могут не применять коллизионные нормы отечественного права[100]. «Если стороны договариваются подвергнуть их спор суду одного или нескольких арбитров, они, тем не менее, остаются под контролем государства, так как арбитражные судебные решения приобретают силу только через предписание государственного судьи и, в соответствии с нормами судебного права, могут быть обжалованы в судебных юрисдикциях», – справедливо отмечает Ж. Л. Бержель[101].

Представляется, что в случае неприменения третейским судом коллизионных норм ГК РФ либо в случае их неправильного применения имеются основания для оспаривания решения третейского суда на основании ч. 1 ст. 34 Закона 1993 г. (несоответствие арбитражной процедуры[102] закону страны суда) либо для отказа в приведении арбитражного решения в исполнение (ч. 1 ст. 36 Закона 1993 г.). Следует отметить и то обстоятельство, что ФЗ «О третейских судах в Российской Федерации» от 24 июля 2002 г. в ч. 2 ст. 6 закрепляет обязанность третейских судов руководствоваться нормами права[103]. Этот закон не распространяется на международный коммерческий арбитраж, однако данное правило может быть применимо к деятельности международного коммерческого арбитража по аналогии.

Вопрос о несвязанности третейского суда нормами права если и может ставиться, то только применительно к материальным, а не к коллизионным нормам. Доверяя МКАС рассмотреть спор, вполне возможно, стороны уполномочивают его применить те материальные нормы, которые он сочтет нужным применить, и так, как он сочтет нужным их применить. Но коллизионная норма, будучи нормой процессуальной, не может быть легко обойдена ни сторонами, ни МКАС.

Практика государственных судов. Государственные суды РФ в соответствии с нормами АПК РФ и ГПК РФ имеют право рассматривать споры с участием иностранного элемента. За последнее время анализ и систематизация такой практики активно проводятся ВАС РФ. Наиболее важными документами, подготовленными ВАС РФ, являются: информационное письмо Президиума ВАС от 18 января 2001 г. «Обзор практики разрешения судами споров, связанных с защитой иностранных инвесторов»[104]; информационное письмо Президиума ВАС РФ от 25 декабря 1996 г. «Обзор практики разрешения споров по делам с участием иностранных лиц»[105]; информационное письмо Президиума ВАС РФ от 16 февраля 1998 г. «Обзор судебно-арбитражной практики разрешения споров по делам с участием иностранных лиц»[106]; информационное письмо Президиума ВАС РФ от 25 декабря 1996 г. «Об исполнении решений арбитражных судов одного государства на территории другого государства»[107]; письмо ВАС РФ от 16 августа 1995 г. «О перечне действующих международных договоров, в исполнении которых участвуют арбитражные суды РФ»[108] и др.

В этих письмах, помимо разъяснения достаточно простых вопросов действия норм международного частного права, ВАС РФ дает определение внешнеэкономической сделки как сделки, совершенной между сторонами, предприятия которых находятся в разных государствах (легальное определение этого термина отсутствует), а также несколько раз останавливается на проблемах действия института автономии воли (выбор сторонами применимого к их отношениям права), давая жесткое формальное толкование положениям гражданского законодательства. В настоящее время значение этих обзоров практики в значительной степени обесценилось с учетом того, что раздел VI ГК РФ регулирует соответствующие вопросы иначе, чем раздел VII ОГЗ СССР.

Верховный Суд РФ в настоящее время не проводит какую-либо заметную деятельность в сфере оценки и анализа вопросов применения коллизионных норм, что совершенно недопустимо, поскольку коллизионное регулирование в деятельности судов общей юрисдикции гораздо разнообразнее и сложнее, чем в деятельности арбитражных судов РФ.

1.6. Виды коллизионных норм

В зависимости от обязательности коллизионных норм они делятся на императивные и диспозитивные. Императивные коллизионные нормы подлежат применению независимо от воли сторон. Действие диспозитивных коллизионных норм может быть устранено соглашением сторон о выборе права, регулирующего их отношения (институт автономии воли). Диспозитивных норм в законодательстве РФ немного. В основном все они относятся к области обязательственных отношений (ст. 1210, ч. 3 ст. 1219, ч. 1 ст. 1223 ГК РФ). Использование диспозитивных коллизионных норм в сфере обязательственных отношений оправдано тем, что в данной области действие коллизионных норм не всегда эффективно (например, договор купли-продажи не всегда в большей степени связан с правом покупателя[109]). Кроме того, нет оснований не доверять сторонам в этом вопросе. Какое право будет регулировать договор, часто не имеет значения с точки зрения материальных государственных интересов, а имеет значение лишь с точки зрения наиболее справедливого разрешения спора и определения прав и обязанностей субъектов отношения. «Собственные интересы сторон делают их лучшими судьями в этом вопросе»[110], – отмечает М. Вольф. В других областях международного частного права на момент возникновения субъективных прав и обязанностей стороны либо не способны выбрать применимое право, либо их выбор может не отражать реальную связь отношения и права.

Диспозитивность коллизионных норм, как правило, вытекает из общей или преимущественной диспозитивности материальных норм соответствующего института, и, наоборот, императивные коллизионные нормы, как правило, устанавливаются для институтов, где доля императивного регулирования достаточно велика.

В зависимости от содержания коллизионной привязки коллизионные нормы делятся на односторонние и двусторонние. Односторонние коллизионные нормы привязывают к правопорядку конкретного государства – отечественного. Двусторонние коллизионные нормы закрепляют критерий определения права, регулирующего отношение, и изначально направлены на выбор одной правовой системы из неопределенного круга правовых систем. Выбор права ставится в зависимость от того, где будет локализовано обстоятельство, закрепленное в привязке коллизионной нормы.

Часть 1 ст. 1209 ГК РФ является двусторонней коллизионной нормой («Форма сделки подчиняется праву места ее совершения»), а ст. 1200 ГК РФ – односторонней коллизионной нормой («Признание в Российской Федерации физического лица безвестно отсутствующим и объявление физического лица умершим подчиняются российскому праву»).

Конструирование односторонних коллизионных норм возможно только тогда, когда в объеме коллизионной нормы указывается не просто на отношение, а на отношение, привязанное к праву отечественного государства. Односторонний характер коллизионной нормы вытекает из специфики объема коллизионной нормы. Недопустима была бы, например, такая норма: «Наследование недвижимости (т. е. любой недвижимости, независимо от ее места нахождения и свойств наследника и наследодателя) определяется по российскому праву». В данном случае нарушался бы принцип связи права и отношения.

Существует теория, обосновывающая превосходство односторонних коллизионных норм над двусторонними. Ее авторство приписывается французскому ученому Нибуайе. Регулирование посредством односторонних коллизионных норм правильнее, поскольку при таком регулировании государство не вторгается во внутреннюю компетенцию иностранного государства и не определяет пределы действия норм иностранного права, как это делают двусторонние коллизионные нормы. В целом это очень красивый исходный тезис, однако на практике его применение было бы сопряжено со значительными трудностями. Представим себе ситуацию. В России есть коллизионная норма следующего содержания: «Дееспособность российских граждан определяется по российскому праву», а в Великобритании норма, гласящая: «Дееспособность лиц, домицилированных в Великобритании, определяется по английскому праву». В этих условиях не была бы определена дееспособность английских граждан, домицилированных на территории России (негативная коллизия, когда ни один правопорядок не является компетентным для регулирования отношения). Таким образом, разница в понимании исходных коллизионных начал делает невозможным закрепление в национальном законодательстве только односторонних коллизионных норм.

Следует возразить и против точки зрения, в соответствии с которой двусторонние коллизионные нормы определяют сферу действия иностранного права, и тем самым осуществляется вторжение в компетенцию иностранного государства. Это более общая и важная проблема, чем проблема односторонних и двусторонних коллизионных норм.

Представляется, что посредством двусторонних коллизионных норм мы никак не ограничиваем способность иностранного законодателя (государства) регулировать частноправовые отношения по собственному усмотрению. Иностранное государство не обязано признавать и исполнять наше решение и не обязано следовать нашей концепции коллизионного права. Следовательно, вопрос заключается лишь в том, правомерно ли с точки зрения международного публичного права и общих принципов юриспруденции использование иностранного права отечественными судами[111].

В зависимости от количества привязок коллизионной нормы и порядка согласования этих привязок выделяют простые и сложные коллизионные нормы. Простые коллизионные нормы имеют один объем и одну привязку. Сложные коллизионные нормы имеют несколько объемов или привязок. В случае наличия нескольких привязок между ними должен быть сделан выбор. Примером сложной коллизионной нормы является ч. 1 ст. 1221 ГК РФ: «К требованию о возмещении вреда, причиненного вследствие недостатков товара, работы или услуги, по выбору потерпевшего применяется:

1) право страны, где имеет место жительства или основное место деятельности продавец или изготовитель товара либо иной причинитель вреда;

2) право страны, где имеет место жительства или основное место деятельности потерпевший;

3) право страны, где была выполнена работа, оказана услуга, или право страны, где был приобретен товар».

