Девочки с острыми шипами

Сьюзен Янг, 2019

Ученицы Академии инноваций красивы и послушны. Под бдительным контролем смотрителей они должны стать идеальными. Скромными, покорными. Без собственного мнения и индивидуальности. Они учатся садоводству, современному этикету и светским манерам. Если девушки начинают капризничать или злиться, школьный психолог отправляет их на сеанс терапии контроля побуждений. Филомена уже однажды бывала на таком сеансе. С тех пор она старается не нарушать правила. Но некоторые странные, пугающие вопросы все равно не выходят у нее из головы. Почему девушек держат взаперти? С чем связано таинственное исчезновение одной из учениц класса? Что происходит с выпускницами после окончания академии? Филомена не знает, что поиски ответов на эти вопросы опасны. Но еще опаснее правда о самих девочках, которую скрывают создатели академии.

Оглавление

  • Часть 1. Они приспособились, милые девочки
Из серии: Trendbooks thriller

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Девочки с острыми шипами предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Оригинальное название: Girls with Sharp Sticks

Sticks Copyright © 2019 by Suzanne Young First Simon Pulse hardcover edition March 2019

Изображение на обложке использовано с разрешения https://www.trevillion.com/stock-photo/ girl-staring-at-girl-with-white-hair/search/detail-0_00273551.html

Изображение в главе 28 использовано с разрешения https://www.shutterstock.com/ru/image-vector/ female-figure-front-back-vector-human-481977784

Серия «Trendbooks thriller»

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2020

* * *

Часть 1

Они приспособились, милые девочки

Глава 1

Дождь идет уже три месяца. А может, три дня. Здесь сложно уследить за временем — дни так похожи друг на друга, что начинают сливаться.

Дождь стучит по моему дождевику, выданному в школе; воздух такой влажный, что прозрачный пластик запотевает изнутри. Я осматриваюсь по сторонам, стоя в Федеральном цветнике. Сырость пропитала почву, дорожки заплыли грязью, а лепестки роз склонились под тяжестью влаги.

Остальные ученицы собрались вокруг профессора Пенчана и внимательно слушают его. Он показывает на различные растения, объясняя, какие из них мы будем выращивать в школе на уроках садоводства в этом полугодии. В Академии инноваций мы много чего выращиваем.

Внезапно мне в голову приходит одна мысль, и я отступаю на несколько шагов в глубину сада. Мои черные туфли утопают в грязи. Я вижу красные розы, прекрасные и одинокие. Они одиноки, потому что рядом нет ничего, кроме них, — они в стороне от других цветов, в изоляции.

Шум дождя отдается в моих ушах, но я закрываю глаза и прислушиваюсь, пытаясь различить дыхание роз. Мне кажется, я смогу услышать, как они растут. Но я не слышу ничего, кроме дождя, и потому снова разочарованно открываю глаза.

Весна началась ужасно — из-за постоянных дождей. Профессор Пенчан объяснил, что наши цветы — как, впрочем, и мы сами — благодаря дождю достигнут расцвета. Что ж, я надеюсь, это как раз успеет случиться к осени — к нашему выпуску. Наше время в академии закончится, и наше место займут новые девушки.

Я бросаю взгляд на группу учениц, стоящих рядом с профессором Пенчаном, и обнаруживаю, что Валентина Райт бессмысленно смотрит вперед, словно разглядывая что-то среди цветов. Невнимательность ей не свойственна: она самая правильная из всех нас. Я не раз приглашала Валентину провести время со мной и другими девушками после отбоя, но она отвечала, что нам не подобает сплетничать, не подобает так громко смеяться, не подобает быть такими самоуверенными. В конце концов я перестала ее приглашать.

Сидни замечает, что я стою в стороне. Она закатывает глаза и высовывает язык, свесив его на бок, изображая мертвеца. Я смеюсь. Профессор Пенчан поворачивается ко мне.

— Филомена! — окликает он меня, нетерпеливо взмахнув рукой. — Подойди сюда. Мы подходим к самой важной части урока.

Я мгновенно подчиняюсь и спешу через розовый сад, чтобы присоединиться к остальным. Когда я подхожу к ним, профессор Пенчан прижимает большой палец к моему лбу у переносицы и проводит им, чтобы разгладить морщину.

— И больше не впадай в мечтания, — неодобрительно говорит он. — От этого портится цвет лица. — Он опускает руку и поворачивается к остальным. Мне кажется, будто его палец оставил у меня между бровей красный отпечаток.

Когда профессор снова начинает говорить, я кошусь в сторону Сидни. Она улыбается. Я смотрю на глубокие ямочки у нее на щеках и карие глаза, обрамленные пышными черными ресницами. У Сидни гладкая темная кожа и выпрямленные волосы, которые спускаются чуть ниже плеч под пластиковым дождевиком.

По другую сторону от нее Леннон Роуз наклоняется вперед, чтобы взглянуть на меня. У нее голубые глаза — большие и невинные.

— А мне кажется, у тебя прекрасная кожа, — шепчет она.

Я благодарю ее за доброту.

Профессор Пенчан рассказывает нам про новый сорт цветов, который Академия инноваций будет выводить в этом полугодии. Мы любим работать в теплице — проводить на свежем воздухе как можно больше времени. Даже если солнце светит нечасто.

— Но только те девочки, которые хорошо себя ведут, получат возможность поработать с этими растениями, — предупреждает профессор. — Слишком темпераментным ученицам награда не светит. — Он смотрит прямо на меня, и я опускаю глаза, не желая еще сильнее раздражать его сегодня. — Профессор Дрисколл с этим согласится.

Профессор продолжает говорить, то и дело поворачиваясь, чтобы показать на очередное растение, а я тем временем еще раз осматриваю цветник. Только теперь я замечаю, что смотритель Бозе стоит рядом с дверью, через которую мы вошли. Он беседует с хранительницей цветника — молодой женщиной с чересчур большим красным зонтиком. Она что-то нетерпеливо говорит смотрителю, уперев одну руку в бок, а в другой держа зонтик. Я пытаюсь догадаться, что же они обсуждают.

Смотритель Бозе производит угрожающее впечатление всегда, но в особенности за стенами академии, в которой к нему уже все привыкли. Он здесь, чтобы обеспечивать нашу безопасность и послушание. Впрочем, мы никогда не нарушаем правил поведения — по крайней мере, существенно.

Академия инноваций, частная школа для девушек, тщательно оберегает нас. Мы проводим в стенах кампуса почти все время, проходя ускоренную программу, рассчитанную на год, и не ездим домой на каникулы. Говорят, полное погружение помогает нам развиваться быстрее и разностороннее.

Недавно академия сделала программу еще сложнее, увеличив число курсов и объем упражнений. Двадцать девушек, из которых состоит наш класс, отобрали в соответствии с новыми, повышенными стандартами. Нам часто говорят, что мы — лучшие из лучших. Самые всесторонне развитые девушки, которые когда-либо оканчивали академию. Мы стараемся изо всех сил, чтобы нами гордились.

Смотритель Бозе говорит что-то женщине с красным зонтиком. Она смеется и отрицательно качает головой. Смотритель заметно напрягается, а затем поворачивается и замечает, что я смотрю на него. Он сдвигается в сторону, чтобы заслонить женщину от моего взгляда. Наклонив голову, он говорит что-то ей на ухо, и она отшатывается. В следующее мгновение она уже бежит к дверям корпуса и скрывается за ними. Я отворачиваюсь, прежде чем смотритель Бозе снова заметит, что я за ним наблюдаю.

Над головой звучит раскат грома, Леннон Роуз вскрикивает и прикрывает рот рукой. Профессор укоризненно смотрит в ее сторону, а затем поднимает глаза к небу — дождь начинает идти еще сильнее.

— Ладно, девочки, — говорит он, поправляя капюшон своего дождевика. — На сегодня достаточно. Возвращаемся в автобус.

Некоторые ученицы пытаются возражать, но профессор Пенчан громко хлопает в ладоши, заглушая их голоса. Он напоминает, что мы вернемся в следующем месяце, если будем вести себя хорошо. Девушки соглашаются, извиняются и направляются в сторону автобуса. Но, хотя другие идут вперед, я замечаю, что Валентина не двигается с места. Она даже не повернулась в сторону автобуса.

Я нервно сглатываю. Дождь барабанит по дождевику Валентины, рекой стекает по прозрачному пластику. Капля катится по ее щеке. Я наблюдаю за ней, пытаясь понять, что случилось. Видимо почувствовав мой взгляд, она поднимает голову. На ее лице… безразличие. Пугающее спокойствие.

— Валентина, — окликаю я ее сквозь шум дождя. — Ты в порядке?

Она молчит так долго, что я начинаю сомневаться, услышала ли она меня. Затем она снова оборачивается к цветам.

— Ты тоже можешь их слышать? — спрашивает она тихо и отрешенно.

— Слышать что? — переспрашиваю я.

Она улыбается уголком рта.

— Розы, — нежно говорит она. — Они живые, ты же понимаешь. Все они. И если ты прислушаешься внимательно, услышишь, как переплелись их корни. Услышишь общую цель. Они прекрасны, но это еще не все.

По моей коже пробегают мурашки, потому что несколько минут назад я и правда пыталась услышать розы. Какова вероятность того, что мне и Валентине случайно одновременно пришла в голову одна и та же странная мысль?

— Я ничего не слышала, — отвечаю я. — Только молчаливое спокойствие.

Валентина ведет себя необычно, но я хочу узнать, что она скажет дальше. Я делаю шаг в ее сторону. Ее улыбка блекнет.

— Они недовольны, — понизив голос, отвечает она. — Они ждут.

Капля дождя забирается под воротник моей рубашки и стекает по спине, заставляя меня вздрогнуть.

— Ждут чего? — спрашиваю я.

Валентина поворачивается ко мне и шепчет:

— Пробуждения.

Она хмурится, в ее взгляде яростная уверенность. Она сжимает руки в кулаки, прижав их к себе. Я вздрагиваю снова, но на этот раз не от дождя. Академия учит нас не задаваться философскими вопросами, потому что у нас нет нужных знаний, чтобы на них отвечать. Нас учат тому, что нам нужно, а не тешат наше мимолетное любопытство. Они говорят, что тогда мы будем развиваться гармонично, как плодородная почва, готовая принести урожай.

Поэтому слова Валентины опасны — начало большого разговора, который мне и правда нужен. Но в то же время я их не совсем понимаю. Они пугают меня. Как цветы могут говорить что-то подобное? Как цветы вообще могут что-то говорить?

Я уже собираюсь спросить ее, что же пробудило цветы, но чувствую, как кто-то крепко хватает меня за локоть. Обернувшись, я вижу, что надо мной возвышается смотритель.

— Я ее провожу, Филомена, — гулко произносит он. — Догоняй остальных.

Я встревоженно смотрю на Валентину, но ее лицо снова приняло обычное, милое выражение. Когда смотритель подходит к Валентине, она покорно кивает, хотя он еще не произнес ни слова. Внезапные перемены ее настроения повергают меня в растерянность.

В задумчивости, нахмурившись, я направляюсь к автобусу. Заметив меня, Сидни протягивает мне руку, и я благодарно принимаю ее. Наши пальцы мокрые и холодные.

— В чем дело? — спрашивает она, пока мы идем к автобусу.

— Я точно не поняла, — отвечаю я. — С Валентиной… что-то не так, — добавляю я, не найдя лучшей формулировки. Я не знаю, как объяснить, что произошло только что. Особенно после того, как разговор с ней оставил у меня чувство неясной тревоги. Мы с Сидни оборачиваемся в сторону Валентины, но смотритель уже ведет ее к нам. Валентина молчит. Идеальная осанка. Идеальный настрой.

— По-моему, все нормально, — говорит Сидни, пожав плечами. — Скучная и правильная, как обычно.

Я рассматриваю Валентину чуть дольше, но та девушка, которая говорила со мной, исчезла, и на смену ей пришла безупречная копия. А может быть, это и есть настоящая Валентина.

Все, что у меня остается, — назойливая мысль: «Проснись, проснись, Филомена».

Глава 2

Колесо автобуса попадает в яму, и Сидни сползает со своего сиденья в центральный проход. Рассмеявшись, она тут же встает и театрально раскланивается. Остальные девушки хихикают.

Профессор Пенчан приказывает Сидни сесть, нетерпеливо тыча пальцем в ее сторону. Сидни виновато улыбается в ответ, забирается на сиденье рядом со мной и произносит одними губами:

— Ой.

Я сочувственно выпячиваю нижнюю губу, а затем Сидни забирается на сиденье с ногами и встает на колени, чтобы поговорить с Марчеллой и Бринн, которые сидят позади.

— По крайней мере, они купили нам дождевые плащи, — говорит Марчелла, обращаясь к Бринн. — Я всегда мечтала появиться на людях, надев мусорный мешок. Сбылась моя мечта.

— Думаю, они называются дождевиками, — поправляет Сидни, и Бринн фыркает от смеха. — И не останавливайся на достигнутом, Марчелла, — добавляет она. — Может, в следующий раз нам выдадут мешки из-под картошки.

От смеха Бринн чуть не сваливается с сиденья. Марчелла ловит ее за руку, их пальцы переплетаются. Девушки улыбаются друг другу.

Марчелла и Бринн узнали друг друга на второй день обучения в Академии инноваций. С того дня прошло восемь месяцев, и они постоянно вместе. Идеально подходящие характеры, как мне кажется. Марчелла — умная и решительная, а Бринн — заботливая и творческая. Они держат свои отношения в секрете от школы — боятся, что смотритель разлучит их, если узнает. Предполагается, что мы концентрируемся только на учебе. Свидания строго запрещены.

Аннализа Гиббонс, сидящая на сиденье перед нами, поднимает руку, и смотритель Бозе, заметив это, шумно выдыхает и закатывает глаза.

— Что? — спрашивает он.

— Мне очень нужно в туалет, — говорит она. — Срочно.

Полагаю, до школы нам ехать еще примерно час, так что смотритель встает, чтобы переговорить с водителем. Предвкушая неожиданную остановку, мы наблюдаем за ним через огромное зеркало заднего вида. Он тихо разговаривает с пожилым мужчиной, сидящим за рулем. Седой водитель безразлично кивает. Смотритель Бозе поднимает взгляд на зеркало и замечает, что мы наблюдаем за ним. Многие опускают головы, чтобы случайно не подтолкнуть его к другому решению.

— В нескольких километрах есть заправка, — объявляет смотритель Бозе. — Из автобуса выйдут только те, кому нужно в туалет, ясно? Иначе мы выбьемся из расписания.

Все бормочут: «Да, мы понимаем», но нас всех охватывает возбуждение. Обычно на экскурсии мы посещаем только одно место и видим лишь нескольких посторонних людей. Никогда не случается ничего неожиданного. С этой мыслью я выпрямляюсь на сиденье, чтобы посмотреть, как там Валентина.

Она сидит спереди, в том же ряду, что и смотритель, но по другую сторону прохода. Ее длинные черные волосы рассыпались по зеленой обивке сиденья, но она до невозможности неподвижна. Она смотрит вперед и не обращает внимания на нас. Будто снова думает о розах.

Сегодня и правда случилось что-то неожиданное. И даже необычное. Но дело не только в том, что Валентина странно себя вела в цветнике. Дело в беспокойстве, которое породили ее слова. Будто у меня чешется голова в месте, куда я никак не могу дотянуться.

Нет, сегодняшний день явно не такой, как другие, — я уверена. И, словно в подтверждение этого, справа от нас появляется дорожный знак, обозначающий заправку, и автобус сворачивает к ней, качнувшись на «лежачих полицейских». Остальные девушки прижимаются к окнам, а я забираю деньги из переднего кармана рюкзака и прячу их за пояс. Автобус с шипением останавливается рядом с заправкой.

Потрепанная желтая машина въезжает следом за нами и останавливается у колонки. В остальном это место выглядит безлюдным, словно заброшенным, очаровательно старомодным, как будто его никогда не ремонтировали, никогда не переделывали.

Несмотря на предупреждение смотрителя, почти все встают и направляются к выходу — с восторгом предвкушая, что увидят что-то новое.

Смотритель Бозе тут же вскидывает руки.

— Что, правда? Вы все?

Некоторые девушки беспорядочно жестикулируют, словно демонстрируя, что их мочевой пузырь вот-вот взорвется, а остальные умоляюще смотрят на него. Я просто хочу купить конфет. В академии нам запрещают сладкое; за нашей едой тщательно следят. Даже дома родители исключают сахар из моего рациона. Но я чувствую, что мне ужасно хочется сладкого, особенно после того, как я распробовала его во время одной из экскурсий в этом году.

Школа устроила нам поездку на выставку картин в музее, который находился за пределами города. В тот день музей был закрыт для посетителей, так что он весь был в нашем распоряжении. Мы с Сидни взбежали наперегонки по ступенькам, пока смотритель не видел, а потом Леннон Роуз, Аннализа и я провели там немало времени, разглядывая скульптуры голых мужчин, пока Аннализа чуть не отломала пенис у одной из них, пытаясь изобразить рядом с ней эффектные позы. Перед уходом мы все зашли в сувенирный магазинчик. Некоторые купили открытки для родителей или парочку сувениров. А я выбрала себе несколько пакетиков конфет M&Ms и Starburst.

Честно говоря, я не понимаю, почему сахар вызывает такую зависимость — на наших уроках об этом никогда не упоминали, — но я могу заверить, что его вкус может изменить жизнь.

Так что я взглянула на смотрителя и изобразила самое миловидное и невинное выражение лица, какое могла. Должно быть, не я одна, потому что он окидывает автобус своим бесцветным взглядом, а затем качает головой.

— Ладно, — говорит он. — Выходите небольшими группами. Пятнадцать минут, и мы снова тронемся. Ясно?

Мы яростно киваем, и он жестом показывает нам по очереди выходить из автобуса. Только Валентина и еще две девушки решили остаться. Мы с Сидни выходим в числе последних, и, когда мы уже в дверях, смотритель Бозе обращает взгляд на меня.

— Филомена, — говорит он, бросив быстрый взгляд на Валентину, прежде чем внимательно всмотреться в мое лицо. — Ни на что не отвлекайся.

— Без проблем, — с улыбкой отвечаю я, ничто не отвлечет меня от конфет.

Выйдя из автобуса, я с удовлетворением обнаруживаю, что ливень стих, превратившись в мелкую морось. Теперь мы едем в сторону школы, гора стала ближе, и ее размеры очаровывают и устрашают меня. У вершины клубится туман, так что, думаю, в академии идет дождь. Там всегда идет дождь.

