Что сказал Бенедикто. Часть 3-4 (Т. В. Соловьева, 2013)

О том, как складываются отношения секретного корпуса генерала Аланда с миром, о противостоянии Корпуса тоталитарной машине фашизма в Германии 30-х годов рассказывается в финале романа. Герои продолжают непростую духовную работу, отстаивают идеалы благородства и неприкосновенности сознания каждого человека в век бездушного манипулирования сознанием целых наций, народов. Как остаться самим собой и не изменить своим идеалам?

Оглавление

  • ***

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Что сказал Бенедикто. Часть 3-4 (Т. В. Соловьева, 2013) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 59. Без Абеля

Следующие дни, что они провели в гостинице, обернулись для Вебера сущим кошмаром. Аланд проводил все дни с Агнес, Кох, никого не замечая вокруг, был все время с Анной-Марией, а Гейнц с Карлом не оставляли в покое Вебера с Анечкой ни на минуту. Они все время куда-то звали, приходили в гости, постоянно пытались увести Анечку с собой, если Вебер отказывался с ними идти, и расписывали Анечке перспективу безрадостной жизни с меланхоликом Вебером, высвечивая бесконечные преимущества их веселого общества.

– Сходите, Агнес позовите, – бессильно отбивался от них Вебер. – Или Анну-Марию, она твоя сестра, Гейнц, вот и поразвлекай ее, оставьте нас в покое.

– Ну, Вебер, заигрывать с Агнес в присутствие Аланда не мог позволить себе даже Фердинанд. Анна-Мария, кроме своего Коха, все равно людей по лицам не различает, ей что брат, что не брат. А вот Анечка – наш человек, наша сестренка, правда, фрау Анна? Если б вы не выскочили замуж за этого балбеса, мы б вас отбили мигом.

– Прямо так и вы, и так бы и отбили… Я тебе самому, Карл…

– …что-нибудь отобью, – завершил фразу Вебера Карл.

Вебер сердился, Анечка смеялась.

– Нет, конечно, Вебер, ты прав. Я неправильно выразился. Отбил бы твою жену непременно я. Гейнцек живет в ожидании своей небесной любви, ждать ему еще долго, поэтому он может позволить себе разве что легкий флирт в стиле а-ля господин генерал, а вот мое сердце и моя душа – свободны. И слово тебе даю, если твою жену отобью я, то до флирта у Гейнца дело не дойдет…

То, что Вебер всерьез злился на шутки, веселило их. Аня пыталась сдержаться, но и ей было смешно. Карл с Гейнцем старались вовсю, и все равно уводили их гулять, водили по каким-то подвальчикам – кафе, ресторанам. Сопровождали их на побережье, на Вышгород. Волоком тащили Вебера к Патрику в Церковь и усаживали за орган, и он уже не имел сил от них отбиваться.

– …Рудольф, ну не злись на них, они же ради тебя стараются. Если Аланд сказал, что у Фердинанда все хорошо, то все хорошо, ты все время думаешь о нем…

Аня пыталась его отвлечь, называя настоящую причину непроходимого горя Вебера.

– Аланд сумасшедший! То, что для него «хорошо», и пережить не всегда возможно. Абель может лежать больной, полумертвый, а для Аланда это будет вполне хорошо. Ты не знаешь его, ты не можешь знать, что в понимании Аланда – «хорошо».

– Но почему остальные доверяют ему, а ты нет?

– Потому что я побывал в тех краях, где с точки зрения Аланда все у меня было хорошо. Абель не хотел уходить, он мог работать и работать, и приносить людям радость и исцеление. Я вижу, что меня заговаривают, как дурака, позволяя говорить себе все, что меня злит, лишь бы я завелся на что-то другое. Аня, ты не знаешь, что такое в моей жизни был Фердинанд. Для меня он и Корпус – это были синонимы, он уходил, и я впадал в благостную спячку, прекращались все события, я становился тупее идиота, но я был так доволен собой, учился прилежнее девочки с косами, всех слушался, всем нравился. А потом он приходил – брал меня за эти косы и вешал мою идиотскую голову на крючок, пока не выветрится из неё вся благостная чушь, этого не мог больше никто, даже Аланд.