Причины, по которым законодатель допускает сложные привязки, легко объяснимы:

– отношение имеет достаточно устойчивые связи с правопорядками двух или более государств;

– требования защиты прав субъекта гражданского оборота диктуют необходимость предоставления этому субъекту или суду права выбора между национальными правопорядками.

Иногда законодатель использует метод кумуляции коллизионных норм, когда отношение одновременно подчиняется правопорядкам отечественного и иностранного государства. Например, кумуляция предусмотрена ст. 1209 ГК РФ: «Форма сделки подчиняется праву места ее совершения. Однако сделка, совершенная за границей, не может быть признана недействительной вследствие несоблюдения формы, если соблюдены требования российского права». Один правопорядок при этом выполняет роль резервного и действует в том случае, если нормы иностранного права не закрепляют те же самые ценности, что и нормы отечественного права. Цель кумуляции и характер ее действия очень похожи на цель и характер действия оговорки о публичном порядке.

В зависимости от источника закрепления коллизионные нормы делятся на нормы, закрепленные в международных договорах, и нормы, закрепленные в национальном законодательстве. Содержание этих норм может совпадать. Преимущества международного закрепления единых коллизионных начал заключаются в том, что таким образом исключаются некоторые проблемы, связанные с действием коллизионных норм (например, проблема «хромающих» отношений, обратной отсылки и др.), а кроме того, при этом определяется общая тенденция развития коллизионного права, которой в дальнейшем может следовать национальный законодатель.

В принципе применение коллизионных норм, закрепленных в международных договорах (универсальные коллизионные нормы) мало чем отличается от применения коллизионных норм национального права. Традиционное положение о специфике толкования, встречающееся в международных договорах в сфере международного частного права (см., например, ст. 16 Конвенции о праве, применимом к договорам международной купли-продажи товаров, 1986 г.[112]: «При толковании Конвенции следует учитывать ее международный характер и необходимость обеспечения единообразия в ее применении») мало влияет на процесс применения коллизионных норм. Универсальность коллизионных норм, казалось бы, влияет на проблему первичной квалификации (толкование терминов и понятий, встречающихся в коллизионной норме), но на самом деле каждый правоприменитель воспринимает данные нормы как часть национального правопорядка, и это является определяющим для их толкования.[113] Кроме того, термины, встречающиеся в коллизионной норме, – это общие термины частного права, которое сегодня является все-таки преимущественно национальным. Следовательно, толкование международной коллизионной нормы возможно только по национальному праву какого-либо государства.

Следует также отметить, что неприменение правила, содержащегося в международном договоре, должно влечь ответственность государства в соответствии с международным публичным правом.

Жесткие и гибкие коллизионные нормы. Под жесткими коллизионными нормами понимают нормы, в которых обстоятельство, закрепленное в привязке коллизионной нормы, сформулировано четко и неоднозначно. Таковыми являются нормы, содержащие отсылку к праву места заключения сделки, праву государства гражданства, праву продавца и пр. Гибкие коллизионные нормы сформулированы в более общем виде и соответственно предполагают большие возможности для судебного усмотрения при определении права. Примером гибкой коллизионной нормы может служить ч. 2 ст. 1186 ГК РФ: «Если… невозможно определить право, подлежащее применению, применяется право страны, с которой гражданско-правовое отношение, осложненное иностранным элементом, наиболее тесно связано».

В принципе и жесткие, и гибкие коллизионные нормы отсылают к праву, наиболее тесно связанному с отношением, осложненным иностранным элементом. Однако относительно жестких коллизионных норм задачу нахождения такого права решил законодатель, а относительно гибких коллизионных норм это предоставляется сделать суду. Частично это не вопрос международного частного права, а вопрос доверия к той или иной ветви власти.

Представляется целесообразным строить законодательство на основе жестких коллизионных норм, используя одну или две гибких коллизионных нормы для восполнения пробелов.

Абсолютно-определенные и относительно-определенные коллизионные нормы. Очень важной особенностью раздела VI ГК РФ является закрепление большого количества относительно-определенных норм, в то время как раздел VII ОГЗ СССР 1991 г. преимущественно состоял из абсолютно-определенных норм. По сравнению с ОГЗ СССР, ГК РФ закрепляет более гибкую систему коллизионного регулирования.

Абсолютно-определенные нормы – нормы, которые с исчерпывающей конкретностью и полнотой устанавливают условия своего действия, права и обязанности адресатов и не предусматривают возможность конкретизированного индивидуального регулирования общественных отношений. Относительно-определенные нормы – нормы, которые не содержат достаточно полных исчерпывающих указаний об условиях действия, правах и обязанностях сторон и предоставляют государственным органам право решить дело с учетом конкретных обстоятельств[114]. Абсолютно-определенная коллизионная норма закрепляет обязанность суда применить для регулирования отношения один и только один правопорядок. Относительно-определенная коллизионная норма наделяет суд правом выбора одного правопорядка из нескольких возможных. Относительно-определенные коллизионные нормы могут содержать ссылки на альтернативные правопорядки либо просто дозволение приме нить иное право, если право, на которое делается основная ссылка, не является близким правом исходя из обстоятельств дела. Институты императивных норм, первичной квалификации, взаимности и другие также могут выражаться при помощи относительно-определенных норм (см., например, ст. 1191 ГК РФ, в соответствии с которой «бремя доказывания содержания норм иностранного права может быть возложено судом на стороны»).

К числу относительно-определенных норм относятся ч. 2 ст. 1187, ч. 2 ст. 1190, ч. 2 ст. 1211, ст. 1217 ГК РФ и др.

В ряде случаев законодатель указывает критерии, на основе которых суд применяет относительно-определенные нормы. Так, ч. 3 ст. 1202 ГК РФ содержит следующее правило: «Юридическое лицо не может ссылаться на ограничение полномочий его органа или представителя на совершение сделки, неизвестное праву страны, в которой орган или представитель юридического лица совершил сделку, за исключением случаев, когда будет доказано, что другая сторона в сделке знала или заведомо должна была знать об указанном ограничении». Указание на обстоятельства, исключающие действие общего правила, содержится также в ч. 2 ст. 1211 ГК РФ: «Правом страны, с которой договор наиболее тесно связан, считается, если иное не вытекает из закона, условий или существа договора либо совокупности обстоятельств дела, право страны, где находится место жительства или основное место деятельности стороны, которая осуществляет исполнение, имеющее решающее значение для содержания договора».

Эти критерии могут быть четки или нечетки, но в любом случае они содержат ориентиры для правоприменителя, которые могут уточняться с помощью доктрины и судебной практики.

В некоторых случаях законодатель отказывается от указания обстоятельств, определяющих конкретный вариант применения относительно-определенной нормы. Подобная неопределенность присутствует в ч. 2 ст. 1190 ГК РФ: «Обратная отсылка иностранного права может приниматься в случаях отсылки к российскому праву, определяющему правовое положение физического лица (ст. 1195–1200)». В этом случае непонятно, из чего должен исходить суд, применяя или не применяя обратную отсылку. Такая же неопределенность присутствует и в ст. 1191 ГК РФ. В ряде случаев, конечно, можно догадаться, что имел в виду законодатель. Применительно к ст. 1191 ГК РФ понятно, что суд обяжет стороны устанавливать содержание иностранного права, если сам он это сделать не в состоянии. В других случаях установить обстоятельства, опосредующие действие относительно-определенной нормы, не так просто. Так, отечественная доктрина международного частного права не содержит, например, четкого ответа на вопрос, почему в ряде случаев следует принимать обратную отсылку. В условиях введения в российскую правовую систему неизвестных ранее категорий и институтов международного частного права недопустимо закрепление относительно-определенных норм без указания на обстоятельства, определяющие их действие.

Представляется возможным постулировать следующее. Когда речь идет об относительно-определенной коллизионной норме, судья должен исходить из необходимости поиска правопорядка, более близкого к отношению, либо правопорядка, наиболее благоприятного для субъектов отношения. Значение может также иметь необходимость экономии процессуальных усилий. Конкретизация обстоятельств, влияющих на действие относительно-определенной коллизионной нормы, – важнейшая задача доктрины.

