Свет мой, зеркальце, скажи… (Александра Стрельникова, 2014)

Александра Стрельникова по профессии – журналист. Поэтому неудивительно, что в ее повестях и новеллах нередко в качестве героев выступают представители «второй древнейшей профессии», как еще называют журналистику. Автор пишет о том, что хорошо знает. В книге «Свет мой, зеркальце, скажи…» главная героиня повествования тоже журналистка. Она относится к поколению людей, чье детство и молодость пришлись на годы советской власти, а зрелость совпала с испытаниями и реалиями сегодняшних лет. Впрочем… В данном случае, это как раз то редкое совпадение, когда автор и герой неразделимы. В смысле достоверности жизни и стопроцентного «эффекта присутствия». Автору ничего не надо было придумывать. Потому что жизнь всегда богаче любого вымысла. Даже, если книга повествует всего лишь об обычной, как бы абсолютно «камерной», женской истории. Автор пытается осмыслить вечные вопросы человеческих взаимоотношений, вопросы профессиональной этики, карьеры, успеха. И, конечно же, любви. «Как любить и быть любимой – нельзя выучить, вызубрить, как теорему по геометрии. Это можно постичь душой, умом и сердцем. Или не постичь. Увы». И тогда… Или: «Мы выбираем, нас выбирают – как это часто не совпадает»… Почему?

Оглавление

  • ***

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Свет мой, зеркальце, скажи… (Александра Стрельникова, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Красивым и умным

женщинам посвящаю.

И, конечно же, моей

дочери Полине.

Обеденный перерыв только начался. Я вышла из «редакторской» и прошла через зал с умолкнувшими на часок шумными телетайпами, чтобы выйти на единственный балкон нашего заведения (офиса, как бы сказали сегодня).

В глаза мне сразу брызнуло майское солнце, на секунду заставив прищуриться. Я залюбовалась открывшимся взору видом любимой улицы Сумской с высоты третьего этажа. Манил в прохладу свежей зелени скверик, расположенный напротив театра «Украинской драмы» имени Тараса Шевченко.

Меня окликнул по имени и раскланялся знакомый фотокорреспондент, который проходил мимо и чуть притормозил шаг, поравнявшись с балконом. Я приветливо ему улыбнулась.

И сейчас помню то удивительное состояние души и ощущение зрелой молодости, так в унисон звучавшие с месяцем маем, который только-только разменял первую декаду:

Стояла я и слушала весну,

Весна о многом мне порассказала —

То громко, песней звонкою блеснув,

То голос свой до шепота снижала.

Она мне напевала про любовь,

Про молодость, и радость, и надежды,

Она всё то перепевала вновь,

Что мне мечты уж напевали прежде.

Да, в тот день, стоя на залитом солнцем балконе третьего этажа местного отделения «ТАСС», где тогда работала, я чувствовала именно то, что украинская поэтесса Леся Украинка вложила в эти строки. Весна в душе, весна в природе…

Всего лишь пару месяцев назад мне исполнилось двадцать шесть. Я была молода, здорова. Живы и здоровы были тогда еще мои родители. Да, повторюсь, я была молода, образованна: уже с дипломом. К тому же – талантлива и честолюбива (как же без этих достоинств в журналистике?) И еще, конечно же… обаятельна и привлекательна. А внешность для журналистки, как человека публичного, весьма немаловажна. Почти так же немаловажна, как и для актрисы, искренне считала я. Наивная тогда.

Казалось, жизнь улыбается мне. И одна из ближайших ее улыбок – отпуск, до которого оставалось меньше месяца. Меня ожидал город Сочи, в котором «темные ночи». Гостиница «Ленинград», что расположена прямо на морском берегу. Обжигающее дуновение отечественной экзотики и тропиков… А еще – прогулочный «ах, белый теплоход», который рассекает бирюзовые волны. И, конечно же, я плыву на нем: «Ах, белый теплоход, бегущая вода, уносишь ты меня, скажи куда»…

Радостно вздохнув, на «волне» таких приятных мыслей, я покинула балкон, процокав высоченными каблуками босоножек по телетайпному залу и пожелав приятного аппетита телеграфисткам, которые обедали провизией, принесенной из дома.

Сама же вышла на свою любимую центральную улицу города Харькова – Сумскую. И пошла вверх по ней в сторону сада Шевченко.

Какой-то молодой незнакомец присвистнул и подмигнул мне. Я невольно усмехнулась. Долго ему еще придется так свистеть и подмигивать, встречая на своем пути незнакомок-харьковчанок, каждая вторая из которых – симпатична, каждая третья – красавица…

(Ну, если говорить применительно к нынешнему времени, это всё равно, что навстречу мне тогда по улице Сумской шел весь первый состав ансамбля «Виагра», размноженный в геометрической прогрессии)…

До сих пор разгадываю эту загадку и не могу ее разгадать. Загадку о природной привлекательности украинок. Не пройдет и десятилетия, о красоте их заговорит мужская половина планеты всей. Правда, с привкусом той самой ложки дегтя в меде. Они будут признаны самыми красивыми… жрицами любви. Раз государству окажется ненужным такой роскошный генофонд нации, то почему бы представительницам его не распорядиться по своему усмотрению?

Ни о чем таком, естественно, тогда не думала. Я просто смотрела на обаятельные женские лица, попадавшиеся мне навстречу, и получала эстетическое удовольствие, созерцая естественную красоту, которой щедро одарила их природа.

Плюхнувшись на скамейку возле памятника украинскому Кобзарю, с удовольствием насладилась вкусом сливочного пломбира в хрустящем вафельном стаканчике. (Очень вкусным мороженым, сделанным строго по ГОСТУ. Просто сливочным, без примеси всяких красителей, заменителей и прочих сегодняшних ароматизаторов).

И прикрыла глаза, подставляя лицо не обжигающему еще майскому солнцу. Просидев так минут пятнадцать, вдруг ощутила на носу неожиданную дождевую каплю, и тут же – другую. Солнце заволокло прозрачной тучкой. Начинался слепой дождик.

Я подскочила со скамьи и поспешила вниз по Сумской. До конца перерыва оставалось минут десять. Я бежала под слепым (тогда еще безопасным – дочернобыльским) дождем без зонта. Дождик весело барабанил по крышам домов, прибивая пыль на асфальте.

Радостная и намокшая вскочила в плохо освещенный, как всегда, подъезд. И стала подниматься на третий этаж по крутой и стоптанной лестнице.

И сердечко мое опять тревожно сжалось. Оно всегда почему-то с необъяснимой тревогой сжималось, когда я входила в этот подъезд, невзирая на такие приятные домашние запахи жареной картошки и украинского борща, сразу ударявшие в нос. Дом был жилой и представлял собою не до конца расселенные коммунальные квартиры.

Третий этаж занимала наша «контора», с не совсем понятным для непосвященных названием – «ТАСС-РАТАУ». А над нами еще, на последнем – четвертом этаже, вперемешку с обычными квартирами находилась организация, которая называлась «Инспекция пробирного надзора».

Немногочисленные работники заведения с таким странноватым наименованием занимались тем, что ставили «пробу», удостоверяя подлинность драгоценных металлов (или неподлинность). Их посетителями были, в основном, не всегда осмотрительные советские потребители, приобретавшие золото «с рук». По ошибке они почему-то всегда заходили сначала к нам, тихо и настороженно интересуясь с порога: «Это у вас проверяют золото?»

(Серебро тогда не проверяли, оно, вообще, стоило копейки. Чего нельзя сказать о сегодняшних временах – в смысле стоимости серебра и его подделок).

Мы переадресовывали незваных посетителей этажом выше, невесело шутя между собой: как же надоела уже эта неиссякаемая «золотоносная жила»…

Это теперь я отчетливо понимаю, от чего сжималось мое сердце, когда я входила в единственный подъезд того дома.

У означенного места была, очевидно, какая-то своя, не очень хорошая аура или энергетика. И душа невольно холодела, считывая, помимо моей воли, эту невидимую и необъяснимую «информацию», лишь только я переступала порог этого дома. Или острым предупреждением напоминала о себе интуиция? Не знаю. Каким бы словом я не назвала это ощущение сегодня, но оно было. Что-то такое я чувствовала…

А еще занозой в душе засела эта жуткая, какая-то почти «шекспировская» трагедия, разыгравшаяся до моего появления здесь, в семье руководителя местного подразделения ТАСС…

Когда я приступила к исполнению своих служебных обязанностей, он уже не работал. Но всё произошло настолько недавно, что у всех сотрудников эта история была на устах. Бывший начальник находился под следствием, и вскоре должен был состояться суд.

Я никогда не была согласна с великим классиком в той части его утверждения, что все семьи счастливы одинаково. Полагая, что счастливы бывают тоже по-разному. Как впрочем, и несчастны.

Никто не мог знать тогда (кроме главных действующих лиц той давней истории, разумеется,) отчего в их благополучной, а, возможно, и даже счастливой для стороннего глаза семье, случился этот адюльтер… Отчего молодая замужняя женщина, ей было тогда года тридцать два, мать двоих детей, решила завести любовника? Скуки ради или от большой любви… Быть может, она строила с этим человеком далеко идущие планы своей будущей жизни? Как бы там ни было, но однажды тайное стало явным.

Самолюбие сорокалетнего мужа и отца было уязвлено. Разговор происходил поздним вечером, почти ночью. Эмоции, эмоции… Неожиданно мужчина схватил рапиру, висевшую, как украшение, на ковре в спальне. Рапиру, которой он фехтовал когда-то в молодости. В порыве гнева, размахивая ею, он, то ли царапнул, то ли сделал небольшой прокол на плече своей жены. Тут же жутко испугался. И повез ее в травмопункт.

Там они, очевидно, не смогли ничего толком объяснить из-за пикантности ситуации. Там – в травмопункте, медработники, вообще, не смогли понять, зачем эти люди приезжали. Царапину или ранку ей смазали йодом. Даже профилактический укол от столбняка не сделали. А через несколько дней женщина скончалась от заражения крови…

Так рапира, провисевшая много лет в спальне в качестве украшения, по «закону жанра» и роковому стечению обстоятельств сыграла роль ружья, выстрелившего в последнем акте… История жуткая. И понятно, что никто и никого не хотел убивать…

На момент случившегося тот человек был не только главным редактором местного отделения ТАСС, но еще и исполнял обязанности заведующего, который находился в то время на длительном больничном по случаю перенесенного инфаркта. То есть, занимал сразу две главные начальственные должности, которые были под пристальным оком обкома партии, так как являлись в советские времена номенклатурными. И тут такое… И где – в среде партсовноменклатуры…

Не могу не вспомнить сейчас, когда пишутся эти строки, много лет уже спустя после описываемых событий, высказывание известного сатирика, родившегося в Одессе и вспоминавшего те времена в какой-то телевизионной передаче. «Украина семидесятых, – сказал Михаил Жванецкий, – это Германия тридцатых. Настолько всё было идеологизировано».

Я же к семидесятым, означенным сатириком, обязательно приплюсовала бы сюда еще и «доперестроечные» восьмидесятые. Как же всё было строго-идеологизировано! Особенно, в тех структурах, которые имели непосредственное отношение к прессе, радио, телевидению.

Харьковское отделение являлось как бы «дочерним» Радиотелеграфному агентству Украины – РАТАУ, находящемуся в Киеве, которое, в свою очередь, подчинялось ТАСС, которое находилось, естественно, в Москве.

В советское время во всех столицах союзных республик существовали такие подразделения. По специально выделенным каналам связи с помощью телетайпов передавался официоз, который был обязателен для публикации в республиканской и местной печати, для трансляции на радио и телевидении.

Текст сообщений из Москвы во всех республиканских столичных агентствах сначала переводился на свой национальный язык и только потом уже шел в местные средства массовой информации. Естественно, передавался не только официоз, но еще и масса познавательной, культурной и прочей интересной информации, которая могла использоваться на местах уже по усмотрению. На Украине такие отделения были не только в Харькове, но и Одессе, Донецке, Симферополе.

Штат всех сотрудников нашего отделения, когда я устроилась туда на работу, не превышал двадцати пяти человек: вместе с руководством, журналистами, редакторами, корректорами, телеграфистками-телетайпистками, фотокорреспондентом, водителем, секретарем, бухгалтером и уборщицей.

Внешне обстановка казалась спокойной, даже какой-то домашней, уютной. Ближе к обеду по коридору начинал сновать в подсобку «местный люд», подогревая на электроплите еду, принесенную из дому. Коридор наполнялся запахами съестного. Пахло подогретым картофелем с грибами и куриным бульоном. Кто-то спешно жарил яичницу на знаменитом украинском сале… Без конца открывались двери нашей «редакторской», где находился единственный на всё отделение холодильник.

В небольшом моем кабинете, помимо рабочего стола, находился еще вместительный журнальный столик, стулья и пара кресел. По какой-то, очевидно, давней традиции, во время обеденного перерыва сюда бессменно приходили пять женщин – пообедать и почесать языками. Две из них были корреспондентками, которые трудились всегда в тандеме, подписывая свои материалы двумя фамилиями. Третья – совсем недавно стала исполняющей обязанности главного редактора после случившихся печальных событий.

С ними всегда обедали еще секретарша и бухгалтерша – женщины, достигшие уже пенсионного возраста, но продолжавшие работать. Вот эти две упомянутые дамочки были весьма не просты по характеру. Поскольку обладали сильно выраженной «ядностью» или «ядовитостью», как было подмечено в коллективе еще задолго до моего появления здесь.

Причем, секретарша была статной интересной женщиной с поджарой фигурой и высокой грудью, которая весьма прилежно следила за своей прической и нарядами. В молодости она, без сомнения, была весьма привлекательна. Портил ее, помимо характера, какой-то немигающий взгляд: желтый зрачок впивался в собеседника, словно гипнотизируя его. И почему-то трудно, почти невозможно, было уйти от этого пронзающего насквозь взора. Когда она удерживала так мой взгляд, то напоминала кобру, готовящуюся к прыжку… Хотя сама в этот момент могла мило улыбаться.

Бухгалтерша же была полной противоположностью секретарше. Женщина с красивым именем Роза была на редкость нехороша собою и мала ростом: полагаю, ростомер с трудом дотянул бы до 145 сантиметров. Я слышала порой, как по ее адресу тихо, но язвительно шутили наши мужчины-корреспонденты, называя ее… грибом. Когда означенная дама надевала шляпку, она действительно очень напомнила гриб поганку, выросшую в сырости глубокого погреба без солнечного тепла и света. Настолько она была бесцветна и сера. И, шляпка, увы, ничего не могла изменить.

К портрету дамы, выдававшей зарплату в нашем заведении, могу лишь добавить, что, по вполне понятной причине, она не любила всех женщин, кто был выше ростом, моложе и визуально лучше означенной особы.

Как уживались секретарша (просто красавица) с бухгалтершей (чудовище) в одной «приемной», которую они делили на двоих, не знаю. Но, видимо, как-то приспособились, как две хладнокровные рептилии, согревающие друг друга ядовитыми парами своих выдохов.

Я со своей напарницей на обеденное время освобождала наш рабочий кабинет, умудряясь обедать чуть раньше, или чуть позже означенного часа. А очень часто я еще ходила перекусить в так называемый «общепит».

На центральной улице города таких точек было немало. Я любила маленькую пирожковую с вкусной выпечкой, «кафе-автомат», прозванное горожанами «пулеметом». А еще – «Пельменную», с ее фирменным бульоном с пельменями и напитком, который назывался «узвар с медом».

Но больше всего я любила обедать в «Вареничной» с ее специфическим ассортиментом блюд. Вареники с творогом и сметаной, запеченные в горшочке… Вареники с мясом, тушеной капустой, картошкой, политой растопленным салом… Вареники с вишней, яблоками, клубникой… Как же было вкусно! И недорого! И уютно в стилизованной в национальном духе кафешке с ее расшитыми рушниками и деревянными столами и скамейками…

Возвращаясь в «редакторскую», я невольно становилась свидетельницей обрывков разговоров дам, заканчивающих обеденную трапезу.

– Не было бы у нее любовника, ничего бы такого не случилось, – строго и безапелляционно вынесла свой вердикт женщина, много лет назад окончившая бухгалтерские курсы и считающая себя, очевидно, на этом основании судьей.

– Ее уже не воротишь, – вроде, сочувственно и философски вздыхала секретарша.

– Да, от сумы и от тюрьмы не зарекайся, – задумчиво сказала дама-корреспондент о коллеге, с которым проработала не один год.