– Значит, и для Фердинанда слово «хорошо» не всегда имело общепринятый смысл. Значит, он был, как Аланд.

– Но почему же он был? Аня… Прости меня, я понимаю, что сейчас я должен быть счастлив. И я счастлив тем, что ты есть у меня, но для чего Аланд именно сейчас вышвырнул Фердинанда?

– Если ты хочешь побыть один и подумать, твои друзья прекрасно развлекут меня в этом чужом городе, они так интересно рассказывают, словно тысячу лет живут здесь и знают легенду, историю каждого дома и закоулка. Перестань сердиться, я буду проводить время с ними, пока тебе ни до кого.

– Я не хочу, чтобы ты уходила, ты мне очень нужна. Когда и тебя нет рядом… Аня, я не вижу Фердинанда, обычно я чувствовал, что с ним, сейчас я слеп, как бесчувственное бревно, и я не знаю, что думать.

– Может быть, Гейнц прав, и тебе лучше больше времени проводить за органом? Рудольф, они не смеются над тобой, они тебя очень любят. Я только удивляюсь, как они умеют скрыть за шутками свою тревогу о тебе и обо мне. И на Аланда, пожалуйста, не злись, он не предал бы Фердинанда, а ты обвиняешь его именно в этом. Ты бываешь несправедлив к тем, кто любит тебя. Мне нужно, чтобы ты сейчас просто был рядом. Мне очень нужно, чтобы ты был спокоен, Рудольф.

– Я ни на секунду не забываю о тебе. Насчет покоя… Я возьму себя в руки. Неужели ты не понимаешь, что это не пустая тревога?

– Не понимаю. Тебе говорят, что у Фердинанда все хорошо – ты не слышишь. Аланд и Агнес заботятся обо мне так, как никто и никогда в жизни обо мне не заботился, и я знаю, что их забота обо мне – забота о тебе, они все делают, чтобы мы не отдалились друг от друга с первых же дней. Ты только думаешь, что ты стремишься ко мне, как прежде, дай тебе волю – и ты бы давно убежал на поиски Фердинанда и оставил меня.

Вебер метался по комнате, не понимая, что возражать. Как объяснить ей, самому близкому человеку, что он не может ни единой клеткой расстаться с ней, и не может ни на миг выпустить из сознания стойкий позывной к Фердинанду.

– Аня, но это единственное, что я не могу сделать даже для тебя, перестать быть собой, я не могу измениться. Во мне нет спокойствия, но ты выбрала меня таким. Почему теперь ты не можешь мне этого простить? Фердинанд тоже не умел быть спокойным…

Он говорил уже на повышенных тонах, и все бы это могло привести к ссоре, но вошел Аланд, чуть кивнул Веберу, смолкшему на полуслове, приобнял за плечи Анечку, уводя ее с собой.

– Ты так о себе значительно говоришь, Вебер, словно ты само совершенство. Не может он измениться… Не поверишь, как быстро ты можешь измениться. Пакуй чемоданы, вечером уезжаем, а мы пока подышим свежим воздухом с фрау Анной. Беременной жене полезнее прогулки, чем твоё беснование, поверь мне, это я тебе как врач говорю.

Даже Анечке эти слова Аланда показались слишком строгими, она не без опасения оглянулась на Вебера, тот отвернулся и промолчал.

– Какой вам нервный муж достался, – смеялся Аланд, прихватывая Анечкино пальто и платок, и сапоги на ее ногах он, разумеется, застегнул сам.

– Зачем вы лезете в мою жизнь?

– Будешь мне дерзить, в Корпусе еще и отлуплю, имей в виду… Беги лучше Абеля догоняй, если, конечно, у тебя хватит прозорливости его отыскать. Но рад он тебе не будет.

– Старый осел… – прошептал Вебер.

Аня удивленно посмотрела на смеющегося Аланда – и на это не рассердился?

– Это он о себе в старости. Все, что непочтительного дети говорят о родителях, они говорят о самих себе в старости, старая истина, а на него не сердитесь, с неопытными мужчинами такое бывает, не съешь себя, Вебер.

Вебер в подоконник вцепился, чтобы не броситься на Аланда.