Появление относительно-определенных коллизионных норм привело к внесению принципа состязательности в механизм коллизионного регулирования. «Согласно ст. 123 (ч. 3) Конституции Российской Федерации судопроизводство осуществляется на основе состязательности и равноправия сторон. В гражданском судопроизводстве реализация этих принципов имеет свои особенности, связанные прежде всего с присущим данному виду судопроизводства началом диспозитивности: дела возбуждаются, переходят из одной стадии процесса в другую или прекращаются под влиянием, главным образом, инициативы участвующих в деле лиц… Каждая сторона должна доказать те обстоятельства, на которые она ссылается в обоснование своих требований и возражений. Доказательства представляются сторонами и другими лицами, участвующими в деле», – отмечается в постановлении Конституционного Суда РФ от 25 января 2001 г.[115]

Все юридические факты, подлежащие выяснению при осуществлении правосудия, могут быть разделены на две группы: факты, образующие основание требований и возражений сторон (факты, имеющие материально-правовое значение), и факты, имеющие значение для правильного осуществления судопроизводства (факты, имеющие процессуально-правовое значение). Первая группа фактов доказывается преимущественно самими сторонами, вторую группу фактов выясняет суд[116]. Статья 64 АПК РФ определяет доказательства как «сведения о фактах, на основании которых арбитражный суд устанавливает наличие или отсутствие обстоятельств, обосновывающих требования и возражения лиц, участвующих в деле, а также иные обстоятельства, имеющие значение для правильного рассмотрения дела» (аналогичное правило содержится в ст. 49 ГПК РФ). Обстоятельства, закрепленные в гипотезе коллизионной нормы, относятся к иным обстоятельствам, имеющим значение для правильного разрешения спора.

Коллизионная норма – норма процессуальная, и применять ее должен суд. Соответственно выяснение обстоятельств, закрепленных в гипотезе коллизионной нормы, является задачей суда. Однако это не препятствует сторонам предоставлять доказательства фактов, закрепленных в гипотезе коллизионной нормы.

Таким образом, суд при помощи сторон определяет условия применения коллизионной нормы. Так, при рассмотрении договора купли-продажи и определении права, применимого к этому договору, в соответствии с ч. 3 ст. 1211 ГК РФ суд выясняет, какая сторона является продавцом и имеются ли обстоятельства, при наличии которых применение права продавца неразумно.

Применение абсолютно-определенной коллизионной нормы не вызывает больших сложностей и, как правило, не требует вмешательства сторон в процесс доказывания. При решении коллизионного вопроса о выборе права для регулирования договора купли-продажи в соответствии со ст. 166 ОГЗ СССР 1991 г. судье требовалось лишь установить, какая сторона является продавцом и где эта сторона учреждена. Заинтересованная сторона не могла опровергнуть применение права продавца.

Иначе осуществляется применение относительно-определенной коллизионной нормы. Такая норма допускает возможность выбора правопорядка из нескольких возможных. Стороны, как правило, заинтересованы в применении к их отношениям не любого, а определенного правопорядка. Таким правопорядком является благоприятный для них правопорядок, либо просто правопорядок, который им лучше известен. Например, при определении права для регулирования договора купли-продажи, продавец в соответствии со ст. 1211 ГК РФ может настаивать на применении правопорядка продавца, а покупатель, утверждая, что из обстоятельств дела вытекает связь отношения с правопорядком покупателя, может настаивать на применении этого правопорядка. Нельзя исключать и заинтересованность суда в применении определенного правопорядка. Таким правопорядком является правопорядок страны суда, более известный суду, применение которого позволяет осуществить экономию процессуальных усилий.

Таким образом, закрепление относительно-определенных коллизионных норм с необходимостью вызывает распространение действия принципа состязательности на процесс определения применимого права.

С одной стороны, закрепление относительно-определенных коллизионных норм преследует благую цель – создание условий для индивидуального, учитывающего особенности конкретного отношения, регулирования. С другой стороны, закрепление этих норм может породить ряд проблем, к которым относятся:

– усложнение судопроизводства. Применение коллизионной нормы растягивается во времени и требует дополнительных процессуальных усилий. Расширяется предмет доказывания;

– создание условий для злоупотребления правом. Заинтересованная сторона с целью затягивания процесса может настаивать на применении определенного правопорядка;

– дезориентация сторон. На досудебном этапе сторонам будет трудно определить правопорядок, которым они должны руководствоваться;

– размывание принципов коллизионного регулирования. Постулирование не одного, а ряда близких правопорядков увеличивает элемент произвольности при определении применимого права.

Сопутствующие коллизионные нормы. Под сопутствующими коллизионными нормами следует понимать коллизионные нормы, в привязке которых делается отсылка к праву, регулирующему соответствующие отношения. Объем сопутствующей коллизионной нормы не содержит указания на самостоятельное отношение. В объеме сопутствующей коллизионной нормы содержится указание на аспект, общий для гражданско-правовых отношений, подпадающих под регулирование различных институтов гражданского права. Этот аспект не требует, по мнению отечественного законодателя, самостоятельной коллизионной привязки в связи с тем, что он тесно связан с природой соответствующего отношения[117].

К числу сопутствующих коллизионных норм относятся ст. 1208 ГК РФ (право, подлежащее применению к исковой давности), ч. 2 ст. 1216 ГК РФ (допустимость уступки требования), ст. 1218 ГК РФ (право, подлежащее применению к отношениям по уплате процентов). Кроме того, можно говорить о предполагаемых сопутствующих коллизионных нормах, содержание которых суд будет конструировать каждый раз, когда соответствующий аспект отношения будет нуждаться в рассмотрении. Например, заключен договор купли-продажи, российская сторона является продавцом. Каким правом будут регулироваться вопросы о возможности перевода долга, вопросы исчисления сроков исполнения обязательства и другие вопросы, не получившие самостоятельного коллизионного решения и не покрываемые ст. 1215 ГК РФ, которая определяет сферу действия договорного статута? Очевидно, что поскольку эти вопросы тесно связаны с данным договором, для их регулирования будет применяться статут договора. Необходимости в специальном коллизионном регулировании данных аспектов нет.

Сопутствующие коллизионные нормы закрепляются в целях экономии нормативного материала. Мы не можем посвящать отдельную коллизионную норму исковой давности по договорным обязательствам, исковой давности по обязательствам из причинения вреда, исковой давности по семейным отношениям и пр. Это было бы излишней тратой бумаги и усилий законодателя. Следовательно, мы должны закрепить общее правило, в соответствии с которым исковая давность в каждом случае определяется в соответствии с правом, выбранным для регулирования соответствующего отношения.

Привязка сопутствующей коллизионной нормы содержит отсылку к привязке основной (главной) коллизионной нормы. Так, применительно к купле-продаже, ст. 1208 ГК РФ отсылает к ч. 3 ст. 1211 ГК РФ.

Сопутствующие коллизионные нормы, как правило, закрепляют институт, описанный в Общей части ГК РФ. Можно сказать, что принципом международного частного права является принцип, в соответствии с которым коллизионное регулирование институтов особенной части ГК РФ определяет коллизионное регулирование институтов общей части[118].

1.7. Автономия воли

Особенности института автономии воли. Автономия воли представляет собой институт международного частного права, регулирующий возможность сторон отношения самостоятельно выбрать право, определяющее их права и обязанности (в договоре купли-продажи российская и немецкая фирмы в качестве применимого к их договору права могут выбрать шведское право, несмотря на то, что коллизионная норма в таких случаях отсылает к правопорядку продавца, например, к российскому праву), и имеющий следующие особенности.

1. Автономия воли является следствием диспозитивности коллизионных норм. Судья обязан применить право, к которому отсылает коллизионная норма, если стороны не выбрали иное право.

2. Автономию воли следует отличать от возможности сторон закрепить в договоре ссылку на нормативные акты национального права. В случае если такая ссылка имеется, содержание данного акта рассматривается как инкорпорированное в договор, а вопрос о применимом праве решается самостоятельно[119]. В этом случае, если нормы акта, на который стороны сделали ссылку, противоречат диспозитивным нормам применимого права, действуют нормы акта, а если нормы акта противоречат императивным нормам применимого права, действуют нормы применимого права.

3. Действие соглашения сторон о выборе применимого права аналогично действию коллизионных норм. Выбирая право, стороны выбирают правопорядок определенного государства в целом, т. е. и его диспозитивные и его императивные нормы. Если стороны выбирают право, его применение также может быть исключено действием оговорки о публичном порядке. Здесь также встречаются другие общие проблемы коллизионного права (обратная отсылка, первичная квалификация и т. д.).

4. Возможность выбора права не предусмотрена для договоров, в которых отсутствует иностранный элемент. Это явно не отражено в ст. 1210 ГК РФ, но такой вывод можно сделать из названия раздела VI «Международное частное право».

5. Институт автономии воли действует только в сфере обязательственных отношений, поскольку только здесь возможно заключение соглашения о подлежащем применению праве.