– Особенно, жалко детей, – вздохнула и.о. главного редактора. – И его родителей, они приходили ко мне сегодня. Просили написать характеристику их сыну… И еще просили, чтобы кто-то из нас присутствовал на заседании суда.

Я видела этих стариков совершенно случайно. Точнее, даже не их лица, а спины. Когда я открывала дверь «редакторской», то на глаза мне попались двое незнакомцев – пожилые мужчина и женщина, бредущие по длинному коридору в сторону выхода. Они так медленно удалялись, еле переставляя ноги, такая неимоверная тяжесть лежала на их плечах и согбенных спинах, что я сразу догадалась, кто это. Догадалась, даже не видя их лиц.

– А разве ее родителей не жалко? – задала риторический вопрос секретарша.

– Что же будут говорить они своим внукам, где их мама и папа? – высказалась еще одна дама-корреспондент, – ведь ясно, что вся эта история разведет его и ее стариков по разные стороны баррикады. Ведь, даже принимая во внимание непреднамеренность, всё равно – это он убил их дочь и мать несовершеннолетних детей…

Но в одном все дамы были единодушны. Все они весьма нелестно отзывались только об одном человеке – любовнике, который был главным инженером какого-то харьковского завода и которого никто из них никогда в глаза не видел. Мол, вот он жив-здоров и на свободе. И, вообще, с него, как с гуся вода, вся эта история. Наверняка. А тут – такая трагедия в семье. Лучше бы этого главного инженера, вообще, не существовало в природе. И все шишки, в итоге, сыпались на его голову…

Вот под такой невеселый аккомпанемент дамских «перепевов» о случившемся и началась моя работа в местном отделении ТАСС.

Я выполняла работу дежурного редактора, в обязанности которого входила сверка русского и украинского вариантов текстов, принимаемых с телетайпов, которые потом шли в местные средства массовой информации.

Моя напарница – корректор – читала вслух текст на русском, я же – синхронно с нею «про себя» сверяла текст на национальном языке. При кажущейся внешней простоте, работа эта требовала зоркого глаза, профессиональной памяти и собранности.

Не счесть «блох», выловленных мною в этих текстах: ошибок, опечаток, за «поимку» которых потом мне адресовались благодарственные «служебные» из Киева и Москвы, давались премии (маленькие, правда), и даже – выносились особые «благодарности» с занесением в «Трудовую книжку».

Случались «блохи», «проскакивавшие» в результате киевских переводчиков или их телеграфисток-телетайписток. Но не редки были ошибки, пропущенные редактором в Москве. Особенно, это касалось текстов на политическую тематику. В одной и той же корреспонденции, допустим, приезжал какой-то видный политический деятель с таким-то именем и фамилией, а уезжал в конце текста он же, но уже под другим именем. Или какая-то метаморфоза вдруг случалась с его фамилией к концу этой же информации…

И я понимала (все мы люди-человеки), что после телетайпного набора в столице нашей Родины почему-то не было обязательной редакторской вычитки. «Прошляпила» Москва, «прошляпил» Киев, но «поймали» в Харькове. И хотя, по сути, мы являлись уже третьим «фильтром», и всегда в случае пропуска ошибки была возможность кивать сразу в сторону обеих столиц, я относилась к своим служебным обязанностям с профессиональной добросовестностью.

Не подводила и память. Я точно знала, как звали на тот момент генерального секретаря коммунистической партии Сирии, и что, конечно же, именно город Манагуа является столицей Никарагуа, а Куала-Лумпур – столица совсем другого государства. И помнила еще столько всяких имен известных политиков, президентов и географических названий, что сейчас могу только диву даваться, как же всё это можно было помнить…

Нет, конечно же, работа в «редакторской» никогда не была пределом моих мечтаний. Ведь я всегда ощущала себя человеком творческим. Но на тот момент она меня устраивала.

Особенно то обстоятельство, что эта работа была двухсменной. Одну неделю я трудилась на службе с девяти до четырех. На следующей – с четырех до десяти вечера. Я очень любила именно вторую смену.

Во-первых, это была возможность подольше поспать, или просто поваляться в постели (кто ж этого не любит?) Что было на тот момент весьма актуальным, так как в нашем доме появились уже две ранние и громкоголосые пташки – мои племянницы, родившиеся у моих старшей и средней сестер с интервалом всего в два месяца… «Трезвонили» они лучше всякого будильника, причем, в любое время суток.

На второй смене я многое успевала сделать еще до работы. Иногда с утра бежала в бассейн, который находился в десяти минутах ходьбы от моего дома. А потом еще успевала на интервью. Ведь работа в «редакторской» не освобождала меня от чисто журналистской работы. И хотя были поблажки какие-то в этом плане, и делать это приходилось в свое, свободное от дежурства время, я понимала: это необходимо, ведь, рано или поздно я покину «редакторскую» и уже окончательно перейду на работу корреспондента. Меня даже не смущали две неизбежно рабочие субботы в месяц, потому что за них были положены отгулы, которые я могла взять в любое удобное для себя время. Я всё успевала, у меня всё ладилось и получалось…

И даже не заметила точно, когда он появился у нас – этот рослый светловолосый паренек, чем-то внешне напоминавший мне былинного Алешу Поповича. На тот момент, кажется, я уже проработала здесь пару лет. И даже не екнуло мое сердечко-вещун, когда однажды впервые он вежливо поздоровался со мной, стоя у окна в коридоре напротив дверей «телетайпной», к которой тесно примыкали двери «редакторской».

Юноша, поприветствовавший меня добродушной улыбкой, имел непосредственное отношение к технической службе, отвечающей за исправность телетайпных аппаратов. В укромном уголке большого зала с громоздкими передающими устройствами, находилась дверь, ведущая в мастерскую для обслуживающих телеграфный цех монтеров. Над ними и телеграфистками был еще свой непосредственный начальник, пожилой уже мужчина, приезжавший на службу из ближнего пригорода.

Если честно, то кроме «здрасьте» и «до свиданья», моя работа с технической службой никак не пересекалась. Но, работая в маленьком коллективе, все знали, кто есть кто. Я постоянно имела дело с телеграфистками, которые довольно часто теряли один из вариантов текста – русский или украинский, особенно, когда сразу поступало много материалов. И заходила в телетайпную, когда нужно было срочно отправить «служебную» в Киев по случаю «пойманной блохи». А могла и не заходить вовсе, общаясь с ними по громкой связи и бросив свою записку в специальное окно, через которое они скидывали мне всю поступающую информацию.

Сейчас, когда десятилетия спустя пишутся эти строки, понимаю: ассоциативные «скачки» неизбежны. Сейчас и тогда. Тогда и сейчас…

Ведь даже, когда я вспоминала, как бежала под безобидным слепым дождем по Сумской, память сердца выдавала еще одну картинку… И тоже о дожде. Как однажды попала я под летний харьковский дождик лет этак через пять после рокового восемьдесят шестого… Каждое лето я приезжала погостить с дочуркой в родительский дом.

Здоровая и веселая поехала однажды за разными хохляцкими вкусностями на «Конный рынок», который находился почти рядом, на расстоянии двух трамвайных остановок. Было душно, жарко… Пошел мелкий дождичек.

«Как хорошо, как приятно освежает», – подумала тогда я.

Капли падали на волосы, обнаженные руки, плечи, ведь на мне был открытый топик. Помню, меня так поразила эта картина: дождик небольшой, но над головами горожан мгновенно заколыхалось море разноцветных зонтов (паросолек по-украински). Еще удивилась: как-будто я не в южном городе, а в вечно дождливом Питере, где наличие зонта при себе практически является ежедневным обязательным атрибутом. А парасолька – какое-то веселое, радостное слово…

Я уже подходила к родительскому дому, когда вдруг ощутила, что ступаю на каких-то странных «ватных ногах», и вовсе уже не здоровая и веселая, какой была всего лишь час назад. У меня вдруг не стало сил, хотя ничего не болело.

– Ой, не пойму, что со мною, но мне как-то плохо, – сказала, переступив порог родительского дома и бросая сумки.

– Так ты ж под дождь попала совсем обнаженная, – сокрушались мои родственники, – быстро мойся и переодевайся…

Даже не размотав полотенце с вымытых волос, я прилегла на кровать. Лучше мне не стало. Ощущение было таким, словно кто-то вдруг забрал у меня все силы, или обескровил. Десять дней, словно, выпали из жизни. Меня всё это время понемногу отпаивали красным вином, и сестра Валя давала мне какие-то таблетки, которые она пила «от щитовидки».

Все эти дни я или лежала, или сидела в тени сада родительского дома. Меня кормили вкусным хохляцким салом, творогом. Я срывала красивое яблоко или спелый оранжевый абрикос в саду и, обессиленная, поневоле не могла не думать о «круговороте вещей в природе». Например, о сочной зеленой травке, политой тем же дождиком, под который случайно попала и я. Травке, съеденной затем коровкой, которая дала молоко, из которого сделали потом вкусный домашний творог. Или о таких соблазнительных фруктах, которые свисали с веток нашего сада и были политы тем же дождем, и которые мы все ели: мои родители, сестры, племянники, моя маленькая тогда дочурка…

И понимала, что все мы: и стар, и млад – постчернобыльские дети. И никуда от этого не деться. И Джина, однажды выпущенного из бутылки, уже никогда не заманить туда обратно. Никогда…

Об этом думала я тогда, когда так внезапно заболела, хотя у меня ничего (вот парадокс!) и не болело. Просто не было сил. Через десять дней мне полегчало. И я постаралась быстрее забыть о «странной болезни». Потому что, если продолжать думать обо всем этом, то можно сойти с ума…

(Но Джин будет напоминать о себе постоянно. То преждевременным уходом пожилых людей из жизни, то болезнями, которыми болеют дети сегодня и которых просто не существовало в природе во времена моего детства. То недавней японской Фукусимой…)

* * *

Сейчас, оглядываясь назад на то время, я вовсе не склонна идеализировать работу в том коллективе. Как во всяком живом организме, здесь были свои «болячки» и «заморочки». И еще раз доказывала свою правоту пословица, что «рыба тухнет с головы». Я имею в виду, прежде всего, нашего главного начальника – заведующего местным отделением ТАСС. У меня осталось о нем не очень приятное воспоминание, хотя мне лично он не сделал ничего плохого. (Хорошего тоже).

После перенесенного инфаркта он больше отсутствовал на своем рабочем месте, нежели присутствовал: пребывая то в санатории, то на больничном, то на профилактической проверке в кардиоцентре, то, руководя производственным процессом из своей квартиры по телефону. Может, так оно было и лучше. В смысле, постоянного отсутствия его присутствия. Когда же он появлялся на своем рабочем месте, то считал своим долгом давать всем разгон, считая, очевидно, что без него все обленились и распустились.

Доставалось, прежде всего, главному редактору – женщине, которая волокла на себе весь этот воз и за себя, и «за того парня». В смысле за него же – постоянно отсутствующего заведующего.

Но больше всех «доставал» он одного из корреспондентов, которому было лет пятьдесят и который тоже перенес инфаркт. Тут, по-моему, была, вообще, замешана какая-то патологическая, необъяснимая ненависть. То ли он не мог выносить этого человека, потому что тот невольно напоминал ему о перенесенном недуге, то ли он просто «клевал» его на правах «главного петуха» по причине какой-то давней неприязни. Но, как только начальник появлялся на работе, тот сотрудник на следующий же день брал больничный. И не в целях самосохранения, а по медицинским показаниям. Такая странная жестокость была непонятна многим.

Мне же, чисто внешне, заведующий нашим отделением напоминал подозрительного страхового агента советских времен. Были такие подозрительные товарищи: работа у них была такая – никому не доверять и всё перепроверять…

Наш же начальник, вроде бы, в своем далеком прошлом имел даже какое-то отношение к московскому Литературному институту. Помню, как на его юбилее, в момент служебного застолья, была прочитана телеграмма от известного советского поэта. Наш заведующий, в окружении своей жены, дочери буквально расцвел. И я тогда же подумала: ну, и сидел бы в окружении своих внуков и близких на даче, на свежем воздухе, а не в духоте рабочего кабинета. И радовался бы жизни после перенесенного инфаркта, персональный пенсионер… Ан нет. Так, видно, жалко было расставаться с номенклатурными привилегиями: служебной «Волгой», личным шофером, хорошей зарплатой, возможностью поиздеваться над тем, кто ниже тебя по служебному рангу…

Как-то однажды душным летним днем, я, облаченная в облегающее фигуру платьице белого цвета из тонкого хлопка, вышла из своего кабинета и направилась в сторону «приемной». Навстречу мне шел наш заведующий. Из-под неопрятно торчащих в разные стороны полуседых и жестких бровей выглядывали, как всегда, настороженные глазки-буравчики. Слипшиеся остатки чуба прилипли к вспотевшему лбу.

Поравнявшись с руководителем, я поздоровалась.

– Саша, – обратился он ко мне по имени, и в то же время неожиданно строго. – Вот я сейчас увидел вас в белом платье и сразу вздрогнул. Вы мне напомнили медсестру или врача в белом халате, и я сразу вспомнил про больницу.

– Так мы же живем в южном, солнечном городе, – не растерялась я от нелепости прозвучавшего, – и светлая или белая одежда – это просто спасение в такую жару…

Пожилой мужчина засопел и пошел дальше.

А я про себя успела подумать: «Да у вас проблемы, уважаемый товарищ руководитель. И не только сердечные, если вы вздрагиваете от белого цвета… Это уже диагноз. Впрочем, переодеваться из-за вашей придури я не собираюсь и буду ходить в том, в чем чувствую себя комфортно в такую жару…»

* * *

Все пользовались холодильником, который стоял в «редакторской». Но, когда приходило время его разморозки, этим занималась, обычно, секретарша. Очевидно, по какой-то давней традиции, это тоже входило в ее обязанности.

Надо было видеть выражение лица означенной мадам за этим занятием и слышать нелестные отзывы в адрес всех остальных сотрудников… Оно и понятно: пользовались-то все, а мыть и чистить холодильный агрегат приходилось ей. Если у нас не было загрузки с работой, то я с напарницей тоже помогала секретарше. Куда ж деваться-то нам было, если это происходило в нашем рабочем кабинете?

Помню, как-то однажды жарким летним днем, когда напарница моя была в отпуске, решила подсобить секретарше в этой прозаической «миссии».

Когда, наконец, возня с холодильником была закончена, я заварила чай из листьев мяты, и мы присели с ней за журнально-обеденный столик. Очевидно, в благодарность за помощь и чай, строгая мадам решила «выдать» мне комплимент, чем меня, признаться, очень удивила. Но просто она была человеком весьма импульсивным. И, очевидно, в тот момент ее «пробил» именно положительный импульс.

– Какая белая кожа, – сказала она вдруг, пристально глядя мне в лицо своим, как всегда, немигающим зрачком кобры. – Слишком белая кожа для брюнетки с карими глазами. Так не бывает в природе…

– Свинцовыми белилами и ртутной отбеливающей мазью не пользуюсь, – попыталась шуткой ответить я на столь неожиданный комплимент. – И вообще, умываюсь «детским мылом» харьковской парфюмерно-косметической фабрики, – добавила я.

– Я вижу, – со знанием дела проговорила мадам, – если бы ты чем-то специальным пользовалась, то кожа на лице и теле отличалась бы по цвету. А она у тебя всюду одинаково белая. Вот это-то и невероятно, – в задумчивости сказала секретарша.

Тогда мне невольно вспомнилась пословица: «Сегодня в лесу точно что-то сдохло». Ну, разумеется, если эта мадам решилась вдруг сказать такое. Потому что это было слишком нетипично для нее. (Возможно, она даже впоследствии и пожалела об этом). Потому что «пробивал» ее чаще, всё же, отрицательный импульс. Вот, к слову…

У нас в отделении была одна сотрудница – корреспондент лет за тридцать, по своему человеческому типажу «косившая» под вечно наивную, инфантильно-удивленную девочку. В журналистском же плане, в моем понимании, она была весьма слаба. И пыталась все время компенсировать это поиском каких-то сенсаций. Встречаются такие персонажи в журналистском мире не так уж и редко.

Вспоминается случай, когда после такой очередной липовой сенсации местное отделение ТАСС буквально содрогнулось. Это было напрямую связано с информацией, авторство которой принадлежало нашей «наивной и удивленной». Корреспонденция ушла не только на республиканский Киев, но и, по-моему, даже на Москву. Деталей уже не помню. Но это было что-то, связанное с научными изысканиями, с каким-то там, якобы, «чудо-прибором»… Автору грозило увольнение. Все сотрудники только об этом и говорили.