– Не ты первый, Рудольф, не ты последний, не отчаивайся. С Фердинандом тебе стоило об этом в первую очередь поговорить, в поезде поболтаем, если у меня будет настроение, но в Корпусе оно у меня будет непременно. Спокойствию я его научу, фрау Анна, у вас будет не муж, а воплощенное спокойствие, поверьте.

В поезде Вебер провалялся на полке глаза в потолок, сон не шел к нему. Приедет в Берлин, закроется с ней дома, и на порог никого не пустит.


В Берлине кто-то подогнал Аланду его «мерседес», Коху его «опель». Вебер присматривал такси.

Аланд дружелюбно опустил ему на плечо руку.

– Ты садишься с Кохом, Гейнцем и Карлом. Женщин я отвезу.

– Куда вы их отвезете?

– Ты возвращаешься в Корпус – и по расписанию, я скоро вернусь.

– Как это в Корпус? Я еду с женою домой.

– С твоею женою к себе домой еду я, если ты не понял, а ты возвращаешься к выполнению своих прямых обязанностей, меньше у тебя их не стало.

– Я поеду домой, я хочу побыть дома.

– Вебер, не спорь, поехали, – сказал Кох.

– Ты тоже в Корпус, Вильгельм?

– У него что-то со слухом, – сказал Аланду Кох и, не доверяя слуху Вебера, подтолкнул его в спину к машине. – Целуй жену – и поехали.

Вебер посмотрел на Анечку и не сдвинулся с места.

– Рудольф, я подожду, – Аня сама подошла, обняла его за шею. Отворачиваясь от всех, он все-таки прижал ее к себе и долго целовал.

– Фенрих снова в сказку попал, – сказал Карл. – Так мы до завтра стоять будем, ладно, не навсегда прощаешься. Господин генерал добрый – он тебя на Рождество домой отпустит, да, господин генерал? Что тут – пустяки, два месяца и осталось.

– Карл, рот закрой, – сказал Кох.

– Вильгельм, устрой им там разрядку, чтоб к моему приезду все были в адекватном состоянии, – сказал Аланд. – Идемте, Анечка. Я понимаю, что впрок нацеловаться невозможно. А тебе, Вебер, за право на побывку придется поработать, ты с себя погон не снимал.

– Я комиссован!

– Это для всего мира ты комиссован, а для меня нет, ты сам клялся твоей жене, что года не пройдет, ты будешь офицером. Поезжай исполнять. Майором станешь, будешь жить дома с женою рядом, чуть-чуть осталось, а пока придется к гастролям готовиться, раз ты комиссован. Дома у тебя не получится, при такой женщине сидеть и на клавесине сутки напролет играть, это было бы странно. И если бы это было не так, мы бы лучше Карла вместо тебя женили.

– Нет, господин генерал, я еще от этих женитьб долго отходить буду, – возразил Клемперер.

Аня смеялась, сцена резко утратила свой драматизм.

– И то правда, Карл. Поезжайте, – сказал Аланд, не сводя с Вебера глаз.

– Как я тебя ненавижу, гад… – прошептал Вебер, отворачиваясь от Аланда.

Аланд все улыбался. Вебер спиной ожидал хорошего тумака от Коха, но Кох как-то бережно приобнял его и повел к машине.

– Фенрих, все это пустяки, – очень тихо сказал ему Кох. – Ты подумай о том, что было два месяца назад. Я не думаю, что ты не в выигрыше. Хочешь туда – в волшебное прошлое? Она еще женою Адлера была, а ты Хабанеру в кабаке только отыграл – и сколько расхлебывал. Не гневи Господа, мы имеем с тобой больше, чем могли себе вообразить. Подожди немного, Аланд никому еще в любви не препятствовал.

Да, в самом деле, совсем недавно развернулась череда катастроф, перемен, перестановок. Кажется, что с тех пор миновала вечность – Кох прав. Кох проводил Вебера до машины и вернулся проститься с Анной-Марией.

Аланд усаживал женщин в машину с галантностью великосветского кавалера. Анечку он посадил последней. Она остановила Аланда.

– Аланд, вы что, правда, знаете, что они думают, делают и говорят?

– Работа такая, деточка.

– Как же они живут? Я бы так не смогла.