6. Автономию воли в чистом виде следует отличать от скрытой автономии воли. В соответствии с международными договорами, заключенными под эгидой СНГ, сделки регулируются по праву места их совершения. В ситуации, когда стороны указывают в договоре одно государство, а в действительности договор заключается в другом, суд применит право государства, указанного в договоре в качестве места заключения[120].

В российском законодательстве институт автономии воли закреплен в ст. 1210, 1219, 1223 ГК РФ.

Статья 1210 ГК РФ закрепляет следующие правила:

«1. Стороны договора могут при заключении договора или в последующем выбрать по соглашению между собой право, которое подлежит применению к их правам и обязанностям по этому договору. Выбранное сторонами право применяется к возникновению и прекращению права собственности и иных вещных прав на движимое имущество без ущерба для прав третьих лиц.

2. Соглашение сторон о выборе подлежащего применению права должно быть прямо выражено или должно определенно вытекать из условий договора либо совокупности обстоятельств дела.

3. Выбор сторонами подлежащего применению права, сделанный после заключения договора, имеет обратную силу и считается действительным, без ущерба для прав третьих лиц, с момента заключения договора.

4. Стороны договора могут выбрать подлежащее применению право как для договора в целом, так и для отдельных его частей.

5. Если из совокупности обстоятельств дела, существовавших на момент выбора подлежащего применению права, следует, что договор реально связан только с одной страной, то выбор сторонами права другой страны не может затрагивать действие императивных норм страны, с которой договор реально связан».

Рассмотрим основные проблемы, связанные с действием данной статьи.

Природа автономии воли. В отечественной доктрине вопрос о природе автономии воли является одним из наиболее дискуссионных. Эта дискуссия имеет достаточно большую практическую ценность: по ее результатам мы можем определить варианты решения отдельных вопросов, связанных с договорным определением применимого права (форма соглашения о выборе права, необходимость локализации автономии права и пр.).

Обратимся к наиболее распространенным точкам зрения и аргументам, их опровергающим.

По мнению Д. Ф. Рамазайцева, институт автономии воли закреплен в международном обычае[121]. Однако международное право не устанавливает ответственность за незакрепление в национальном законодательстве данного института. Кроме того, не понятны критерии для определения ущерба, который понесет одно государство в случае, если другое государство не признает выбор права, совершенный с участием лица из первого государства.

М. М. Богуславский полагает, что институт автономии воли является частным проявлением принципа диспозитивности (свободы договора) в гражданском праве[122]. По мнению Манчини, автономия воли основана на принципе индивидуальной свободы.[123] Однако выбор права распространяется и на некоторые аспекты отношения, обычно не регулируемые в договоре (недействительность). Кроме того, в рамках института автономии воли закрепляются условия, для реализации которых необходимо привлечение третьей стороны (суда).

А. Л. Маковский считает, что основанием автономии воли является цель предотвращения коллизии законов[124]. Эту позицию несколько корректирует А. Батиффоль: «Автономия воли представляет собой инструмент, который законодатель передает в руки частных лиц в той сфере, где их интересы являются доминирующими, с целью исправить несовершенство коллизионной нормы или неопределенность принципа близости (близости права и общественного отношения. – В. Т.[125]. Однако стороны договора, выбирая применимое право, часто не преследуют такой цели. Кроме того, объяснение явления через цель не способствует прояснению его природы.

Некоторые ученые отрицают возможность существования данного института. Дж. Бил полагает, что институт автономии воли является посягательством частных лиц на прерогативы законодателя[126]. Однако санкционирование законодателем волеизъявления сторон – явление достаточно частое, и нет оснований для его нераспространения на сферу международного частного права.

А. А. Рубанов разработал теорию, в соответствии с которой институт автономии воли является проявлением обратного влияния общественных отношений на право[127]. На основании этого исходного тезиса он приходит к ряду выводов практического характера: недопустима локализация автономии воли, недопустим выбор квазиправовых норм, недопустима юридическая биотехнология. Представляется, что наиболее существенным недостатком этой теории является ее сложность[128]. Автономия воли постулируется как уникальный институт, для обоснования которого формулируется общая теория. Однако эта теория при более детальном рассмотрении не способствует определенности, поскольку является не менее уникальной. Представляется, что для обоснования данного института следует исходить из имеющегося и устоявшегося аппарата международного частного права.

По мнению Л. А. Лунца и П. Майера, институт автономии воли представляет собой самостоятельный коллизионный институт[129]. Однако коллизионная норма формулируется законодателем, а не сторонами.

Все перечисленные точки зрения отражают взгляды на разные стороны института автономии воли. Попытка их противопоставить[130] напоминает известную легенду о том, как три слепца описывали слона.[131]

Оснований для такого противопоставления позиций – нет. Д. Ф. Рамазайцев описывает источниковую базу данного института. Поскольку совпадающие положения национального законодательства действительно могут способствовать формированию международного обычая, его позиция может быть признана верной. М. М. Богуславский пытается установить связь этого института с принципами общего частного права. Связь института автономии воли с принципом диспозитивности очевидна, поскольку выбор права устраняет действие императивной коллизионной нормы. А. Л. Маковский совершенно верно фиксирует цель данного института и т. д.

Тем не менее, представляется, что точка зрения Л. А. Лунца и П. Майера наиболее точно передает сущность автономии воли. Институт автономии воли – это институт коллизионного регулирования. Как и коллизионная норма, выбор права определяет статут договора. Как и коллизионная норма, выбор права препятствует столкновению правопорядков. Как и коллизионная норма, выбор права может порождать проблемы обратной отсылки, первичной квалификации и пр. Таким образом, институт автономии воли закрепляет особые коллизионные нормы, привязкой которых является право, избранное сторонами.

При этом не следует сравнивать регулярную коллизионную норму с соглашением о выборе права. Соглашение о выборе права не является самостоятельной коллизионной нормой, оно является привязкой коллизионной нормы. Автономия воли может быть представлена как частный случай реализации общего принципа ч. 1 ст. 1211 ГК РФ о необходимости регулирования договора наиболее близким правом.

Тот факт, что данный институт основан на воле сторон, а не на неком объективном обстоятельстве, не подтверждает принципиально иной природы автономии воли, отличающейся от природы коллизионной нормы. Многие привязки коллизионной нормы связаны с волевыми моментами: домицилий[132], место заключения договора и пр. В их основе лежат обстоятельства, представляющие собой в большинстве случаев действия, т. е. акты, зависящие от воли сторон. В какой-то мере и привязка к праву стороны, чье исполнение имеет решающее значение для содержания договора, может рассматриваться в контексте выбора права, поскольку стороны самостоятельно договариваются относительно своего договорного статуса.

Тенденция современного коллизионного права, связанная с возможностью в ряде случаев одностороннего выбора права (ст. 1221 ГК РФ и др.), заключается в придании волевому моменту все большего значения. Сегодня есть основания для вывода, что для некоторых категорий отношений право, избранное сторонами, и есть наиболее близкое право.

Относимость автономии воли к коллизионной сфере помимо прочего определяет:

– недопустимость «юридической биотехнологии» (коллизионная норма отсылает к одному правопорядку, соответствующим образом должны поступать и стороны);

– недопустимость выбора квазиправовых норм (коллизионная норма не допускает такой отсылки, соответствующим образом должны поступать и стороны);

– необходимость признания принципа локализации автономии воли (стороны должны выбирать применимый правопорядок из ряда близких правопорядков, усиливая его объективную близость своим волеизъявлением)[133].

Сфера действия ст. 1210 ГК РФ. В период действия ст. 166 ОГЗ СССР сфера действия института автономии воли была очерчена достаточно четко. Статья 166 ОГЗ СССР, закреплявшая этот институт, называлась «Внешнеэкономические сделки». Легальное определение внешнеэкономической сделки отсутствовало, однако доктрина и ВАС РФ восполнили этот пробел, определив внешнеэкономические сделки как сделки, заключенные между сторонами, коммерческие предприятия которых находятся в разных государствах. До сих пор в доктрине окончательно не решен вопрос, является ли предпринимательский характер обязательным признаком внешнеэкономической сделки. Часть 2 ст. 165 ОГЗ СССР также носила диспозитивный характер, однако возможность выбора права для внутренних отношений с участием иностранного элемента с опорой на эту статью всерьез не рассматривалась.

Статья 1210 ГК РФ, в отличие от ст. 166 ОГЗ СССР, распространяет принцип автономии воли на любые отношения с участием иностранного элемента. Сфера действия этой статьи определена названием раздела VI ГК РФ «Международное частное право». Как уже отмечалось, название – неудачное, однако в данном случае оно позволяет дать ответ на вопрос о сфере действия ст. 1210 ГК РФ. В рамках отечественного международного частного права выделяют три группы иностранных элементов: юридический факт, субъект отношения и объект отношения. Следовательно, исходя из буквального анализа текста ст. 1210 ГК РФ, присутствие любого иностранного элемента достаточно для того, чтобы стороны смогли осуществить выбор права.