– Ну и чем там собрание закончилось? – поинтересовалась я у секретарши, поднимая голову от «завалов» текста, когда она заглянула в открытые двери «редакторской».

– Да с нее, – и она назвала имя виновницы, – как с гуся вода. Что – в первой что ли? Ведь за нее теперь главный редактор краснеть и отдуваться будет, – в сердцах выпалила секретарша.

– Да, – тихо сказала я, – журналистская недобросовестность в сочетании с бесконечным поиском липовых сенсаций до добра ее не доведут…

Сказала тихо, даже не в ответ секретарше, а просто, скорее, свои «мысли вслух». Сказала – и тут же пожалела об этом.

Секретарша вдруг встрепенулась и пристально на меня посмотрела, словно что-то неожиданно новое открылось ей во мне. И тут же немигающий желтый зрачок кобры, готовящейся ужалить, безжалостно уставился на меня.

– А вот если бы вы, Саша, допустили, такую ошибку, то вам бы этого никогда не простили, – вдруг резко выпалила мадам, моментально солидаризируясь с той особой, которую она только что ругала.

– Это почему же? – опешила я от неожиданности. – Конечно, от случайных ошибок никто не застрахован. Но в данном случае речь идет даже не об ошибке, а элементарной подтасовке фактов: выдать желаемое за действительное. Журналист так не должен поступать. И я бы никогда так не сделала.

– Не простили… Вам бы ни за что не простили, – повторила она, словно, ее заклинило, и, словно, сожалея, что эту ошибку допустила не я.

– Но почему? – не унималась я.

– А потому, – она победоносно и зло усмехнулась, развернувшись на невысоких каблучках своих «лодочек», и пошла по длинному коридору с горделиво поднятой головой, как, впрочем, она всегда и ходила.

Я резко поднялась и оказалась в проеме открытых дверей своего кабинета.

– Потому что нельзя быть одновременно красивой и умной такой? – бросила я вслед удалявшейся фигуре.

Секретарша вздрогнула и обернулась.

Я стояла в непринужденной позе, прислонившись спиной к дверному косяку и сложив руки на груди. И тоже усмехалась. И тоже – победоносно.

В глазах женщины отразились одновременно две сильных эмоции: удивление и испуг. Оттого, что я точно угадала ее мысли. И секретарша, не сказав ни слова, быстро засеменила в свою «приемную».

«Теперь не будешь считать меня только смазливой и наивной дурочкой. А, впрочем, мне всё равно», – подумала я, заставляя себя успокоиться.

На тот момент я еще не научилась оставаться невозмутимой к «булавочным» женским уколам. Всё это еще было впереди… Все мои «университеты» по части изучения коварно-витиеватой женской психологии, не поддающейся никакой логике и здравому смыслу. «Университеты» длиною в жизнь. Своего рода плата за «слишком белую кожу» и за то, что не дура…

(Я иногда и сейчас содрогаюсь при мысли, вспоминая или думая о том, что могут женщины… А что могут мужчины? Нет, всё же, то, что могут женщины, мужским особям не под силу. У этих всё слишком подчинено основному охотничьему инстинкту. А отсюда и поступки, которые хотя бы можно просчитать. Но женщины… Особенно, одаривающие добродушными, а порою – даже ангельскими улыбками.)

* * *

«Наш цветничок» – так называли тандем с моей напарницей мужчины-корреспонденты, останавливаясь поболтать в обычно распахнутых настежь дверях «редакторской».

Корректор с красивым и редким именем Римма была очень привлекательна и сексуальна. И весьма хорошо сознавала достоинства, которыми наградила ее природа, осторожно и деликатно кокетничая со «служебными» мужчинами, которые поголовно все были женаты. Впрочем, наделенная южным темпераментом, взрывная и порывистая, если ей что-то не нравилось, она, моментально превращалась в типичную хохлушку с нарицательным именем «Галя», которая уперев руки в бедра, могла и послать куда подальше, не взирая на институт культуры, который она окончила.

Корректор Римма нравилась одному корреспонденту, который был уже дважды женат. Он всегда смотрел на нее, как кот на лакомые сливки. Но шансов у того мужчины не было. Он был явно герой не ее романа.

Несмотря на то, что мы были ровесницы, наш жизненный опыт был несопоставим. Она рано вышла замуж, рано родила дочку, которая на тот момент уже должна была пойти в первый класс… Также уже успела разойтись с мужем, который иногда заходил к ней на службу.

Обычно он делал это на второй смене, когда разбрелось уже по домам наше начальство и многие сотрудники, которые работали до шести.

(У нас, вообще, было как-то принято, что сюда, в нашу контору на Сумской, всё время заглядывали чьи-то мужья, и жены, и прочие родственники и знакомые сотрудников. Возможно, потому что организация находилась в самом центре).

Когда приходил ее бывший супруг, я тактично покидала кабинет.

После ухода властного и самоуверенного мужчины, который лет на восемь был старше своей бывшей супруги, красивые миндалевидные глаза моей напарницы, в лучшем случае, подергивались туманом. В худшем – были на мокром месте. Мне казалось, что в такие минуты она чувствует себя жутко уставшей от жизни. Несмотря на свой молодой возраст, многое уже было для нее «за спиной». Утешить я ее никак не могла.

Но в моей власти было хоть чуточку облегчить ей жизнь, отпустив ее на два-три часа пораньше с работы. Ведь она жила за городом. И довольно часто случались какие-то накладки с транспортом: то электричками, то автобусом. Особенно, в зимнее время обильных снегопадов и гололеда. Я нередко так поступала, когда мы работали с ней на второй смене.

Помню, как-то принесла к нам в «редакторскую» из своего отдела сотрудница цветок в горшке. Это была одна из тех корреспонденток, которые работали в тандеме, подписываясь всегда двумя фамилиями. Посетовала, мол, у них он совсем завял. Может, света ему не хватало в их кабинете. Решили вот выбросить.

– Зачем же выбрасывать? Может, у нас оживет, – предложила хозяйственная Римма.

Ну, света у нас, положим, столько же было. Окна в наших кабинетах выходили на одну и ту сторону любимой улицы Сумской. Римма поставила цветок на окно, полила растение водичкой из графина. И мы еще с ней поговорили потом, как интересна эта женщина – в прошлом актриса, даже в свои пятьдесят лет.

– Какая же красотка она была в молодости, представляешь, если даже сейчас так выглядит! – сказала напарница.

– Мне кажется, она бы еще лучше сохранилась, если бы так сильно не курила, – тихо заметила я.

Я была тезкой с той женщиной, о которой мы говорили. У нее была незамужняя дочь нашего с Риммой возраста. Напарница была наслышана разных разговоров о поклонниках бывшей актрисы. Она была супругой режиссера одного из харьковских театров и овдовела, когда ей исполнилось всего лишь тридцать девять лет. Замуж больше не вышла. Наверное, так и не смогла найти достойную замену своему режиссеру…

И мы с усердием принялась ухаживать за цветком. Прореживали крупные пожелтевшие листья. Римма даже, по-моему, удобряла почву, или приносила свежую землю из своего сада. И благодарное растение, откликаясь на заботу, быстро пустило новые крепкие побеги крупных листьев удлиненной формы, а затем и «стрелу» из самой сердцевины, унизанную яркими оранжевыми цветами… И вскоре стало украшением нашей комнаты.

– А вы знаете, – злорадно сказала мне и напарнице как-то однажды секретарша, – вынимая пачку пельменей из морозильной камеры и собираясь домой по случаю окончания ее рабочего дня, – у вас цветочек-то заберут. Дамы теперь очень сожалеют, что поторопились его вам отдать.

– Так они ж его выбросить хотели, – в сердцах сказала Римма. – А если б он, вообще, засох за это время?

– Так, ведь, не засох, – усмехнулась секретарша.

– Ну, уж нет, теперь я его не отдам, – запальчиво сказала красивая женщина с редким именем, упирая руки в бедра и моментально у меня на глазах превращаясь в «хохлушку Галю», – я в него столько заботы вложила…

Лицо дамы из «приемной» исказила ехидная усмешка.

– Не отдам, – повторила Римма. – Это даже как-то нехорошо получается: значит, двум молодым красоткам сначала подкинули зачахший цветок… Нехорошо. А когда он у нас ожил и зацвел – решили забрать. Кстати, цветы очень чувствуют злых людей, а цветут всегда у добрых…

Секретарша с удивлением глянула на Римму и поспешила скорее ретироваться из «редакторской», хлопнув дверью.

– Пусть теперь любуются цветком, когда обедать в наш рабочий кабинет приходят, – в сердцах сказала молодая женщина.

Я вздохнула и кивнула, солидарная со своей напарницей.

(Тогда мы даже не знали, как именно называлось то растение. Но сегодня я точно знаю: это была гузмания из семейства ананасовых. Весьма экзотическое и нежное создание природы, которое цветет около полугода).

Ах, Римма, Римма… Притягательная, взрывная и порывистая. Цветок так и остался в нашем рабочем кабинете. А вот самой ее я не досчиталась однажды, вернувшись из отпуска.

У нее случился какой-то конфликт на уровне всё той же «приемной» – с секретаршей и бухгалтершей. И она решила развернуться на сто восемьдесят градусов… Я огорчилась, узнав об этом. И не подозревая еще о том, что и меня саму в скором времени ждут перемены. Словно, кто-то невидимый, если говорить образно, потянул за ниточку полотна моей жизни, отчего на его, прежде гладко вышитом рисунке, резко обозначилась то ли рябь, то ли тень…

Я и предположить не могла, что после ухода напарницы буду трудиться в «гордом» одиночестве.

Сначала я думала, что вот-вот у меня появится новая помощница. Но она не появилась. Хотя, ставку корректора никто не сократил. И недокомплект был только в моей смене. И однажды главная редакторша, уходя домой в шесть вечера и чуть отводя в сторону глаза, сказала мне:

– Теперь, Саша, если у вас будет много работы на второй смене, приглашайте на подчитку кого-нибудь из телетайпной.

Я удивилась, но промолчала, поняв, что помощника у меня теперь точно не будет. Потому что (вот парадокс!) я прекрасно справлялась со своей работой и сама, о чем свидетельствовали благодарственные «служебные» в мой адрес, постоянно украшавшие нашу «Доску объявлений». А как известно, «кто везет, того и погоняют». К хорошему быстро привыкают, как к должному.

На первой смене мне иногда, делая большое одолжение, подчитывала секретарша, еще реже – кто-то из корреспондентов. Но всё это случалось крайне редко. Всё это было, скорее, сродни «хорошей мине при плохой игре».

Мне бы возмутиться… Да что толку? Кому предъявлять претензии? Главной редакторше – замотанной женщине, которая работала тоже одна за двоих: за себя и за вечно отсутствовавшего заведующего отделением? И отвечала не только за творческий процесс и ошибки горе-корреспондентов, но и должна была проследить за тем, какие дорожки постелили в длинном коридоре и почему не вкрутили новую лампочку перед входом в нашу контору взамен перегоревшей? И работать и руководить, как ни в чем не бывало, зная, что в коллективе есть недоброжелатель и аноним, накатавший на нее «телегу» в обком партии…

В нашем коллективе было принято отмечать юбилеи. Отмечали многим. Но именно после ее торжества, поздравлений и застолья, нашелся мерзавец, который пожаловался в обком, что, мол, нехорошо употреблять спиртные напитки в рабочее время и всё в таком духе…(как-будто сам тоже не пил и не ел вместе со всеми за тем же столом!)

Думаю, она знала, кто это сделал. Я тоже подозревала кое-кого… Короче, под каждой крышей свои мыши. А то и крысы… Ну, и кому, зная все эти обстоятельства, было предъявлять претензии?

Я закусила губу и засучила рукава, как говорится. Зато маленькая и злая бухгалтер Роза ходила победительницей, гордо и злорадно поглядывая на меня. Работала-то я за двоих, а зарплату получала за одного. Значит, была ежемесячная экономия денежных средств. А уж какие «дыры» предполагалось заткнуть этой экономией – не знаю. Но прорехи в хозяйстве всегда найдутся.

Может, предполагалось оснастить кондиционером кабинет вечно отсутствовавшего заведующего? Или улучшить звукоизоляцию в шумной телетайпной? Да мало ли что еще… И неужели бухгалтеру Розе было жалко мои глазки, которые ежедневно теперь читали в два раза больше положенного текста? Сомневаюсь. Сама-то она ходила в очках. Значит, пусть и другие очки тоже носят, меньше тут будут хлопать своими накрашенными ресницами…

Я попробовала брать в помощницы телетайписток. Это была та еще пытка, надо сказать. Они читали очень плохо, постоянно запинаясь и спотыкаясь. И нельзя было понять, то ли они просто неправильно произнесли слово, то ли это ошибка в тексте. Была одна девочка, которая неплохо читала. Но, во-первых, у нас смены с ней совпадали только через неделю, а во-вторых, ведь, у нее была своя основная работа. И если у меня случался «завал», и мне нужна была помощь, то и у телетайписток синхронно со мной тоже бывал «завал». Аппараты трещали, не умолкая. И телеграфистки весьма ревниво относились к тому, что именно в такой напряженный момент я забираю себе в помощницы их работницу.

Им казалось, что в тишине «редакторской» их молодая напарница просто отдыхает, в то время, как они вкалывают в грохоте, да еще с дополнительной нагрузкой, обслуживая ее аппарат…У телетайписток была шумная, утомительная, а потому очень нервная работа. Неудивительно, что они и сами зачастую бывали несдержанны и раздражительны.

Вот именно поэтому я и решила всё это спустить на тормозах. Как говорится, себе дороже. И спокойнее. «Ладно, – уговаривала я себя, – потерплю еще немного. Скоро грядут перемены».

А перемены намечались. Через несколько месяцев уходила в декрет наша «любительница» липовых сенсаций. Подыскивал себе работу и тот корреспондент, который перенес инфаркт и которого периодически «клевал» заведующий, доводя до сердечных колик. Даже приходила на прием к главной редакторше по этому поводу с жалобой его супруга. Ну, что она могла ей посоветовать – «тянущая воз» за двоих и заклеванная тем же начальником? Они сошлись на том, «что здоровье дороже», и значит надо менять ее мужу место работы.

Не очень хорошие отношения складывались у руководительницы с одним из молодых журналистов. Он считал, что начальница просто к нему придирается, заставляя его бесконечно переписывать материалы. Момент, вроде бы, вполне обычный, рабочий. Но конфликт уж больно затяжной. И было у меня еще подозрение, что именно этот человек накатал на нее «телегу» в обком партии. Короче, тут назрела типичная ситуация, про которую говорят «нашла коса на камень»…

И уж совсем анекдотичной в роли корреспондента выглядела в нашем коллективе та офицерская жена, которую впихнули в отделение, «трудоустроив сверху».

Это была супруга какого-то военного чина, работавшая до этого то ли в районной, то ли в многотиражной газете. Она не знала нашего большого города и не имела ни малейшего понятия об определенной стилистике написания текстов для информационного агентства. А амбиций, а апломба, а дремучей провинциальности… Короче, весь «букет» прелестей того, что включает в себя понятие «офицерская жена», когда оно употребляется в отрицательном смысле.

Думаю, бедная главная редакторша, загибала пальцы, подсчитывая, когда же военнообязанного супруга этой сотрудницы переведут по новому назначению. Потому что именно ей приходилось постоянно переписывать опусы данной особы. К счастью, «перевод», а вместе с ним и переезд на новое место, предполагался не в столь отдаленной перспективе.

В общем, перемены должны были быть. Так или иначе, по разным причинам, четыре корреспондента готовились на «вылет». И я считала, что уже вполне достаточно отпахала в «редакторской», пройдя изначально через то «горнило», через которое когда-то тоже перешагнули иные наши корреспонденты. И была на хорошем счету. И вполне уже могу переходить на работу корреспондента местного отделения ТАСС. И буду им обязательно.

Но, как известно, человек предполагает, а бог располагает…

Помню, как на нашу нерабочую с Риммой субботу (лучше бы мы дежурили в тот день!) совпал коммунистический субботник. И на наш весь маленький состав – человек девять комсомольцев от силы, почему-то пришла разнарядка из райкома комсомола. Нам строго предписывалось явиться на конкретный строительный объект.