– Так я и твои мысли знаю, ты теперь часть этого дуралея, пусть самая лучшая, но его часть. Не думай об этом, еще отца и матери люди иногда стыдятся, а учителя – никогда. Он же всегда в тебе, приходится жить с ним, как с паразитом, вытворяй что хочешь, он слова не скажет, и никуда он не денется. Люди Христа – и того не стыдятся, допуская вполне официально, что он все видит, все слышит и знает все наши помыслы. Знает – и черт с ним, правда? Самые совестливые раз в неделю в церковь придут – покаются – и пойдут себе делать, что делали. С учителем по-другому, иначе ничему не научишь. Такая работа. Когда твой муж сам пойдет учить вместо меня – тогда он цену своему гаду поймет. И все его гады ему возвратятся. Сейчас и говорить бесполезно, он этого не понимает, он пока сгусток страстей. Агнес, я почти сразу вас оставлю, ты понимаешь…

* * *

– Вебер, в зал, делаешь энергетическую гимнастику, готовишься к музыке. Аланд вернется, займется тобой, – едва вышли из машины, сказал Кох.

– Я ничего не буду делать не буду, я не маленький мальчик, – на всякий случай огрызнулся Вебер.

– А похож, – сказал Гейнц.

– Да, – подтвердил Кох, улыбаясь.

Гейнц с Карлом с удовольствием смотрели на них.

– Гейнц, у тебя в пять история музыки, если верить преданиям, иди, готовься. Карл, у тебя математика в три, следовательно, ты успеешь озадачиться обедом.

– А, так Гейнцек читает в пять, и он не успевает, а у меня в три – и я с обедом.

– Именно, тебе готовиться меньше.

– Как скажете, господин полковник. Гейнц, ты замечаешь, какой дрянью стал наш Кох? А я когда-то считал его своим другом.

– Ничего, Карл, – ответил Кох, – не ты один заблуждался.

– А вы чем будете заняты, господин полковник, если это не государственная тайна?

– Тайна, Карл.

– Можно идти?

– Давно пора. Вебер, а ты почему еще здесь?

– Я не собираюсь ничего делать, я вам сказал.

– Гейнц, Карл, идите.

– Хотелось посмотреть, Кох, как ты фенриха обломаешь, – честно сказал Клемперер.

– Вообще-то, с дороги ополоснуться неплохо, – сказал Гейнц. – Вы тут поругайтесь, а я пошел. Педагогика – это не мое.

– Тебе-то что, Гейнц? В комнате все удобства, – сказал Клемперер, – это у меня на кухне – только раковина, я в нее не помещусь.

Карл повернулся, чтобы уйти, Вебер попытался его остановить.

– Карл, давай я вместо тебя? – предложил Вебер.

– Что вместо меня? В раковине помоешься?

– Нет, обед пойду готовить, все равно я не буду ничего делать.

– Иди умойся, остынь, хотя – если тебя свернуть потуже, ты-то и на кухне в раковину влез бы. Но с обедом я сам. В таком настроении, как у тебя, фенрих, еды лучше не касаться – ты ж всех отравишь. Я сам. Кох, на аэродром я попаду когда-нибудь?

– Завтра поедем, Карл.

Вебер смотрел на Коха в упор, но с места не двигался.

– Гейнц, добрось нашего жениха до зала, а то как бы фрау Анне сегодня вдовой не остаться. Если сейчас Аланд вернется… – сказал Кох.

Гейнц, посмеиваясь, подошел к Веберу, раскрывая руки, чтобы в обнимку увести его с собой.

– Вебер, давай без демонстрации, пойдём.

Кох что-то шепнул Карлу, Карл вскинул брови, заулыбался.

Кох пошел к себе, Карл передал услышанное Гейнцу. Гейнц с серьезным видом кивнул.

– Фенрих, хочешь, чтобы Аланд сегодня отпустил тебя домой?

– Разумеется, хочу.

– А это, оказывается, очень просто. Кох сказал, а он у нас умный.

– И что сказал умный Кох?

– Он сказал, что ты сейчас, не артачась, изображаешь скотское смирение – идешь в зал, потом играешь Аланду так, чтобы Скарлатти в гробу от восторга заплакал, и ты едешь домой.

– Ты уверен?