Договор между двумя российскими организациями, подписанный в Минске, покупка иностранцем продуктов в магазине на территории РФ – эти и другие подобные сделки, где иностранный элемент является случайным или недостаточным, сегодня подпадают под действие института автономии воли.

Это неверно, потому что возможность выбора права не должна предоставляться, когда отношение с очевидностью связано только с одним правопорядком. Кроме того, распространение действия института автономии воли на сделки с любым иностранным элементом создает благоприятные условия для обхода закона. Две российские компании могут умышленно подписать договор в иностранном государстве, чтобы воспользоваться предоставленным ст. 1210 ГК РФ правом выбора иностранного права[134]. В современном российском законодательстве отсутствуют средства защиты против подобных злоупотреблений.

Решение этой проблемы практически затруднено. Небуквальное толкование ст. 1210 РФ здесь невозможно, поэтому вряд ли судебная практика сможет скорректировать ее применение. Соответственно такое законодательное решение должно восприниматься как ошибка, исправить которую можно только путем внесения изменений в раздел VI ГК РФ. Такие изменения могут заключаться в ограничении права сторон выбирать правопорядок, не связанный с отношением (закрепление принципа «локализации автономии воли»), что не типично для отечественной правовой системы. Наиболее целесообразным представляется возврат к предшествующей модели правового регулирования, в соответствии с которой институт автономии воли распространялся только на внешнеэкономические сделки.

П. Майер выделяет аналогичные недостатки ст. 3 Римской конвенции 1980 г. о праве, применимом к договорным обязательствам[135]. По его мнению, такие иностранные элементы, как гражданство и место заключения сделки, недостаточны для того, чтобы стороны могли воспользоваться принципом автономии воли. Этот вывод совершенно справедлив.

Как следует из ч. 1 ст. 1210 ГК РФ, стороны могут выбрать право только для регулирования своих прав и обязанностей по договору. Статья 1215 ГК РФ определяет сферу действия соглашения сторон о выборе права следующим образом:

«Правом, подлежащим применению к договору в соответствии с правилами ст. 1210–1214, 1216 настоящего Кодекса, определяются, в частности:

1) толкование договора;

2) права и обязанности сторон договора;

3) исполнение договора;

4) последствия неисполнения или ненадлежащего исполнения договора;

5) прекращение договора;

6) последствия недействительности договора».

Выбор права сторонами договора автоматически «включает» действие сопутствующих коллизионных норм, поэтому перечень, указанный в ст. 1215 ГК РФ, должен быть расширен за счет включение в него объемов сопутствующих коллизионных норм: ст. 1208 ГК РФ (право, подлежащее применению к исковой давности), ч. 2 ст. 1216 ГК РФ (допустимость уступки требования), ст. 1218 ГК РФ (право, подлежащее применению к отношениям по уплате процентов).

Интересный вопрос ставит Г. К. Дмитриева: «Если стороны при заключении договора выбрали в качестве применимого права право иностранного государства, то распространяется ли такой выбор на исковую давность или в силу ст. 198 ГК стороны не вправе своим соглашением изменить установленные сроки исковой давности и таковые должны определяться российским правом?»[136] Автор правомерно приходит к выводу, что выбор сторонами иностранного права распространяется и на исковую давность[137].

Стороны договора не могут устанавливать право, регулирующее их отношения с государственными органами (например, органами таможенного, валютного, налогового контроля), а также право, регулирующее их отношения с третьими лицами, не являющимися участниками данного договора (стороны договора купли-продажи не могут выбрать право, определяющее их отношения с перевозчиком по данному договору). Особо следует отметить, что диспозитивность норм международного коммерческого арбитражного процесса не означает возможность сторон выбрать право, регулирующее их отношения с третейским судом. Достаточный интерес представляет вопрос о распространении действия соглашения о выборе права на отношения, возникшие в результате уступки права требования (цессии). Очевидно, в данном случае можно исходить из общего тезиса о том, что выбор права представляет, по сути дела, определение прав и обязанностей, а следовательно, его значение сохраняется и в случае уступки права требования. Этот вывод подтверждается ч. 2 ст. 1216 ГК РФ, в соответствии с которой «допустимость уступки требования, отношения между новым кредитором и должником, условия, при которых это требование может быть предъявлено к должнику новым кредитором, а также вопрос о надлежащем исполнении обязательства должником определяется по праву, подлежащему применению к требованию, являющемуся предметом уступки».

Стороны могут выбрать только право для регулирования своих прав и обязанностей по договору. Они не могут избрать в качестве применимого регулятора квазиправовые нормы (справедливость, «мягкое право», общие принципы и пр.). Таким образом, ч. 2 ст. VII Конвенции 1961 г. о внешнеторговом арбитраже («Арбитры выносят решение в качестве “дружеских посредников”, если между сторонами на этот счет имеется договоренность и если применимый закон это разрешает») не может применяться третейскими судами на территории РФ.

Часть 1 ст. 1210 ГК РФ использует термин «право» вместо термина «право страны», который использовался в ст. 166 ОГЗ СССР. Подобное изменение формулировок означает, что ГК РФ допускает выбор не только права страны, но и выбор международного права либо права субъекта федерации в качестве регулятора отношений. Кроме того, безусловно, отказ от термина «право страны» нужен законодателю для того, чтобы закрепить возможность выбора нескольких правопорядков для регулирования отношений по договору.

Стороны выбирают действующее право. Соглашение о выборе права учитывает не только право, существующее на момент его заключения, но и возможные будущие изменения в этом праве. В иностранной доктрине данный вопрос, впрочем, является дискуссионным. П. Майер полагает, что выбор права носит перспективный характер и охватывает все возможные будущие изменения в соответствующем правопорядке. По его мнению, стороны выбирают не конкретные нормы или законы, а правопорядок. Они подчиняют свой договор системе норм, а не отдельным нормам[138]. Иной позиции придерживается Б. Ауди, который полагает, что новые нормы, не действующие на момент заключения соглашения о выборе права, не действуют, если только это не императивные нормы международного частного права[139].

Перспективный характер соглашения о выборе права, как представляется, вытекает из коллизионной природы института автономии воли, который, как и коллизионная норма, преследует цель подчинения отношения правопорядку. Выбирая правопорядок, стороны привязывают отношение к наиболее близкому праву, а не пытаются сформулировать оптимальные условия договора (эта цель, если и присутствует, носит второстепенный характер).

Соглашение о выборе права не может влиять на юридическую силу нормы права, порождая эффект ее переживания, еще и потому, что у сторон нет такой компетенции.

Недействующее право не представляет собой право. Попытки сторон ограничить действие своего соглашения о выборе права законодательством, действующим на определенный момент, в случае последующего изменения этого законодательства не должны рассматриваться как заключенные в рамках института автономии воли, а должны восприниматься, как инкорпорирующие текст старого закона в договор. Последствием является автоматическое «включение» ординарной коллизионной нормы.

Временные ограничения возможности выбора права. Разрешая сторонам договора выбрать право после заключения договора, ч. 3 ст. 1210 ГК РФ не устанавливает, до какого момента стороны могут эту возможность использовать.

В соответствии с п. 5 ст. 148 АПК РФ возможность использовать арбитражную оговорку сохраняется за сторонами до момента совершения ими первого заявления по существу спора. Представляется, что аналогичным образом должен быть решен вопрос о выборе применимого права.

Очевидно, что стороны могут прийти к соглашению о выборе права только до момента совершения ими первых заявлений по существу спора. Это объясняется хотя бы тем, что заявления сторон должны быть основаны на нормах права.

В течение процесса стороны не могут выбрать применимое право. Это не соответствовало бы принципу экономии процессуальных усилий. Этот вывод также означает невозможность приравнивания заявлений сторон со ссылками на определенный правопорядок к соглашению о выборе этого правопорядка.

При выборе права очевидно, что главная цель сторон – не помочь суду, а выбрать ориентир для своих действий, связанных с исполнением договора. Выбирая право, стороны выбирают его на будущее, независимо от того, возникнет ли между ними спор[140].

Отсюда выбор права во время процесса представляет собой договор, лишенный необходимой цели (каузы).

Французская доктрина разделяет соглашения, заключенные в рамках института автономии воли и соглашения, заключенные в ходе процесса. Так называемые «процедурные соглашения» не рассматриваются как производные от института автономии воли. Посредством таких соглашений стороны вправе отказаться от применения коллизионной нормы и тем самым разрешить суду применение отечественного права[141]. Нормативное основание такого подхода закреплено в ч. 3 ст. 12 ГПК Франции, в соответствии с которой судья может связать себя квалификациями и правовыми позициями, посредством которых стороны ограничивают сферу спора. Практика поддержала такое толкование[142].