У моей напарницы как раз в это время в частном доме пригорода работали нанятые строители. Короче, ей было не до субботника…

…И вот мы на окраине города: в составе пяти девчонок-телетайписток, двух техников-монтеров и меня, оказались в каком-то помещении, все окна и стены которого изнутри были забрызганы засохшим бетоном. Всё это предполагалась нам отодрать и отчистить чуть ли не «зубами» под грядущую отделку.

Объем помещения был очень большой. Работа – весьма трудоемкой и неблагодарной (нам потом за нее заплатили копейки, которые перечислили на какой-то благотворительный счет).

Девчонки за скучным и тяжелым делом пели песни. Особенно хорошо это получалось у одной певуньи – розовощекой пухленькой блондиночки-хохлушки, то и дело поглядывавшей на нашего двадцатипятилетнего кареглазого комсомольского секретаря (между прочим, уже женатого и бывшего молодым отцом). Он тоже бросал на нее искрометные взгляды, и не только здесь, а и на работе (я это уже давно подметила). Всё проистекало шумно и весело. Немало пришлось потрудиться и нашим двум ребятам.

После того субботника у меня несколько дней жутко болели мышцы спины, плечей и рук. Уж слишком непривычно грубой и физически тяжелой была та работа на новостройке. Но даже при всей моей «тендитности», говоря на украинском, (а по-русски – изяществе и хрупкости) это можно было пережить. Гораздо труднее оказалось пережить то, что я вдруг поняла…

После той субботы я сделала для себя неожиданное открытие, ставшее лишь моей тайной. Даже Римме ничего не стала говорить. Всё же, она была болтушкой и любила посплетничать.

Я вдруг поняла, что нравлюсь юноше, который по своему типажу напоминал мне Алешу Поповича. Причем, поняла-то я это с явным опозданием, благодаря несколько непринужденной обстановке того субботника. Всё случилось, конечно, гораздо раньше, просто я этого не замечала. Да и не могло мне такое даже прийти в голову!

«Всё это пройдет, – успокаивала я себя. – Вон у них в телетайпной сколько молоденьких и симпатичных девчонок. Это просто какая-то блажь».

Я и старше его была лет на девять, и уже подбиралась по возрасту через год на «вылет» из комсомола. Хотя внешне выглядела года на двадцать три. Ведь я была девушкой спортивной, не курила и не пила. Ну, разве что шампанское по праздникам да фирменную вишневую наливочку, приготовленную моими же руками из вишен нашего домашнего сада…

«Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает»…

Какая неумолимая правда жизни в этих простых словах песни – подумалось мне тогда. И еще я подумала о том, что ни в коем случае нельзя дать ему понять то, что отныне знаю я. На тот момент мне это удалось.

Через пару месяцев я поехала в отпуск на Азовское море. А вернувшись отдохнувшей и посвежевшей, уже не обнаружила своей напарницы, с которой мы так хорошо сработались. И не подозревая еще о том, что отныне события моей жизни начнут разворачиваться совсем не по тому сценарию, который я обрисовала сама себе на ближайшую перспективу.

Не скрою: жила во мне надежда, что по возвращении из отпуска, мой тайный воздыхатель, возможно, вообще, забудет о моем существовании. С глаз долой – из сердца вон. Разве так не бывает? Да и молодая жизнь в телетайпной проистекала всегда шумно и весело.

То в обеденный перерыв, а то и в пересменку, наша молодежь вываливалась с юношеским щебетом из своего рабочего помещения, устраивая какие-то игры, а то и забеги в длинном коридоре. Мы всегда с пониманием и улыбкой относились с Риммой к этому визгу и щебету раньше, когда она еще работала. Но всё стихало от строгих замечаний секретарши и бухгалтерши.

Стихало, но – не надолго. До следующего раза…Молодые гормоны требовали своего выхода. Природу не обманешь. Молодежь хотела резвиться, шуметь и… влюбляться.

Я понимала, что жизнерадостная певунья и пухленькая блондиночка влюблена в молодого женатого мужчину, и что рано или поздно ничего, кроме разочарований, обид и головной боли этот служебный роман ей не принесет. Хотя кареглазый брюнет-монтер часто задерживался на работе, когда у той девушки совпадала вторая смена. Если честно, то мне он не нравился своей недалекостью, мужской нахрапистостью. Но причем тут я?

Что я могла сказать жизнерадостной блондиночке? Да и какое имела право? Ведь, у всех влюбленных на глазах – очки розового цвета. Известно это. Думаю, достаточно откровенно могли высказаться по этому поводу ее старшие и наблюдательные коллеги-телетайпистки, острые на язычок. Но жизнь устроена так, что каждый из нас набивает в ней свои собственные шишки…

Что до меня, то мои надежды не оправдались. Увы… Моего появления после отпуска тут ждали, и даже очень… И сразу дали мне это понять весьма красноречивыми взглядами. Чего раньше не было. Так откровенно он никогда не позволял себе на меня смотреть. Теперь молодой человек решил, очевидно, выйти из тени: пусть тайное станет явным. Как в той песенке уже не получалось: «Я за тобою следую тенью, я привыкаю к несовпаденью»…

И я поняла, что при такой перемене его тактики мне гораздо труднее будет делать вид, будто бы я ничего не замечаю. Но юноша на это, очевидно, и рассчитывал.

«Ну, почему? Ну, зачем? И что мне теперь делать»? – размышляла я, стоя у окна и поливая красивый цветок.

Я была взрослее, умнее. И женская интуиция и аналитический ум, к которому, к тому же, так склоняла моя журналистская профессия, неумолимо констатировали: «Раньше юноша ничего не требовал взамен своего чувства, пока это была его тайна. Теперь же, по естественной логике развития событий, он будет искать моего общества, внимания и разговоров. Это неизбежно. Ой-ёй! – и зачем мне эта головная боль, да еще и в нашем, таком непростом бабском коллективе? Мало мне на этой работе других забот, что ли? Чтобы еще кто-то вдруг заметил, что юноша, который младше на десять лет, в меня влюбился»?

На моей памяти еще была свежа анекдотическая история, когда «дружная пятерка» дам, приходивших обедать в «редакторскую», (других забот у них, видно, не было!) вдруг решила… выдать меня замуж, став сватать за одного нашего неженатого сотрудника, делая почему-то акцент на том, что у потенциального и выгодного жениха большой дом-дача в пригороде.

– Подумаешь, я тоже живу в частном родительском доме с садом, и к тому же – в черте города – усмехнулась я. – А почему бы не познакомить с нашим неженатым претендентом ваших дочерей? Для людей, проживающих в квартирах, загородный дом – это актуальней, – быстренько перевела я «стрелки» в сторону незамужних дочерей двух из них: главной редакторши и бывшей актрисы.

Дочери этих дам были моими ровесницами, и неустроенность их личной жизни волновала матерей, о чем я сама лично слышала не раз из обрывков их разговоров. Дамы быстро замяли тему, оказавшись героинями пословицы «на тебе, Боже, что нам не гоже»…

Ах, женщины, женщины… Они не знали еще, что тот сотрудник фактически состоял в гражданском браке и должен был вскоре стать отцом, хотя не очень стремился брать на себя какие-то обязательства. Известная и не очень оригинальная поведенческая тактика довольно распространенного мужского индивида. Впрочем, вся эта история была так далека от меня, как и тот молодой мужчина…

И сегодня без усмешки не могу вспоминать всё тех же дам, раздираемых любопытством, которые под любым предлогом (всё тот же, якобы злосчастный холодильник, который им всем вдруг понадобился) без конца врывались в «редакторскую», чтобы узнать, о чем же приехавший в местное отделение ТАСС практикант из МГИМО так долго разговаривает с «нашей Сашей».

Ну, «не виноватая я», что ему в «редакторской», словно, медом было намазано… Ну, и пошел бы пить чай в комнату к корреспондентам, куда его наши дамы приглашали. Я бы сама была не против, чтобы этот молчаливый молодой человек лет двадцати четырех – какой-то, то ли неуверенный в себе, то ли некоммуникабельный (что, вообще-то, для «без пяти минут» журналиста-международника казалось странноватым) не смотрел на меня немного грустными глазами, ведя беседу ни о чем…

А он, как приехал в свою недолгосрочную командировку к нам, так всё время и крутился в «редакторской» и около нее. Но меня грустными глазами не купишь и не удивишь. Он, конечно, не мог знать, что я, в мое, еще не столь отдаленное студенческое время, проживая в «Доме студента, стажера и аспиранта МГУ», насмотрелась вдоволь на этих мальчиков-мажоров из того самого престижного вуза страны, студентом которого он был тоже.

Я училась в МГУ на факультете журналистики заочно. И на время экзаменационных сессий нас селили в это комфортабельное (по типу гостиницы) общежитие, где жили также студенты из других вузов, а не только из московского университета. А на шестом курсе, когда мы писали диплом, нас поселили туда на полгода.

Как-то заглянула я в общежитскую комнату к одной своей однокурснице, а у нее были молодые люди в это время в гостях. Один из них так и просиял: «Ой, а мы на вас в столовой всегда с моими друзьями смотрим, но никак не решаемся подойти заговорить. Можно мы теперь будем за ваш столик подсаживаться»?

– Я заметила, что смотрите, – засмеялась в ответ тому шустрому и прыткому, кто произнес эти слова.

А про себя подумала: «Смотреть не вредно. А на большее вряд ли тебе стоит рассчитывать»…

Помню, как-то отравилась я недоброкачественной едой и несколько дней не показывалась в столовой. Так узнав о моей болезни, ко мне, предлагая помощь, прибежал «весь дипломатический корпус», как не без злости выразилась одна из моих однокурсниц – соседок по комнате. Однажды она умудрилась (конечно, злонамеренно) запустить гостей, когда я, устав от праведных ученических трудов, задремала на тахте с маской из кусочков… редиски на лице. Но поклонников и это не отвратило.

Помимо претендентов «отечественного разлива» среди них значился еще один не в меру настырный поляк, который не давал мне проходу. И еще сириец – сын очень высокопоставленного чина. Иностранцы тоже обучались в самом престижном вузе СССР. Если честно, меня пугал тяжелый взгляд больших черных гипнотических глаз сирийца и вся его непонятная и далекая от моей сущности восточная вязь … А он не переставал повторять, что я похожа на настоящую сирийскую принцессу, и что, глядя на меня, он отдыхает душой, словно побывав у себя на родине…

Я не обольщалась, слушая «в пол-уха» или «в пол-слова» многочисленные комплименты «дипломатического корпуса». Не скрою – было приятно (к чему лукавить?). Но голову я не теряла. Возможно, потому что сердечко мое молчало…

…К нам иногда, в наше местное отделение ТАСС, на практику присылали выпускников из МГИМО. И я подозревала, что к нам приезжали отнюдь не отличники и будущие обладатели Красных дипломов самого престижного вуза страны. Лично я никак не могла понять: отчего же они не проходят свою практику в центральном аппарате информационного агентства в Москве? Возможно, потому, что там к ним предъявлялись более строгие требования? Наверное, в местном отделении с этим было гораздо проще? Тем более, что я знала: наша главная редактриса могла написать и переписать что угодно и за кого угодно, приплюсовав к этому еще и хорошую характеристику студенту-выпускнику.

Тогда и сейчас… В апреле 2011 года московская зима решила никак не сдаваться. Каждый день сыпал снег, было холодно. И я вдруг поняла, что после лютой зимы еще и эту снежную весну мне никак не сдюжить. Ну, никак. Ну, не могу я, всё же, человек южный, больше смотреть на этих «белых мух», сыплющихся с неба «в теплом месяце апреле».

– Ты полетишь в Турцию», – сказала тоном, не допускающим возражений, моя дочка.

Я-то вначале планировала, что это будет что-то типа Сочи или Крыма. Но как оказалось (и это тоже из прелестей и неожиданностей нашей сегодняшней жизни), что отечественный отдых мне обойдется значительно дороже турецкого «всё включено». Таким образом, в середине апреля я летела в Анталию, чтобы пару неделек погреться на золотом песочке, сбегая, таким образом, от непрекращавшейся снежной московской мутотени.

В самолетной полудреме я вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. С противоположного через проход ряда на меня смотрел мужчина. Я открыла глаза, и наши взгляды встретились. «Откуда я знаю это человека?» – сразу пронзила мысль. Я не могла вспомнить. «Но, ведь, и он меня откуда-то знает, – подумала я, – потому что смотрел на меня не случайным, а осознанным взглядом».

Когда этот мужчина шел по проходу, я его успела рассмотреть, неожиданно узнав в нем того практиканта, с которым я мимолетно познакомилась и рассталась на улице Сумской в харьковском отделении информационного агентства. И еще раз изумилась: как тесен этот мир… Подсчитав, что встретились мы вдруг, выходит, однажды… тридцать лет спустя, бороздя небесные просторы иностранных государств.

Не перестаю удивляться неким странным случайностям, совпадениям, встречам, которые иногда происходят в жизни. Сколько лет прошло уже с тех пор, как я работала на улице Сумской… Но меня не покидает ощущение, что почему-то это «ТАСС-РАТАУ» меня не хочет отпускать, преследуя по жизни…

Вскоре после моего переезда в Москву я однажды на улице Горького (тогда еще Горького, а не Тверской) столкнулась с тем корреспондентом, который был неравнодушен в свое время к корректору Римме. От него случайно узнала, что «офицерская жена», работавшая с нами, тоже теперь живет в Москве.

Однажды, где-то в начале 90-х, оказавшись случайно в жутко отдаленном от моего дома спальном районе огромного мегаполиса и забредя в какой-то магазин, я неожиданно наткнулась на означенную мадам…

Было лето, невыносимо душно. Дама катила прогулочную коляску с малышом двух лет. Ребенок громко капризничал. И, наверное, именно поэтому я обратила на них внимание. Конечно, мы узнали друг друга. Но женщина быстро отвела глаза и так стремительно рванула куда-то в сторону, что мне сразу стало ясно: даже здороваться из вежливости не стоит. Мы с ней, как два космических тела, случайно столкнувшиеся и разлетевшиеся в разные стороны… Но пару лет тому назад я опять встретилась с означенной дамой. На этот раз – в экране телевизора…

Есть такая, не сильно мудреная телепередача, в которой ее участники ходят другу к другу в гости обедать. Кто приготовит еду вкуснее и лучше развлечет гостей, тот и победитель, которому вручат потом холодильник или чудо-плиту. Но чтобы получить приз, надо хорошо постараться, проявив немалое кулинарное мастерство. Я иногда смотрела эту передачу в надежде заполучить рецепт какого-то вкусного или необыкновенно изысканного блюда. И однажды среди участников очередной телепрограммы в роли гостеприимной хозяйки с удивлением обнаружила и небезызвестную мне особу. Она и тут умудрилась отличиться… подмешав «для прикола» в свои кулинарные изыски пластмассовых мух и тараканов, чем шокировала гостей…

Но я и представить себе не могла, как «укусит», «ужалит» меня секретарша из этой же конторы, гипнотизировавшая меня в свое время желтым зрачком кобры! Она умудрилась сделать это даже десятилетия спустя. Ужалила-таки! И «достала»!

Однажды, скажем так: когда пришло время государству, вроде бы позаботиться о моем материальном обеспечении (понимаю, звучит громко и пафосно, особенно, исходя из мизерности суммы). Но всё же, отдадим и должное: у нас пока что это происходит раньше, чем в других заграничных странах, на которые кое-то хочет сегодня равняться. Короче, однажды, когда я, собрав все необходимые бумаги, наконец, предстала перед скучной казенной дамой скучного казенного заведения, она меня «обрадовала». Как выяснилось, что-то не совсем правильно было записано в моей «Трудовой книжке». И именно только в той записи, которая касалась моей работы в харьковском отделении ТАСС.

(Уж даже и не знаю: как можно было допустить ошибку в таких прозаических вещах: тогда-то «принят» и тогда-то «уволен по собственному желанию»)?

Как бы там ни было, мне предложили два варианта: либо вычеркнуть эти три года из трудового стажа, либо заново подтвердить их.

Легко сказать подтвердить, если СССР уже не существовал, и вместе с ним была разрушена вся централизованно-республиканская структура местных отделений ТАСС.