– Кох уверен, а эта шельма не стала бы зря говорить.

– А если врет?

– А если нет? Давай поспорим? Если ты проиграешь – то ты не едешь домой, когда Аланд тебя отпустит. А если проиграю я, и он тебя не отпустит, то я скажу Аланду, что он старый осел.

– Так и скажешь?

– Так и скажу. Только ты должен сделать все как следует, халтура не принимается. Если ты все сделаешь хорошо, как ты это умеешь, поедешь домой. Аланд тебя проверяет, бунт твой не выгоден, прежде всего, тебе, а так-то Аланд добрый, ты же знаешь, не тебя, так Анечку пожалеет, к женщинам он снисходителен.

Вебер посомневался, но интуиция упрямо ему твердила, что Кох сказал правду. Вебер под колонкой умылся и пошел в зал, едва он скрылся, Гейнц с Карлом переглянулись и рассмеялись.

* * *

Аланд появился в Корпусе, и сразу направился к Веберу в музыкальный зал. Тенью промелькнул в последний ряд, долго слушал и только когда Вебер прервался, сказал:

– Вижу, что позанимался, молодец. Возьми ноты, сядь рядом, – листая том сонат Скарлатти, Аланд вносил уточнения, Вебер увлекся, позабыв про свои обиды. Завершил свой комментарий к игре Вебера Аланд неожиданной фразой:

– В целом, неплохо поработал, до шести утра свободен.

– Я могу уехать домой?

– Я бы тоже уехал.

На выходе из зала Вебера поджидал Гейнц.

– Отпустил?

– Отпустил.

– Отлично, ты проиграл, значит, не едешь…

– Ты что, Гейнц?

– Мы же поспорили… Ты говорил – не пустит, я говорил – пустит. Ты проиграл, а раз ты проиграл, то ты не едешь домой.

Вебер только теперь понял коварный смысл пари, заключенного с Гейнцем.

– Да иди ты знаешь куда, Гейнц…

Аланд подошел к ним.

– О чем спор?

– Господин генерал, он проиграл мне пари – и не хочет выполнять условия.

– Какие были условия, Вебер?

– Я даже не понял, как он мне сумел их подсунуть. Про осла я понял, а про то, что я не поеду домой… Гейнц, ты знаешь, кто ты?

– Подожди, Вебер. Про осла можно подробнее?

– Нет, господин генерал, – встрял Гейнц, – причем тут это? Вы просто скажите: если пари заключено – условия должны быть выполнены?

– В случае, если бы я его не отпустил, ты, Гейнцек, назвал бы меня прямо в лицо старым ослом, так?

– Но вы же отпустили.

– А если я отпущу, то Вебер, как проигравший пари, домой не едет?

– Да, он проиграл.

– Насчет того, что ты мне в лицо скажешь, Гейнц, мы подумаем, а Вебер, получается, домой не поедет.

Вебер сдерживал себя, чтобы не схватить и Гейнца, и Аланда за шеи и не сшибить их лбами – чтобы ему за это не было.

– Вебер, садись в машину и поезжай к фрау Агнес, твоя жена там, забери ее, не пешком же ей идти, едешь не домой, пари не нарушено. А подполковник Хорн пусть зайдет ко мне в кабинет для выяснения некоторых вопросов служебной субординации.

Гейнц весело рассмеялся.

– Мне было даже интересно, как вы вывернетесь, господин генерал. Фенрих, дурак, да наплевал бы я первый на это пари… Ты бы никуда не поехал, если бы ты продолжил корчить осла на плацу, как изначально собирался, и не сделал того, что тебе сказали. Но ты сделал.

– Это точно, Гейнц, а про осла в мой адрес ты как благородный человек и почтительный ученик хотел умолчать – да Вебер выдал. Бегом, Вебер, пока я не передумал. Коха оторви по пути от ученых занятий, пусть зайдет, ему тоже пару слов скажу. Кох посоветовал?

– Не сделал бы Вебер, что вы сказали, вы бы его домой не пустили.

– Не увиливай: тебе сказал так сделать Кох?

– Мне? Карл. Честное слово, Карл, у него спросите. Кох вообще стал странный!.. Я с ним не разговариваю и сто лет бы еще не разговаривал. Он нам приказы раздавал, Карла вообще на кухню отправил. …Терпеть не могу вашего Коха!