Я уже сняла полиэтиленовый дождевик, и мне нравится ощущение влаги на коже, то, как капли щекочут голые предплечья. Впитываются в меня. По крайней мере, нравилось, пока я не наступила в лужу, так что грязная вода забрызгала мои изысканные белые носки. Я опускаю взгляд ниже клетчатой юбки, на носки своих туфель, и отряхиваю ногу.

Двинувшись дальше, я смотрю на желтую машину. Ее заправляет молодой человек. Он прислонился к задней двери, и его лица не видно. Через открытую дверь он разговаривает с еще одним парнем, который сидит в машине. Я с любопытством разглядываю их.

Парень на пассажирском сиденье одет в идеально белую футболку. Руку он положил на открытое окно, и на его запястье видны блестящие часы. Он симпатичный — темная кожа, коротко подстриженные волосы. Наверное, он говорит что-то смешное, потому что второй парень смеется. Затем он поворачивается, чтобы нажать кнопку на заправочной колонке, и мне становится видно его лицо.

Я тут же замечаю, что он невероятно хорошо выглядит. Он худощав, у него угловатый подбородок с острыми краями, густые черные брови, спутанные черные волосы. А когда его взгляд отрывается от колонки и он замечает меня, кажется, будто мое внимание удивляет его. Он поднимает руку и машет мне. Я улыбаюсь в ответ, но тут Сидни громко окликает меня, призывая не отставать. Я бегу к стеклянной двери магазина, смущенная своим неблагопристойным поведением. Я вовсе не хотела пялиться на этих парней. Просто… у нас в академии не так уж много молодых парней. Честно говоря, вообще ни одного.

Сидни оглядывается на парней через плечо, будто только что заметила их. Тут же обернувшись ко мне, она быстро улыбается и открывает дверь. Звенит висящий над ней колокольчик.

Оглушительно пахнет свежевыпеченным хлебом. Кроме кассы заправки здесь есть маленькая закусочная и продуктовый магазин. На стене висит меню. У прилавка стоит женщина в сеточке для волос. Ее загорелое лицо испещрено морщинами. Когда мы входим, она даже не здоровается.

Сидни направляется к туалету, а я подхожу к полкам со сладостями. Меня ошарашивает невероятно богатый выбор, яркие цвета и разнообразные вкусы.

Колокольчик на двери звенит снова, и в магазин входят два парня. Они направляются прямо к прилавку. Парень в белой футболке диктует женщине заказ, а тот, кто махал нам, замечает, что я стою у полок и наблюдаю за ним, выглядывая из-за стеллажа со сладостями. Его рот расплывается в улыбке.

— Эй! — окликает меня он. — Как дела?

Второй косится на своего приятеля с беспокойством, которое кажется мне совершенно необоснованным. Но темноволосый парень ждет моего ответа, и на его лице еще проглядывает призрак улыбки.

— Что-то еще? — спрашивает пожилая женщина у парней, вырывая из своего блокнота верхнюю страницу.

Темноволосый парень говорит, что больше им ничего не нужно, и его приятель отправляется к кассе, чтобы заплатить. Я возвращаюсь к внимательному созерцанию полок, пытаясь сосредоточиться на своей задаче — выбрать несколько пакетов сладостей. Но все равно отвлекаюсь. Вскоре темноволосый парень появляется у края стеллажа, где лежат соленые крендельки.

— Прости, что отвлекаю тебя, — говорит он. Голос у него низкий и хрипловатый. — Но я подумал, что, если…

Я поворачиваюсь к нему, и слова умирают у него на губах. Он улыбается, словно извиняясь.

— Ты меня вовсе не отвлекаешь.

С выражением явного облегчения он прячет руки в карманы джинсов.

— Меня зовут Джексон, — говорит он.

— Филомена, — отвечаю я и, помедлив мгновение, продолжаю: — Мена.

— Привет, Мена, — непринужденно произносит Джексон.

Он делает шаг в проход между полками и выбирает пакет конфет, кажется наугад. Затем он хмурится и смотрит в окно — на автобус.

— Академия инноваций? — спрашивает он. — Здание, которым раньше владели Инновационные металлоизделия, старая фабрика рядом с горой?

— Хотела бы я сказать тебе, что теперь там не фабрика, — отвечаю я, — но иногда мои простыни до сих пор пахнут металлом.

Он смеется, будто я шучу.

Завод Инновационных металлоизделий находился там с первых дней основания города. Примерно десять лет назад инженеры существенно продвинулись вперед и начали разрабатывать медицинские приспособления. В конце концов патент на их продукцию был выкуплен сетью больниц, а затем каким-то высокотехнологичным производством. Само здание перестроили для других целей.

Теперь это академия, где нас учат манерам, скромности и садоводству — перемены, за которые нужно благодарить нового владельца и щедрых меценатов. И все-таки там то и дело пахнет машинами и металлом.

— Частная школа? — спрашивает Джексон, рассматривая мою форму.

— Да. Только для девушек.

Он кивает, словно находит это восхитительным.

— Как давно ты там учишься?

— Восемь месяцев. Выпускаюсь осенью. А ты? Живешь где-то рядом с горой?

— О, я… ох, на самом деле, живу недалеко отсюда, — произносит он. — Просто увидел, как ваш автобус выезжает из Федерального цветника. Стало любопытно.

— Вы ехали за нами от самого цветника? — удивленно спрашиваю я. Повернувшись, он берет еще один пакет конфет.

— Нет, — отмахивается он. — Не специально.

Внезапно рядом с ним появляется его приятель. У него в руках коричневый бумажный пакет, из которого выглядывают бутерброды.

— Джеки, — говорит он. — Думаю, нам пора, а? — Он показывает в сторону стеклянной двери.

Джексон отрицательно качает головой, едва заметно, а затем поворачивается ко мне и улыбается.

— Филомена, — говорит он, — это мой друг Квентин.

Квентин обеспокоенно смотрит на него, но затем, улыбнувшись, здоровается со мной и снова поворачивается к Джексону.

— Пять минут, лады? — спрашивает у него Квентин, подавая знаки глазами.

— Лады, — бормочет Джексон в ответ.

Сжав губы, он смотрит на меня, ожидая, пока его друг выйдет. Как только Квентин скрывается из виду, Джексон пожимает печами, будто хочет сказать, что его друг попросту нетерпелив.

Я внимательно рассматриваю ряды шоколадок. Джексон подходит ближе и встает рядом со мной. Он берет маленький пакетик Hershéys Kisses[1].

— Это мои любимые, — говорит он.

Я искоса смотрю на него и замечаю, что его внешность потрясающе неидеальна. Щеки и нос у него усыпаны веснушками. Передние зубы слегка повернуты, и улыбка из-за этого выглядит очаровательно мальчишеской, а около лба даже виднеется крохотный шрам.

— Я, пожалуй, попробую, — говорю я, выдергивая пакетик с конфетами у него из рук.

— Кхм, — демонстративно произносит Сидни, стоя на другом конце прохода. Она быстро окидывает Джексона взглядом, а затем пристально смотрит на меня.

— Сидни, это Джексон, — сообщаю я, пытаясь сдержать улыбку.

Попасть в какое-то новое место — это уже восхитительно, а встретить кого-то нового — просто потрясающе. Сидни делает шаг вперед и представляется — вежливо, как нас учили. Они обмениваются быстрым рукопожатием, и Джексон говорит, что очень рад с ней познакомиться. Снова обернувшись ко мне, Сидни одними губами произносит: «Симпатичный».

Повернувшись к Джексону, она снова улыбается — мило и уважительно.

— Встретимся в автобусе? — предлагаю я ей, показывая свою пачку конфет. После долгой паузы она кивает. Чтобы сдержать насмешливую улыбку, ей приходится прикусить нижнюю губу.

— Верно… — отвечает она. — Там и встретимся.

Сидни говорит Джексону, что была рада с ним познакомиться, и выходит из магазина — колокольчик над дверью звякает снова.

Квентин наблюдает за ней, прохаживаясь снаружи, около банкомата, на который он поставил пакет из коричневой бумаги. Он грызет ноготь на большом пальце, а когда Сидни уходит, снова возвращается к созерцанию входной двери.

Джексон берет упаковку Twizzlers[2], а я беру конфеты с пылающим солнцем на упаковке[3]. Вместе мы направляемся к кассе.

— Можно, я куплю их тебе? — спрашивает Джексон, когда я выкладываю на стойку свою кучу конфет.

Отказываться от предложения было бы грубо, так что я соглашаюсь и благодарю его. Кассир начинает пробивать наши сладости вместе.

— В школе нам не разрешают сладкое, — признаюсь я, когда Джексон достает свой кошелек.

Он смотрит на меня, словно я сообщила ему что-то необычное.

— Но каждый раз, когда мне представляется возможность, — добавляю я, — именно на сладости я и трачу карманные деньги. В школе все равно особо нечего покупать.

— Охотно верю, — соглашается он. — Твоя школа находится в хре́новой глуши.

Его ругательство меня немного шокирует; но в то же время меня забавляет непристойность этих слов. Опираясь на прилавок, Джексон снова пристально рассматривает меня.

— Может, тебе как-нибудь захочется выпить со мной кофе, Мена? — спрашивает он. — У меня масса вопросов об этой вашей школе-заводе.

Я собираюсь объяснить, что мне не разрешается выходить с территории школы, но тут касса начинает громко стрекотать. Кассирша сообщает нам общую стоимость конфет, Джексон достает несколько купюр из кошелька и передает их женщине.

Колокольчик на входной двери звонит, я оборачиваюсь и вижу, как входит смотритель Бозе — в тесном магазинчике его фигура выглядит особенно внушительной. Кассирша принимается сосредоточенно складывать покупки в пластиковый пакет.

— Филомена, — тихо говорит смотритель, переводя взгляд с меня на Джексона. — Пора идти.

Я вздрагиваю, услышав упрек в его голосе. Он же говорил мне не отвлекаться.

— Сейчас подойду, — вежливо отвечаю я, стараясь не смотреть Джексону в глаза и ожидая, когда смогу забрать свои конфеты.

Тяжело ступая, смотритель подходит ко мне и берет меня за запястье.

— Нет, — говорит он таким тоном, что мне становится страшно. — Немедленно. Все остальные уже в автобусе.

Губы Джексона кривятся.

— Не смейте ее так хватать, — говорит он.

Я гляжу на смотрителя, оценивая его реакцию. Я никогда раньше не слышала, чтобы кто-то посмел так разговаривать с ним. Он открывает рот, чтобы возразить, его хватка ослабевает, и я быстро высвобождаю руку, чтобы забрать с прилавка свой пакет. Но в то же мгновение смотритель Бозе хватает меня за предплечье настолько сильно, что я вздрагиваю от боли и роняю сладости на пол.

— Мена, я сказал, в автобус! — властно рычит он, притянув меня поближе к себе. Я чувствую стыд и страх из-за того, что расстроила его. Я извиняюсь, хотя он причиняет мне боль.

Джексон делает шаг вперед, чтобы вмешаться, но смотритель поднимает ладонь.

— Отвали, малец, — говорит он. — Это не твое дело.

Джексон усмехается, по его щекам и шее расплываются красные пятна.

— Попробуй схватить так меня, громила, — отвечает Джексон. — И увидишь, что будет.

Смотритель Бозе презрительно смеется. Я ни капли не сомневаюсь, что смотритель Бозе легко одолеет Джексона в любой драке, но в то же время меня потрясает открытое непослушание Джексона — такое смелое и глупое одновременно. Это восхитительно. Я начинаю улыбаться, но смотритель Бозе тащит меня к двери.

— Давай же, — говорит смотритель. Я пытаюсь поспеть за ним, ноги заплетаются, а его пальцы больно впиваются в мою руку.

Оглянувшись на Джексона, я замечаю, как он кивает Квентину, подзывая его.

— Вы делаете мне больно, — сообщаю я смотрителю.

Не обращая внимания на мои протесты, он толкает меня вперед, открывая мной дверь. Тащит меня по сырой автостоянке. Мои туфли цепляются за тротуар, когда я пытаюсь высунуться из-за его плеча и посмотреть на магазин. Но смотритель держит меня перед собой, а его пальцы стискивают мою руку выше локтя.

Я поворачиваюсь к автобусу и вижу, как остальные ученицы наблюдают за нами, выглядывая в запотевшие окна, широко открыв глаза.

Дверь автобуса открывается, и смотритель Бозе сердито запихивает меня внутрь. Поднимаясь по ступенькам, я спотыкаюсь и вскрикиваю от боли, до крови разодрав колено о резиновый коврик на верхней ступеньке. Смотритель хватает меня под мышки и швыряет на сиденье рядом с Валентиной. Струйка крови сбегает по голени, пачкая носок. Водитель наблюдает за происходящим с некоторым беспокойством, но смотритель что-то шепотом говорит ему. Седой мужчина закрывает дверь автобуса и заводит мотор.

Глаза щиплет от слез, но смотритель Бозе не извиняется. Он даже не смотрит в мою сторону. Некоторые девушки озабоченно перешептываются.

— Ты сама виновата в случившемся, — произносит смотритель Бозе. — Стоимость посещения медпункта вычтут из твоих сбережений.

Раненая и пристыженная, я поворачиваюсь к окну, глядя мимо Валентины. Она не произнесла ни слова, даже не спросила, в порядке ли я. Но ее руки, лежащие на коленях, стиснуты в кулаки.

Джексон и Квентин выходят из магазина. Они наблюдают за тем, как отъезжает наш автобус. Джексон так и держит в руках мой пакетик конфет. Несмотря на обстоятельства, его задумчивость заставляет меня улыбнуться. Я протягиваю руку и прижимаю пальцы к стеклу в прощальном жесте. В ответ Джексон поднимает руку так же, как тогда, когда впервые меня увидел. Он не опускает ее, пока мы не выезжаем на дорогу. Я смотрю на него, не отрываясь, а потом Квентин что-то говорит ему и кивает в сторону машины, стоящей у заправочной колонки. Они оба отворачиваются и скрываются за поворотом.

Глава 3

Настроение в автобусе меняется с восторженного на испуганное, а водитель, похоже, превышает скорость. Мне стыдно, что он увидел, как я упала, как смотритель силой ведет меня, но еще сильнее я жалею о своем поведении, которое привело к этой цепочке событий.

Профессор Пенчан остается в задней части автобуса с остальными девушками. Когда я бросаю на него взгляд, он неодобрительно поджимает губы, и я снова принимаюсь смотреть вперед. Хотя смотритель не входит в число наших учителей, он ежедневно наблюдает за ученицами. Обычно он равнодушный, но не злой. Он никогда не разговаривал со мной так жестко.

Все произошедшее потрясло меня, но в то же время я испытываю глубокий стыд. Мы не должны сердить мужчин, которые заботятся о нас. Я никогда так не поступала. С моей стороны было крайне эгоистично не подчиниться немедленно.

Я смотрю на Валентину, наблюдая за тем, как она глядит прямо вперед. Ее тело раскачивается в такт движению автобуса, кулаки сжаты так, что ногти оставляют следы на коже. Но она ничего мне не говорит. Я уже почти уверена, что сама придумала весь этот разговор в Федеральном цветнике.

Я кошусь на смотрителя Бозе. Он сердито стискивает зубы. Я собираюсь извиниться, но тут рядом мелькают чьи-то темные волосы — к нему подсаживается Сидни. Смотритель собирается возразить, но она мило улыбается.

— У меня кое-что для вас есть, — говорит она ему.

Он подозрительно смотрит на нее. Сидни достает из кармана упаковку жевательной резинки и протягивает ему.

Смотритель Бозе берет ее, не догадываясь, что Сидни, должно быть, украла ее, когда мы были в магазине. Он разворачивает пластинку жвачки, складывает ее пополам и отправляет в рот, не предлагая жвачку никому из нас.

Сидни терпеливо ждет, и через несколько секунд смотритель Бозе кивает и поворачивается к окну. Сидни светится от радости — она добыла для меня свободу. Протянув руку, она отводит меня на мое обычное место.

Как только я сажусь, Леннон Роуз перегибается через проход, чтобы обнять меня, и шмыгает носом, сдерживая слезы. Я заверяю ее, что со мной все в порядке, и треплю ее светлые волосы. Она возвращается на свое сиденье, озабоченно наблюдая за мной. Раньше я никогда не получала травмы, ни малейшей царапины.

Сидни наклоняется вперед, чтобы осмотреть мое колено. Она шумно вдыхает сквозь стиснутые зубы и выпрямляется.

— Так много крови, — говорит она, поднимая на меня взгляд. — Как думаешь, врач сможет это исправить?

Леннон Роуз охает. Мы с Сидни поворачиваемся к ней.

— Конечно, сможет, — говорю я, чтобы успокоить Леннон Роуз, хотя в мои мысли пробирается беспокойство о том, что шрам может остаться на всю жизнь. — Доктор Грогер — лучший врач в округе.

— Безусловно, — соглашается Сидни с той же интонацией.

Леннон Роуз паникует уже немного меньше, но по-прежнему хмурится. Она самая чувствительная из всех учениц. Мы стараемся не расстраивать ее без причины. Все мы понимаем, что плохое поведение всегда влечет за собой последствия. Но раньше мы с ними никогда не сталкивались, потому что не нарушали правил. То, что я сделала, было неправильным, значит, я заслужила боль, которая за этим последовала, даже если мне это не нравится. Мое мнение не имеет значения.

Я откидываю голову на сиденье и закрываю глаза, пытаясь расслабиться в надежде, что это облегчит колющую боль в колене. С переднего сиденья то и дело доносится хлопок, с каким лопается пузырь жевательной резинки. Внезапно мне кажется, будто за мной наблюдают. Я открываю глаза и высовываюсь в проход. К своему удивлению, я обнаруживаю, что Валентина Райт повернулась ко мне, и в ее лице та же решимость, которую я видела у нее в Федеральном цветнике и от которой у меня волосы встают дыбом.

Я не знаю, что ей сказать, не знаю, чего она хочет. От ее вида мне неуютно. Я быстро оглядываюсь по сторонам, но другие девушки не обращают на нее внимания. Однако смотритель заметил ее и теперь разглядывает, слегка наклонив голову.

— Повернись, — приказывает он.

Валентина не слушает. Никак не реагирует на его слова. Она продолжает наблюдать за мной, ее взгляд прикован к струйке крови, сбегающей по моей ноге. Ида Уэлч и Марианна Линдстром, сидящие за ней, озабоченно переглядываются.

Мое сердце начинает биться быстрее. Леннон Роуз выглядывает со своего сиденья, чтобы понять, что происходит. Ее широко раскрытые глаза полны страха.

— Валентина, — повышает голос смотритель Бозе. — Я сказал, повернись.