Такая особенность французской правовой системы имеет, как представляется, корни не в институте автономии воли, а в концепции факультативности коллизионной нормы, и поэтому не может быть определяющей для решения вопроса о временных ограничениях выбора права в рамках отечественного правопорядка.

Возможность выбрать право только одного государства. В соответствии с ОГЗ СССР 1991 г. стороны могли выбрать только право одной страны. Советское законодательство не допускало подчинения договора различным правовым системам («юридическая биотехнология»[143], «depecage»). Статья 1210 ГК РФ (ч. 1 и 4) допускает возможность выбора права для отдельных частей договора.

Данный подход представляется неправильным и нецелесообразным. Несмотря на то, что Европейская конвенция 1980 г. о праве, применимом к внешнеторговым обязательствам, допускает подобное, представляется, что российская правовая система в данном случае не должна идти по пути заимствования. И с точки зрения практики, и с точки зрения теории коллизионного регулирования подчинение договора различным правовым системам нецелесообразно по следующим причинам:

1. Российские суды в меньшей степени, чем европейские, обладают возможностями по поиску и применению иностранного права. Ссылка в договоре на две или три правовые системы существенно усложнит работу суда. Суд сталкивается с большими трудностями, устанавливая и применяя один иностранный правопорядок (данная работа, если так можно сказать, относится к юридической работе высшей категории сложности); когда же таких правопорядков становится несколько, в несколько раз увеличивается трудоемкость данного процесса.

2. При допущении юридической биотехнологии очень острой становится проблема адаптации. Можно представить себе следующую ситуацию. Стороны определили в договоре, что расчеты регулируются правом государства «А», а ответственность за неисполнение обязательства – правом государства «В». Право государства «А» относит взыскание процентов за неисполнение денежного обязательства к положениям о расчетах, а право государства «В» – к институту ответственности. Соответственно суд встанет перед проблемой применения двух норм, регулирующих один и тот же вопрос, но разных по содержанию.

3. Юридическая биотехнология едва ли может считаться сколько-нибудь действенным средством учета и защиты интересов сторон. Достаточно большая диспозитивность норм материального права позволяет обойтись без этого приема.

4. Концепция юридической биотехнологии обнаруживает определенное сходство с проблемой двойного гражданства. Действительно, договор, как и человек, может быть связан с двумя и более государствами. Однако, рассматривая эту проблему, иногда забывают, что любой договор в сфере международного частного права, поскольку в нем имеется иностранный элемент, связан с правопорядками двух и более государств. И если вся коллизионная система построена на принципе необходимости выбора одного правопорядка, то почему вытекающий из коллизионного права институт автономии воли должен содержать исключение из этого принципа? Если мы допускаем биотехнологию в случае автономии воли, значит ее нужно допускать и при применении коллизионных норм.

5. Оправдывают юридическую биотехнологию тем, что, скажем, при купле-продаже продавец может подчиниться своему правопорядку, а покупатель – своему. Однако на практике договор часто нельзя разделить на две части: относящуюся к продавцу и относящуюся к покупателю. Определяя права и обязанности продавца по праву государства «X», мы тем самым определяем права и обязанности покупателя по праву этого же самого государства. Остаются общие вопросы исковой давности, формы договора, действительности, толкования договора и пр., которые часто не отражаются в договоре. Если перед судом встанет один из таких вопросов, то какой из избранных сторонами правопорядков он должен применить? В этой связи при использовании юридической биотехнологии очень велика вероятность возникновения пробелов в правовом регулировании. Не всегда стороны регулируют все аспекты своих отношений в договоре. Определение существенных условий договора достаточно для признания договора действительным. Если стороны в договоре не оговорили ряд вопросов, соответственно к этим вопросам не применяется право, избранное сторонами для регулирования других частей договора. В такой ситуации суд вынужден применять право, определяемое в соответствии с коллизионной нормой, что часто противоречит намерению сторон и обесценивает институт автономии воли. Трудно представить себе ситуацию, когда стороны в договоре определяют право, применимое для определения вопросов недействительности договора. Соответственно практически всегда остаются определенные аспекты отношений, которые «расщепленный» выбор права не охватывает. Процесс определения применимого права превращается в гордиев узел, разрубить который сможет только lex fori.

6. При помощи института юридической биотехнологии стороны могут выбрать право для отдельной части договора, не урегулировав вопрос о применимом праве для оставшихся частей договора. В этой связи встает вопрос: каким правом будут регулироваться остальные положения договора. Право, выбранное сторонами, на них не распространяется. Коллизионной нормой? Но коллизионная норма рассчитана на полное покрытие отношения! Общая коллизионная норма, касающаяся договоров, не может применяться только для решения вопроса об ответственности или о порядке расчетов. Сама возможность дифференциации объема коллизионной нормы предполагает невозможность распространения коллизионной нормы только на вопросы, которые являются частными по сравнению с ее объемом. Естественное ограничение дифференциации объема коллизионной нормы заключается в невозможности расчленения определенных отношений на составные части, которые могли бы регулироваться разными правопорядками, и вряд ли юридическая биотехнология способна изменить ситуацию.

В случае возникновения подобных ситуаций на практике возможны несколько вариантов их решения:

1. Судья может применить коллизионную норму для покрытия части отношения, не урегулированного соглашением сторон о выборе применимого права. Это наиболее простой выход, однако, как уже отмечалось, неверный.

2. Судья может опереться на ч. 2 ст. 1186 ГК РФ и установить право, «наиболее тесно связанное с отношением». Таким правом будет либо lex fori, либо право, к которому отсылает общая коллизионная норма, применимая к отношению в целом[144].

Здесь налицо искусственная проблема, которую вызывает искусственный и не свойственный международному частному праву институт. С точки зрения общей теории международного частного права, в данном случае налицо ситуация, когда действия сторон создают пробел в правовом регулировании и увеличивают трудоемкость процесса. Сомнительные преимущества юридической биотехнологии вызывают к жизни сложнейшие проблемы, которые можно было бы легко избежать, отказавшись от этого института.

Неверно полагать, что юридическая биотехнология повсеместно признана в европейских государствах. На практике стороны крайне редко используют эту возможность. Общее отношение иностранной доктрины к этому институту – настороженное.

Ф. Ригу считает наивным мнение авторов пояснительной записки к ст. 3 Римской конвенции 1980 г., которые пишут: «В случае депекажа выбор должен быть совместим, т. е. касаться элементов договора, которые могут регулироваться различными правопорядками, не приводя к противоречивым результатам».[145]

П. Майер пишет: «Только в том случае, если договор содержит объективно отделимые элементы (например, договор, одновременно содержащий и положения о купле-продаже, и положения о техническом содействии), следует допускать юридическую биотехнологию». Римская конвенция закрепляет право сторон выбрать правопорядки для отдельных частей договора. Однако под частью договора, по мнению П. Майера, следует понимать совокупность прав и обязанностей, логически отделимых от договора, т. е. сторонам не должно быть разрешено осуществление депекажа применительно к различным аспектам режима договора, «поскольку это разрушит авторитет права».[146]

Представляется, что только такое толкование ч. 4 ст. 1210 ГК РФ оправдывает целесообразность ее сохранения в законодательстве и избавляет доктрину от необходимости разработки лжетеорий.

Неиспользование российским законодателем принципа «локализации автономии воли». Стороны могут выбрать право любого государства. Российское законодательство не закрепляет принципа «локализации автономии воли», который присутствует, например, в праве США[147]. Таким образом, в договоре между российской и белорусской организациями в качестве применимого может быть указано право Бразилии. Представляется, что в данном случае, допуская столь широкие возможности для сторон, законодатель несколько отходит от принципа связи права и общественных отношений. Общественное отношение наиболее эффективно регулируется правом того государства, к которому оно тяготеет, в котором оно локализовано. Независимо от того, что собой представляет автономия воли, очевидно, что законодатель не может предоставлять сторонам договора абсолютную свободу выбора. Это противоречило бы сущности права и сущности государства. Выбор права, таким образом, должен быть ограничен правовыми системами, имеющими отношение к договору. Поскольку суд не должен применять право, не близкое по отношению к договору, стороны также не должны этого делать.

Впрочем, нельзя не признать, что в ряде случаев несвязанность сторон «родными» правопорядками облегчает осуществление внешнеэкономических отношений. Вопрос о выборе права может блокировать заключение договора. Компромиссным вариантом для сторон в таком случае является возможность выбора «равноудаленного» правопорядка, т. е. правопорядка, с которым ни одна из сторон не связана.