Аланд смеялся, слушая искренние тирады Гейнца.

– Уйди, Гейнц. Вильгельму скажи, чтобы и он шел к черту. Не хочу вас видеть. Делайте сегодня, что хотите, завтра с утра за вас возьмусь.

– Конечно, поезжайте домой, господин генерал, фенриха перегоните. Еще лучше будет, если вы и Коха домой отправите, пусть уедет, надоел – сил нет.

– А вы тут с Карлом продолжите праздник жизни?

– Поиграем… Мы с Карлом привыкли.

– Гейнц, что в работе Корпуса, Гейнц, является главной дисциплиной?

– Музыка. Для кого-то – медитация, для кого как.

– И для тебя так, и для Карла больше, чем так, немного поиграйте, Бог с вами, а потом, если я вас увижу занятыми чем-то другим…

– Господин генерал, ну шпионить-то за нами зачем? Вы ж не за этим домой поедете. Передайте фрау Агнес от меня, что она лучшая женщина в мире, она красавица, она фантастическая женщина, – две жизни терпеть вас – я бы не смог, господин генерал. Это притом, что я вас очень люблю. Как же она вас любит? Меня бы кто так полюбил…

Гейнц сдерживал смех и отступал.

– Господи, где ты таких стервецов набрал? И почему все они достались именно мне?

– Не все же стервецы, Кох предан вам до утробного подхалимажа.

– Господин генерал, вызывали? – к ним подошел Кох и, с интересом дослушивая последнюю фразу Гейнца.

– Кох, наподдай этому оратору и поехали по домам, спасибо, что присмотрел. Завтра к шести быть на месте.

Аланд ушел. Кох продолжал смотреть на Гейнца.

– Ладно, Кох, я тебя отмазывал. Обижаться, что ли будешь?

– Слишком убедительно, Гейнц, но не буду. Обижается у нас фенрих, и то по неопытности. Удачной медитации, Гейнц.

– Привет сестрёнке, господин полковник!

Глава 60. Бумеранг

Вебер проснулся в половине шестого утра. Анечка спала на его руке, он не хотел шевелиться, чтобы не разбудить ее ненароком. Надо было вставать, уходить – и вся душа его была против этого. Хотелось, чтобы этот покой в его сердце, покой вокруг него ничем не прерывался.

– Почему ты не встаешь? – сквозь сон спросила Анечка.

– Я не хочу уезжать.

Она открыла глаза, посмотрела на часы.

– Немедленно собирайся и беги.

– Аня, один день – вдвоем, без Карла, без Гейнца, без Аланда. Просто вдвоем.

Анечка сама принесла Веберу форму и отдала прямо в руки.

– Рудольф, так нельзя поступать, ты не можешь остаться. Еще будет время побыть и вдвоем, ты офицер, мне вчера Агнес все объяснила.

– Какой офицер? Скажи еще, что у нас военный Корпус… У нас самодур-отец, которому доставляет радость нас, великовозрастных детин, строить на плацу. Завтра постою, я вообще комиссован, и он сам это сделал. Я музыкант, а музыканты в половине шестого утра не вскакивают с постели. Мы с тобой венчались – недели не прошло. Я могу просто побыть день с женой? Что там срочного? Война? Конец света?

– Мы два месяца с тобой, вечером ты вернешься, и так будет всегда. Собирайся скорее и поезжай, я не скажу тебе ни слова за весь день, если ты не поедешь.

– Они всегда правы, а я не прав.

– Сейчас ты не прав, и ты бы не злился, если бы сам этого не понимал.

– Змея-Агнес тебе мозги заморочила, она сама прожила всю жизнь в мечтах о своем генерале, видеть-то его начала совсем недавно – и то изредка.

– Неужели ты не чувствуешь, как ты несправедлив к ним?

Вебер оделся, вышел из дома, на лестнице он остановился, подумав, что зря он так заговорил с женой. Как он посмел не проститься? Надо было вернуться, сказать ей, как он ее любит и как для него невыносимо не видеть ее целый день, но все в нем было оскорблено ее потворством им, он не вернулся, сел за руль, подъехал к Корпусу, когда уже шла разминка. На плацу никого, кроме Аланда, не было, все на озере, Аланд определенно дожидался его.