Вместо того чтобы подчиниться, Валентина встает и оказывается в середине прохода. Кто-то испуганно ахает. Сидни выпрямляется, ее руки вцепляются в зеленую спинку переднего сиденья. Аннализа наклоняется в проход и шепотом просит Валентину сесть, осторожно наблюдая за смотрителем. Но Валентина словно не слышит. Она делает шаг в мою сторону. Я хватаю ртом воздух, испугавшись всеобщего внимания.

Смотритель вскакивает и вцепляется в запястье Валентины. Скрипнув зубами от боли, она пытается высвободить руку. У меня за спиной Марчелла, испугавшись за нее, шепчет: «Не надо». Непокорность Валентины ее пугает.

Смотритель выкручивает руку Валентины, пытаясь заломить ее за спину, так что Валентина вскрикивает от боли. Несколько секунд он всматривается в ее глаза, а затем толкает ее на сиденье. Она тут же вскакивает снова, а он опять толкает ее вниз, на этот раз более резко.

— Ни с места, — предупреждает он, тыча указательным пальцем ей в лицо.

Валентина пристально смотрит на него в ответ, но не встает. Вместо этого она непокорно наклоняет голову. Я никогда не видела, чтобы кто-то из девушек вел себя так, как она, и не понимаю, что с ней не так. Слова, сказанные ею в Федеральном цветнике, явно были первым симптомом ее недостойного поведения.

— Ты только что заработала себе сеанс терапии контроля побуждений, — сообщает Валентине смотритель. Он стоит на месте, нависая над ней, и кажется, будто он увеличивается в размерах, а она сжимается. — Я об этом позабочусь.

Леннон Роуз, сидящая напротив меня, через проход, снова шмыгает носом, но на этот раз я не пытаюсь ее успокоить.

Смотритель садится, достает свой телефон и принимается негромко с кем-то разговаривать, не переставая следить за Валентиной. Она же, в свою очередь, сидит и смотрит вперед, в лобовое стекло, снова до невозможности неподвижная.

Я чувствую, что Сидни хочет спросить меня, что только что произошло, но мы не решаемся заговорить. Мы не хотим, чтобы нас отправили к психоаналитику вместе с Валентиной.

Терапия контроля побуждений — наказание, которое нам назначают, когда обычной корректировки поведения недостаточно. Наказание, которое нас страшит, даже если мы его заслуживаем.

Я попадала на терапию контроля побуждений лишь однажды и не хочу возвращаться туда снова. Это произошло вскоре после моего первого дня открытых дверей — мероприятия, которое академия проводит несколько раз в год. Родителей, спонсоров и инвесторов приглашают на праздник в честь наших достижений. Но мои родители не явились в отличие от всех остальных. Я чувствовала себя одинокой и покинутой. Я расплакалась и никак не могла успокоиться. Все было не так. Со мной было что-то не так.

Я поговорила с Антоном — нашим психотерапевтом, и он порекомендовал мне эту терапию. Но я не хотела, чтобы меня наказывали, хотя он и сказал мне, что это ради моей же пользы, что терапия сделает меня лучше. Он сказал, что я слишком остро на все реагирую и что терапия контроля побуждений поможет мне лучше справляться с эмоциями.

Я плохо помню, что было дальше. После окончания процедуры терапия контроля побуждений стирается из памяти. Я только помню, что зашла туда в слезах, а двадцать четыре часа спустя вышла, чувствуя себя лучше, как он и обещал. И все-таки каждый раз, когда я пыталась вспомнить, что же случилось, накатывало сокрушительное чувство тревоги. Очень странно испытывать такое чувство отдельно от воспоминания, которое могло бы его вызвать. Когда я спросила Антона, он сказал, что это нормальная часть лечения.

Так что я не хочу снова проходить через это. Никто из нас не хочет. Поэтому мы опускаем глаза и сидим тихо весь остаток пути до академии. Я просто надеюсь, что Антон сможет помочь Валентине так же, как он помог мне, даже если она этого не запомнит.

Мы поворачиваем на гравийную дорогу, и в поле зрения появляется арка с железными воротами. Надпись «Академия инноваций» выгравирована на большой металлической табличке, которая проржавела от дождя и выглядит старой. Ворота открываются, и мы едем вперед.

Академия высится перед нами на фоне горы, прекрасная, как на картине. Дождь наконец-то прекратился, и между облаками проникает тонкий луч света. Он окрашивает металлическую крышу в оранжевый и красный; это смотрелось бы красиво, если бы не заросшие плющом стены и зарешеченные окна.

Говорят, что решетки остались с тех времен, когда здесь был завод, — защита от воров и злоумышленников. Когда несколько лет назад новые владельцы переделывали здание в академию, они решили не убирать решетки, посчитав, что такие меры безопасности нужны в не меньшей степени или даже в большей, учитывая, что теперь она окружена высокой железной изгородью со всех сторон.

— Оставлять девушек без защиты опасно, — однажды сказал мне профессор. — Особенно таких симпатичных, как вы.

Автобус с шипением останавливается на кольцевой стоянке. Парадные двери академии открываются, и из них выходит мистер Петров, наш директор, в угольно-сером костюме с ярко-синим галстуком. Он наблюдает за автобусом, сложив руки на животе, с явным выражением беспокойства. Его жена, спустившись до середины лестницы, останавливается рядом с ним, покорно взяв его за руку.

Я не так уж часто виделась с мистером Петровым. Он ограничивает общение с ученицами, говоря, что не хочет вмешиваться в нашу учебную программу. Но его жена — Леандра Петрова — встречалась с каждой из нас, когда мы впервые прибыли в академию. Она научила нас правильно краситься и укладывать волосы, в соответствии с требованиями академии. И я помню, что тогда думала, будто она самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видела. Она заметно моложе своего мужа — вероятно, не намного старше нас.

Леандра часто появляется в академии. Раз в неделю она проверяет и записывает наш вес, кроме того, она оставляет в наших туалетах предметы гигиены, которые могут понадобиться нам в критические дни. Она одна из немногих женщин, с которыми мы здесь видимся. Уравновешенная и красивая, она пример для подражания.

Входная дверь открывается снова, и из нее быстрым шагом выходит Антон, немного уставший и от этого еще более симпатичный. Он останавливается рядом с директором и поворачивается к нему, чтобы что-то по секрету сказать, пока они ждут, чтобы мы вышли из автобуса.

Леннон Роуз облегченно выдыхает, а Сидни улыбается мне.

Появление Антона ободряет — как обещание, что все будет в порядке. Несмотря на то что именно он назначает нам терапию контроля побуждений, мы обычно с нетерпением ждем встречи с ним. Он чудесно умеет слушать. И он прекрасный психоаналитик. Он старше нас — как и другие мужчины в академии. У него светло-русые волосы и седые виски. Даже его борода уже поседела. Он шутит: это из-за того, что ему приходится волноваться о таком количестве девушек.

— Филомена, — окликает меня смотритель Бозе со своего переднего сиденья.

Я испуганно подпрыгиваю на месте.

— Да?

Он встает, жуя свою жвачку. Хватает Валентину за руку и вытаскивает ее с сиденья. Она не поднимает глаз, и, кажется, непокорность покинула ее.

— Зайди с другого входа и отправляйся к доктору Грогеру, — велит мне смотритель. — Попроси его залатать тебя.

Я киваю, и меня снова охватывает стыд за свое поведение. Боль по-прежнему пронзает колено.

Смотритель выводит Валентину из автобуса, и Антон торопливо спускается по лестнице, чтобы встретить их. Он бросает на смотрителя острый взгляд, а затем мягко берет Валентину за локоть и уводит ее в здание.

— Хочешь, я схожу с тобой? — спрашивает меня Сидни, когда мы поднимаемся на ноги.

Следом за остальными ученицами мы выбираемся из автобуса. Я говорю Сидни, что справлюсь сама, но благодарю ее за участие. Она посылает мне воздушный поцелуй и присоединяется к другим на ступеньках школы.

Входя в здание, ученицы проходят мимо мистера Петрова. Он здоровается с каждой из них и улыбается, обнажая пожелтевшие зубы. Он оценивающе осматривает, его взгляд скользит по их форме, волосам, коже. Его жена согласно кивает, переводя взгляд с одной девушки на другую.

Я заворачиваю за угол и поднимаюсь по задней лестнице, которая ведет ко входу в кухню. В этом помещении всегда шумно — работает посудомоечная машина, гудит холодильник. На плите в огромной серебристой кастрюле булькает кипящая вода, а мисс Декатюр, наша повариха, нарезает морковку за кухонным столом, постукивая ножом по деревянной доске.

Мисс Декатюр появляется здесь только с понедельника по пятницу. Она немного старше моих родителей и укладывает свои светлые волосы в тугой узел. Все ее общение со мной сводилось к обсуждению кухонных рецептов. На выходных ученицы берут на себя готовку. Ведение домашнего хозяйства входит в число важнейших дисциплин, которые мы изучаем в академии, ведь мы должны уметь правильно организовывать домашние дела. Готовка, уборка, прием гостей, украшение помещения — мы стараемся идеально справляться со всем. И, честно говоря, мы готовим лучше, чем мисс Декатюр. Я определенно предпочитаю еду, которую делают ученицы. Мы, по крайней мере, пытаемся добавить хоть немного соли, если представляется возможность.

Мисс Декатюр поднимает на меня взгляд, и я улыбаюсь. Но она не отвечает мне улыбкой, а лишь берет лежащий рядом с доской пучок сельдерея и принимается его нарезать. Я пробираюсь через кухню, с трудом удерживаясь от желания прихватить по дороге кусок морковки.

От кухни начинается узкий коридор, проходя через который я всегда испытываю приступ клаустрофобии. Стены покрыты тонким слоем штукатурки, а пол — из грязного бетона. В отличие от остальной части здания, этому коридору почти не пытались придать более приятный вид. К счастью, завернув за угол, я попадаю в общий зал.

Это одно из самых уютных помещений во всей академии, но ученицам редко дозволяется входить сюда. Обычно оно используется для встреч с родителями, дней открытых дверей, визитов потенциальных спонсоров или инвесторов. Зал отделан изящными панелями из темного дерева и изысканными обоями с цветочным узором. Здесь есть несколько столов и основательного вида стулья с толстыми спинками, красный диван с приставными столиками по обеим сторонам и шкаф для посуды.

Для учениц есть спальни и несколько общих комнат в разных частях здания, но они обставлены не так хорошо — не так красиво. Однажды Леннон Роуз спросила нашу преподавательницу швейного дела, почему у нас нет места для отдыха, а та ответила, что отдых — это проявление лени. А девушки всегда должны быть в наилучшей форме.

Я прохожу через приемный покой, делаю еще один поворот и выхожу к задней лестнице, которая ведет к кабинету врача. Колено болит, но кровь засохла и теперь стягивает кожу. Дойдя до площадки второго этажа — коридор расширяется, потому что отсюда можно попасть в кабинеты еще нескольких учителей, — я останавливаюсь у кабинета врача, чувствуя, как напряглись мои плечи, и стучу в затянутое матовым стеклом окошко в двери.

— Входите, — добродушно откликается врач.

Я открываю дверь. Доктор Грогер сидит за столом, перед ним лежит несколько раскрытых папок. Белоснежные пряди прикрывают его уши, а макушка лысая и гладкая. Очки у него постоянно сползают на нос, и в тот момент, когда я вхожу, он как раз поправляет их.

— Ах… Филомена, — говорит он, но тут же замечает мое окровавленное колено.

Он быстро встает из-за стола, берет меня за руку и ведет меня к смотровому столу, застеленному клеенкой, усаживая на него. Затем доктор Грогер подкатывает поближе свой стул на колесиках и металлический передвижной столик. Усевшись передом мной, он поправляет очки.

— Что же ты натворила, моя дорогая? — спрашивает он добродушно, смачивая марлевую салфетку, чтобы очистить рану.

Я морщусь, ощутив укол боли, и доктор Грогер сочувственно выпячивает губы.

— Давай примем меры, — продолжает он, — мы же не хотим, чтобы остался шрам.

Доктор постоянно предупреждает нас насчет шрамов, напоминает, как сложно их устранить и как уродливо они выглядят.

У меня нет никаких шрамов. Ни одного. У Сидни есть маленький шрам в форме полумесяца на руке — в прошлом году она напоролась на кусок старой колючей проволоки, когда полола сорняки около ограды. Врач попытался починить все повреждения, но ему это не удалось. Хотя он уверял ее, что все не так плохо, Сидни по-прежнему немного стесняется. Я сказала ей, что, по моему мнению, шрам выглядит мило. Впрочем, он же не у меня. Может, о собственном шраме я бы не стала так говорить.

Покончив с обработкой ссадины, доктор внимательно рассматривает ее и измеряет с помощью металлического инструмента. Он записывает что-то в блокнот, а затем открывает металлическую коробку, стоящую на передвижном столике.

— А теперь сиди как можно спокойнее, — советует он отеческим тоном, похлопывая по моему колену своей холодной рукой.

Он открывает пакетик из фольги, в котором хранятся заплатки, и выбирает подходящего размера. Затем пинцетом помещает маленькую заплатку телесного цвета поверх моей раны и прижимает по краям, пока она не прилипнет. Он не торопится, стараясь сделать все максимально аккуратно.

Разместив лоскуток кожи на положенном месте, он улыбается мне, а затем берет со столика лампу для прогреваний. Он помещает ее над моим коленом, чтобы лоскут начал плавиться и надежно схватился. Красный свет — горячий, и мне немножко неприятно.

Я вздрагиваю от боли, и врач с преувеличенным сочувствием улыбается мне, а затем протягивает руку к столику и берет леденец без сахара. Я смеюсь и с благодарностью беру его.

— Ну, расскажи пока о вашей экскурсии, — произносит он, чтобы поддержать разговор, и перемещает красную лампу, чтобы закрепить другой уголок лоскута.

Я ощущаю, как в груди поднимается резкий приступ паники.

Я боюсь рассказывать ему, боюсь, что он начнет меня упрекать. Но я не могу соврать. К тому же он, скорее всего, уже знает. Я с трудом глотаю слюну и опускаю глаза в пол.

— Мы поехали в Федеральный цветник, — тихо начинаю я, — но нам пришлось уйти оттуда раньше из-за дождя.

— Федеральный цветник — чудесное место, — говорит он. — Там всегда можно приятно провести время.

Я согласно киваю, и доктор Грогер перемещает лампу к следующему углу лоскутка.

— А после цветника, — продолжаю я, обдумывая, что сказать дальше, — мы остановились на заправке, потому что некоторые девочки захотели в туалет. Я собиралась купить конфет.

Доктор закатывает глаза, подыгрывая моему признанию в нарушении правил. Затем он снова перемещает красную лампу.

— И? — спрашивает он, чуть понизив голос.

Он знает, что было дальше.

— Там был мальчик, — пристыженно говорю я.

Доктор выключает лампу. Он убирает ее от моего колена и ставит обратно на столик.

— О чем ты говорила с этим мальчиком? — Он берет тюбик с силиконовым гелем и намазывает немного на заплатку, а затем растирает его по всему колену.

— В основном о конфетах, — говорю я. — Но… когда смотритель Бозе пришел и сказал, что пора идти, я не послушалась сразу, — со стыдом признаюсь я.

— А как ты думаешь, почему ты не послушалась? — спрашивает он.

— Я хотела провести в магазине еще несколько минут.

Доктор Грогер вздыхает.

— Филомена, это на тебя не похоже, — говорит он. — Та Филомена, которую я знаю, всегда слушается. — В его голосе столько разочарования, что мне хочется расплакаться. — Уверен, что ты не хотела проявить неуважение, — добавляет он. — Но это было неподобающее для тебя поведение — болтать с незнакомцем, особенно с мальчиком, о котором мы ничего не знаем. Смотритель Бозе был прав, что скорректировал твое поведение.

Я киваю и говорю ему, что все поняла. С облегчением я замечаю, что он улыбается, а не сердится. Затем он снова похлопывает меня — на этот раз по бедру — и достает полоску лейкопластыря с блестками. Заклеив им лоскуток для красоты, он сообщает мне, что шрама не будет.

Я спрыгиваю со смотрового стола, стягиваю обертку с леденца без сахара, просовываю его между щекой и зубами. Наблюдаю за тем, как доктор Грогер делает записи в моей медкарте, каждые несколько секунд поправляя очки.

— Можно у вас кое-что спросить? — тихо произношу я.

Его карандаш замирает.

— Конечно, — говорит он, глядя на меня поверх очков. — В чем дело?

— Валентину отправят на терапию контроля побуждений? — спрашиваю я. Достаточно лишь произнести эти слова вслух, чтобы почувствовать, как сжимается что-то внутри, как мороз пробегает по коже. — Она проявляла непослушание в автобусе, и…

— С Валентиной Райт все будет в порядке, — говорит он, — в ее побуждениях есть отклонения, но продолжительный сеанс терапии с Антоном должен исцелить ее от этого. Вскоре она снова станет такой, как прежде. Но беспокоиться о ней очень мило с твоей стороны.

Я благодарю его за комплимент. И все же меня не покидает беспокойство.

— Но смотритель схватил…

— Филомена, я в курсе произошедшего, — отвечает он, снова не дав мне договорить. — Тебе больше не следует об этом думать.

Я не возражаю, признавая его правоту.

Помедлив несколько секунд, доктор Грогер закрывает мою папку и прячет ее в ящик стола. Я не говорю больше ни слова, и он вздыхает, будто решил, что вел себя слишком жестко. Он поднимается.

— Иногда смотритель Бозе может переусердствовать, — признает доктор, выйдя из-за стола и взглянув на мой пластырь. — Я поговорю с ним. Но он знает, что лучше для вас, для всех вас. Вы должны относиться к нему с уважением.

Леденец у меня во рту стал кислым. Раньше у меня никогда не было проблем, я никогда не разочаровывала доктора. Я обещаю, что буду вести себя лучше.

— Теперь я всегда буду слушаться, — заверяю я его.

— Превосходно. — Доктор Грогер снимает очки и прячет их в передний карман рубашки. Он окидывает меня взглядом с ног до головы. — Это просто превосходно, Филомена.

Он отводит меня к двери, касаясь ладонью моей поясницы. И перед тем, как выйти, я чуть задерживаюсь, чтобы поблагодарить его за наставления.

Глава 4

К моменту, когда я покидаю кабинет врача, вечерние занятия уже начались, так что я возвращаюсь в свою комнату за учебником. Я чувствую себя уязвимой и странным образом одинокой. Отделенной от остальных. Выходя из комнаты, я смотрю в другой конец коридора, где стоит телефон.