Однако к равноудаленному правопорядку обращаются часто не из желания избежать последствий применения определенных норм правопорядка контрагента, а по причине его незнания.[148]

Часть 5 ст. 1210 ГК РФ, достаточно ясная по своему содержанию, устраняет ссылку на «неблизкое» право посредством установления правила об обязательном применении императивных норм «близкого права». Однако представляется, что данное правило неправильно сформулировано.

В гипотезе нормы, закрепленной в ч. 5 ст. 1210 ГК РФ, указана ситуация, когда договор реально связан только с одной страной. В сфере международного частного права такая ситуация невозможна. Если опираться на ч. 1 ст. 1186 ГК РФ, то иностранный элемент является обязательным для отношений, урегулированных разделом VI ГК РФ. Следовательно, отношение, регулируемое нормами между народного частного права, всегда будет иметь связь с двумя и более правопорядками, а не с одним, как закреплено в ч. 5 ст. 1210 ГК.

Часть 5 ст. 1210 ГК РФ могла бы выглядеть следующим образом: «Если из совокупности обстоятельств дела, существовавших на момент выбора подлежащего применению права, следует, что договор реально не связан со страной, право которой избрали стороны, выбор сторонами права этой страны не может затрагивать действие императивных норм страны, с которой договор наиболее тесно связан». Впрочем, судебная практика может пойти по пути расширительного толкования ч. 5 ст. 1210 ГК РФ, и суд всегда будет не принимать ссылку на право страны, не связанной с договором. Такой подход соответствовал бы общим принципам международного частного права.

Применение справедливости и иных квазиправовых норм. Возможность применения справедливости при разрешении споров в области международного частного права предусмотрена ч. 2 ст. VII Конвенции 1961 г. о внешнеторговом арбитраже («Арбитры выносят решение в качестве “дружеских посредников”, если между сторонами на этот счет имеется договоренность и если применимый закон это разрешает»)[149].

Обязательным условием применения справедливости является наличие договоренности сторон. Договоренность сторон может выражаться в различных словесных формулах. Как правило, используются следующие универсальные идиомы: «судья разрешает спор en amiable compositeur» (с фр. – в качестве дружеского посредника), «судья разрешает спор ex aquo et bono» (с лат. – по справедливости), «судья разрешает спор по справедливости», «судья руководствуется принципами права цивилизованных наций» и т. п. В некоторых случаях отсылка к lex mercatoria также понимается как отсылка к справедливости, хотя, как представляется, это разные категории. Вопрос о понимании такой идеальной категории, как справедливость, является весьма сложным. Можно выделить следующие основные подходы к объяснению этого института:

1. Справедливость можно понимать как совокупность правил, применение которых направлено на обеспечение материального удовлетворения обеих сторон спора (результатом же применения права является защита одной стороны)[150].

2. Справедливость можно понимать как совокупность норм, близких по содержанию к правовым, но полностью диспозитивных (признающих любую форму сделки, допускающих снижение размера фиксированной ответственности и увеличение срока исковой давности) и пр.

3. Справедливость можно понимать как систему норм, более детализированных, чем нормы права, и включающую в себя положения доктрины, типовые проформы, акты международных организаций и пр. (понимание, близкое к концепции lex mercatoria).

4. Справедливость можно понимать как общие положения логики и здравого смысла (в конечном счете такое толкование может ориентировать суд на построение гипотез, основанных на предполагаемой воле сторон).

5. В последнее время в мировой практике при наличии ссылок на справедливость или lex mercatoria суды ориентируются на Принципы международных коммерческих договоров – УНИДРУА – документ, отражающий мнение Института унификации частного права относительно идеальной модели регулирования торговых отношений.

Возможны и иные варианты. В любом случае очевидно, что при применении справедливости суды не связаны положениями норм материального права. Основной проблемой развития этого института сегодня является затруднительность установления четкого содержания норм справедливости и источников их фиксирующих. Ф. Ригу цитирует решение Арбитражного суда МТП от 26 октября 1979 г., в котором арбитры отказались применять национальное право и применили принципы lex mercatoria, в качестве доказательств которого использовались всего два отрывка из работы французского автора Курню «Cours D.E.A. de droit prive»[151].

Размытость и неясность понимания справедливости, а также тот факт, что нормы справедливости не отражают публичных интересов государства, препятствуют превращению этого института в регулярный источник норм, используемых в деловом обороте.

Статья VII Конвенции 1961 г. в качестве обязательного условия применения справедливости требует наличия нормы национального права, санкционирующей такое применение. Имеется ли такая норма в законодательстве РФ?

Ее существование может быть выведено из текста ст. 28 Закона о международном коммерческом арбитраже 1993 г., в соответствии с которой третейский суд применяет коллизионные нормы, которые он «считает применимыми». Однако буквальное толкование данной статьи приводит к выводу о том, что законодатель имеет в виду отнесение применения коллизионных норм к компетенции третейского суда[152], а не предоставление третейскому суду возможности отказаться от применения коллизионной нормы с последующим применением справедливости.

Представляется, что если и имеется ответ на данный вопрос, то его следует искать не в Законе о международном коммерческом арбитраже 1993 г., а в разделе VI ГК РФ.

Часть 1 ст. 1210 ГК РФ говорит о возможности выбора права для регулирования прав и обязанностей сторон. Предшествующая данной норме ст. 166 ОГЗ закрепляла возможность выбора права страны. Объяснение законодательной новеллы – простое: ч. 4 ст. 1210 ГК допускает возможность выбора нескольких правопорядков (юридическую биотехнологию). Именно поэтому, а не для того, чтобы распространить институт автономии воли на ситуации, связанные с выбором справедливости, законодатель заменил термин «право страны» на термин «право».

Очевидно, что возможность выбора права не может автоматически предполагать возможность выбора справедливости, поэтому закономерен вывод, что в законодательстве РФ нет нормативных оснований для реализации ст. VII Конвенции 1961 г.[153]

Тем не менее, в настоящее время третейские суды РФ используют справедливость в ситуациях, когда между сторонами на этот счет имеется договоренность.

Так, в решении МКАС при ТПП РФ от 5 июня 2002 г. (дело № 11/2002) содержатся следующие рассуждения: «В соответствии со ст. 28 Закона РФ “О международном коммерческом арбитраже” при вынесении решения МКАС при ТПП РФ руководствуется нормами права, которые стороны избрали в качестве применимых к существу спора. В Договоре стороны указали, что споры из данного Договора подлежат разрешению на основе общих принципов права lex mercatoria, и все условия, не предусмотренные указанным Договором, “регулируются законодательством Германии и Российской Федерации”. Поскольку последнее положение означает, что сторонами не осуществлен выбор права конкретного государства, и, принимая во внимание, что для разрешения данного спора с учетом обстоятельств дела достаточно использования общих принципов lex mercatoria и условий договора, заключенного сторонами, состав арбитража решил руководствоваться Принципами международных коммерческих договоров УНИДРУА (далее – «Принципы УНИДРУА») и условиями Договора сторон…»

Представляется, что данная аргументация неполноценна по следующим основаниям:

– при применении справедливости устраняется действие отечественных коллизионных норм, целью которых является обеспечение эффективного и справедливого правосудия;

– при применении справедливости устраняется или может устраняться действие императивных норм отечественного гражданского права, выражающих публичные интересы и могущих влечь недействительность договора или его части;

– не бесспорно проведение прямой аналогии между lex mercatoria и Принципами УНИДРУА – категория «lex mercatoria» является более широкой;

– отсутствует, как уже отмечалось, нормативное основание для применения отечественными третейскими судами норм lex mercatoria.

Похожее решение МКАС при ТПП РФ вынес 20 января 1997 г. (дело № 116/1996). Сторонами была сделана ссылка на Принципы международных коммерческих договоров УНИДРУА, и МКАС при ТПП РФ разрешил спор на основании данных принципов[154].

Необходимо отметить, что отрицательное отношение к применению справедливости не должно само по себе означать неправомерность закрепления в договоре ссылки на Принципы УНИДРУА или на другие источники справедливости. Подобная ссылка правомерна и должна рассматриваться судами (и государственными, и третейскими) как инкорпорирующая правила соответствующего источника в текст договора. Принципы УНИДРУА могут рассматриваться как часть договора, однако и сам договор, и текст источника, на который в договоре сделана ссылка, должны рассматриваться судом с позиций применимого материального права, определяемого на основе коллизионной нормы. В случае противоречия норм справедливости императивным нормам применимого права, первые не должны использоваться в качестве основы для вынесения решения. Совершенно верно указывает А. С. Комаров: «… разрешение дела по справедливости должно осуществляться в пределах права и оговорка о справедливости не означает, что арбитраж может игнорировать право»[155]. К такому же выводу приходят К. Шмиттгофф[156] и М. М. Богуславский[157]. П. Майер полагает, что любая ссылка на квазиправовые нормы влечет их инкорпорирование в договор, который остается подчиненным нормам национального права, определяемым на основании коллизионной нормы. П. Майер отмечает, что здесь встают две проблемы: первая заключается в том, что часто Принципы УНИДРУА (или иные квазиправовые нормы) несовместимы с национальным правом (например, закрепляют разные основания недействительности), вторая – в неучете воли сторон, которые посредством ссылки на квазиправовые нормы хотели исключить действие норм национального права[158].