Вебер смотрел в сторону, на душе было тяжело, он чувствовал, что должен вернуться, успокоить жену.

– Господин генерал, я вернусь домой, я должен извиниться перед ней, не знаю, что на меня нашло, я хотел остаться с ней, я не мог уйти, но она не позволила.

– Хорошо, что у тебя умная жена, – после долгой паузы ответил Аланд. – Итак, ты не офицер, это не военный Корпус, ты не обязан вскакивать в половине шестого утра, что еще ты открыл для себя сегодня утром? Что можно с утра надерзить жене, уйти, не попрощавшись, ты не благодарен своей женщине за то, что она ночь напролет всем жаром своей любви говорила тебе о том, как ты ей дорог? Ехать домой теперь я тебе не разрешаю. Я никогда не позволял себе в таком тоне заговорить со своей женой, а мы вместе уже много лет. И то, что ты сказал утром о моей жене, мне тоже очень неприятно.

– Почему ваша жена объясняет моей, как нам жить? Я понимаю, что сказал несправедливость. Я поеду домой.

– Лучше от этого уже не будет, вместо того, чтобы оградить свою женщину от беспокойства, ты заставил ее переживать. Хочешь уйти – уходи совсем.

Вебер повернулся, чтобы идти к воротам.

– На всякий случай, учти, Вебер, хоть ты и уверен, что у нас семейная кухня и здесь только самодур-отец утоляет свои амбиции на великовозрастных сыновьях, но в военном ведомстве мы официальная структура. Пока ты числишься здесь, ты никуда не устроишься.

Аланд пошел к себе, Вебер постоял еще, понимая, что в его интересах уйти до того, как вернутся остальные, он поспешил за Аландом. Аланд молча положил на стол документы, деньги, но на Вебера не смотрел.

Вебер вышел в коридор и снова замер. Как утром дома на лестнице, его уже невыносимо тянуло вернуться, он понимал, что каждый новый его шаг нелепее предыдущего, но и остановиться он не мог. Если бы Аланд хоть слово сказал, а он молчал, не смотрел даже в сторону Вебера. Вебер смотрел в раскрытую дверь, Аланд стоял у окна.

– Что-то еще? – спросил он, не обернувшись.

– Можно я возьму машину? Я верну ее, как только улажу дела, так будет быстрее…

– Быстрее у тебя не получится, день такой у тебя, Вебер, ты не прав, а потому ничего не получится, за что бы ты ни взялся.

– Машина все равно будет стоять без дела.

– Много чего на свете стоит без дела, и ты тоже стоишь без дела. Иди, останавливать не буду, как бы ты этого ни хотел, то, что ты делаешь глупость, ты понимаешь сам. Желаю успеха в нелегком деле. День будет неудачным не потому, что я тебе этого желаю, у меня нет привычки желать кому-то зла. Это только ты направо и налево даришь такие пожелания и удивляешься, что они все к тебе возвращаются бумерангом. Может, тебе хватит собственных пожеланий и пора остановиться?

– Господин генерал, я хочу сам строить свою семью. Я имею на это право.

– Пока ты не строишь, а разрушаешь ее, твои глупости на начальных шагах прорастут потом там, где ты и ждать не будешь. У Вильгельма все хорошо, я рад за него. Ты почувствовал утром, что не можешь уйти из дома? Тогда почему ты не разобрался внимательно в своем чувстве, а пошел посыпать проклятьями все, что тебе на самом деле дорого? Почему ты проснулся и не спросил свою жену, все ли у нее хорошо? Ты оставил ее предположительно на день, и ты ни о чем не побеспокоился. Беременность не болезнь, но твоя жена впервые переживает это состояние, и ты обязан с ней делить ее тревоги, сомнения, не говорю о том, что ты обязан всегда знать о ее самочувствии.

– Она не жаловалась.