Я собиралась позвонить родителям, чтобы узнать, придут ли они на завтрашний день открытых дверей, но мне так и не представилось случая. Так что я решаю сделать это сейчас.

Я прохожу по коридору, стараясь отогнать мысль о том, что они могут пропустить очередной день посещений, и поднимаю телефонную трубку. Мои родители очень занятые — я понимаю. Я не говорила с ними с каникул, и даже тогда мне удалось лишь немного поболтать с матерью. Она просто проверяла, получила ли я дополнительные карманные деньги, которые она мне отправила. Она сказала, чтобы я купила себе что-нибудь приятное. Но здесь не на что их тратить. Думаю, она об этом не знает.

Я набираю номер и прижимаю трубку к уху. Опираюсь о стену другой рукой. Слышится щелчок, и я тут же выпрямляюсь, словно они могут меня видеть.

— Алло? — отвечает теплый голос. — Вы позвонили в семью Родес. — Я тихо улыбаюсь.

— Привет, Ева, — говорю я. — Это Филомена.

— Филомена, — нежно откликается она. — Как у тебя дела, дорогая?

Когда она произносит мое имя, ее акцент заметен сильнее — не знаю почему. Однажды я спросила об этом, и она ответила: «Ох, знаешь. Я бывала и там и тут». И на этом обсуждение закончилось.

Ева — помощница моих родителей, которая живет у нас. Такие помощницы есть у всех семей, связанных с академией, и мне ужасно повезло с Евой. Она отвечает на все звонки, на все письма. Я никогда не виделась с ней лично — ее наняли уже после того, как я поступила в школу, — но обычно я не прочь поговорить с ней вместо родителей. Она добрая. Она даже прислала мне перчатки зимой. Это было очень мило.

— Прости, что опять звоню, — говорю я. — Просто хотела узнать… мамы нет?

— Нет, дорогуша, — говорит Ева. — Прости, но она пробудет в городе все выходные. Ты насчет завтрашнего дня посещений? Ей очень жаль, но она не сможет прийти, но я уверена, ты будешь выглядеть превосходно.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя, как упало сердце. — А может, папа дома? Я бы хотела поговорить с ним.

— Он уехал вместе с мамой, — произносит Ева, словно предугадывая мое разочарование, — но ты всегда можешь поговорить со мной, душенька, — продолжает она. — Я тут именно для этого.

И она действительно всегда готова со мной поговорить, каждый раз, когда я звоню. Мама руководит благотворительной организацией, и ей часто приходится летать в другие города. Вообще говоря, я не очень понимаю, чем именно она занимается, но она полностью посвящает себя делу. А раньше она обучала меня дома. Она учила меня читать по книгам об основах знаний, которые академия предоставляет родителям потенциальных учениц. Она в общих чертах рассказала мне об обществе и хороших манерах и приучила меня к органической диете, основанной на растительной пище, и регулярным физическим упражнениям. Папа руководит юридической фирмой, но он всегда приходит домой к ужину.

Мы никогда не путешествовали, а сейчас родители все время в разъездах. Наша жизнь дома была такой же монотонной, как сейчас моя жизнь в школе. Пока я не приехала сюда, со мной никогда не случалось ничего нового. Пока я не встретилась с другими девочками.

— Я беспокоюсь о тебе, Мена, — заявляет Ева. — По голосу слышу, тебя что-то тревожит. Все в порядке? Как дела в школе? В расписании сказано, что сегодня у вас была экскурсия — как она прошла?

Мне бы не хотелось рассказывать Еве о случае на заправке, но я не могу соврать ей. Это было бы очень дурно — все равно что соврать родителям. Кроме того, я не хочу, чтобы она рассказала моим родителям, будто считает, что у меня проблемы.

Наматывая телефонный провод на палец, я прислоняюсь спиной к стене. Сначала я рассказываю про Федеральный цветник и дождливую погоду. Чем больше я говорю, тем сильнее чувствую, как моя кожа горит от стыда.

— Водителю автобуса пришлось ненадолго остановиться на обратном пути. В магазине был мальчик, и мы с ним разговаривали, но тут пришел смотритель и сказал мне, что пора идти. Я… не послушалась сразу.

Долгая пауза.

— И что потом? — спрашивает Ева.

— Мое поведение скорректировали, — отвечаю я. — Доктор Грогер уже поговорил со мной об этом, так что…

— Почему тебе понадобилось идти к доктору? — перебивает она. — Мена, ты заболела?

— Нет, — поспешно отвечаю я. — Все в порядке. Просто поцарапалась, но все уже исправлено. Шрама не будет.

— А твое поведение? — продолжает спрашивать она. — Оно тоже исправлено?

От холодности, которую я отчетливо ощущаю в ее голосе, мне становится в десять раз хуже. Мои глаза наполняются слезами.

— Да, Ева, — пристыженно говорю я. — Доктор совершенно прав, мне нужна была корректировка. Этого не повторится. — Я быстро вытираю слезы, прежде чем они успеют испортить мой макияж.

— Приятно это слышать, — говорит Ева. — Мы все хотим, чтобы ты проявила себя наилучшим образом. А хорошие девочки следуют правилам. Иначе твои родители очень расстроятся.

— Я бы хотела поговорить с ними об этом, — умоляюще произношу я. — Если бы только я могла им все объяснить, я уверена, что смогла бы…

Ева обрывает мою просьбу.

— Твои родители очень заняты. У них нет времени слушать твои извинения. Ты должна сосредоточиться на своем обучении, Филомена. Именно в это они вкладывают свои средства.

Напоминание об этом словно обжигает мне лицо.

— Понимаю, — тихо говорю я. — Простите, что подняла эту тему.

— Все в порядке, — отвечает Ева уже более мягко. — И возможно, твоим родителям не нужно знать всех деталей, — добавляет она, словно это может остаться нашим маленьким секретом.

— Я была бы очень благодарна, — говорю я. — Не хочу их разочаровывать.

— Мы верим в тебя, Филомена, — говорит она от их имени. — А теперь… разве ты не должна быть на уроках? — насмешливо добавляет она.

Рассмеявшись, я шмыгаю носом, отгоняя слезы.

— Да, — отвечаю я, радуясь, что Ева не сердится на меня. Она всегда мне сочувствует. — Я как раз шла в класс. Передашь родителям, что я звонила? Мне… мне очень хочется с ними поговорить.

— Разумеется, — с теплотой в голосе говорит Ева. — Когда они вернутся из своей поездки. А тебе следует хорошо провести время на дне открытых дверей. Не забывай улыбаться. Дай нам повод гордиться тобой.

Я обещаю, что так и сделаю, вешаю трубку и направляюсь на урок. Чувство одиночества почти исчезло из моей груди.

Опустив голову, я иду на урок скромности и приличий, опасаясь, что профессор Пенчан отчитает меня при всех. Я все еще немного напугана после упреков доктора Грогера, после разочарования Евы.

«Стыд — лучший учитель», — сказал профессор Пен-чан на прошлой неделе, когда Леннон Роуз расплакалась. Он сообщил ей, что она выглядит неряшливо и представляет академию в дурном свете. Он заставил ее вернуться в комнату, чтобы она привела в порядок свою прическу, и не стал продолжать занятие, пока она не вернулась. Я предложила помочь ей, но он сказал, что она сама должна усвоить этот урок.

— Я знаю, что в наши дни девочки склонны думать, что внешность не важна, — поучал он нас. — Идут в пижаме в кинотеатр, непричесанными в магазин. Он наморщил нос, словно находил таких девушек особенно отвратительными. — Но вы должны всегда выглядеть достойно. Никаких исключений. А почему?

— Потому что красота — наше главное богатство, — ответили мы, хорошо зная, что это и есть правильный ответ. Зная, что от нас его ждут.

— Верно, — подтвердил преподаватель, оценивающе глядя на нас.

Вскоре после этого Леннон Роуз вернулась в класс. Она пригладила волосы, заново накрасилась, форма сидела на ней аккуратно, а носки были идеально подвернуты. Профессор Пенчан заставил ее продемонстрировать это перед всеми.

Теперь, садясь за парту, я чувствую, как он смотрит на меня, но все-таки не окликает по имени. Я достаю свой учебник и присоединяюсь к уроку.

— Послушание делает вас привлекательными, — говорит он, стоя у доски. — Особенно когда приближается окончание учебы. Там вы в этом убедитесь, — он показывает в сторону окон, — никто не оценит ваше мнение. Держите язык за зубами и слушайте. Это полезный урок для всех молодых женщин.

Мы ждем не дождемся окончания школы — возможности продемонстрировать, какими образцовыми девочками мы стали. Самыми лучшими девочками. Как только мы завершим обучение в Академии инноваций, мистер Петров будет советоваться непосредственно с нашими родителями или спонсорами, чтобы найти для нас идеальную возможность для дальнейшей успешной жизни — обычно удачный брак. Он говорит, что есть и другие перспективы, но не вдается в подробности. Вместо этого он велит нам доверять ему, он хочет нам лишь добра. Наши родители будут нами гордиться.

У меня за спиной раздается шумный вздох, я прижимаю подбородок к плечу и тайком оглядываюсь. За мной сидит Аннализа, и она закатывает глаза, заметив меня.

Аннализа часто напрямую говорит, что думает, чаще, чем кто-либо из нас. «Честная до грубости», — однажды сказал о ней Антон, и Аннализа сочла такую характеристику привлекательной.

Несколько месяцев назад Аннализа предложила профессору Пенчану чаще произносить комплименты, а не замечания. Неудивительно, что он не оценил ее мнение по этому поводу. Теперь во время урока она держит его при себе.

Она подмигивает мне, и я улыбаюсь.

— А, Филомена, — внезапно окликает меня учитель.

Я резко оборачиваюсь.

— Рад, что ты уже в порядке после того небольшого инцидента в автобусе. Все нормально?

— Да, профессор Пенчан, — отвечаю я, тут же выпрямляюсь и поднимаю подбородок.

— Очень хорошо, — говорит он. — А теперь не могла бы ты выйти к доске и обсудить со мной, не кажется ли тебе сложным оставаться внимательной на моем уроке?

— Нет, сэр, — говорю я, чувствуя, как мои щеки заливает жар. — Прошу прощения за мою невнимательность.

Он пристально смотрит на меня своими темными глазами.

— Правильный ответ, — заключает он, коротко посмотрев на Аннализу, прежде чем снова повернуться к доске и продолжить урок.

Внезапно дверь класса открывается, и в комнату влетает Леандра Петрова. Мы тут же распрямляемся, стараясь выглядеть как можно лучше, как образцовые ученицы академии. Она вежливо улыбается и поворачивается к профессору Пенчану, склонив голову в знак уважения. Довольно надувшись, он уступает место ей.

— Здравствуйте, девочки, — говорит нам Леандра.

У нее приятный голос. Светлые волосы уложены волнами и собраны на затылке. Темно-синее платье подчеркивает фигуру и делает ее еще привлекательнее. Я поворачиваюсь к Леннон Роуз, которая смотрит на Леандру с нескрываемым восхищением.

— Простите, что прерываю ваш урок, — продолжает Леандра, — но я хотела бы поговорить с вами о Валентине Райт.

Некоторые девочки ерзают на стульях, и я замечаю, как профессор Пенчан хмурится из-за того, что у них не хватает сдержанности. Леандра делает шаг вперед, цокая каблуками по линолеуму.

— Как вы все знаете, Валентина проявила непослушание и показала неподобающее поведение во время экскурсии. Она не подчинилась смотрителю Бозе, следовательно, она не подчинилась академии. — Она хмурится и слегка кривит полные губы.

— Академия инноваций дала вам все, девочки, — говорит она. — Обеспечила вас всем, чтобы вы вели образцовую жизнь. Вы должны это ценить. Ценить то, что делает смотритель Бозе, чтобы обеспечить вашу безопасность. То, чему ваши глубокоуважаемые учителя, — она бросает взгляд на профессора Пенчана, — обучают вас на занятиях.

Леандра делает еще несколько шагов, подходя почти вплотную к переднему ряду парт.

— Вы — воплощенное совершенство, — продолжает она, — и мы должны требовать, чтобы вы вели себя соответственно. Я не хочу больше никогда слышать о подобном поведении. Это разобьет мое сердце.

Она прижимает руку к груди, чтобы подчеркнуть сказанное. Некоторые девочки сочувственно кивают, словно обещая даже и не думать никогда о том, чтобы ее расстроить.

— Нам повезло, — говорит Леандра, разводя руки в стороны, — что у нас такие замечательные девочки. А вам повезло, что у вас есть такие замечательные мужчины, которые могут наставить вас на правильный путь. Никогда не забывайте об этом.

С улыбкой на губах она смотрит поочередно на каждую из нас, а затем вздыхает, подсказывая, что нам тоже стоит улыбнуться. Подчинившись, мы чувствуем себя немного лучше.

— И теперь, — говорит Леандра, — хотя мы глубоко разочарованы поведением Валентины, мы обязаны помочь ей снова стать лучше. Сейчас ее отправили на терапию контроля побуждений, чтобы установить причину ее действий. Я пришла, чтобы заверить вас, что с ней все будет в порядке. Нет, — поправляет она, — что с ней все будет лучше, чем когда-либо. — Она делает паузу, ожидая наших аплодисментов.

Я смотрю в сторону, и Леннон Роуз широко улыбается мне.

Я рада, что Валентина получит ту помощь, в которой нуждается. И в качестве доказательства я аплодирую вместе со всеми.

Леандра еще раз оглядывается по сторонам, и на мгновение наши взгляды встречаются, а затем она кивает учителю и выходит из классной комнаты с той же легкостью, с какой вошла.

До обеда Сидни ни разу не попадается мне на глаза.

У нас лишь несколько общих уроков, и все они не сегодня. Я успеваю соскучиться по ней и с благодарностью обнаруживаю, что она ждет меня в столовой на нашем обычном месте. Зал, в котором мы обедаем, небольшой, и мы все сидим близко друг к другу, так что поговорить без посторонних ушей довольно сложно.

Вот и сейчас, приближаясь к столу, я замечаю, как Марчелла говорит о том, что на прошлой неделе из-за критических дней ей пришлось пережить настоящую «кровавую баню». Я фыркаю, сдерживая смех, и присаживаюсь рядом с Сидни.

— Дай посмотрю, — говорит она, наклоняясь к моему колену. Я ставлю ногу на скамейку и медленно, сморщившись от боли, отклеиваю блестящий пластырь. Она наклоняется поближе, чтобы рассмотреть рану, будто она эксперт по шрамам.

— Весьма неплохо, — кивнув, заключает она.

Я надеюсь, что она не стесняется своего шрама, но замечаю, что, протянув руку к центру стола, она одергивает рукав, чтобы прикрыть отметину. Она берет салат и ставит его передо мной.

— Сегодня без курицы? — спрашиваю я, перебирая сухие листки салата.

— Они сказали, что на этой неделе мы уже употребили слишком много калорий. Теперь до следующего взвешивания у нас разгрузочные дни на салате и луке.

— Отвратительно.

— Мысли позитивнее! — восклицает она, подталкивая ко мне стакан, наполненный зеленой жижей.

Я пытаюсь отпить из него, но вкус, конечно, отвратительный. Она смеется. Никому из нас не нравится сок.

Зеленые соки делают из растений, которые есть в нашем саду. Разнообразные растения, которые мы разводим специально для этого, смешиваются с витаминными добавками для усиления эффекта. Соки помогают нам оставаться уверенными, спокойными и сосредоточенными.

Диета, по которой мы питаемся в академии, точно рассчитана, и за ней всегда строго следят. Даже готовя сами, мы используем лишь натуральные ингредиенты — никаких добавок. Ничего лишнего. Но время от времени нам предоставляется возможность попробовать что-нибудь необычное во время уроков кулинарии — они называют это «вырабатывать чутье шеф-повара», — чтобы убедиться, что приправы добавлены как надо. Мужчины любят блюда с яркими вкусами, так что от нас ждут, что мы обеспечим их соблазнительной пищей. Но для нас самих подобные блюда непозволительны.

То же самое касается и фильмов. Школа отбирает кино, которое мы смотрим: в основном фильмы начала пятидесятых. Иногда нам попадаются приключенческие фильмы со взрывами, но я думаю, что в этом есть некоторая заслуга смотрителя Бозе. Иногда нас просят высказать свое мнение после просмотра, но разговоры всегда сводятся к тому, что смотритель Бозе высказывает собственные мысли, а мы поддакиваем. Так разговор получается более приятным. В академии нет ни кабельного телевидения, ни интернета, и нам говорят, что это хорошо.

— Интернет кишит ложью, — говорил нам профессор Левин на уроке современного этикета. — Для вас лучше всего полностью его игнорировать, даже после выпуска. Ваши мужья или опекуны сообщат вам обо всех важных для вас новостях. Доверяйте их мнению.

До академии мои родители тоже не разрешали мне пользоваться интернетом. Меня обучали дома так, что я была под защитой, как и здесь. Поэтому, если говорить об интернете, я ведь даже не знаю, чего лишена. Мне достаточно того, что говорит учитель.

В школе есть книги нескольких видов: по садоводству, о стандартах красоты, о светском этикете — но я уже их все прочитала, так что большую часть времени я просто общаюсь с девочками. И этого более чем достаточно. Мы быстро учимся, усваивая новые слова, фразы, идеи. И мы рассказываем друг другу все: думаю, можно сказать, что это наш собственный интернет.

Я обращаю взгляд на другой конец стола и вижу пустое место там, где обычно сидит Валентина. Ее отсутствие выводит меня из равновесия, и я быстро моргаю, чтобы успокоиться. Хотя Валентина не очень много общалась с нами, она все-таки учится в нашем классе, а никто из нас не хочет оказаться отделенным от остальных.

Я некоторое время ковыряюсь вилкой в салате, а потом поднимаю взгляд на остальных девочек.

— Знаете что, — тихо говорю я, и Марчелла и Бринн, Сидни и Леннон Роуз тут же смотрят на меня. — Сегодня, когда я была у доктора Грогера, я спросила у него про Валентину.

Марчелла слегка хмурится, будто она одновременно растерянна и заинтересована тем, что я скажу дальше. Бринн опирается локтем о стол.

— Что он сказал? — спрашивает Сидни, сидящая рядом со мной.

— Он сказал мне, что смотритель Бозе иногда может переусердствовать, — отвечаю я, — и что он поговорит с ним об этом.

— Доктор Грогер очень добр, — тихо говорит Леннон Роуз.

Она кивает нам, призывая согласиться.

— Что он имеет в виду — «переусердствовать»? — спрашивает Бринн, перекидывая через плечо свою светлую косу. — Валентина не слушалась его. Он скорректировал ее поведение.