Таким образом, на сегодняшний день отечественные суды не могут применять квазиправовые нормы, на которые сделана ссылка в соглашении сторон, полностью исключая действие коллизионных норм. В этой связи соответствующие решения МКАС при ТПП РФ и других третейских судов должны вызывать критическое отношение доктрины и адекватное реагирование со стороны органов, осуществляющих надзор за соблюдением законности. Соглашение о выборе квазиправовых норм, исключающее применение норм национального права, должно быть квалифицировано как недействительное.

Близко к вопросу о возможности выбора квазиправовых норм стоит вопрос о возможности сторон исключить применение к договору любого национального права. Следует отметить, что подобные действия сторон невыгодны прежде всего им самим, поскольку целью частного права является защита интересов участников гражданского оборота. Соглашение сторон об исключении применения любого национального права к договору означает отказ от правовой защиты.

Ни ст. 1210 ГК РФ, ни законодательство РФ о международном коммерческом арбитраже такую возможность не допускают. Представляется, что подобное соглашение может быть признано недействительным на основании ч. 2 ст. 9 ГК РФ, в соответствии с которой «отказ граждан и юридических лиц от осуществления принадлежащих им прав не влечет прекращения этих прав, за исключением случаев, предусмотренных законом», либо как вступающее в противоречие со ст. 2 ГК РФ, определяющей сферу действия гражданского законодательства[159].

Односторонние и двусторонние соглашения о выборе права. Иногда встречаются ситуации, когда в соглашении стороны определяют применимое право на основании общих критериев. Наиболее распространенной является ситуация, когда стороны выбирают право ответчика (или истца). По аналогии с коллизионными нормами можно говорить об односторонних и двусторонних соглашениях о выборе права. Односторонние отсылают к праву определенного государства, двусторонние устанавливают общий критерий определения применимого права.

Проблема достаточно любопытна, поскольку затрагивает природу автономии воли как института.

Односторонние соглашения о выборе права начинают «работать» сразу. Стороны могут руководствоваться выбранным правом при реализации своих прав и обязанностей. Таким образом, одностороннее соглашение о выборе права достигает тех же целей, что и коллизионная норма (ориентирование сторон и ориентирование суда). Что касается двусторонних соглашений о выборе права, то они начинают действовать в момент определения критерия, положенного в их основу, – например в момент предъявления иска.

Односторонние соглашения, безусловно, признаны законодателем. Признаны ли двусторонние соглашения и каким образом должен поступить суд, когда с ними сталкивается?

МКАС при ТПП РФ и ВАС РФ рассматривают данные соглашения как действительные и считают возможным их придерживаться при определении применимого права.

В решении МКАС при ТПП РФ от 30 января 2002 г. (дело № 90/2001) содержатся следующие выводы:

«…обратившись к вопросу о применимом праве, МКАС констатировал, что Контракт содержит условие, согласно которому разногласия сторон подлежат разрешению в соответствии с законодательством страны Ответчика и международными соглашениями. Так как Ответчиком является российское коммерческое предприятие, МКАС пришел к выводу, что к отношениям сторон подлежит применению российское право…» Представляется, что и ВАС РФ выразил свое положительное отношение к такого рода соглашениям в информационном письме от 16 февраля 1998 г.[160], содержащем обзор практики по спорам с участием иностранного элемента.

Представляется, что двусторонние соглашения о выборе права (например, соглашения о применении права истца или права ответчика) все же не должны служить ориентиром для судов по следующим причинам:

1. Встречный иск ставит под сомнение ценность двустороннего соглашения о выборе права. Более того, сама возможность предъявления встречного иска может позволить заинтересованному лицу разрушить действие соглашения о применимом праве. Аналогично недобросовестная сторона, не заинтересованная в применении определенного правопорядка, может заявить превентивный иск, имеющий своим следствием применение другого правопорядка.

2. При заключении двусторонних соглашений о выборе права не достигается одна из целей коллизионного регулирования – ориентация сторон на правопорядок, нормами которого следует руководствоваться при реализации отношения.

3. При более близком рассмотрении обнаруживается, что двусторонние соглашения о выборе права и двусторонние коллизионные нормы качественно отличаются друг от друга. Двусторонняя коллизионная норма привязывает к близкому праву. Двустороннее соглашение о выборе права делает вопрос о выборе права случайным, зависящим от обстоятельств, в основе которых не лежит критерий тесной связи права и общественного отношения. Действительно, логически недопустим вывод о том, что близким к материальному отношению правом является право той стороны, к которой будет предъявлен иск.

4. Двусторонние соглашения о выборе права в случае, если выбирается право ответчика, создают некоторые гарантии для него, поскольку он лучше владеет информацией о своей правовой системе. Однако едва ли этот аргумент – достаточное обоснование двусторонних соглашений о выборе права. В сферу коллизионного регулирования не может переноситься принцип дополнительной защиты ответчика, действующий в сфере процессуальных норм о подсудности. Такое благо, как применение собственного правопорядка, весьма сомнительно, поскольку он вполне может быть менее благоприятен для ответчика, чем правопорядок истца.

Аргументация в пользу возможности заключения двусторонних соглашений о выборе права несколько усиливается тем фактом, что соглашение о выборе права может быть заключено и после заключения основной сделки, что обесценивает доводы о невозможности определения права в момент инициации судебного процесса. Однако, поскольку презюмируется, что даже в случае позднего выбора права стороны выбирают близкое право, ситуация позднего выбора определенного правопорядка и ситуация «включения» двустороннего соглашения о выборе права в момент подачи иска – это принципиально разные ситуации.

Расшатывает вышеприведенные доводы и тот факт, что в отечественном праве не закреплен в полной мере принцип «локализации автономии воли». Если стороны могут выбрать любое право, почему бы им не выбрать право ответчика? Однако и здесь можно утверждать, что когда стороны выбирают любой правопорядок, этот выбор во всяком случае не случаен, а детерминирован определенными материальными, но не процессуальными свойствами отношения.

Таким образом, представляется, что во всех случаях, когда суд сталкивается с двусторонними соглашениями о выборе права, он не должен принимать их во внимание. При этом юридическая сила таких соглашений может устраняться по следующим основаниям:

– данные соглашения могут признаваться незаключенными, поскольку стороны не согласовали существенное условие – не выбрали один, близкий правопорядок;

– данные соглашения могут признаваться недействительными, поскольку они нарушают общий принцип коллизионного права, требующий применения близкого права.

Оба варианта уязвимы, однако первый все же более удобен.

В отечественной литературе данную проблему затрагивает А. Б. Покровская, которая приходит к выводу, что стороны могут установить критерий, указывающий на правовую систему, ничем, однако, свой вывод не обосновывая[161].

Форма соглашения о выборе права. В соответствии с ч. 2 ст. 1210 ГК РФ «соглашение сторон о выборе подлежащего применению права должно быть прямо выражено или должно определенно вытекать из условий договора либо совокупности обстоятельств дела». П. Майер классифицирует ситуации, при которых выбор права вытекает из обстоятельств дела:

1) речь идет о типовых договорах, предлагаемых одной стороной, договорах присоединения (очевидно, что сторона, которая направляет договор присоединения, желает, чтобы все подобные договоры подчинялись определенному режиму, и для другой стороны это желание очевидно), или договорах, свойственных только определенной правовой системе (например, договорах траста);

2) если стороны выбирают суд в определенном государстве (не третейский!), можно предположить, что они доверяют как процессуальным, так и материальным нормам соответствующего правопорядка, хотя одного этого конечно, недостаточно[162];

3) в договоре есть условия, которые признаются только одним правопорядком и не признаются другим. При условии, что сторонам на момент заключения договора было известно о содержании обоих правопорядков, можно предположить их намерение подчинить договор тому праву, которое признает определенные условия, закрепленные в договоре. По мнению П. Майера, язык, на котором составлен договор, не является таким признаком так же, как и лучшая приспособленность определенного правопорядка для регулирования договора.[163]

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Введение
  • Глава 1. Коллизионная норма и автономия воли
Из серии: Теория и практика международного права

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Международное частное право: коллизионное регулирование (В. Л. Толстых, 2004) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я