Вообще-то, надо сказать, что вычеркнуть эти годы из трудового стажа было, пожалуй, легче, чем вычеркнуть из жизни, а значит – из памяти. Из песни слова не выкинешь. Так и работа в этом заведении каким-то странным, мистическим образом продолжала преследовать меня по жизни, спустя даже десятилетия…

И всё же, я решила попросить свою сестру зайти по тому адресу на улице Сумской, где при входе в единственный подъезд дома когда-то красовалась вывеска – «ТАСС-РАТАУ». А сегодня на том же самом месте уже много лет висит другая с названием – «Харьков-новости».

Сотрудник, которого там застала моя родственница, сначала очень удивился ее вопросу. Но меня вспомнил, потому что мы с ним когда-то тут вместе работали.

По иронии судьбы, это оказался именно тот человек, за которого меня когда-то вдруг решили «сватать» местные кумушки, приходившие обедать в «редакторскую»… (Полагаю, он так этого и не узнал). Именно он дал совет обратиться в Киев, куда «уехал» архив после прекращения существования местной тассовской структуры.

Мое общение с Киевом, а точнее, с сотрудницей, которая должна была предоставить необходимый документ, было похоже на игру в одни ворота. Бесконечные электронные письма и недешевые междугородние звонки с моей стороны, и невыполненные обещания с явно затянувшимися поисками – с другой. Так продолжалось несколько месяцев. И однажды я, не выдержав, написала ей электронное письмо: «До скорой встречи в Киеве. Возможно, мой приезд ускорит развязку нашего дела. Заодно и Киев посмотрю, где я никогда не была».

На этот раз ответ пришел быстро. И сам собою отпал вопрос о пересылке (женщина всё время ссылалась на то, что она не может выслать мне документ, потому что их организация… не выдает ей конверты!). На мое желание выслать ей упаковку, она отвечала отказом. Мол, нельзя с Украины высылать в российском конверте.

– Ну, тогда я вам вышлю деньги и на украинский конверт, и на пересылку заказного письма для меня, – сказала я, теряя терпение.

И это ее не устраивало почему-то. Чего же она от меня хотела? То ли, чтобы я ей дала взятку за услугу, которую она должна была предоставить бесплатно, то ли она в моем лице просто решила поизгаляться над этими противными «москалями»? Не знаю. Но встречаться со мной она явно не хотела. Да и я не собиралась ехать ни в какой Киев. Просто это была маленькая уловка, на которую она сразу купилась.

И однажды, распечатав письмо из Киева и заполучив, наконец, долгожданный документ, сметающий десятилетия и возвращающий в молодость, опять остро почувствовала: почему-то не хочет меня «отпускать» та контора с любимой улицы Сумской. Хотя той конторы уже давно не существует в природе. И еще невольно содрогнулась, физически ощутив: какая же «тяжелая рука» у той секретарши с немигающим желтым зрачком кобры…

Зачем-то давнее прошлое опять вторгалось в мою сегодняшнюю жизнь. Зачем? Разве не всё уже позабыто? Словно, некий мистический, но такой осязаемый шлейф, подобно тени тянется за мной, возвращая памятью туда снова и снова. Зачем? Почему? Может, я не совсем освободилась от какого-то груза прошлого? И, если в мою сегодняшнюю жизнь так явно вторгается напоминание о давно позабытых уже делах и чувствах, может быть, зачем-то это нужно? Но просто мне не дано понять этого, почти уже магического и звучащего сегодня, как заклинание – зачем, почему?

Тогда, когда я работала еще в той конторе на Сумской, у нас была одна сотрудница – тоже из числа тех дам, которые пришли с телевидения. Точнее, они все пришли сюда не совсем по своей доброй воле, а когда их всех «турнули» с харьковского телецентра.

Просто однажды пятьдесят журналистов харьковской телестудии, доведенные до отчаяния невежеством, самодурством и тупостью местного председателя комитета по телевидению и радиовещанию, написали коллективную жалобу на своего руководителя в обком партии. Они думали, что полсотни творческих работников – это сила, которая что-то значит. Наивные, конечно.

Ну, разве мог быть неправ ставленник того же обкома в такой насквозь идеологической сфере? Признать его несостоятельность – всё равно, что признать несостоятельность самого обкома. Это было невозможно. Потому что выглядело бы как подрывание всех основ. Идеологических, разумеется.

Одиозный руководитель (своего рода – «местный Лапин», если проводить параллель с Гостелерадиокомитетом Москвы) остался, как ни в чем не бывало, сидеть в своем кресле, а судьба полсотни журналистов была перечеркнута. Им всем предоставили «любезную» возможность уволиться «по собственному желанию» и самостоятельно устраивать свою профессиональную жизнь. Как бог на душу положит.

Таким вот образом небольшая группа журналистов с местного телевидения и оказалась в свое время в доме на улице Сумской. Всё это случилось гораздо раньше моего появления там.

Сотрудница, о которой речь, работая на телестудии, занимала вполне достойную журналистскую должность, заведуя одним из отделов. Оказавшись на новом месте, где работа отличалась своей спецификой, не смогла или не захотела переучиваться, заявив, что эта «тассовская информация у нее навязла в зубах». И поэтому оставшиеся годы до пенсии она хочет доработать спокойно и с минимумом ответственности, удовольствовавшись на новом месте всего лишь должностью корректора.

Я с этой мадам работала, как правило, в разных сменах. Особо дружны мы с ней никогда не были. Оно и понятно: нас разделяла разница в возрасте в четверть века. В ту пору она была ярой поклонницей американского диетолога Поля Брэгга, проповедовавшего, как известно, чудо-голодание и, вообще, очень здоровый образ жизни.

Над ней постоянно подшучивали сотрудники, но мадам была непреклонна. В свой голодный день она пила только воду, убеждая всех, что это никак не отражается на производительности ее труда. И без конца таскала какие-то тяжелые стеклянные банки с салатами. Ими она и питалась. Над ней посмеивались. А она тоже иронизировала: доказывая всем нам, что мясо, колбаса, сосиски, сахар, соль, которые мы употребляем в пищу ежедневно – это яд в чистом виде. И еще говорила, что хорошо смеется тот, кто смеется последним. И что нас сможет рассудить только время…

Даже не сильно сердобольная наша секретарша, глядя на тяжелые сумки, которые каждый день таскала эта женщина, искренне сокрушалась: «И это руки профессорской жены, у которой даже когда-то была домработница»…

Бывшей профессорской жены, надо добавить в качестве уточнения. Но, похоже, мадам никогда не унывала по этому поводу. В одной сумке у нее были продукты для членов семьи – взрослых уже дочери, сына и внука: те же пельмени и сосиски. В другой – продукты для здорового образа жизни: овощи, фрукты и соки. И таскала она всё это ежедневно из центра города в отдаленный спальный район, именуемый горожанами Салтовкой.

У нее были какие-то еще постоянные семейные и домашние проблемы: неустроенная жизнь разведенной дочери, простуды внука и поиск обмена квартиры поближе к центру… В мою память она так навсегда и врезалась со своими лекциями о чудо-голодании по Полю Брэггу и нескончаемыми тяжеленными сумками о двух руках, которые она несла с гордо поднятой головой и удивительно ровной, негнущейся спиной.

…Однажды я сидела на кухне своей московской квартиры и пила чай, глядя на заснеженный двор сквозь окно первого этажа. Когда перед моим взором вдруг проплыла такая узнаваемая мадам в знакомой шубе из натурального каракуля и серой песцовой шапке с ровной спиной и двумя нагруженными пакетами в руках, мне показалось, что я испытала нечто, похожее на дежавю…

Как-будто вдруг растворились в пространстве и времени те пятнадцать лет, что я прожила уже на тот момент в столице. И я, словно, вновь увидела себя с чашкой чая в руке, но только не у себя дома, а выглядывающей в окно на улицу Сумскую, где замаячил многократно видимый и такой знакомый женский силуэт с сумками о двух руках… Словно, восприятие реальности в этот момент внезапно раздвоилось и перенесло меня в прошлое…

Нет, нет, я не ошиблась. Это была именно она. Потому что, начиная с такой неожиданной встречи… через оконное стекло кухни моей квартиры, я стану встречать ее отныне и на улице, и в близлежащем к дому магазине. Я увижу эту дамочку еще рядом с ее дочерью (которая довольно часто заходила к ней на работу там, на Сумской) и поэтому я ее тоже вспомнила. Я стану нередко встречать еще и ее дочь, выгуливающую собаку, потому что они будут проживать…в соседнем со мной доме.

Но я так никогда и не заговорила с означенной мадам. Возможно, потому что столько лет прошло. Да и мы никогда не были с ней близки, даже когда-то, работая вместе. Если честно, меня еще отпугивал праздно-любопытный и, в то же время – холодный взгляд ее дочери…

И сегодня не перестаю удивляться: такой огромный и многомиллионный мегаполис эта Москва. Сколько здесь улиц, проспектов, переулков и домов… Но когда я вижу случайно сегодня из моего окна бодренько вышагивающую сухонькую женщину с полиэтиленовыми пакетами в двух руках… С которой мы когда-то работали вместе на улице Сумской в другом городе, а теперь даже – в другом государстве… В одной конторе и стране, которых уже не существует в природе – и конторы, и страны… Я понимаю, что я просто чего-то не понимаю в этой жизни.

Возможно, сегодняшней своей бодрости она обязана Полю Брэггу? Возможно, к этому нужно приплюсовать еще и генетику ее рода? Возможно, даже и то, и другое, вместе взятое. Это здорово, конечно. И она, наверняка, выиграла в споре со своими оппонентами по поводу здорового образа жизни. И время поставило свою жирную точку в этом споре.

Но дело не только в этом. Я хочу сказать о другом. Когда я гуляю у пруда за моим домом и встречаю эту мадам с собакой или без собаки… Или ее вместе с дочерью, или без дочери… Я не могу не думать о странностях жизни, помня, что именно за поворотом у пруда, где я прогуливаюсь, стоит указатель для автомобилистов, на котором крупными буквами написано: «Харьков». И еще неподалеку, в этом районе находятся улицы, которые называются «Сумская» и «Харьковская»… А в Харькове я жила в районе города, который назывался «Московский». Неподалеку от моего дома шумел «Московский проспект». И комбинат печати, в котором находились редакции местных газет и где я работала, тоже находился на том же, «Московском проспекте»…

Когда я думаю о таких вот странных совпадениях, и еще встречаю ту харьковскую мадам, с которой мы когда-то вместе работали и которая сегодня живет в соседнем со мной доме, то понимаю: это уже не дежавю. Это какое-то странное и не совсем понятное мне действо, сродни фантасмагории. Какую-то мистерию разыгрывает передо мною жизнь. Какую?

Мне кажется порой, что это мистерия «колеса». Колеса, олицетворяющего вечный двигатель, и вечный повтор. Другого объяснения не нахожу и сегодня, когда пишутся эти строки, а на дворе – 2013 год…

И каждый раз, когда встречаю означенную мадам, я невольно вспоминаю ту историю, которая случилась со мной тогда и там, на улице Сумской, в доме, при входе в который тревожно сжималось мое сердце (теперь-то я уж точно знаю отчего).

Конечно, эта женщина под негласным «секретом» тоже знала, почему я уволилась «по собственному желанию». Ведь она работала непосредственно в «редакторской» и дружна была со всеми дамами, приходившими «почесать языками» в этот кабинет. Тогда…

А сейчас, когда столько времени прошло… Зачем ей помнить чужие истории? Каждый помнит свои. И я помню. И всё также, даже сегодня, задаюсь сакраментальным вопросом: зачем и почему это произошло именно со мной?

* * *

В тот день я дежурила на второй смене. Одна, разумеется, как уже повелось.

Помню: была совсем ранняя осень. С сентябрьского календаря едва слетели первые листки…

В тот вечер было очень много работы. Телетайпы «взбесились» или, даже, если выразиться еще точнее – совсем «слетели с катушек». Я даже вынужденно прикрыла дверь в свою «редакторскую», потому что телеграфистки открыли соседнюю дверь из телетайпной, как-бы «выпуская» невозможный грохот от работы тяжелых аппаратов в коридор.

Но трескотня «разгоряченных» телетайпов настигала меня всё равно, когда женщины сбрасывали мне тексты, а я открывала специальное окошко, чтобы получить их.

Оставалось уже где-то пару часов до окончания не самой легкой смены, когда в «редакторскую» влетела одна из работавших в тот вечер пожилых телеграфисток.

– Ой, Саша, ты тут сидишь за закрытыми дверями и ничего не знаешь. А у нас такое несчастье случилось в мастерской с монтером. Даже «скорую» пришлось вызывать, – сказала женщина, направляясь к холодильнику и доставая оттуда принесенные из дому бутерброды. – Но, сейчас, слава богу, уже всё позади, – добавила она.

– А что случилось? – спросила я, вдруг ощущая, как у меня почему-то холодеет всё внутри.

– Да он вены себе нечаянно порезал, – вздохнула она.

– Нечаянно… именно вены? – переспросила я, чувствуя, как кровь отхлынула от моего лица, а сердце, бултыхнувшись, мгновенно «улетело» в пятки.

– Да… Когда он разрезал изоляционные проводки, то у него острый нож как-то неудачно выскользнул из рук…

– Ах, вот оно что, – тихо выдохнула я, отводя глаза в сторону и, мгновенно, даже с позиции своей молодости, понимая то, в чем не пришлось усомниться пожилой и уставшей женщине.

Я поняла всё и сразу. И еще пронеслась мгновенная мысль: опытный врач со «скорой помощи», наверняка, отличит производственную травму от чего-то иного…

Телеграфистка вышла. А я онемела, машинально глянув на тексты, которые лежали передо мной на столе. Читать их я не могла: у меня всё плыло перед глазами…

Встав из-за стола, сразу плюхнулась в кресло, потому что у меня подкашивались ноги. Я прикрыла глаза и обхватила голову руками. Ужас осознания случившегося проник в каждую клеточку моего тела.

«Какая уже разница, о чем подумал врач и о чем написал в заключении, и что сказал потом этим двум замотанным и перепуганным женщинам, – судорожно проносились мысли в моей голове. – Врач – тоже человек. Возможно, он устал. Возможно, у него просто заканчивалась смена и он торопился куда-то… Но сама-то я понимаю, из-за чего или, точнее, из-за кого всё это произошло»…

Если бы действительно несчастный случай произошел с кем-то другим в нашу смену, я, конечно, обязательно бы зашла в телетайпную и поинтересовалась: что и как. Но это был не несчастный случай. Я сразу это поняла. И пребывала в жутком смятении: вот сейчас увижу его с перебинтованной в запястье рукой, встречусь с ним глазами… И он сразу догадается, что я всё поняла… Нет, нет. Нельзя. Не выйду из кабинета. Буду сидеть за закрытой дверью.

Мое сердце разрывалось от жалости, сострадания и испуга. И тяжесть навалилась на меня. Я была «вырублена» случившимся, продолжая какое-то время просто пребывать в ступоре, не в силах подняться с кресла. И в этом невольном оцепенении, туманном смешении всех чувств, мне вдруг почудилось, что я услышала женский голос (интуиции, души, Судьбы?), который очень тихо шепнул: «Уходи отсюда, уходи скорее». Наверное, показалось…

Никому не пожелаю того, что испытала сама в те мгновения. Разве я могла предвидеть, что однажды в жизни окажусь в подобной ситуации?

Ну, влюбился паренек. Иногда по три раза за рабочую смену стал со мной здороваться. Я кивала ему, улыбаясь: мы, вроде, уже здоровались сегодня… Иногда, возможно, это получалось у меня более приветливо, иногда – холодновато-вежливо.

Он нес бессменную вахту у окна, которое находилось между дверьми телетайпной и «редакторской», поджидая моего выхода, чтобы спросить, например, буду ли я выпускать стенную газету.

Стенная газета – была нашей комсомольской обязанностью с Риммой. Потом – уже только моя после ее ухода. Иногда мне казалось, что он может спросить, не знаю ли я, какая будет завтра погода, хоть я, естественно, не являлась «бюро метеопрогнозов». Ему неважно было о чем спросить, лишь бы заговорить со мной.

Если честно, меня всё это начинало тяготить. И я все чаще стала прикрывать дверь «редакторской». Особенно, когда работала в «гордом одиночестве» на второй смене.

«Если бы у меня была хотя бы напарница», – вздыхала я про себя не однажды. Но напарницы не было. Увы… Что для молодого человека тоже оказалось, наверное, весьма кстати.

И постепенно юноша переступил ту грань, за которой проявление просто симпатии переходит в навязчивость. Вот что мне было делать в подобной ситуации?