— Из-за него Мена поранилась, — предполагает Марчелла, повернувшись к Бринн.

Мне тут же снова становится стыдно из-за того, как я тогда себя вела.

— Я не знаю точно, что имел в виду доктор. — Я наклоняюсь ниже, к самому столу, и понижаю голос. — Но прямо сейчас Валентину отправили на терапию контроля побуждений.

— Хорошо, — одобрительно кивает Бринн. — Надеюсь, это вернет ее в норму.

Я опускаю взгляд на салат, чувствуя, как меня снова пробирает ужас.

— А ты совсем не боишься терапии контроля побуждений? — спрашиваю я едва слышным шепотом.

— С чего бы? — с любопытством спрашивает Сидни. — Это ее исправит.

Остальные девочки кивают, озадаченные моим вопросом. Леннон Роуз тоже недавно проходила терапию контроля побуждений. Она часто проявляла некоторую печаль, и нам сказали, что она начала тосковать по дому и ей нужно переосмыслить свои приоритеты. После ее возвращения мы никогда не говорили об этом. Антон сказал, что лучше ей не напоминать.

Леннон Роуз больше не участвует в обсуждении, и ей явно неуютно. Остальные девочки задумчиво наблюдают за мной, и мне неловко, что я заставила их тревожиться.

— Забудьте, — говорю я, небрежно взмахнув рукой. — Наверное, я просто до сих пор в шоке из-за того, что увидела столько крови.

Сидни морщит нос и признает, что кровь выглядит омерзительно. Остальные девочки соглашаются, и разговор о терапии контроля побуждений сходит на нет.

Пока остальные девочки едят, я осматриваюсь по сторонам и замечаю, что смотритель Бозе сидит за одним столом с учителями. На их тарелках навалено мясо с подливкой, картофель и овощи. Над едой поднимается пар, и на мгновение мой рот наполняется слюной. Я накалываю на вилку листик салата и вгрызаюсь в него.

Сидни размешивает сок, болтая соломинкой в густой жиже.

— Тебе стоит зайти ко мне позже, — говорит она, — после вечерних уроков. Нам нужно многое обсудить.

Она подчеркивает последнее слово, и я догадываюсь, что она хочет поговорить о мальчиках, с которыми мы встретились. С трудом скрывая улыбку, я отвечаю, что зайду. У Леннон Роуз, которая сидит рядом с ней, загораются газа.

По четвергам у нас уроки чуть ли не до ночи, но зато в пятницу сокращенный день. А эта пятница особенно важна, потому что нас ждет день открытых дверей. Родители, спонсоры и потенциальные инвесторы приглашены, чтобы увидеть своими глазами великолепные достижения Академии инноваций. То есть нас.

Такие мероприятия проходят пышно и впечатляюще, для нас это возможность пообщаться и познакомиться с другими людьми. Мы все с нетерпением ожидаем этих дней, потому что для нас это единственная возможность увидеться с родителями во время обучения.

— Пей свой сок, — говорит Сидни, делая большой глоток из своего стакана, а затем, поперхнувшись, все-таки допивает его.

Я говорю ей, что она с ума сошла, и болтаю в своем стакане соломинкой, мечтая, чтобы его содержимое попросту испарилось.

Внезапно я ощущаю жар затылком. Обернувшись, я замечаю, что смотритель Бозе наблюдает за мной. Я понимаю, что больше не хочу нарушать правила, так что я беру сок и осушаю его до дна. Я ставлю стакан на стол, чувствуя, как меня подташнивает. Смотритель Бозе улыбается и возвращается к еде.

Глава 5

Вечерние занятия тянутся медленно и скучно, но на каждом уроке я слушаю внимательно, чтобы оправдать ожидания преподавателей. Мы высаживаем новые розы в нашем саду на «Садоводстве и цветоводстве», на «Современном этикете» разучиваем (в очередной раз), как правильно накрыть стол, а на «Светских манерах» отрабатываем на практике неформальные приветствия.

Внезапно я с ужасом осознаю, что совершенно неправильно представилась Джексону, когда мы встретились. Я не подала ему руку для поцелуя и не отвлеклась от того, чем занималась, чтобы полностью посвятить свое внимание ему. И еще я явно слишком много говорила о себе.

Я хорошо справилась с поддержанием зрительного контакта, но при этом задавала Джексону слишком мало вопросов. Мне следовало найти тему, которая ему нравится, и вести разговор в этом направлении. Источать уверенность, чтобы и ему было комфортно. Или, если он предпочитает иную манеру разговора, быть скромной и тихой.

С другой стороны, Джексон тоже нарушал все правила этикета. Он краснел, ругался, а когда появился смотритель, вышел из себя. Он предложил нам куда-то сходить, не пригласив меня должным образом. Но мужчинам не обязательно соблюдать те же правила, которым следуем мы. Может, если бы я вела себя должным образом, он последовал бы моему примеру.

Но, похоже, небрежные манеры были свойственны Джексону. И мне это понравилось. Казалось, что это более… честно. Улыбнувшись своим мыслям, я решаю, что, если когда-нибудь встречусь с ним снова, обязательно постараюсь произвести лучшее впечатление. Я хочу узнать о нем больше.

Но, разумеется, я никогда больше его не увижу.

— Филомена, — упрекает меня профессор Алистер. — Снова замечталась? Мы же уже об этом говорили.

— Простите, профессор, — говорю я.

Учителя не раз отмечали, что мечтательность — мой самый серьезный недостаток. Я слишком часто погружаюсь в размышления, уносясь куда-то в мечтах. Я просто не могу выбросить из головы все лишнее, хотя и понимаю, что это меня не красит. Возможно, мне стоит поговорить об этом с Антоном на следующем сеансе. Вероятно, он предложит какие-то методы, которые помогут скорректировать мое поведение.

Покончив с сегодняшними уроками, я возвращаюсь в свою комнату, чтобы переодеться в пижаму. В коридорах тихо. Считается, что перед сном мы должны оставаться в комнатах, чтобы заниматься или предаваться спокойным размышлениям, но я на цыпочках крадусь на встречу с другими девушками.

На нашем этаже есть несколько отдельных комнат; та, которая расположена в конце коридора, принадлежит смотрителю Бозе. Он следит за нами ночью, обеспечивая нашу безопасность, несмотря на то, что на наших окнах и так есть решетки.

В носках я иду по коридору к комнате Сидни, поглядывая на дверь смотрителя Бозе, чтобы убедиться, что он не наблюдает за нами. Удостоверившись, что все чисто, я тихо стучусь и вхожу в ее комнату.

Девочки в комнате пугаются и тихонько взвизгивают. Сидни вскакивает на ноги и бросается закрывать дверь.

— Быстрее, — шепчет она, пряча за спиной какие-то бумаги.

— Ладно, — отвечаю я с преувеличенной подозрительностью и закрываю дверь.

Осматриваю остальных — Леннон Роуз, Марчеллу, Бринн и Аннализу — и замечаю, что их щеки ярко покраснели. Они прикрывают рты руками, пряча улыбки.

Я театрально поворачиваюсь к Сидни, уперев руки в бока. Поверить не могу, что она задумала что-то без моего участия. Взмахом руки она приглашает меня сесть рядом с ней на кровать, а остальные окружают нас, усаживаясь полукругом на ковре.

— Что происходит? — восторженно спрашиваю я.

Сидни по-прежнему одета в свою форменную рубашку, застегнутую на все пуговицы, но носки натянуты до колена, а брюки она уже сняла. Волосы у нее заколоты сзади. Закатав выше локтей рукава рубашки, она обнимает меня за плечи.

— Помнишь, как ты сегодня познакомилась с красивыми мальчиками? — спрашивает она. — А потом один купил тебе конфет?

— Да, — отвечаю я, понимая, что не все из них в курсе случившегося. — Целый пакет.

— Ух ты, — выдыхает Леннон Роуз.

— Каких конфет? — спрашивает Марчелла, которую волнует практическая сторона вопроса.

— Не важно, — говорю я. — Смотритель уволок меня прочь, прежде чем мне удалось их попробовать. В следующий раз я постараюсь запихать весь шоколад в рот, прежде чем он до меня доберется, — добавляю я, и все смеются.

Я поворачиваюсь к Сидни.

— Вы тут ради этого собрались?

— Не-а, — отвечает она, а затем мимолетно целует меня в висок и убирает руку с моего плеча, чтобы достать что-то спрятанное за спиной.

С торжествующим видом она показывает мне журнал, перелистывая страницы так быстро, что я не успеваю разглядеть обложку. Я тут же начинаю что-то подозревать.

— Ты его украла? — спрашиваю я.

— Да, — говорит Марчелла, пожимая плечами, когда я поворачиваюсь к ней. — Их было полно там, на заправке, — добавляет она, словно это ее оправдывает.

Я беру журнал из рук Сидни, но она тут же выхватывает его у меня, держа в недосягаемости.

— Эй, эй, — вскрикивает она, а затем усаживается, скрестив ноги, и принимается перелистывать страницы, словно что-то ища. Я потрясенно разглядываю фотографию почти раздетой парочки на диване. На этот раз мои щеки заливает краска.

— Ты украла непристойный журнал? — с усмешкой спрашиваю я Марчеллу.

— Нет, — отвечает за нее Сидни. — Это журнал для женщин.

Я растерянно смотрю на девочек.

— Не понимаю.

— Он посвящен исключительно женским проблемам — только им, — поясняет Сидни. — На самом деле, думаю, я нашла себе новый любимый тест.

— И про что же он? — спрашиваю я, пытаясь еще раз заглянуть в журнал, чтобы увидеть то фото.

— Он называется… — она прочищает горло, — «Хороши ли вы в оральном сексе?».

Я разражаюсь смехом, решив, что она шутит, но тут она зачитывает три варианта ответа к первому вопросу. Это откровенно непристойно, но мы толпимся вокруг нее, вслушиваясь в каждое слово.

Хотя нас всех воспитывали в строгости — сначала дома, а затем в изоляции, в академии, — мы не так уж наивны. Довольно часто мы засиживаемся допоздна за долгими разговорами, собравшись в одной комнате, пересказывая друг другу истории, которые где-то услышали — все вместе или поодиночке. Обрывки рекламы, попавшейся на глаза во время экскурсий. Мы пытаемся догадаться, что скрывается за вырезанными цензурой частями фильмов, и наше воображение еще сильнее приукрашивает их.

Покончив со списком вопросов, Сидни зачитывает советы о том, что нужно делать, а чего избегать. Сообща мы решаем, что ничего не знаем об оральном сексе, если верить журналу. Сам процесс выглядит до жути неприятно.

— Вот чего я не понимаю, — говорю я, обдумывая прочитанное, — если это женский журнал, почему они рассказывают нам, как доставить удовольствие парням? Разве он не должен быть о нашем удовольствии? Или хотя бы о взаимном?

— Ну, — говорит Сидни, показывая обложку журнала и проводя пальцем по надписи «Журнал для женщин», — на самом деле хороший вопрос.

Она поворачивается ко мне:

— Окажешь мне услугу?

— Конечно, — чуть помедлив, говорю я.

— В следующий раз, когда встретишься со своим приятелем с заправки, попросишь его пройти этот тест?

Мы дружно смеемся, и я торжественно обещаю, что так и сделаю. Но все мы понимаем, что я никогда и никому не стану задавать подобные вопросы.

— Кроме того, — добавляю я, подняв палец, — не могли бы вы не называть его «моим приятелем с заправки»? Сидни тут же дает торжественное обещание и улыбается мне.

— А есть там что-нибудь о поцелуях? — спрашивает Леннон Роуз своим милым тихим голосом.

Мы с Сидни переглядываемся — Леннон Роуз уж слишком милая, — и Сидни переворачивает страницы, пока не находит изображение целующейся пары. Она поворачивает журнал, показывая фото остальным.

— Это постановка, — говорит Сидни, — но в жизни все тоже примерно так. Только еще языками нужно действовать.

Леннон Роуз морщит нос от этой мысли, а Марчелла показывает на картинку.

— Не совсем так, — говорит она, покачав головой. — Бывает и приятно. Ну, знаете… когда целуешься и обнимаешься одновременно. Не обязательно вылизывать друг друга, как собаки.

Марчелла знает, о чем говорит. Тайные поцелуи при любой возможности, перешептывание в перерывах. Мягкие улыбки, возможность держаться за руку. Совсем не обязательно сцепляться языками, повалившись на диван, о чем она нам и сообщает.

— Ты когда-нибудь кого-нибудь целовала? — спрашивает меня Леннон Роуз.

— Да, — отвечает за меня Сидни, и кажется, что она не успела толком обдумать свои слова, прежде чем они сорвались у нее с языка.

— А кого? — с сомнением спрашивает Марчелла.

Сначала я смотрю на Сидни, и она еле слышно извиняется. Я вздыхаю.

— Это случилось в начале года, — начинаю я. — Мы пошли в театр смотреть балет — тот, с необычными костюмами, я забыла название.

— О, я помню, — говорит Марчелла. — Смотритель… — она щурится, словно пытается что-то вспомнить, — смотритель Томпсон — тот, со шрамом, — говорит она, прочертив пальцем линию по щеке, — тот, которого уволили и заменили на Бозе. Он был с нами, верно?

— Вот за это его и уволили, — говорит Сидни.

На самом деле я даже чувствую себя виноватой, что смотрителя Томпсона уволили; мне отвратительна мысль о том, что он потерял работу из-за меня. Ему нужно было кормить семью. Однажды он рассказывал о родных, когда мы ехали в автобусе. Он даже сказал мне, что у него умерла дочь, потому он и пошел работать в академию. Мы напоминали ему о ней.

«По крайней мере, теоретически», — с улыбкой пояснил он. Я так и не поняла, что он имел в виду.

— Хочу услышать подробности, — говорит Марчелла, широко распахнув глаза. — Ты целовалась в присутствии смотрителя? Почему я впервые об этом слышу?

— Потому что тут нечем хвастаться, — говорю я, показывая на журнал. — И совсем не похоже на это фото.

— Расскажи мне, — говорит Марчелла.

Она устраивается рядом с Бринн. Все девочки ждут от меня объяснений.

Мне немного неприятно, что Сидни подняла эту тему.

— Мы тогда были в театре, — начинаю я, — и я сказала Сидни, что скоро вернусь, и пошла в туалет. Сделав свои дела, я решила зайти в буфет и купить немного сладостей.

Все девочки согласно кивают, словно говоря: «Конечно, а как же». Про мою зависимость от сахара знают все.

— И вот я подошла к прилавку, — продолжаю я, — и стала практиковаться в искусстве приветствий, разговаривая с парнем, который стоял за ним. Он был очень дружелюбным. Он спросил, не хочу ли я посидеть с ним на улице, потому что сегодня очень приятный вечер. Я не хотела выглядеть грубой, так что согласилась.

— Мы немного посидели на скамейке неподалеку и съели на двоих упаковку Junior Mints[4]. Я старалась соблюдать правила этикета, задавала ему вопросы о нем самом, но он постоянно меня перебивал и говорил, какая я «горячая». Когда он спросил, есть ли у меня парень, я ответила, что мне не разрешается ходить на свидания. Он рассмеялся.

— Потом он сказал мне, что ему пора обратно, — продолжаю я. — Перед уходом он схватил меня за плечи и крепко поцеловал, так что наши лица плотно соприкоснулись. Это было… неожиданно, — вспоминаю я. — Особенно когда он просунул язык в мой рот.

Леннон Роуз в ужасе вскрикивает.

— Все продлилось лишь несколько секунд, — говорю я. — Было мокро, и, хотя мне всегда было любопытно, каково это — целоваться, это не было сексуально. Я имею в виду, считается, что это прелюдия, верно? — спрашиваю я, и Сидни понимающе кивает, словно она эксперт в этом вопросе.

— Ну, тогда он, наверное, делал что-то не так, — говорю я, — потому что мне совершенно не хотелось выяснять, что у него под одеждой. Наоборот, мне хотелось, чтобы он прикрылся еще чем-нибудь.

— Фу… — с отвращением произносит Аннализа. — Из-за тебя мне вообще никогда не захочется целоваться.

— Может, это просто был неподходящий момент, — отвечаю я. — Мне хотелось больше узнать о его жизни, о мире, в котором он живет, а вместо этого я чуть не подавилась его языком.

Сидни прикрывает рот сжатым кулаком и делает вид, что ее тошнит.

Марчелла глядит на меня и медленно качает головой.

— Мена, — с серьезным видом говорит она. — Это… поцелуи не так работают. — Она смотрит на Бринн, и та соглашается. — На самом деле первый поцелуй бывает другим.

— Я сама о нем попросила, — подхватывает Бринн. — Никто не тыкался своим лицом в мое без спроса. — Бринн мягко улыбается. — Я попросила поцеловать меня.

Марчелла снова улыбается и рассеянно продолжает:

— Вот именно.

— Но с мужчинами все иначе, — говорит Леннон Роуз, взглянув на Марчеллу и Бринн. — Им не обязательно спрашивать. Однажды профессор Левин сказал мне, что, если бы моя юбка была хоть немного короче, мужчины ожидали бы от меня непристойного поведения. — Она смотрит на меня. — Может, на тебе была слишком короткая юбка?

— Я так не думаю. Я ношу предписанную длину.

Марчелла обдумывает сказанное, наклонив голову.

— Ты рассказала Антону об этом парне? — спрашивает она. — Что он об этом думает?

Мои щеки краснеют от стыда, потому что я вспоминаю, почему мне на самом деле не нравится вся эта история.

— Антон не огорчился, но сказал, что прежде всего мне не следовало выходить на улицу с незнакомцем.

«Парни есть парни, Мена, — сказал Антон в тот день, — о чем еще он мог подумать, если ты согласилась выйти из театра вместе с ним? В следующий раз веди себя достойнее».

— Так что же случилось со смотрителем Томпсоном? — спрашивает Аннализа, по-прежнему с выражением отвращения на лице из-за мысли о том, что язык другого человека мог бы оказаться у нее во рту. — Он-то тут при чем?

— После того как тот парень ушел, я вернулась в зал, — отвечаю я. — Смотритель Томпсон увидел, как я вхожу, и, должно быть, заметил, что я выглядела… растерянной. Он взял меня за руку и вывел в фойе. Я рассказала ему, что случилось, и он потребовал, чтобы я вернулась в зал и никому об этом не рассказывала. Он был явно расстроен, так что я послушалась его, но заметила, что он направился к буфету.