«Да послала бы ты его куда подальше! – грубо скажет мне потом одна знакомая дама, – ничего бы подобного не случилось».

И, слава богу, что не послала. Послать я тоже могла кого угодно. И куда угодно. Разных приставал, прилипал и прочих мерзавцев, цеплявшихся ко мне по жизни. Но только не его. И я это очень тонко проинтуичила. Я была терпелива, терпима, вежлива. Но ведь насильно мил не будешь. Известно это. Я просто продолжала ходить на работу и выполнять свои обязанности. Но такого развития сюжета никак не могла предположить…

А интересно, как он предполагал развитие нашего с ним «служебного романа»? Или – не предполагал? И сделал это от отчаянья или, чтобы таким образом привлечь к себе внимание? Не знаю, не знаю…

На первой смене, когда в отделении находилось много сотрудников, было еще вполне сносно. Но на второй…

Особенно, если совпадало наше совместное дежурство. Меня даже уже начинала тяготить вторая смена, которую я любила. А ведь мне так нравилось время, когда расходились все, кто работал до шести. Мы закрывались на замок изнутри. Нас по пальцам можно было пересчитать: две телеграфистки, техник по аппаратам и я – дежурный редактор.

Если замолкали телетайпы, то и у меня не было работы. И я могла спокойно писать статью, читать книгу, болтать по телефону. Или, просто коротать оставшееся до десяти вечера время, удобно расположившись в кресле и прикрыв глаза. Но теперь всё было не так, не так…

На сердце легла тяжесть, а душа, словно, замерла. И моя, такая естественная способность сострадать, чувствовать переживания других, присущая мне по жизни и так необходимая в журналистской профессии, категорически отказывалась дать подсказку: как же теперь мне правильно с ним себя держать, чтобы подобное (упаси, боже) не повторилось?

Известно это: чужую беду руками разведу. А свою? Вот как мне теперь здесь работать дальше? Ведь внешне всё выглядело, как и прежде. И он, и я ходили на службу (как ни в чем не бывало).

Ну, получил втык начальник телетайпной за то, что, якобы, плохо со своими монтерами проводил работу по технике безопасности на рабочем месте. И всё. Поговорили для проформы – и забыли.

Но только не те двое, которые знали, что к «технике безопасности» случившееся не имеет никакого отношения…

Парадокс: жалость и мое понимание человечности на этот раз сослужили мне плохую службу. Теперь, когда я сталкивалась с ним на работе, я изо всех сил старалась не выдать своего волнения, отводя глаза в сторону, и даже, сожалея о том, что не ношу очки, которые, как мне казалось тогда, могли бы хоть чуточку сокрыть смятение моей души. Да разве дело было только в глазах!

Я начинала бояться не только посмотреть на него как-то не так, но и сказать что-то не то, чтобы не обидеть, призывая себя быть мягче, любезней и терпимее…

Очевидно, от меня, от всей моей сущности проистекал такой сгусток смятения чувств при очередной встрече с ним, что юноша понял это по-своему. Точнее, он сразу истолковал это в «свою пользу».

Он понял это, как мою слабость. И, очевидно, решил, что раз уж я «дала слабину» (в его понимании), то, рано или поздно, «не мытьем, так катаньем» он всё равно добьется моего расположения. Тем более, что у него на глазах развивался служебный роман его женатого напарника с симпатичной пухленькой блондиночкой из телетайпной.

«А чем же он хуже – такой молодой, высокорослый и, к тому же, неженатый?» – наверное, примерно, так рассуждал он.

И что мне было делать?

Юноша менялся на глазах. Его, еще недавно добродушная улыбка, сменилась ухмылкой. А глаза с прищуром откровенно и дерзко смотрели в мои, и весь вид его красноречиво говорил: «Ну, ты же всё прекрасно понимаешь. Ты мне нравишься. Я тебя выбрал, чего же тебе еще нужно? И не только выбрал. Я еще и пострадал из-за тебя, ты это учти»…

И я учитывала, и понимала, видя его перебинтованную в запястье руку. С ужасом понимала, что на меня давят (даже бессловесно), что меня хотят втянуть в какую-то игру, замешанную на обиде и прочих эмоциях, чтобы управлять мною против моей воли. Словно, юноша хотел меня убедить, что после случившегося, он вправе рассчитывать на некую привилегию. Ну, если не привилегию, то на снисхождение, милость, потакание своим желаниям… Что, впрочем, возможно, одно и то же, каким словом это не назови…

Хотя журналистов и называют «инженерами человеческих душ», но на тот момент я была, всё же, молода и недостаточно опытна. Ну, какой из меня психолог? Мне бы кто самой в той ситуации помог или подсказал. А я даже сестер своих не хотела «грузить» этой историей. Не успела рассказать. У них маленькие дети, да и прочих забот хватает…

Но одно я поняла верно: нельзя позволять собой манипулировать. Понимала-то я всё правильно. Но что мне было делать, если юноша даже стал меняться со своим напарником так, что все мои рабочие субботы и вторые смены стали совпадать только с ним? А должны были совпадать через неделю. Я понимала: мне просто перекрывают кислород…

«Вот видишь, я опять рядом. Не ожидала? А мы опять вместе. Тебе от меня некуда деться», – говорил его торжествующий взгляд.

И я понимала, что «свет в окошке» всё больше сужается. И также понимала, что данная ситуация устраивает его, и еще, пожалуй, молодую жену его напарника. Оно и понятно: молодой муж и отец раньше возвращается с работы, больше времени проводит в семье. И никаких тебе поздних вторых смен, и никаких соблазнительных и пухленьких блондиночек…

Но что же было делать мне? Я всё чаще стала прикрывать двери в свой кабинет, ограждая свое личное пространство, на которое всё время посягали…

И сейчас, когда пишу эти строки, помню те свои ощущения. Даже за закрытыми дверьми. Временами я чувствовала себя, как птичка в клетке… Временами – страусом, который прячет голову в песок… Или рыбкой, которую хотят подцепить на крючок? Будучи по знаку зодиака Рыбкой, я, по-моему, на тот момент хотела сделать невозможное: залечь на дно, и в то же время, плыть по течению…

Наверное, это было неосуществимо. Но кто же знал. Кто же знал… Или подсказал. Но, как бы там ни было, я начинала ощущать себя жертвой. А добродушный прежде паренек превращался в тирана. Так быстро менялось всё после того страшного сентябрьского вечера, когда с ним случилась эта «производственная травма»…

Очевидно, так не могло продолжаться бесконечно долго. Что-то должно было еще произойти. Этим чем-то была насыщена наэлектризованная энергетика воздуха, которым я дышала.

Как-то однажды (отлично помню, что это была именно моя рабочая суббота), возвратясь после обеденного перерыва, я, как всегда, застала «бессменного часового» у окна, а значит, и – у моих дверей.

Наш субботний рабочий график был с 9-ти до 6-ти. В этот день начальство и корреспонденты отдыхали. А наш состав был такой же, как и на второй смене: дежурный редактор, пара телетайписток и техник по аппаратам.

В этот день мы всегда закрывались изнутри на замок от посторонних и случайных посетителей: каких-то коробейников, ломившихся к нам и предлагавших товар, или незадачливых представителей всё той же «золотоносной жилы»… Контора над нами также работала по субботам.

Я зашла в «редакторскую» и прикрыла за собой дверь, тяжело вздохнув: «Ведь сегодня опять не его смена. Когда же закончится это дежурство у дверей моего кабинета?»

Сняла плащ и села в кресло, подумав с тоскою: «Ещё четыре часа до окончания рабочего дня».

Вскоре в дверь раздался негромкий стук. Я вздрогнула, но даже не поднялась с кресла. Этот звук означал: «Открой двери, я хочу тебя видеть…»

Конечно, подобные «игры» на первой смене были просто невозможны. Когда впервые я услышала этот стук, случилось это именно на второй смене. Я быстро распахнула дверь и увидела тогда растерянное его лицо.

– Вы что-то хотели спросить? – обратилась к нему, естественно, по имени и, как можно, мягче.

Молодой человек выкрутился тогда, придумав какой-то неубедительный ответ. Но закрытые двери в мой кабинет, очевидно, не давали ему покоя. Иногда я слышала стук, или еще какой-то непонятный царапающий звук. Но как только я открывала дверь, видела быстро удаляющуюся от двери моего кабинета фигуру юноши. Никого, кроме него, в длинном коридоре не было. Телетайпистки входили в «редакторскую» без стука. И я заставила себя не реагировать ни на какие звуки за дверью, понимая, однако, что «кольцо» всё туже сжимается.

Я подошла к окну, в рассеянности отмечая, что надо бы полить цветок. Машинально взяла баночку для воды и распахнула дверь, оставляя свой кабинет открытым.

Молодой человек топтался у окна.

Когда я вышла из туалета с водой, юноша двигался мне навстречу по длинному коридору. На лице его играла странная, нехорошая улыбка. Он демонстративно отвел руку чуть в сторону и одновременно вперед, и я увидела в его руке… нож. Довольно крупный нож с рукояткой, обмотанной разноцветной изоляционной лентой.

Вне всякого сомнения: он хотел, чтобы я видела этот предмет в его руках. Как я не запнулась об ковровую дорожку и не пролила воду – не знаю, не знаю…

По дороге до «редакторской» я лихорадочно сообразила, что ни в коем случае нельзя сейчас закрывать дверь моего кабинета. Если закрою, он сразу поймет, что я испугалась, потому что видела в его руках нож. А я, ведь, ничего не боюсь, и я ничего не видела… Разве не так? И даже не слышала, когда возвращаясь назад, он, находясь не в поле моего зрения, чуть царапнул лакировку деревянной двери «редакторской».

Не слышала. Нет, нет, ничего не слышала… Потому что до меня, бестолковой такой, только сейчас дошло, что стучался в мою закрытую дверь он рукояткой, а царапал ее лезвием всё того же ножа… Я уже так давно и столько раз слышала эти звуки на второй смене. И только сегодня, только сейчас, с жуткой отчетливостью поняла, каким инструментом они производились.

«Ой, мама, мне страшно! Вот брошу сейчас всё. И бегом вниз по лестнице, никого ни о чем не предупреждая! Но, стоп. Стоп, девочка, успокойся. Возьми себя в руки. Ты на работе. Так нельзя. Если сейчас покинешь рабочее место, то, как будешь оправдываться перед начальством в понедельник?» – уговаривала я себя.

Я достала из ящика стола маленькое зеркальце и глянула в него. Ужас застыл в моих глазах. Я была даже не бледная, а какого-то невообразимо зеленого цвета.

«Мне бы чаю крепкого сейчас», – судорожно пронеслась мысль в голове. У меня были ледяные руки, а это означало, что и без того мое хронически низкое давление, упало, очевидно, до какой-то критической отметки. Я потерла руки, потрясла головой, то ли скидывая с себя наваждение, то ли вытряхивая ужас из своих глаз.

Затем достала румяна и подрозовила себе щеки. Подкрасила поярче губы. Я действовала на каком-то «автомате», во всем теле ощущая странное онемение, словно была под наркозом или в тумане. На автомате полила цветок, так же на автомате поймала ошибку в тексте, на автомате зашла в телетайпную, чтобы отправить «служебную» в Киев…

Аппараты молчали. Телеграфистки пили чай, ловя момент, пока не было работы.

– Ой, милые женщины, я тоже чая хочу, – заставила себя, как ни в чем не бывало, всё так же на автомате, улыбнуться я. – Угостите? А я вам конфетки и печенье могу предложить.

Через минуту я вновь входила в телетайпную со своей чашкой и сладостями. Женщины предложили чай и монтеру. Он отказался, отправившись в свою мастерскую, пряча одну руку в карман. Мне налили заварочки покрепче, как я просила. Добавив кипятку в чашку из электрочайника и поблагодарив дам, отправилась в свой кабинет.

Плюхнувшись в кресло, с жадностью отпила обжигающий напиток. И даже сквозь непреходящее онемение стрессового «наркоза», физически ощутила боль в сердце.

«Так, так, – судорожно проносились мысли в моей голове, – значит, прячем от телетайписток нож в кармане… Значит, вполне и всё адекватно понимаем, что очень даже эти женщины удивились, если бы увидели его разгуливающим по коридору с таким «предметом»… Да еще после недавнего несчастного случая. Значит, этот «реквизит» предназначался только для меня. Но ведь это – уже шантаж. Шантаж»…

Впрочем, от осознания этого мне не стало легче. Я прекрасно понимала, что произошла замена «мизансцены». И «театр действий» из комнаты монтеров уже давно переместился под двери «редакторской». И еще: сегодня ни в коем случае нельзя закрывать дверь моего кабинета. Я просто не вынесу, если опять услышу этот царапающий звук… Но дело не только в этом. Я ведь не знаю, что у него в голове. А там, как известно, у каждого свои тараканы…

Еще я помнила (Римма мне когда-то давно говорила), что техникам для их работы выдают спирт. Я с обмиранием сердца думала: вдруг он «для храбрости» разведет хотя бы пятьдесят граммов… А я тут с двумя пожилыми женщинами за закрытыми дверьми.

Работы после обеда было совсем немного, телетайпы лишь изредка стучали. Впрочем, даже если у телетайписток был завал, то у монтеров всё равно работа была «не бей лежачего». Телеграфные аппараты не так уж часто выходили из строя. Конечно, можно было бы почитать книгу, послушать музыку по радио или на магнитофоне, да мало ли что еще…

Но юноше нравилось стоять у окна, поджидая, когда я выйду, если дверь была закрыта. Или, молча дефилировать по нашему длинному коридору, бесконечно заглядывая в «редакторскую», если дверь была открыта. И сегодняшний день не был исключением. И мне надо было этот день еще пережить.

Я очень боялась, что одна из телеграфисток может отпустить домой свою напарницу, которая жила в пригороде. И тогда мы, вообще, останемся втроем за закрытой дверью.

Никогда время не тянулось так долго, как в ту субботу. Никогда так жутко я не ощущала свое одиночество и оторванность от мира.

С родными связаться не могла, у нас дома не было телефона. Обычно в субботу звонила главная редакторша, интересуясь, как обстоят дела на вверенном мне участке работы. Но в тот день она обо мне, словно, позабыла. Не позвонили и с комбината печати: бывало, в типографии могли потерять какой-то текст, и тогда присылали своего курьера за дубликатом.

В душе я взмолилась: «Ну, хотя бы потрезвонил кто-то по ошибке в нашу дверь из тех, кто пришел проверять золотые изделия, чтобы нарушить эту невыносимую тишину!»

Но никто так и не позвонил в тот день. Никто даже трелью дверного звонка не нарушил извне это жуткое замкнутое пространство. Эту жуткую близость с человеком, непредсказуемость поведения которого меня так напугала. Да, напугала, к чему лукавить?

Юноша, как всегда, ходил по коридору, чуть притормаживая шаг у открытых дверей моего кабинета. И каждый раз сердечко мое замирало: «Он сейчас с ножом или без ножа, спрятанного в кармане? А что, если вдруг он остановится на пороге и опять полоснет себя, пугая меня видом крови»?

Или – переступит порог моего кабинета… И – как там у классика? «Так не доставайся же ты никому!» Не скрою, пугала и такая мысль. Мне было страшно…

Поэтому в то дежурство я старалась не быть всё время одна, находя какой-нибудь предлог зайти в телетайпную и поболтать с женщинами (беспечно и беззаботно, как мне казалось). Во всяком случае, я к этому стремилась. А уж как у меня получалось, не знаю. Но всё же, телеграфистки точно не заметили моего полуобморочного состояния, в котором я пребывала до конца рабочего дня.

«Только не показать ему, что я испугалась, только не показать, – стучала в висках мысль, – если он это поймет, то будет искать со мной встречи, куда бы я отсюда не сбежала. А ведь это совсем не сложно будет вычислить, зная мою профессию. И тогда этот кошмар не кончится никогда», – почему-то так казалось мне тогда.

«Всё хорошо, я спокойна и просто исполняю свои служебные обязанности», – внушала себе я.

Это верно подмечено по жизни: бывают такие мгновения, секунды, которые жутко могут растягиваться по времени. Бывают и такие часы, которые могут спрессовываться в мгновения…

Но те четыре часа, которые я должна была отработать после обеденного перерыва в ту субботу, для меня растянулись в вечность.

Я смотрела на стрелки небольших фигурных часов, стоявших на книжном шкафу, с ужасом отмечая, что они совершенно не хотят двигаться. Словно, сегодня кто-то специально сделал им «стоп-кадр». Может быть, время повиновалась желанию того человека, который бесшумно вышагивал по ковровой дорожке длинного коридора, заглядывая в мой кабинет? Может быть.