— Я точно не знаю, что случилось дальше, — продолжаю я. — Смотритель Томпсон исчез из школы на следующий день. Во время сеанса Антон рассказал мне, что смотрителя отстранили за то, что он угрожал сотруднику театра. Он выразил надежду, что я усвоила урок. Но я по-прежнему не вполне уверена, ради какого такого урока смотрителя Томпсона освободили от должности. К счастью, Антон не стал рассказывать моим родителям об этом случае, иначе они могли бы забрать меня из академии.

— Мило с его стороны, полагаю, — кивнув, соглашается Сидни. — Он всегда делает так, как лучше для нас.

— Он лучший, — мечтательно произносит Леннон Роуз.

Все мы на мгновение замолкаем, пристально глядя на нее.

— Держи свои фантазии при себе, Леннон Роуз, — провозглашает Аннализа, и все мы чуть не загибаемся от смеха.

Леннон Роуз краснеет, последовательно сменяя пять разных оттенков, но, честно говоря, она ведь самая младшая из нас и уж точно самая невинная. Много раз она признавалась нам, что ждет не дождется замужества. На самом деле, у нее очень милые представления о любви. «Она по-настоящему романтична», — однажды сказал о ней Антон.

Сидни толкает меня голой коленкой.

— Ну, если урок заключался в том, что негоже приманивать молодых людей с помощью своей тяги к сладкому, то я бы сказала, что ты ничему не научилась. — Улыбнувшись, Сидни окидывает взглядом остальных девочек. — Жаль, что вы не видели Мену сегодня, — заявляет она. — Ее приятель с заправки так и вился вокруг нее.

— Прекратите! — прошу я, но не перестаю улыбаться.

— Я только хотела сказать, что ты ему приглянулась, — отвечает за всех Сидни. — И я почти уверена, что ему бы понравился четвертый пункт из той статьи в журнале. По-моему, это как раз для него.

Я откидываюсь назад на кровати и хохочу так, что мне становится трудно вдохнуть.

Леннон Роуз с очень серьезным видом становится на колени, забирает у Сидни журнал и лихорадочно перелистывает его, чтобы снова отыскать ту страницу. Я поворачиваюсь на бок, не переставая хихикать, и вижу, как ее взгляд пробегает по тексту. Потом ее глаза расширяются, и она поднимает взгляд на меня.

Честно говоря, я понятия не имею, что там на самом деле по вкусу Джексону, но я не думаю, что четвертый пункт входит в этот список.

Затем в дверь негромко стучат, и мы мгновенно выпрямляемся, когда она открывается. Сидни вырывает журнал из рук Леннон Роуз и запихивает его под подушку, успев спрятать его за секунду до того, как в комнату заходит смотритель Бозе.

— По случаю чего такое веселье? — спрашивает он с легкой усмешкой.

— Марчелла снова рассказывала о своих критических днях, и это было безумно смешно, — непринужденно произносит Сидни. Она откидывается назад, развалившись на кровати, обхватывает рукой подушку и улыбается.

Смотритель с подозрением смотрит на нее, а затем окидывает взглядом комнату и всех нас. Его взгляд не задерживается на мне. Не знаю, продолжает ли он злиться из-за того, что случилось на экскурсии. Никто из нас не предлагает другого объяснения, так что смотритель Бозе качает головой.

— Ладно, — говорит он. — Отбой уже был, а вас завтра ждет торжественный прием.

— Спасибо за напоминание, — отвечает Аннализа и поднимается на ноги. — Не нужно подтыкать нам одеяла, мы сами справимся.

Смотритель едва заметно улыбается. Кажется, будто снова все нормально. И словно чтобы подтвердить это, он поворачивается ко мне.

— Всем спать через десять минут, — коротко напоминает он, а затем кивает нам и отправляется к выходу.

Мы с девочками озадаченно переглядываемся. Но я благодарна, что он, кажется, больше не злится. Увидеть смотрителя в таком состоянии было потрясением — ужасная картина. И я больше никогда не хочу пережить подобное.

Марчелла и Бринн желают спокойной ночи остальным и уходят вместе с Аннализой. Леннон Роуз чуть задерживается. Она подходит ко мне и Сидни, как раз когда мы встаем с кровати.

— Можно у тебя кое-что спросить? — тихо говорит она.

— В чем дело? — Сидни по-матерински обнимает ее.

Леннон Роуз явно о чем-то беспокоится — ее переживания всегда отчетливо написаны у нее на лице.

— Как ты думаешь, кто-нибудь когда-нибудь захочет поцеловать меня?

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не сказать: «Ох, сладкая моя…», и вместо этого стараюсь, чтобы мои слова прозвучали уверенно:

— После того как ты закончишь учиться, тебе предстоит встретиться со множеством людей. Академия подберет для тебя идеального человека — того, кто будет знать, что ты — особенная. И тогда вы сможете целоваться до бесконечности.

Я улыбаюсь, но уголки рта Леннон Роуз опускаются вниз.

— Но… но что же будет с Марчеллой и Бринн? — спрашивает она и, выпрямившись, высвобождается из объятий Сидни.

— Что ты имеешь в виду? — отвечаю я.

— Они любят друг друга. Они хотят целоваться друг с другом до бесконечности. Так что… когда мистер Петров будет подбирать для них место после окончания академии…

Я чувствую, как что-то сдавливает мне грудь еще до того, как ей удается закончить фразу.

Леннон Роуз всхлипывает и вытирает сопли.

— Что, если он отправит их к разным людям? Как же они смогут и дальше любить друг друга?

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу произнести ни слова. Покосившись на Сидни, я замечаю, что она тоже потрясена. Эта мысль никогда раньше не приходила нам в голову. В этой идее содержится противоречие. Она опасна.

— Леннон Роуз, — произносит Сидни после долгого молчания, — академия знает, что лучше для нас. Так что, может, они отправят Марчеллу и Бринн куда-то вместе. Кто знает? — Она заставляет себя улыбнуться. — Но это не нам решать.

Леннон Роуз кивает, словно слова Сидни перевешивают все, что она раньше слышала в ответ на этот вопрос. Я буквально вижу, как она пытается сдержать эмоции, свою чувствительность.

— Ты права, — соглашается Леннон Роуз, опустив глаза, — академия знает, что лучше для нас.

— Не задумывайся об этом слишком сильно, лад — но? — говорит Сидни и еще раз коротко обнимает ее, прежде чем отвести к двери. — Как сказал бы профессор, это плохо повлияет на твой цвет лица.

Леннон Роуз улыбается, плотно сжав губы, и отстраняется. Тихо пожелав нам спокойной ночи, она выходит из комнаты. Сидни смотрит на открытую дверь, постукивая пальцем по нижней губе.

— Она не перестанет об этом думать, — произносит Сидни через несколько секунд.

— Завтра ей станет лучше, — говорю я, подходя к ней. — Наутро всегда легче.

Мы с Сидни переглядываемся, а потом я обнимаю ее, и некоторое время мы так и стоим, обнявшись.

Я выхожу в коридор, но тут же замечаю, что кто-то стоит рядом с моей комнатой. Смотритель Бозе улыбается мне, держа в руках стакан воды и маленький бумажный стаканчик с моей вечерней порцией витаминов. Я вежливо улыбаюсь ему в ответ.

— Как твое колено? — спрашивает он, когда я подхожу, даже не посмотрев на него.

— Уже лучше, — отвечаю я. — Спасибо, что спросили.

Он кивает. Я вхожу в свою комнату, а следом за мной и он. Затем он закрывает дверь.

— Позволь кое-что у тебя спросить, Мена, — произносит он, пристально изучая выражение моего лица. — Тот парень, с которым ты говорила на заправке, — ты знаешь его?

Вопрос застает меня врасплох.

— Конечно, нет, — отвечаю я. — А что?

— Не важно. — Он подходит к прикроватному столику, ставит на него витамины и воду. — Наверное, его просто околдовала твоя красота. Или ты привлекла его, так или иначе… — Он пожимает плечами, словно это не важно, скользит взглядом по моей пижаме, осматривая меня с головы до ног.

Что-то в том, как он это делает, заставляет меня почувствовать стыд, и я опускаю глаза, скрестив руки на груди, хотя нас приучают держать их ровно.

— Что ж, спокойной ночи, Мена, — говорит смотритель. Он подходит ближе, нависая надо мной, и наклоняется, целуя меня в лоб сухими губами. — Увидимся утром, — бормочет он.

После его ухода я так и стою еще несколько секунд, обхватив себя руками. Затем я задумчиво поворачиваюсь к столику. Рядом со стаканом воды стоит маленький бумажный стаканчик с витаминными капсулами — двумя розовыми и одной зеленой.

Каждый вечер академия выдает нам витаминный комплекс, подобранный в соответствии с нашими индивидуальными потребностями. Обычно мне дают одну розовую и одну зеленую. Но сегодня мне понадобилась дополнительная порция — видимо, из-за случая на заправке.

Тяжело вздохнув, я торопливо глотаю капсулы и ложусь спать.

Глава 6

Мне нравится утро. Другие девочки думают, что я тронулась умом из-за того, что я обычно улыбаюсь за завтраком и напеваю в душе. Только Леннон Роуз любит утро так же, как я, но Леннон Роуз вообще любит почти все.

Этим утром, потянувшись после пробуждения, я замечаю, что у порога лежит белая коробка с большим красным бантом. Мое платье.

Я тру глаза, сон еще не отступил до конца. Я никогда не запоминаю сны, но сегодня утром в мыслях мелькают отголоски чего-то непонятного — идеи, которую я никак не могу сформулировать. Что-то о розах. Но чем сильнее я пытаюсь ее ухватить, тем быстрее она ускользает. Когда она окончательно исчезает без следа, я еще раз смотрю на белую коробку.

По случаю дня открытых дверей мистер Петров предоставляет каждой девочке особое платье. Он заказывает их специально для нас. В каком-то смысле мне хочется выбрать платье самой — чтобы на нем было поменьше блесток, — но директор школы тщательно подходит к этому вопросу. Я благодарна ему за внимание к деталям.

Я встаю, одергиваю пижамные штаны и подхожу к коробке. Отношу ее к кровати, развязываю бант и осторожно снимаю крышку. Затем я разворачиваю упаковку и чувствую, как мои пальцы касаются ткани. Блестки острые. Я медленно вытаскиваю платье из коробки, тщательно следя за тем, чтобы оно не коснулась пола.

Оно восхитительно. Белое длинное платье с блестками, которые радужно переливаются. Облегающее, с глубоким вырезом. Оно идеально мне подойдет, потому что у академии есть мои мерки, но сейчас, когда я держу его в руках, оно кажется мне тяжелым. Я кладу его поверх коробки, не меряя, и направляюсь в ванную, чтобы переодеться для занятий бегом.

Наши утренние пробежки не так уж плохи — по большей части они нам нравятся. Мы проводим время на свежем воздухе, укрепляя мышцы и разминая ноги. Но лучше всего в пробежках то, что, раз уж мы все равно находимся за железным забором, смотритель не следит за нами. Эти занятия — один из немногих моментов, когда за нами никто не наблюдает.

Хотя я надела свой самый теплый спортивный костюм, а налобная повязка прикрывает уши, холодный ветер бьет в лицо. Остальные девочки уже вышли наружу раньше меня. Я встаю рядом с ними и вижу, как изо рта вылетают облачка пара, когда мы заворачиваем за угол здания. Ночью и утром здесь, в горной части Колорадо, всегда холодно. Весна не исключение.

Мы добегаем до боковой стены здания академии, на которой нет ни окон, ни дверей. Просто кирпичная стена. Сидни бежит рядом со мной, и вдруг она внезапно хватает меня за руку так, что я спотыкаюсь и останавливаюсь. Я уже собираюсь спросить у нее, все ли в порядке, но тут же замечаю, что она высматривает что-то за деревьями. Я пытаюсь проследить за ее взглядом.

Ни малейшего движения — только иногда листья колеблются на ветру.

Остальные девочки пробегают мимо нас — они очень серьезно относятся к своему результату. Сидни делает шаг в сторону зарослей, и я встаю рядом с ней.

— В чем дело? — спрашиваю я. — Что не так?

Сидни снова поворачивается ко мне, едва сдерживая улыбку, в ее глазах горит предвкушение непослушания.

— Быстро, — говорит она, берет меня за руку и тащит к забору, пока остальные девочки не замечают нашего исчезновения.

Она протискивается между стальной решеткой и разросшимся кустарником, который оплел прутья, образовав свод.

Мое сердце быстро колотится от волнения — я не знаю, что у Сидни на уме. Я оглядываюсь на остальных девушек. Они уже завернули за угол, так что у нас есть примерно пять минут.

Сидни берет меня за плечи, и я еще раз спрашиваю, что она задумала. Вместо ответа она смачивает ладонь слюной и приглаживает мои растрепавшиеся волосы. Я хлопаю ее по руке, но она настроена решительно. Она отводит меня в сторону и заставляет встать так, чтобы меня не было видно за кустами. Когда она заканчивает меня прихорашивать, я смотрю на нее, уперев руки в бока.

— Пожалуйста, Сидни, — говорю я. — У меня уже голова болит.

Это действительно так, я чувствую легкую боль где-то за левым глазом — наверное, из-за дополнительной капсулы, которую я приняла прошлым вечером. Ведь все остальное было как обычно. Время от времени такое случается, если мы принимаем слишком много витаминов. Я сообщу врачу.

Лицо Сидни озаряет сверкающая улыбка.

— Ты тут не одна, — заявляет она и показывает мне за спину.

Я растерянно разворачиваюсь и замечаю, что кто-то прячется за кустами. Я вскрикиваю, но, прежде чем успеваю по-настоящему испугаться, этот человек делает шаг вперед.

Джексон.

Он выглядит потрясенным, и это неудивительно, учитывая, что ему пришлось прятаться в кустах за забором нашей школы.

Я снова поворачиваюсь к Сидни.

— Как ты узнала, что он…

— Я заметила его сегодня утром. — Она нетерпеливо машет Джексону рукой.

Я смотрю на него, и он подходит ближе.

— Ты в порядке, — с заметным облегчением произносит он. — Я зашел тебя проведать. И я, ну… еще я принес тебе конфет.

Он протягивает мне пластиковый пакетик.

— Они сильно помялись, и Квентин съел минимум половину, но кое-что осталось. Подумал, тебе захочется попробовать. Ну, знаешь, если ты еще жива. А ты жива, к счастью.

Он прикрывает глаза, словно извиняясь за болтливость. Затем проводит по лицу рукой и смущенно улыбается мне. Сидни наклоняется вперед.

— Ты отлично справляешься, Джексон, — одобрительно говорит она.

Он благодарит ее, и наши взгляды встречаются. Он просовывает пакет между прутьями ограды, чтобы я смогла взять его. Но тут Сидни показывает на спрятанный за кустами участок ограды, где ржавый металл треснул и получился проем, достаточный, чтобы я могла через него проскользнуть. Сделав это, я нарушу сразу несколько правил, и я сильно сомневаюсь, вспоминая предупреждение Антона: «В следующий раз веди себя достойнее».

Но в то же время было бы невежливо оставлять Джексона стоять там в одиночестве, даже не выяснив, ради чего он проделал такой путь. Протискиваясь между прутьями, я чувствую всплеск адреналина.

Оглядываюсь назад, и Сидни напоминает мне, что нужно быть осторожной. Я слышу отзвуки голосов других девушек — они уже бегут в нашу сторону.

— Увидимся через пятнадцать минут, — произносит она, подмигнув мне. Быстро попрощавшись с Джексоном, она устремляется прочь и присоединяется к остальным.

Мы с Джексоном на пару метров отходим от забора, в заросли, чтобы нас не заметили. Сердце яростно колотится. Мы находим несколько густо разросшихся кустов, а за ними — бревно, на которое можно присесть. Оно сыроватое, но мне все равно. Когда Джексон садится рядом со мной, дерево поскрипывает. Я замечаю ссадины у него на руке и несколько отметин на кожаной куртке.

— Ты поранился, — озабоченно говорю я.

Не касаясь кожи, я провожу кончиком пальца вдоль одной особенно длинной царапины у него на ладони. Теперь, когда я обратила внимание на его ссадины, Джексон осматривает их.

— Уф. Ну да. Эти леса жутко неприветливые. Не лучшее место для школьных прогулок.

— Мы никогда туда не ходим, — отвечаю я, подняв взгляд на кроны деревьев. — И, честно говоря, мне трудно поверить, что ты там был. — Искоса посмотрев на него, я замечаю, что от моего взгляда у него перехватывает дыхание. — Ты и правда думал, что я умерла?

— Нет, — отвечает он. — Не всерьез. Ну, в каком-то смысле да, поэтому я и зашел тебя проведать. Я пробирался через эти леса, и все ради того, чтобы упереться в непреодолимый забор — по крайней мере, мне он таким показался, — а потом увидел, как бегут твои друзья. Я понадеялся, что они не примут меня за убийцу с топором. К счастью, Сидни узнала меня и жестами показала, что нужно подождать. И это было… — он немного подумал, — двадцать минут назад.

— Ты так долго тут ждешь?

— Дольше. — Его глаза расширяются. — Это был не слишком продуманный план.

Я смеюсь. Он протягивает мне пакетик с конфетами. Я вежливо благодарю его и выбираю кислые леденцы, а он берет шоколадные Hershéys Kisses.

— Итак… — говорит он, — если ты не против, может, расскажешь мне, что это у вас тут за хренова школа?

— Что ты имеешь в виду?

— Что я имею в виду? — удивленно повторяет он. — Это место принадлежит технологической компании, по крайней мере в прошлом принадлежало. Не говоря уже о том, что какой-то козел схватил тебя и уволок из магазина. Он вытащил тебя оттуда. Мне следовало бы попытаться остановить его.

Я смущена тем, что он снова упомянул мое недостойное поведение.

— Я проявила непослушание, — тихо отвечаю я, разворачивая конфету.

Я внезапно осознаю, что снова кручу что-то в руках, не зная, куда их деть, и снова уделяю Джексону недостаточно внимания.

Он смотрит на меня, и я чувствую тревогу в его взгляде.

— Кто твои родители, Мена? — спрашивает он. — Почему ты здесь? Уверен, что есть и другие школы, которые хотят «сделать девочек снова великолепными» или обещают еще какую-то хрень, в которую верят люди, но зачем сидеть в такой изоляции? Почему ты именно здесь?

Его вопрос удивляет меня.

— Потому что это один из самых лучших пансионов в стране. Исчерпывающее обучение светскому этикету. Элитная школа.

— Ладно… — соглашается он, явно не особо впечатлившись. — А твои родители? Их не беспокоит, что какой-то мужик тебя так хватает?

— Если я это заслужила — не беспокоит. Мои родители доверяют академии. И они очень умны. Мой папа руководит юридической фирмой, а мама занимается благотворительностью. В будущем она планирует участвовать в выборах.