Но лично для меня эта – движущаяся и вечно ускользающая субстанция – в тот день точно остановилась, словно желая продемонстрировать, что должен чувствовать человек, когда его Величество Время вдруг замерло или зависло… Я поняла это именно в тот день. И запомнила. На всю оставшуюся жизнь.

Работники телетайпной уходили всегда минут на десять позже редакторской службы. В их обязанность входило поставить наш «объект» на сигнализацию. Я сказала женщинам «до свиданья», ловя момент, пока юноша был занят в мастерской.

Быстро дошла до дверей, повернула внутренний замок, размыкая, наконец, это жуткое замкнутое пространство сегодняшнего дня. И на секунду бросила взгляд на длинный коридор, по которому змейкой струилась ковровая дорожка красного цвета. Лишь на секунду. Со всей отчетливостью понимая, что взгляд этот – прощальный. И бегом, бегом вниз с третьего этажа по выщербленным ступеням…

«Так вот от чего сжималось мое сердечко, вот о чем предупреждала меня интуиция. Что-то нехорошее должно было произойти со мной в этом доме», – с такими мыслями и комком в горле выскочила на свою любимую улицу Сумскую.

Слезы душили меня, мне хотелось разрыдаться. Напряжение сегодняшнего дня требовало выхода. У меня сильно защипало в глазах, и я поняла, что даже плакать мне никак нельзя.

(Я, ведь, как и большинство представительниц прекрасного пола пользовалась популярной тогда тушью для ресниц – «ленинградская». А уж если она попадала в глаза – то это был просто «конец света». Знающие дамы не дадут соврать).

«Ну, почему это должно было случиться со мной? Почему? В чем таком провинилась?» – я подставляла лицо встречному ветру, и мне казалось, что он высушивает набегавшие слезы. Но в глазах всё равно больно щипало. Хотелось скорее добраться домой, смыть с себя всё, уткнуться в подушку и выплакаться вволю…

Спустившись вниз по Сумской до улицы Короленко, я не стала, как обычно, садиться в трамвай, а побрела пешком дальше. Уже пройдя несколько остановок по Московскому проспекту, почувствовала, что внутреннее онемение от сегодняшних событий чуть-чуть начинает ослабевать. Но тут же больно кольнула другая мысль: а как же мои мечты? Неужели обманули они меня? А где же «радость», и «надежды», и «любовь», которые сулила мне весна, когда стояла я на залитом солнцем балконе заведения, из которого сегодня буквально сбегала и которому сказала свое мысленное «прощай»?

И где же тот, мой единственный и любимый, рядом с которым я буду чувствовать себя защищенной? Его не было. Вместо этого были какие-то сомнительные личности, цеплявшиеся ко мне «везде и всюду» и по отношению к которым я постоянно пребывала в состоянии обороны. Теперь вот еще добавлялась эта непонятная, страшная история, которая абсолютно меня выбивала из жизненной колеи…

Заторможенная, брела пешком домой, стараясь сбросить с себя оцепенение и даже не задумываясь тогда, естественно, о том, как же мгновенно я повзрослела (постарела?) за сегодняшний день. О том, что жизнь – это бесконечное преодоление себя и своих страхов, я не думала. И о нервных клетках, которые не восстанавливаются, тоже не думала. Просто мне было плохо. Очень плохо тогда…

* * *

В тот же вечер (по секрету от родителей) я поведала своим сестрам о том, что произошло. Они были в шоке и сразу вынесли свой вердикт: «Увольняйся немедленно». И очень удивились, почему же об этом я им раньше ничего не рассказала.

– Просто не хотелось. Думала, само собой как-то рассосется, – вздохнула я.

Увы, не рассосалось.

Поэтому в понедельник, в свою первую смену, собрав все эмоции «в кулак», я постучала в кабинет главному редактору и сказала, что мне надо с ней переговорить по «личному вопросу».

Начальственная дама посмотрела на меня очень пристально. Крупная, с гладким лицом пятидесятилетняя женщина, в анфас напоминала мне чем-то повзрослевшую пятиклассницу-отличницу. Когда же она поворачивала лицо, то ее профиль в обрамлении волос всегда вызывал у меня почему-то ассоциацию с какой-то немного нахохлившейся и, в то же время, перепуганной птицей.

«Что ж, – рассуждала я, – немудрено, дожив до этих лет чего-нибудь и перепугаться в этой жизни, особенно, если свои же сотрудники пишут на тебя поклепы в обком партии».

Я начала сразу с того, что мне придется уволиться, потому что, к сожалению, так сложились обстоятельства.

– Мне бы этого очень не хотелось, Саша, – искренне возразила начальница, – не ведая о причине.

– Незаменимых нет, – невесело усмехнувшись, сказала я, в душе, в то же время, испытав обиду за мои «одинокие» вначале, а потом уже откровенно такие «своеобразные» вторые смены.

Скрывать истинную причину увольнения или сочинять вместо нее на ходу какую-нибудь ложь было бессмысленно. Хотя, не скрою: такая мысль меня посещала. Уж очень неординарна была ситуация, в которой я оказалась. Да еще в нашем бабском коллективе!

Я очень волновалась, не зная с чего начать. И не придумала ничего другого, вспомнив строки из песни, в которой есть слова о том, что «нас выбирают, мы выбираем», и «как это часто не совпадает». После такого «лирического» вступления прямо сказала о том, в чем ни на секунду не сомневалась: никакой такой «производственной травмы» с тем юношей не произошло, а случилось совсем иное, как я понимаю… И теперь, когда молодой человек стал всё время меняться сменами и даже расхаживать с ножом по коридору… Я просто боюсь приходить на работу, входить в этот вечно плохо освещенный подъезд…

В глазах начальницы вначале промелькнуло удивление. Затем – испуг. В ее испуге было что-то материнское. У нее была незамужняя дочь моего возраста. Возможно, она невольно «спроецировала» ситуацию на нее.

– Ой, я же чувствовала, что в этой истории как-то не сходятся концы с концами. Что-то здесь не так, – всплеснула руками главная редакторша. – Засомневалась в этом и его мама, которая приходила к нам на работу уточнить, как такая производственная травма могла произойти? Ее тоже, весьма, удивило такое избирательное попадание ножа…

– Вот видите, материнское сердце не обманешь, – тихо добавила я, отводя глаза в сторону, и мгновенно чувствуя себя виноватой перед женщиной, которую никогда не видела.

– Ой, вспомнила: так мне ж еще напарник его рассказывал, что он несколько дней до того происшествия задерживался после первой смены и всё время точил этот нож, – начальница покачала головой. – А ведь, этим ножом в их мастерской нечего разрезать, кроме тонких проводков…

– Выходит, для того, чтобы разрезать тонкий проводок, нужно было несколько вечеров подряд точить нож? – в свою очередь, тихо ужаснулась я такой, неожиданно открывшейся мне «технической» детали…

– Да… Вижу я теперь, что явно не то что-то выходит, – сказала начальница и замолчала, заново осмысливая произошедшее.

– Теперь вы понимаете, почему я не могу здесь оставаться, – тихо произнесла я, – хотя, увольняться и не помышляла.

– Понимаю, – сказала главная редакторша.

– Так сейчас же напишу заявление, – сказала я и добавила, – только давайте не будем это афишировать…

– Конечно, напишите. Но… Саша, я вас, всё же, попрошу отработать положенные две недели. Как раз до нового года и доработаете. Обещаю: вы будете только на первой смене.

– Хорошо, – тяжело вздохнула я. – Но: только первая смена и две нерабочих субботы, – добавила я, понимая, что даже не успею отгулять все, положенные мне отгулы.

(Впрочем, всё это – уже такая мелочь по сравнению со случившимся).

– Договорились, – начальница вздохнула.

Я обернулась уже у самой двери.

– А давайте, когда я не выйду после нового года, пусть все думают, что я будто бы ушла в отпуск. Так, вроде, как-то помягче будет, – попросила я, думая о молодом человеке. – А уж потом, после отпуска, вроде, как уволилась совсем…

– Пожалуй, вы правы. Я всем сотрудникам буду говорить, что вы после нового года в отпуске, – согласно кивнула начальница.

…Когда, возвращаясь после обеденного перерыва, я резко распахнула дверь в «редакторскую», то услышала голос маленькой и злой Розы, которая произнесла: «Да что в ней такого, чтобы из-за нее»… Недосказанная фраза повисла в воздухе.

И было очевидно: зайди я двумя секундами позже, то услышала бы ее окончание. И целиком всё предложение, которое, вне всякого сомнения, должно было звучать так: «Да что в ней такого, чтобы из-за нее вены резать».

– Где обедали, Саша? – спросила главная редакторша, чтобы замять возникшую неловкость.

– В «Вареничной», – ответила я, снимая дубленку и стараясь казаться спокойной.

– Вот что значит молодость, – вставила свое слово бывшая актриса. – Чуть ли не каждый день вареники едят и не толстеют, а тут уже все диеты перепробовала, и ничего не помогает…

Я натянуто улыбнулась. А женщины стали собирать свои послеобеденные пожитки.

Оставшись одна в кабинете, я подошла к окну и стала смотреть на улицу Сумскую. На душе было скверно.

Нет, я, конечно, не сомневалась, что «шила в мешке не утаить». И что, вероятнее всего, начальница поделится «производственными новостями» с близкими ей дамами. К тому же, срочно нужно было искать замену: сразу уже двух человек вместо меня – многостаночницы. Но одно я знала точно: до телетайпной эти производственные «вести» не дойдут. Главная редактор – умная женщина. Она сказала «под женским секретом» только тем, кому это можно было сказать. Ну, а что там вякнула маленькая и злая Роза – ничего, переживу и это…

Заявление было написано, и с сегодняшнего дня здесь для меня начинался обратный отсчет. Вот так.

«Человек предполагает, а бог располагает» – учила меня неотвратимой мудрости жизнь.

О чем там я мечтала в профессиональном плане? Ах, да, конечно же, быть корреспондентом отделения ТАСС. А теперь? Поскорее бы ноги отсюда унести… И перемена должности меня уже не привлекла бы. Я бы всё равно не смогла здесь больше находиться ни в какой должности. Уж слишком обостренно ощущала я себя «причиной» во всей этой истории с вытекающими последствиями. И «причина» эта должна была самоустраниться…

Что-то, словно, одеревенело во мне. Я и дорабатывала оставшиеся дни на каком-то автоматизме, так до конца и не сумев сбросить оцепенение того страшного субботнего дня.

А в отделении уже чувствовалось предновогоднее оживление. Особенно, когда начальник телетайпной – он же и завхоз – принес красивую и пушистую сосну, от которой сразу пахнуло ароматом леса и детским ожиданием чуда. Новогоднюю елку устанавливали всегда в большой комнате корреспондентов. Там же отмечались все праздники и юбилеи.

Дверь в «редакторскую» шумно распахнулась, и в комнату влетели две молоденьких телетайпистки.

– Вот никак не можем определиться, какой главный приз будет в нашей новогодней лотерее. Может быть, сообща что-нибудь придумаем…

– А какой у нас был в прошлом году? – заторможенно спросила я, поднимая голову от листа ватмана, на который наклеивала яркие вырезки из открыток, готовя праздничный номер стенгазеты.

– Стеклянная кастрюля, – улыбнулась та девчушка, что когда-то помогала мне подчитывать текст вместо корректора.

– Кастрюля, – в задумчивости произнесла я. – Ну, на этот раз давайте что-нибудь поизящней придумаем. Красивую вазу, что ли… Да вы в магазин придете, сами сообразите по обстановке.

– А ты не заболела случайно, Саша? Ты грустная какая-то, – спросила вдруг эта же девушка. (Очень наблюдательная, надо сказать, девушка).

– Да всё нормально, девчонки. Бухгалтер уже выделила вам нужную сумму для покупок по линии профсоюза? – тут же «перевела» я «стрелку».

– Ужас. С таким видом дала, как-будто из своего кармана…

– Она и зарплату всем выдает точно с таким же видом, неужели не замечали? – усмехнулась я.

Девчонки засмеялись.

– А можно стенгазету посмотреть? – полюбопытствовали они.

– Я не закончила еще. Остались последние штрихи. Вот возвратитесь из магазина, она уже будет висеть на стенде. Тогда и посмотрите.

Молодежь с радостью помчалась в центральный универмаг.

А я из красной бумаги вырезала буквы и цифры и приклеила на самом верху листа ватмана. И получилось новогоднее поздравление. Затем навырезала еще из золотистой фольги много-много звездочек и снежинок, разбросав их по всему листу и аккуратно закрепив клеем. Всё. Газета была готова.

Я шумно вздохнула, понимая, что это – мой последний комсомольский привет этому дому. И не только комсомольский. А, вообще, прощальный. Прощальный привет. И еще я вдруг подумала о том, что этот яркий клочок бумаги точно провисит здесь до старого нового года… Но меня здесь уже не будет. Никогда.

Говорят, запоминается последнее. И мне кажется, что я должна помнить тот последний мой рабочий день, который совпадал, к тому же, еще со всей этой предновогодней кутерьмой. Но поразительно: память почему-то начисто стерла его.

А, ведь, я в этот день заходила в «приемную», чтобы забрать у секретарши свою «трудовую книжку». Или, возможно, соблюдая некую конспирацию, она даже сама принесла мне этот документ в «редакторскую». И уж точно, эта желтоглазая коброчка что-то «прошипела» мне напоследок. Наверняка, я еще заходила и в кабинет главной редакторши, чтобы попрощаться с ней.

Но, ведь, помимо этого, был еще и праздничный новогодний вечер, который всегда устраивался между двумя сменами с вкусными тортами и чаем, яблоками и мандаринами. И на том вечере должно было быть шумно и весело. Так всё и происходило, я уверена. И разыгрывалась еще, как всегда, новогодняя лотерея. И в эту лотерею обязательно выигрывали все: какую-нибудь чашку, расческу, записную книжку, авторучку и прочую подобную мелочь…

И, конечно же, я тоже что-то выиграла в тот день. Но совершенно не помню – что. Да, ладно, какая-то лотерея. Я себя совершенно не помню на том вечере. А, ведь, я там была. Ела, пила, разговаривала, вероятно, даже с кем-то шутила. Я не помню на том вечере и того молодого человека, из-за которого вынуждена была уволиться. А ведь, он, вне всякого сомнения, там обязательно присутствовал. Я ничего не помню.

Почему память стерла этот день? Я так не хотела, с таким нежеланием отрабатывала эти положенные две недели после подачи заявления. С таким трудом себя пересиливала, входя в подъезд, в котором сжималось мое сердце, и поднималась по стоптанным ступеням на третий этаж. И загибала пальцы, считая дни, когда же всё это закончится…

Моя душа рвалась прочь из этого дома, из этого места. Настолько рвалась, что, наверное, произошел некий самообман или самогипноз. День, за которым наступало, наконец, избавление, мое внутреннее «я», очевидно, уже не хотело брать в расчет. Очевидно, так просто легче мне было добыть, досуществовать этот, ставший невыносимым срок. Того дня, как бы, уже не существовало в природе. Поэтому он и был, как-бы уже заведомо, вычеркнут из жизни. А потом – и начисто стерт из памяти. Другого объяснения этому феномену я не нахожу. Даже сегодня.

Тогда моя душа рвалась прочь оттуда. Душа… Очень тонкая материя, за которой мое сознание всё время опаздывало. «Свой тайный смысл» доверяли ей «предметы», до постижения которых я еще не доросла в силу своей молодости. Она уже тогда чувствовала то, что сегодня я понимаю с такой очевидностью: что-то ужасное однажды произошло в том доме на улице Сумской…

Какая-то жуткая драма, страшная трагедия там разыгралась… В том подъезде, а, возможно, даже в одной из комнат той коммуналки, которые были переделаны под наши рабочие кабинеты.

(Абсолютно в этом уверена, и никто не сможет переубедить меня в обратном. Тем более, сегодня).

Может, в пьяном угаре здесь ревнивый муж бегал по длинному коридору за своей женой с топором? А, может, здесь не поладили два собутыльника, и пролилась кровь? Как бы там ни было, это место впитало в себя нехорошую, агрессивную энергетику, став местом зла. И это место начало мстить ничего не подозревавшим людям, приходившим сюда на работу. А где тонко, там и рвется…

Они были такие разные, на первый взгляд, эти два человека: зрелого возраста высокопоставленный начальник, схватившийся за рапиру у себя дома, и юноша, вдруг, без всякой надобности, ставший точить нож на рабочем месте…

Журналистский мир тесен. И хотя я не была лично знакома с осужденным главным редактором, но я встречала его ранее, знала его фамилию. Это был высокий худощавый сорокалетний мужчина нервно-холерического склада, с тонкими чертами лица, с чуть подрагивающими ноздрями носа с горбинкой… Весьма запоминающийся типаж.

В том молодом человеке тоже всегда угадывалась некоторая нервозность. Почему? Мы не можем знать чужих мыслей и чужих комплексов… В улыбке юноши иногда сквозила истеричность, а во взгляде – дерзость вперемешку с отчаянностью. Импульс нервности в нем присутствовал постоянно – это было так очевидно.

А говорят, что «снаряд в одну и ту же воронку дважды не попадает». Оказывается, еще как попадает! Рискну здесь высказать предположение: возможно, ничего бы подобного с этими, такими разными мужчинами, не произошло, если бы они не оказались в том «злопамятном» месте. Где тонко, там и рвется…

Что до меня во всей этой истории, то вполне очевидно, что и я оказалось тоже «не в то время и не в том месте». Сейчас, умная, увы, «задним умом» понимаю: уходить оттуда надо было сразу же, как только с юношей произошел тот нехороший случай. А я задержалась там еще на четыре месяца. Не удивительно, что это место странным образом начало мстить и мне, словно, выталкивая меня оттуда…

Я не знаю, какие истории происходили или – не происходили там еще после моего ухода. Но мне кажется весьма знаменательным тот факт, что однажды это учреждение, вообще, перестало существовать. Оно умерло, исчезло, «вытолкав» всех работавших там окончательно и бесповоротно.

Правда, случилось это уже тогда, когда большой страны не стало. И, конечно, телетайпы могли бы умолкнуть и в каком-то другом месте, где бы ни располагалась на тот момент контора местного отделения ТАСС. Но весьма символичным представляется то, что однажды они замолчали именно там, по тому адресу дома, расположенного в начале улицы Сумской. Словно, злая память того места тоже приложила к этому «свою руку», поставив окончательный и мстительный росчерк в истории существования этого заведения…

Разумеется, произошло это не сразу, не вдруг…

Часто бывая на улице Сумской, я помнится, даже специально переходила на противоположную сторону, чтобы не проходить мимо того дома. Я боялась неожиданной встречи с тем молодым человеком.

Впрочем, эта улочка совсем неширокая. Иногда я сталкивалась с корреспондентами и, мы останавливались, чтобы немного поболтать. И меня даже приглашали зайти, подняться на третий этаж… Я, естественно, кивала, обещая попроведать, но как-нибудь в другой раз… Мол, сейчас просто тороплюсь. Даже, если я никуда в действительности не торопилась. Я знала, что не смогу себя пересилить. Не смогу переступить порог этого дома. Теперь уже никогда…

Да, я встречала на Сумской почти всех, с кем работала в той конторе. Но того юношу – больше никогда. И что-то подсказывает мне, что он там тоже недолго задержался.

Главная редактор, отвечавшая за всех и всё, была мудрая женщина. И она, конечно же, не могла не помнить об остро заточенном ноже. И прекрасно понимала, что непредсказуемость чьих-то поступков – не самая приятная вещь. Зачем ей была еще и эта головная боль? Я предполагаю, что выход из той ситуации был тактично найден, возможно, элементарным сокращением штатной единицы (пусть даже и временным). Думаю, что так именно всё потом и произошло. Хотя, впрочем, может быть, я и ошибаюсь?

* * *

Что же до мужской собственнической психологии «я тебя выбрал»…

Боже мой, боже мой… Да что тот молодой человек. Такой молодой… Я встречала по жизни куда более зрелых по возрасту, и «отягощенных» образованием и научными степенями индивидов, которые рассуждали абсолютно точно так же.

«Ты мне нравишься, я тебя выбрал, чего же тебе еще?» – вполне искренне недоумевали они, неоднократно озвучивая этот вопрос, словно размноженный под копирку.

Ах, чего же хочу еще… Да самой малости, милые вы мои. Я хотела взаимности. А без нее ничего не было возможно. Во всяком случае, для меня. И разве забыли вы, что «любовь – дитя свободы»?

Вот вторая часть этого постулата («любовь – дитя свободы, законов всех она сильней») представителям мужеского пола всегда, так мне лично кажется, была ближе и понятней. Нет такого нравственного барьера, табу, которые нельзя было бы переступить в достижении своей цели.

А тогда, как же быть со свободой остальных, когда «мы выбираем, нас выбирают»? Ведь мы обитаем не в диких зарослях джунглей, а в социуме. Впрочем, многие мужеские особи, бросаясь на яркое оперение, психологически увязают в этих дремучих зарослях и не хотят их покидать. «Еще и свобода? Прекрасно!» – рассуждают они. Но, разумеется, только для них…

Возможно, поэтому многие не могут спокойно, с мужским достоинством слышать в свой адрес слово «нет»? Любой отказ, отпор – для них сродни оскорблению. И сразу в позу: ах, так!

«Меня не любишь, но люблю я. Так берегись любви моей!»

И вовсе неважно, что слова эти, ставшие расхожей цитатой, были озвучены однажды представительницей прекрасного пола в небезызвестной опере. Не в этом суть.

Лично мне очень чужда такая психологическая установка, от кого бы она не исходила – мужчины или женщины. Потому что я глубоко убеждена: нельзя осчастливить насильно. Я – за цивилизованность отношений. Поэтому, возможно, избитое выражение «от любви до ненависти – один шаг» никогда не могла принять в качестве незыблемого абсолюта.

Да, согласна: понятия-антагонисты. Да, два противоположных полюса. Да, на одном из них – любовь (порою, под большим еще вопросом). Но почему на другом – именно ненависть? Почему, допустим, не нечто нейтральное – хотя бы, бесстрастность, равнодушие, безразличие? Согласна: не всегда приятно получать «от ворот поворот». Грустно и обидно. Но такова жизнь. И никуда от этого не деться: мы выбираем, нас выбирают…

Впрочем, всё это – понятия очень тонкие, деликатные, относящиеся к сфере воспитуемости чувств. С этим невозможно родиться, этому, мне кажется, обучаются всю жизнь.

Обучаются, глядя на отношения своих родителей, друзей, знакомых, читая книги и просматривая кинофильмы. И, конечно же, на собственном опыте, начиная от первой, порою, молчаливой и безропотной школьной влюбленности. Порой – от несчастной, неразделенной любви. Но даже если она и не была взаимной (а это случается довольно часто в жизни, и это тоже надо понимать), то всё равно – прекрасно уже то, что любовь была. Это, ведь, всё равно лучше, чем прожить жизнь и никогда не испытать этого чувства. Как там у поэта:

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим.

Конечно, лучше любовь взаимная, кто будет спорить. Но всё это – из области высоких материй: даже, возможно, божьего дара, особого таланта. Всё это, повторюсь, понятия, весьма, деликатные. И непостижимо-загадочные, как тайны мирозданья…

Как любить и быть любимой – нельзя выучить, вызубрить, как теорему по геометрии. Это можно постичь душой, умом и сердцем. Или не постичь. Увы. И тогда…

«Ах, так! Ты меня еще запомнишь»! «Кто не с нами, то против нас»! «Ты об этом еще пожалеешь»! – сколько раз я слышала нечто подобное в свой адрес, не сосчитать.

Я слышала это по жизни и от ровесника-студента, и преподавателя московского университета, просто коллег по работе и коллег, занимавших начальственные должности, и прочих знакомцев-незнакомцев… За сими словами, как правило, следовала месть, если ее можно было осуществить. Иногда – мгновенная, и какая-то мелочная и жлобская. Иногда, растянутая во времени и, словно, выжидающая момента, чтобы уколоть неожиданно и побольнее из-за угла: как нож в спину, за однажды произнесенное мною слово «нет»…

…Один преподаватель факультета меня очень разозлил. Помню, он подошел к моему столику в буфете, предварительно вежливо осведомившись, не помешает ли мне. Неожиданно разоткровенничавшись, похвастался, что недавно устроился сюда на работу.

(Кажется, он преподавал политэкономию).

Слово за слово, как-то незаметно, «выцыганил» у меня телефон моего московского дядьки, у которого я остановилась в ту летнюю сессию.

Вскоре, когда он позвонил, от его вежливости и обходительности не осталось и следа: настолько бесцеремонно начал приглашать меня в гости к себе то ли домой, то ли на дачу.

Короче, я его тут же послала. Вежливо, конечно. Намекнув ученому мужу, что нехорошо злоупотреблять служебным положением в корыстных целях.

– Что вы себе такое позволяете? Как разговариваете с педагогом? – тут же гневно обрушился он на студенточку.

– А вы что такое себе позволяете? – тут же парировала я откровенному мерзавцу и хаму.

– Ничего, вот заявишься ты ко мне сдавать экзамен, я тебе еще покажу…

– А я к вам просто никогда не приду, неужели вы не понимаете? – сказала я и рассмеялась.

Меня возмутило, как он быстро сорвался на «ты». Впрочем, чему удивляться…

– К счастью, есть и другие, приличные преподаватели, – добавила я в конце нашей «замечательной» беседы и повесила трубку.

А сама невесело вздохнула. Я тогда еще училась на третьем курсе, и мне был только двадцать один год. Но я уже начинала уставать от таких вот неожиданных наскоков представителей мужеского пола. Я уже тогда начинала сознавать, что, когда подобное «количество переходит в качество» – это становится некой данностью жизни, даже помимо моей воли и желания. И что отныне, засучив рукава, мне придется постоянно отбиваться от настырных особей, которые со своим охотничьим инстинктом засели в дремучих зарослях джунглей, и в любую минуту готовы броситься на яркое оперение…

…Однажды в харьковском зоопарке я остановилась у клетки со львом, залюбовавшись этим истинным царем природы. Как же он был красив и хорош, не смотря даже на жизнь в неволе и уже немолодые годы.

Я в долгом одиночестве наблюдала за ним. Лев был спокоен и невозмутим. Только временами глаза его загорались блеском и ноздри начинали вдруг трепетать. Он смотрел куда-то прямо перед собой. Я проследила траекторию его взгляда. Там, в глубине зоосада, под присмотром родителей вокруг клумбы с цветами бегала с визгом в ярких летних одеяниях детвора дошкольного возраста. Возможно, генная память красивого и большого зверя, среагировавшего всего лишь на движущиеся объекты, выдала ему какую-то яркую картинку из жизни забытых африканских саван… Только и всего.

– Лёва, Лёва, – позвала я хищника, бросив в прорезь его клетки яблоко.

Царственное животное снисходительно, а может быть, даже презрительно посмотрело на мое скромное угощение, даже не понюхав его. И продолжило свое наблюдение за яркими движущимися пятнами, быстро мелькавшими в летней зелени деревьев.

Ах, эта величавость и спокойствие. Ах, эта роскошная грива и невозможно красивая осанка. И горделивый взгляд каких-то невозмутимо-умных глаз.

«Вот истинный царь природы, – подумалось тогда. – Куда иным человеческим особям, которые искренне считают себя венцом создания, до этого благородного и роскошного творения фауны?»

Нет, явно не царские особи зачастую меня пытались преследовать. Ни благородной осанки и хороших манер, ни умного взгляда…Умного, но не напыщенного, алчного и хищного. Возможно, поэтому я и не очень удивлялась тому, что слышала в ответ на их уязвленное мужское самолюбие. Я тоже, признаюсь честно, была девушкой, которая за словом в карман не лезла. Впрочем, что ж удивительного? Меня можно понять: я защищала свое женское достоинство.

– Нарцисска, жизнь тебя еще проучит…

(Согласна, пусть жизнь проучит. Но уж точно не ты, возомнивший себя почему-то миссионером-учителем).

– Подумаешь, рафинированная красавица… Видали мы таких.

(Ну, раз «видали», чего ко мне цепляешься? Впрочем, за комплимент спасибо. Ведь «рафинированная» – значит утонченная, изысканная, аристократичная)…

– Да кому ты нужна будешь через два года?

(Да хоть никому. Тебе-то что за печаль? Тебя пусть это не заботит).

Вообще, забавно, почему именно через два года? Да даже через двадцать два, положа руку на сердце, признаюсь, осмысливая жизнь обратным отсчетом…

А еще находились мерзавцы, которые просто прямым текстом и в ясны очи желали мне поскорее состариться и сгорбатиться, чтобы они могли повеселиться по этому поводу. И это правда.

Что могут мужчины… Нет, явно – не цари. Цари – не мы. И – не они. Ну, понятно, было немало просто элементарных пикапских наскоков. («Пикап» – я и слова-то такого тогда не слыхала). Но суть очень хорошо понимала, каким термином это не назови.

Ну, а как быть с теми, кто, вроде бы, уверял в искренности и благородстве своих намерений?

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим…

А вот с такими благими пожеланиями был явный напряг. Или «напряженка», как говорила героиня небезызвестного советского кинофильма, правда, совсем по другому поводу. Но просто слово это мне очень нравится…

* * *

…Я сидела на тахте, поджав ноги и положив голову на колени. Тихо, как-то незаметно прошелестел пару дней тому новый год. И совсем не радовал меня нежданный-негаданный отпуск среди зимы. Нужно было искать новую работу. И я тихонько прошептала эти поэтические строки, известные еще со школьных времен. Почему-то они всегда приходили на память, когда у меня что-то не ладилось в жизни:

Саше случалось знавать и печали:

Плакала Саша, как лес вырубали.

Ей и теперь его жалко до слёз.

Сколько тут было кудрявых берез!

Валя – сестра, присыпившая только что на руках дочурку и слышавшая мою поэтическую грусть, покачала головой: «Ох, и невезучая ты, Сашка».

Я перевела взгляд на маму. Она была явно огорчена. Оно и понятно: жизнь ее самой младшенькой («красопеточки», как она меня иногда называла) не только не была устроена, но и озадачивала этой пугающей историей, из-за которой мне пришлось даже сорваться с работы. (Подробности с ножом я, щадя родителей, утаила). Но и остального было достаточно, чтобы озадачиться и призадуматься. Мама жалела меня, а я – ее.

– Да ладно, всё утрясется, мам… Вот лучше скажи: как ты управлялась с тремя детьми, пребывая в моем, нынешнем 28-летнем возрасте, да еще и работая сутками медсестрой? – искренне сокрушалась я.

– Тогда просто жизнь была другой, – развела руками мама.

– Ну, вот и не надо меня жалеть, – сказала я. – По сравнению с тобой моя нынешняя жизнь – просто сказка. Каждое лето – отдыхаю на море. У меня – интересная работа, которая мне нравится. Хочу – бегу на интервью. Хочу– на встречу с друзьями в кафе… Хочу – в бассейн, в кино, в библиотеку или к косметологу на прием. Я свободна, живу в свое удовольствие и порхаю по жизни, как бабочка…

– Всё это хорошо, – согласилась мама. – Но твои одноклассницы уже давно замужем…

– Ну, и что же из этого? Значит, пока не судьба.

– Небось, принца на белом коне ждешь? – слегка иронично спросила Валя.

– Жду. Но, наверное, у принца конь еще не вырос…

И старшая сестра Женя, будучи оптимисткой по жизни (хоть, жизнь и не всегда ей давала для этого основания) попыталась успокоить меня:

– Всё утрясется, Санюточка, не грусти. – И еще добавила, желая сказать мне, очевидно, что-нибудь приятное:

– Тебе больше двадцати трех лет никто не даст…

«Санюточка» – так называла меня она иногда. А я ее – «Женюточка»…

Чтобы как-то закруглить эту тему, я добавила: «Теперь и наш папа может вздохнуть, наконец, свободней – мой бессменный часовой».

Папа встречал меня со всех вторых смен все эти три года. Обычно я возвращалась в одиннадцать часов.

От остановки трамвая до нашего дома было идти всего каких-то минут семь-восемь. Но на нашей улице с частными домами очень часто не горели фонари, было пустынно и неприятно. У нас так было заведено: кто бы из женского сословия ни возвращался домой поздно вечером, его обязательно встречали. Возможно, это было связано с той давней историей, которая случилась с нашей мамой – много-много лет назад…

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • ***

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Свет мой, зеркальце, скажи… (Александра Стрельникова, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я