Глядя куда-то в сторону, Джексон водит ботинком по траве.

— Ну да, ясно. Если она считает, что ты этого заслуживаешь, фиг ей, а не мой голос.

Не знаю почему, но я улыбаюсь. Мне почему-то нравится, как он себя ведет, нравится его резкость. Будто он говорит именно то, что думает. Заметив мою улыбку, он тоже смеется.

— Я выждал день, понимаешь ли, — добавляет Джексон. — Я беспокоился о тебе, не мог решить, что делать. Сначала я чуть не поехал за автобусом. Но Кви меня отговорил. Сказал, что нужно продумать план. Но я не мог ждать так долго, так что… вот я и явился. Ну, хоть какой-то план, а?

Я ценю его заботу. Он беспокоится обо мне иначе, чем академия. Кажется, для Джексона не важны мои манеры, прическа или макияж — он ни разу даже не упоминал о них.

— По-моему, хороший план, — говорю я и протягиваю ему пакет с конфетами. Он облизывает нижнюю губу, а затем достает еще одну шоколадку.

Хотя сначала я не могла решить, как мне лучше себя вести, непринужденные манеры Джексона помогают мне расслабиться. Солнце проникает сквозь облака и листву, освещая траву у моих ног. Я пересаживаюсь так, чтобы моя кроссовка попала в пятно света. Я всматриваюсь в лес, слушаю чириканье птиц. Тут и правда очень мирно.

— Не против поцелуя? — спрашивает Джексон.

Жар обжигает мое лицо, и, повернувшись к Джексону, я вижу, что он протягивает мне маленькую шоколадную конфету в серебристой обертке. Он улыбается, заметив мое смущение.

— Спасибо, — говорю я и беру конфету из его пальцев.

Джексон смотрит в сторону академии, на ее каменный фасад. Задерживается взглядом на зарешеченных окнах.

— Так значит, теперь там школа, — произносит он. — На вид здание не сильно изменилось, знаешь ли, разве что на дороге тот устрашающий знак поставили. С тем же успехом могли бы нарисовать на нем череп и кости.

— Погоди, — я распрямляю спину, — ты бывал тут раньше?

— Ага. Не в самом здании, а рядом. Еще до того, как тут все заросло. До того, как поставили забор.

— А когда в последний раз ты тут был? — восхищенно спрашиваю я.

Мысль о том, что Джексон раньше бывал в академии, приводит в меня в восторг. Внезапно кажется, будто у нас много общего, хотя на самом деле, вероятно, это не так.

— Четыре года назад. — Он старается не встречаться со мной взглядом. — Когда мне было четырнадцать. Я часто убегал из дома. Честно говоря, я натворил немало всякой хрени. Обычно я ночевал у Кви, но иногда его родители начинали беспокоиться, и тогда я понимал, что пора на время исчезнуть. Сделать вид, что я возвращаюсь домой. Вместо этого я находил старые здания или места, где можно поставить палатку. Но в итоге родители всегда выслеживали меня. Под конец дошло до суда. Меня приговорили к общественным работам, и я провел сотню часов — не преувеличиваю, — подбирая мусор на шоссе.

— А почему ты убегал из дома? — спрашиваю я.

Меня изумляет сама идея, что можно прятаться от родителей. Это кажется таким… неуважительным.

— Мой папа, — отвечает Джексон. — Мой папа был полным… — Он замолкает и снова смотрит на школу. — Мы не ладили, — поправляется он. — У нас были разные ценности. И мне не нравилось, как он обращался с моей матерью.

— А сейчас?

Джексон бросает на меня мимолетный взгляд и долго молчит, прежде чем ответить.

— А теперь нас осталось только двое, так что у нас нет выбора.

— Двое?

— Мама умерла, — поясняет он, нервно сглотнув, словно у него перехватило дыхание. — Ее не стало три года назад, и папочка быстро протрезвел.

Внезапно я чувствую укол боли в сердце. Никто из моих знакомых никогда не умирал.

— Мне так жаль.

— Верю, — отвечает он, поежившись. — И я понятия не имею, зачем я тебе только что это рассказал. Это было глупо. Прости.

Он отводит взгляд. Такой ранимый. С выражением боли на лице. Он явно не хочет об этом говорить.

Мы сидим молча и едим конфеты. Мы молчим, но при этом не чувствуем неловкости. Когда Джексон снова поворачивается ко мне, его лицо смягчается.

— Так что насчет тебя? — снова спрашивает он. — Ты здесь уже восемь месяцев. Как часто тебя отпускают домой?

— Никогда.

— Что? Ты просто… остаешься здесь?

— Да. Мы постоянно живем здесь. У нас интенсивная программа.

— Ты часто выбираешься наружу?

— Я? Нет, никогда. Но когда мы на территории школы, за нами следят не так усердно, как во время экскурсий.

— Но если вы не выбираетесь на волю, что же вы делаете? Я имею в виду в свободное время.

— Мы с девочками много болтаем, — отвечаю я. — Рассказываем истории. Делимся слухами. Иногда о мальчиках. — Я улыбаюсь.

— О мальчиках? — повторяет он, словно это что-то возмутительное. — Во множественном числе? Вы часто тут видите мальчиков?

— Ни одного. Поэтому мы о них и болтаем.

Он смеется.

— Я попаду в список?

— Уже попал, — серьезно говорю я. — Мы строили о тебе всякие предположения. Мне так не терпится рассказать им все, что я о тебе узнала. Ты восхитителен.

Джексон вздрагивает.

— Мена, могу я тебя кое о чем попросить?

Я утвердительно киваю.

— Не могла бы ты… я хочу сказать, не могла бы ты не рассказывать своим подругам всю эту историю о моей маме? — просит он. — Ни слова об этом, ладно? Это вроде как личное.

Я об этом не задумывалась, но его просьба мне понятна. Я не стану врать девочкам, но могу просто об этом не упоминать.

— Я не буду им рассказывать, — обещаю я, и Джексон благодарно улыбается.

Мы немного молчим, а потом он внезапно поворачивается ко мне, будто что-то вспомнив.

— Я хотел спросить, — говорит он, вынимая телефон из кармана. — Ты не против, если я буду тебе звонить? Мне… нравится говорить с тобой. Слушать твои рассказы о школе. К тому же это поможет мне спать спокойно, ведь я буду знать, что ты в безопасности, хоть и за решеткой.

— Личные телефоны запрещены на территории школы, — сообщаю я. — У нас есть только общий телефон в коридоре.

— Электронная почта?

Я отрицательно качаю головой.

— У нас нет компьютеров.

— Вот отстой, — бормочет Джексон, убирая телефон в карман. — Так странно, учитывая, что тут когда-то была технологическая компания. — Он обдумывает это утверждение. — Но кто знает? — добавляет он. — Несколько лет назад правительство пыталось лишить всех доступа в интернет — столько усилий, чтобы поставить информацию под контроль. Помнишь?

Я не отвечаю, чтобы не упоминать, что дома у меня тоже не было компьютера.

Джексон качает головой.

— Было жутковато. — Он бросает взгляд на школу. — К счастью, это продлилось недолго. Но, может, из-за этого «Инновации» переосмыслили свои приоритеты. Больше никаких сборочных линий. Теперь они специализируются на девушках.

— И садоводстве, — добавляю я, кивая на теплицы. — Мы выращиваем самые красивые цветы.

Джексон смотрит на меня и улыбается.

— Хотя я уверен, что это весьма прибыльно, — произносит он с легкой усмешкой, — готов предположить, что обучение здесь стоит немало. Ну, знаешь, раз уж это место такое «элитное». Интересно, как они выбирают, каких девушек взять.

В первый день в школе мистер Петров рассказал нам, как устроен отбор. Он говорил, что он вместе с учителями разъезжает по всей стране, выискивая девочек с идеальным сочетанием внешности и характера. Нас отбирают индивидуально, основываясь на этих чертах. Наши родители были очень рады. Но я не думаю, что эти критерии впечатлят Джексона, так что решаю о них не рассказывать.

Джексон снова расслабленно опирается на руки, откинувшись назад, и смотрит на академию.

— Знаешь, — говорит он, — держу пари, что где-то в здании еще сохранилось старое оборудование. Тебе стоит иногда заглядывать в шкафы. Может, что-то найдешь.

— Я не могу так поступать, — отвечаю я, наморщив нос.

Он отправляет в рот очередную конфету.

— А я бы стал, — с легкостью возражает он.

Ни тени вины. Он смотрит на меня, и мы оба улыбаемся.

Он так не похож на мужчин, которых я видела в академии, и даже на тех, кого видела до того, как попала сюда. Обычно общение с людьми для меня — это тщательно отрепетированный танец, которого от меня и ожидают. Джексон — полная противоположность слову «отрепетированный». Он непосредственный и непредсказуемый.

— Ты восхитителен, — сообщаю я ему. — Ты ехал сюда целый час, имея лишь непродуманный план, просто чтобы проведать меня. Ты ругаешься и сбегаешь из дома. Ты даже чуть не подрался со смотрителем на заправке.

— Я стараюсь облажаться при любой удобной возможности.

— У тебя неплохо выходит, — говорю я, и он смеется, услышав эти слова.

Джексон достает еще одну конфетку и медленно разворачивает обертку. Я наблюдаю за его движениями.

— Ты левша?

Словно удивленный вопросом, он смотрит на свою раскрытую ладонь.

— Да. А ты?

— Нет. Я никогда раньше не встречала левшей.

— Похоже, ты не так уж часто встречаешься с новыми людьми, Филомена. — Он протягивает мне руку, и, не успев задуматься, я беру его ладонь в свою, ощущая, какая у него шершавая кожа. Мне нравится, как она царапает мою ладонь, нравится этот контраст.

Джексон поднимает темные глаза, и некоторое время мы просто смотрим друг на друга. Внезапно я ощущаю, как что-то сжимает грудь, становится трудно дышать — раньше со мной такого никогда не случалось. Джексон снова облизывает нижнюю губу, а затем медленно убирает руку. Он поворачивается на шум — бегущие девочки приближаются, огибая здание, — вероятно, это последний круг.

— Думаю, мне пора возвращаться, — говорю я, поднимаясь на ноги.

Джексон подводит меня к решетке, и мы замираем у стальных прутьев. Мне жаль, что я не могу пробыть здесь дольше, но я ценю хотя бы то время, что у нас было.

— Сегодня вечером — день открытых дверей, — сообщаю я ему. — Он продлится допоздна, так что завтра у нас не будет утренней пробежки. Но… в воскресенье я снова буду здесь. Вдруг ты тоже окажешься поблизости.

— В этой горной глуши, черт знает где? — спрашивает он. — Ага, конечно, обязательно приду. Кроме того, у нас еще остались конфеты.

Он поднимает пакетик.

Я смеюсь. Я слышу топот кроссовок по земле — девочки бегут вдоль здания, приближаясь. Сидни держится позади остальных.

— Тогда увидимся в воскресенье, — говорю я. — И не забудь конфеты.

Он улыбается, а затем кивает мне на прощание. Я поворачиваюсь, снова пробираюсь в дырку в заборе и присоединяюсь к остальным, чтобы вместе с ними завершить утреннюю пробежку.

Глава 7

Завершив пробежку вместе с остальными девочками и направившись к двери, я замечаю, что смотритель Бозе пристально наблюдает за нами.

Я едва не спотыкаюсь, испугавшись, что меня застали за нарушением правил, и вижу, как в глазах Сидни мелькает тот же страх. Но смотритель просто взмахивает рукой, поторапливая нас. Он никогда не позволяет нам отклоняться от расписания.

Я стараюсь держаться от него подальше, чтобы он не почувствовал запаха сладостей в моем дыхании. Пройдя мимо него, мы с Сидни с облегчением переглядываемся и расходимся по комнатам, чтобы приготовиться к урокам.

Идя по коридору, мы пропускаем остальных девочек вперед, и Сидни берет меня под руку.

— И как тебе Джексон? — тихо спрашивает она, наклонив ко мне голову.

— В воскресенье он придет снова, — отвечаю я, ощутив укол беспокойства и восхищения.

Я не хочу, чтобы меня поймали на непослушании дважды за неделю, чтобы мое поведение корректировали снова. Но мне понравилось слушать Джексона и понравилось, что он слушал меня.

Мне хочется узнать, что думает Сидни, и я пересказываю ей все, что Джексон рассказал мне, но ничего не говорю про его семью. Мы обсуждаем, как он пробирался через лес, как несовершенны его манеры, как мы держались за руки — пусть даже всего лишь несколько секунд. Как он беспокоился за меня, спрашивал обо мне. Думаю, это впечатляет ее сильней всего. Мы поднимаемся на наш этаж, и Сидни демонстративно выдыхает.

— Думаю, тебе не следует упускать такой шанс, — говорит она. — Только проследи, чтобы в воскресенье он не попытался совершить ничего неподобающего. Пусть у него грубые манеры, но ты должна идеально следовать своим. Иначе у него сложится о тебе неверное представление.

Она права. Правила нужны, чтобы защитить нас. Я клянусь ей, что буду осторожна, перекрестившись, чтобы показать, насколько я серьезна. Сидни фыркает от смеха, и мы расходимся, чтобы подготовиться к урокам.

Принимая душ, я по-прежнему ощущаю вкус сладостей на языке. Я особенно тщательно брею ноги, увлажняю кожу, высушиваю волосы феном. Не хочу заниматься всем этим непосредственно перед приемом.

Сегодня вечером нам нужно выглядеть идеально. Директор проверит нас перед выходом и скажет, что нужно исправить, если понадобится. Обычно ему нравится, чтобы на официальных мероприятиях волосы у меня были собраны в хвост, так что я укладываю их именно так, оставляя несколько прядей, обрамляющих лицо. Ему нравится, когда у Сидни волосы прямые или уложены крупными волнами, а у Леннон Роуз волосы всегда распущены и небрежно уложены. Есть и другие «инструкции» — так мы их называем, — и наша задача соответствовать им или даже превосходить ожидания.

Надев форму и нанеся необходимый макияж (тональный крем, румяна, подводка для глаз, тени, помада, тушь), я направляюсь на утренние занятия. Профессор Пенчан на уроке скромности и приличий рассказывает об осанке, а профессор Левин на уроке современного этикета учит нас писать приглашения на прием, используя день открытых дверей в качестве примера. Раньше мы уже несколько раз делали приглашения, почти такие же, но мне нравится писать фломастерами, так что я не против.

На уроке светского этикета мы снова читаем про Федеральный цветник. Профессор Алистер говорит, что нам нужно усвоить, насколько важны красивые вещи, так что мы просто повторяем эту тему снова и снова.

Урок тянется медленно, и я принимаюсь смотреть в окно, на утренний туман, в сторону леса. Он очень густой и занимает несколько акров между нами и дорогой, разросшийся кустарник постепенно поглощает нашу ограду. Я задумываюсь о том, что однажды он, может быть, поглотит всю школу, лоза заберется в окна, разобьет стекла и оплетет решетки.

Но потом я представляю, как Джексон пробирался через лес сегодня утром, пытаясь добраться до меня, запутавшийся и добродушный. Я улыбаюсь и подпираю подбородок ладонью.

— Филомена! — окликает меня профессор Алистер.

Вздрогнув, я поднимаю взгляд и обнаруживаю, что он ждет моего ответа.

— Простите, что вы спросили? — переспрашиваю я.

Он вздыхает и постукивает указкой по белой доске.

— Когда был создан Федеральный цветник? — спрашивает он, вероятно во второй раз.

— Три года назад, — отвечаю я, чувствуя, как под взглядами остальных учениц меня охватывает жар.

— А почему? — продолжает профессор Алистер.

— Потому что прекрасные вещи нужно сохранять, — заученно повторяю я. — Возносить на пьедестал. Цветы — это образец, которому нужно подражать. Только прекрасные вещи имеют ценность.

— Великолепно, — кивает он, окидывает меня взглядом, а затем снова поворачивается к остальным, чтобы продолжить урок.

Я снова подпираю подбородок рукой и принимаюсь смотреть в окно.

После волнующего и восхитительного случая вчера на заправке и еще одного волнующего и восхитительного случая сегодня утром я с трудом могу сосредоточиться на уроке, мои мысли постоянно крутятся вокруг леса и приключений. Сидни приходится дважды пинать мою ногу на уроке, и я пропускаю мимо ушей поучения об этикете телефонных разговоров. Но ведь я их уже слышала. Они обращаются с нами так, будто мы забываем все, как только выходим из класса. Хотя на самом деле мы — превосходные ученицы.

Продолжая анализировать свое сегодняшнее общение с Джексоном, я осознаю, что оно вообще не соответствует тому, чему нас учат в академии. Это противоречие, и мне нужно его прояснить.

Я поднимаю руку, и профессор Алистер удивленно обращает взгляд на меня.

— У меня есть вопрос об этикете, — говорю я, и несколько девочек смотрят на меня. — О личном общении.

Профессор кивает, разрешая мне продолжать.

— Когда я с кем-то разговариваю… — начинаю я, тщательно подбирая слова. — Если мужчина разговаривает очень небрежно, допустимо ли отвечать ему тем же?

— Разумеется, нет, Филомена, — отвечает он. — Если ты разговариваешь с мужчиной, твоя задача — быть приятной в общении и отвечать его потребностям. Если ты демонстрируешь дурные манеры, он может решить, что ты не стоишь его времени.

У меня падает сердце. Вдруг я разговаривала с Джексоном слишком небрежно? Если это так, он может и не вернуться в воскресенье.

— И это хороший урок для вас, — продолжает профессор, обращаясь ко всему классу. — Вы всегда должны демонстрировать свое наилучшее поведение — мужчина будет ожидать этого от вас. Вы — лучшие девушки, которых способно воспитать наше общество. Вы представляете Академию инноваций. Ведите себя соответственно.

Некоторые девочки кивают, но я нервно откашливаюсь, сожалея о своем прошлом поведении. Последние два дня я чувствовала себя растерянной, совершала ошибки, которых раньше никогда не делала. Я должна вести себя лучше.

Сегодняшний последний урок — основы знаний, и я рада этому. Сегодня у нас математика, и мы добираемся до более сложных тем — осваиваем вычисления с дробями, которые нам нужны, чтобы рассчитывать компоненты кулинарных рецептов или состав почвы для растений.

Хотя Академия инноваций — учебное заведение, у нас есть собственный сад, где мы выращиваем гибридные цветы, а также растения, из которых делают наши соки и витамины. Аннализа говорит, что преподаватель садоводства — профессор Дрисколл — сказал ей, что академия надеется развивать и распространять эти составы. Он сказал, что они станут отличным свидетельством их успеха.

Аннализа, сидящая на другом конце класса, улыбается мне. Все мы сегодня настроены на учебу, но это ненадолго — до конца месяца у нас больше не будет математики.

«Не задумывайтесь слишком сильно — это вредно для вашей внешности», — говорит профессор Словски на уроке общих знаний по меньшей мере раз в неделю, словно это наша дежурная шутка. Но каждый раз, когда он это произносит, мы словно сникаем. Мы жадно стремимся к знанию, но не хотим, чтобы на нас сказывались побочные эффекты.

Двадцать минут спустя, когда урок заканчивается, нам велят пообедать и приготовиться к вечернему приему. После четырех начнут приходить родственники и спонсоры, а обед подадут около пяти. Нам дают салат, хотя мы бы предпочли жесткую, словно резина, курицу с картошкой. Однако от слишком сильных изменений в рационе, как нам сказали, начнет тошнить. Но от нескольких конфет хуже не станет — в этом я убедилась.

Я машу рукой Сидни, когда она выходит из своего класса, и мы вместе направляемся обедать в столовую. Наши салаты и сок уже на столах, и мы с Сидни садимся рядом. Леннон Роуз улыбается, когда мы присоединяемся к ней и остальным девушкам.

Бринн тут же начинает рассказывать нам о платье, которое наденет на прием — светло-сиреневое, потому что мистер Петров считает, что этот цвет идет ей больше всего. Бринн кажется, что он плохо сочетается с ее волосами, но директору школы лучше знать.

— А мне опять дали черное платье, — разочарованно говорит Марчелла. — Я надеялась, что на этот раз будет красное. Антон сказал…

— Можно я здесь присяду? — Вопрос застает нас врасплох.

Подняв взгляды, мы с удивлением обнаруживаем, что рядом с нашим столом, вежливо улыбаясь, стоит Валентина Райт.

Валентина одета в обычную форму, на ней белые носки и черные туфли, а волосы повязаны бантом. Она идеально держит осанку, и все-таки… что-то с ней не так. Какое-то резкое отличие, едва заметное, но ощутимое. Это озадачивает, и я, нахмурившись, пытаюсь понять, в чем же причина.

Марчелла отодвигается, чтобы освободить за столом место для Валентины, а остальные девушки с любопытством наблюдают. Валентина никогда не садилась с нами раньше. Она устраивается прямо напротив меня и берет себе салат. Я продолжаю рассматривать ее. У нее светлая и чистая кожа, только у уголка глаза виднеется маленький порез — синеватый и едва заметный, другие, может, даже и не заметят — словно след от булавочного укола.

Валентина благодарит нас, что позволили ей присоединиться, и принимается за еду. Она больше ничего не говорит, но что-то явно не так. Прежде всего, почему вообще она села с нами? Я наклоняюсь над столом, поближе к ней.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я.

Валентина замирает, глядя на листик салата, который подцепила вилкой, а затем поднимает голову.

— Я чувствую себя хорошо, — механически отвечает она. — Антон смог помочь мне проработать мои проблемы. Мы завершили терапию контроля побуждений, и он предложил мне методики, которые помогают мне справиться. Сейчас я справляюсь на сто процентов. — Она улыбается. — Он мной очень гордится.

Беспокойно поерзав на месте, Сидни поворачивается ко мне. Но я продолжаю наблюдать за Валентиной. Она поднимает вилку и невозмутимо принимается жевать салат. Все сидят тихо, а потом Аннализа нетерпеливо вздыхает.

— Что случилось с тобой в автобусе? — спрашивает она у Валентины. Ты намеренно не подчинялась смотрителю. О чем ты вообще думала?

Валентина прожевывает и глотает салат, промокает уголки рта салфеткой и только потом поднимает на нас взгляд.

— Я проявила непослушание, — просто отвечает она. — Я сожалею о выборе, который тогда совершила. Но Антон смог помочь мне проработать мои проблемы. Мы завершили терапию контроля побуждений, и он предложил мне методики, которые помогают мне справиться, — повторяет она, словно произносит это впервые. — Сейчас я справляюсь на сто процентов. — Она улыбается. — Он мной очень гордится.

Аннализа, побледнев, смотрит на меня. Заученный ответ Валентины отпугивает нас, и мы прекращаем расспросы. После терапии контроля побуждений ученицы обычно сидят отдельно и ведут себя тихо — по крайней мере, какое-то время. Я никогда раньше не замечала подобных изменений в поведении. Валентина кажется погруженной в себя, более сдержанной.

В конце концов, мы никогда раньше не спрашивали у других девушек, за что именно их отправили на терапию контроля побуждений. Мы принимали последствия, считая их заслуженными, и двигались дальше. Возможно, наш вопрос оказался слишком личным. Нам следовало бы придерживаться школьных правил насчет того, что девушкам после терапии нужно больше личного пространства, даже если Валентина сама почему-то решила сесть с нами.

Чтобы заполнить паузу, Бринн начинает снова разговаривать о платьях, и остальные девочки с облегчением присоединяются. Но я не перестаю думать о том, как изменилось поведение Валентины, наблюдая за тем, как она ест. Тихо и мирно.

Обратив взгляд на учительский стол, я замечаю, что вместе с преподавателями сидит и смотритель Бозе.

Он наблюдает за нами. Его внимание почему-то пугает меня, словно он наблюдал за мной все это время, а я заметила это лишь сейчас. Чтобы он не счел меня неблагодарной, я киваю, благодаря его за заботу, и он подчеркнуто медленно кивает мне в ответ. Я доедаю свой обед в молчании.

Вскоре нас отпускают с обеда. Аннализа и Леннон Роуз сегодня убираются в столовой, а остальные расходятся по комнатам, чтобы подготовиться к сегодняшнему приему.

Я иду вместе с Сидни, но по пути оглядываюсь на Валентину. У нее пустое, отсутствующее выражение лица. Но, заметив мой взгляд, она тут же улыбается. Я быстро оборачиваюсь и беру Сидни за руку.

–…и я пообещала Леннон Роуз, что сегодня помогу ей накраситься. — Сидни продолжает фразу, начало которой я не расслышала. — У меня есть синие тени, которые идеально подходят к ее платью.

— Я зайду к тебе до общего сбора, чтобы у тебя поучиться, — говорю я.

Сидни улыбается, отвечает, что мы увидимся позже, и удаляется в свою комнату. Когда дверь за ней закрывается, я поворачиваюсь к своей и подпрыгиваю от неожиданности, внезапно обнаружив, что осталась одна в коридоре с Валентиной. Она выжидательно стоит на месте, глядя на меня, и наклоняет голову набок.

— Недавно мне вспомнилась очень забавная история, — произносит она, и ее голос доносится словно издалека. — Помнишь, как однажды Аннализа попросила нас покрасить ее волосы желтой краской? Она сказала, что должна быть блондинкой, а не рыжей. Она ужасно расстроилась. Так что ты украла краски из кабинета рисования и перекрасила ее волосы. Получилось великолепно, а Антон разъярился на тебя.

— О чем ты? — спрашиваю я. — Такого… такого никогда не случалось.

Валентина улыбается.

— Тогда все было так замечательно, — добавляет она, не обращая внимания на мои слова. — Мне этого не хватает.

Я никогда не воровала краски и уж точно не раскрашивала волосы Аннализе. Наверное, Валентина еще не до конца пришла в себя после терапии контроля побуждений, и из-за этого у нее путаются мысли. Может, нам стоит сообщить Антону?

— Ладно, увидимся на приеме, — вежливо говорит Валентина.

Резко повернувшись, она направляется в свою комнату и с тихим щелчком закрывает за собой дверь.

Я еще некоторое время стою в коридоре, совершенно растерянная, слегка испуганная. Но вскоре это чувство уходит, и я решаю, что позже спрошу мнения Сидни, когда зайду к ней.

Кому: Антон Стюарт.

Тема: RE: Филомена Родес.

От кого: Алистер, Тобиас.

Сегодня, 1:05.

Согласно нашей договоренности, я обратил внимание на поведение Филомены во время урока. Она снова предавалась мечтаниям, а также задавала вопросы об общении с мужчинами. Хотя ее манеры кажутся сдержанными, я беспокоюсь за нее, в особенности после приступа, случившегося у Валентины Райт. Я не хочу, чтобы подобное повторилось снова.

Если ее мечтательность не пойдет на спад, я рекомендую использовать терапию контроля побуждений, чтобы избавить ее от этой вредной привычки.

Искренне ваш,Тобиас Алистер.

Данное сообщение может содержать информацию, которая защищена законом, является секретной, частной или каким-либо иным образом защищенной от раскрытия. Если вы не являетесь непосредственным адресатом данного письма, пожалуйста, обратите внимание, что любое распространение, копирование или передача третьим лицам данного письма находится под строгим запретом. Если вы получили данное письмо по ошибке, обязательно незамедлительно уведомите отправителя по телефону или перешлите электронное письмо обратно и удалите его со своего компьютера.

Глава 8

Одевшись, я иду в комнату Сидни, чтобы посмотреть, как она помогает Леннон Роуз накрасить глаза (Сидни отлично разбирается в косметике и идеально справляется с любыми инструкциями Леандры), но Леннон Роуз так и не появляется. Однако я все равно провожу немного времени с Сидни и жду ее, то и дело поправляя глубокий вырез платья, — кожа немного чешется от этой ткани.

Сидни наносит последние штрихи хайлайтера под бровями. Когда она заканчивает, мне представляется возможность рассказать ей про свой странный разговор с Валентиной. Она опускает кисточку и поворачивается ко мне, постукивая указательным пальцем по нижней губе.

— Светлые волосы? — спрашивает она, словно это удивляет ее сильнее всего. — Прежде всего, Аннализа никогда никому не даст коснуться ее волос. Тем более выпачкать их краской. И Валентина сказала, что была вместе с тобой?

— Она сказала, что это было очень мило, что ей этого не хватает.

— Странно, — бормочет Сидни.

— Я хотела спросить, может, нам нужно рассказать Антону? — говорю я. — Но, боюсь, у нее будут проблемы, ведь терапия контроля побуждений была совсем недавно. Может, ей нужно несколько дней, чтобы приспособиться. Как думаешь, что нам делать?

— Поговори с ней, — предлагает Сидни, повернувшись ко мне. — Спроси ее, что с ней такое. Она явно доверяет тебе. Иначе она не стала бы рассказывать тебе такие до жути непонятные, странные вещи.

Я смеюсь, но в итоге соглашаюсь с ней. Понятия не имею, почему Валентина делится своими странными мыслями именно со мной, но на это стоит обратить внимание. Может, есть какое-то простое объяснение.

Мы разговариваем еще несколько минут, а затем смотритель Бозе зовет нас в коридор. Мы с Сидни надеваем туфли на каблуках, последний раз смотримся в зеркало и направляемся на общий сбор. Леннон Роуз и Валентина выходят из комнаты Леннон Роуз, разодетые и накрашенные. Мне кажется странным, что они вместе. Особенно с учетом того, что Леннон Роуз избегает смотреть мне в глаза.

Смотритель Бозе быстро осматривает нас напоследок, а затем ведет вниз по лестнице — к актовому залу. Он улыбается Аннализе — на ней короткое розовое платье, во вкусе мистера Петрова.

«Всегда демонстрируй свои ноги, — советовал ей мистер Петров. — Они лучшее, что у тебя есть».

Но лично я считаю, что лучшее, что у нее есть, — ее улыбка. Очень теплая и манящая.

— Мои родители хотят обсудить планы после выпуска, — говорит Сидни.

Ее каблуки цокают по лестнице. Она бросает на меня восторженный взгляд.

— Дождаться не могу, когда встречусь со своими. Постарайся запомнить все как следует.

Она обещает, что так и сделает.

Мои родители никогда не обсуждали со мной, что будет после выпуска. Я понятия не имею, какие у них на меня планы. Однажды я даже разговаривала об этом с Антоном. Он заверил меня, что родители по-прежнему готовы вкладываться в мое образование, но решения, которые им приходится принимать, слишком важны, чтобы я в них участвовала. Еще он сказал, что нетерпеливость — плохая черта, и попросил меня не возвращаться к этим мыслям.

Большинство из нас выходят замуж и берут на себя заботу о прекрасных домашних хозяйствах. Под руку с мужьями мы появляемся на важных мероприятиях, заставляя супругов гордиться нами. А другими гордятся родители или кто-то еще, кого мистер Петров сочтет подходящим, чтобы ввести нас в общество.

Я не могу не задумываться о том, что таит в себе мое будущее. Но каждый раз, когда я пытаюсь его представить, я слышу, будто Антон говорит мне: «Не думай об этом», и мысли куда-то пропадают.

— Твои родители сегодня будут? — спрашивает Сидни.

— Нет, — отвечаю я. — Ева сказала мне, что их нет в городе.

Я снова чувствую оглушительное одиночество. Словно у меня нет никого родного. Ничего родного.

— Никогда заранее не знаешь, — говорит Сидни, взяв меня за руку. — Вдруг они решат тебя удивить.

Я кошусь на нее, ощутив слабый огонек надежды.

— Думаешь?

Пожав плечами, она легонько толкает меня.

— На месте твоей матери я бы не променяла эту встречу ни на что на свете.

Я улыбаюсь, благодаря ее за поддержку.

— Подходите сюда, девочки, — зовет смотритель Бозе, взмахом руки приглашая нас в коридор, ведущий в актовый зал. Там мы останавливаемся, выстроившись в ряд, и ждем.

Мы стоим молча и неподвижно. Некоторые ученицы поправляют волосы, чтобы они идеально ниспадали на их плечи, или облизывают губы, чтобы они стали еще более гладкими и блестящими. Ребекка Хант, стоящая где-то в начале, то и дело нервно поправляет платье спереди, ожидая появления директора.

Я слышу тихий гул голосов у меня за спиной: что-то… напряженное.

Оглянувшись через плечо, я с удивлением обнаруживаю, что Леннон Роуз, стоящая через пять человек от меня, разговаривает с Валентиной. Та выглядит безупречно в своем серебристом платье до пола. Ее волосы уложены в высокий узел. Но выражение ее лица не назвать ни мягким, ни покорным. Ее глаза сузились, и в них проглядывает ярость. Я не могу расслышать, что она шепчет, но вижу, как лихорадочно двигаются ее губы. Что бы она ни говорила, ее слова действуют на Леннон Роуз — та прерывисто дышит, обхватив себя руками.

Я отодвигаюсь от Сидни, готовая вмешаться, но откуда-то из начала строя раздается громкий хлопок. Повернувшись, я вижу, как к нам подходит мистер Петров. Леандра почтительно идет рядом с ним, скользя взглядом по нам. Я быстро возвращаюсь в строй, ожидая осмотра.

Мистер Петров и Леандра медленно идут мимо нас. Директор тщательно оглядывает каждую из нас, чтобы убедиться, что платья сидят идеально. Леандра наклоняется к Аннализе и вытирает немного румян с ее лица, поясняя, что это выглядит слишком дешево.

Затем они походят к Сидни, и мистер Петров одобрительно кивает, сообщая ей, что выбранный цвет отлично сочетается с ее кожей. На ее лице расцветает широкая улыбка. Однако Леандра касается бедер Сидни, словно измеряя их.

— Завтра обязательно явиться на утреннюю пробежку, — холодно произносит Леандра. — Ты в это платье еле помещаешься. Думаю, в тебе есть лишние полкило. Сидни, это неприемлемо. Ты же представляешь академию.

Улыбка Сидни тут же гаснет, и она опускает голову, извиняясь за свой вид. У меня сжимается желудок; мне казалось, что она выглядит восхитительно.

Мне приходится прилагать усилия, чтобы изобразить улыбку, когда директор с женой подходит ко мне. Сначала Леандра рассматривает меня, но я удивлена тем, что она не произносит ни слова. Вместо этого она всматривается в мои глаза. Это кажется мне почти агрессивным — то, как пристально она смотрит на меня. Будто что-то неслышно говорит мне.

Протянув руку, мистер Петров проводит пальцем по вырезу моего платья, рассматривая кожу. Когда он касается выреза, я чувствую, как по моей спине пробегает холодок.

— Оно на тебе восхитительно смотрится, Филомена, — произносит он, медленно отводя руку. — Рискну утверждать, что его можно сделать еще более открытым.

— Если вам будет угодно, сэр, — вежливо отвечаю я, хотя мне самой кажется, что платье и так слишком открытое. Мы одеваемся скромно, за исключением таких приемов. Мистер Петров говорит, это потому, что инвесторы хотят хорошенько рассмотреть нас, чтобы убедиться, что мы безупречны. Эта непоследовательность в том, как нам следует одеваться, повергает в растерянность — все-таки скромность или обнаженная кожа? Похоже, правила зависят от мистера Петрова, от его… предпочтений.

Директор переходит к следующей девушке, но Леандра задерживается еще на секунду, наблюдая за моей реакцией, выжидая.

Я стискиваю губы, словно выражая благодарность, но в ее лице мелькает разочарование, а затем она проходит мимо и присоединяется к своему мужу. Я чувствую некоторую растерянность и собираюсь сообщить об этом Сидни, но вижу, что она все еще расстроена тем, как оценили ее. Я решаю не портить ей настроение еще сильнее.

— Ах… — с нежностью в голосе восклицает мистер Петров.

Мы все оборачиваемся и обнаруживаем, что он, держа Валентину за руку, выводит ее из строя, чтобы показать всем. Он заставляет ее кружиться на месте, с восхищением рассматривая со всех сторон.

— А это, — объявляет он, — само совершенство.

Валентина кланяется так, что ее ниспадающее платье обнажает ложбинку между грудей. Мистер Петров неотрывно смотрит на нее, держа за руку.

Леандра наблюдает за ними, и ее лицо выражает явное удовольствие. Когда Валентина возвращается на свое место в строю, а мистер Петров направляется к Леннон Роуз, Леандра и Валентина тайком переглядываются. Обмен взглядами длится лишь секунду, долю секунды, а затем Валентина снова поворачивается вперед, как и все, и улыбается. Заметив меня, она приподнимает бровь. Вместо того чтобы выяснять, что еще странного она скажет, я смотрю мимо нее — на Леннон Роуз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть 1. Они приспособились, милые девочки
Из серии: Trendbooks thriller

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Девочки с острыми шипами предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Шоколадные конфеты фирмы Hershéys; Kisses — «поцелуи».

2

Лакричные конфеты; их выпускает один из самых старых производителей кондитерских изделий в США.

3

Red Hots — конфеты со вкусом корицы.

4

Конфеты с мятной начинкой в темном шоколаде.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я