– Ты знаешь, как женщина должна доверять мужчине, чтобы она на это пожаловалась? У тебя не было потребности узнать, все ли у нее хорошо, ты ни о чем не спросил ее, не поспешил приготовить ей завтрак, ты улыбался, любуясь на ее сон, но как только она открыла глаза, она увидела твой оскал. Как ты посмел срываться на беременную жену? Ты и ребенку сегодня создал проблемы. Когда у твоей жены сжимается сердце, оно замирает и в твоем ребенке. Неужели эти азбучные истины я должен тебе объяснять? Когда она улыбается и с восторгом смотрит на тебя – на тебя с восторгом смотрит и твой сын. Пойми, что ты портишь и отношения с сыном, а не только с женой. Иди куда шел, Вебер, делай свои бессмысленные дела и разбей себе лоб о свою суету. Твое упрямство, Вебер, и твое желание непонятно кому и что доказать ведут тебя прямой дорогой к новому тупику, остановись и подумай, прежде чем что-то предпринимать.

Вебер зашел в свою комнату, он уговаривал себя, что он устроится и всем докажет, что он способен решать свои проблемы сам, с него хватит, в конце концов, выгнали Абеля – уходит и он. Говорил себе это – и сам в это не верил. Стрелка на часах перемещалась неумолимо, он пошел к воротам – и налетел на Карла с Гейнцем.

– О, фенрих! Ты проспал? Бывает, пошли к Аланду каяться. Если что, мы прикроем, – встретил его открытой улыбкой Гейнц. Карл подал руку, а вот Коха не было.

– Вильгельм тоже проспал? – с надеждой спросил Вебер.

– Нет, он куда-то с озера срочно умчался. Наверное, Аланд ему телеграмму прислал. А ты что с вещами, куда собрался?

– Домой.

– Без машины?

– Аланд не разрешил.

– Домой или машину?

– Он ничего не разрешил.

– В чем дело? – молчавший какое-то время Гейнц отстранил Карла и подошел к Веберу очень близко, заглядывая в глаза, как Вебер ни вертел головой.

– Мордой не верти, отвечай по-человечески, за опоздание Аланд бы тебя не выгнал. У тебя опять кризис? Может, тебе опять в морду дать? Как ни странно, тебе это помогает.

– Гейнц, я пошел к жене. И все.

– Что всё, Вебер?

– Аланд меня отпустил.

– Да?

– Да. Я могу идти куда угодно, хоть к чертовой матери.

– Ну, к ней и пойдешь, всем это уже начинает надоедать. Мне – точно надоело. Пошли, Карл. Ну его, хоть к самому дьяволу, а возни-то с этим дерьмом было… Не подходи ко мне больше, Вебер. Я тебя знать не знаю.

Гейнц, с досадой морщась, прошел в ворота, Карл задел Вебера плечом, обходить не стал, словно Вебер стал для него прозрачен и незаметен, Веберу не сказал ничего.

– Руки помыть, – сказал он Гейнцу, – а то я еще с этим дерьмом за руку поздоровался…


В общем-то, ничего другого Вебер и не ожидал от этой встречи.

Вебер был настроен, прежде чем вернуться домой, поехать к Гаусгофферу. Что-то подсказывало ему, что попытка пристроиться там сегодня увенчается если не успехом, то даст надежду. Потом он пойдет просить прощения у Анечки. Главное, успокоиться. Пусть это был неправильный шаг, пусть он пошел на поводу у эмоций, надо спокойно выходить из штопора. Он позволял себе думать только о вчерашнем счастливом вечере вдвоем. Он прирос к жене, он не мог от нее уйти, – в этом не было ничего разумного, необходимого. И виной всему, как ни крути, Аланд с его занудными правилами. Что с того, что приехал бы он послезавтра, через неделю. Коха он не заставлял ездить в Корпус каждый день, он ни с кем не ведет себя так деспотично, как с Вебером. Пора ему доказать, что он, Вебер, сам через полгода будет отцом, что он способен отвечать за свою семью.

Страшно зависеть от всего: от воли Гаусгоффера, от Аланда, поэтому и надо настраиваться на другое существование.

Ни одной машины остановить ему не удалось, так и пришел пешком уже к десяти, но Гаусгоффера не оказалось, он полдня пропадал в военном ведомстве. Вебер пошел к Клеменсу, но ничего, кроме полуофициальной улыбки и пары ничего не значащих приветственных реплик, от него не услышал. Он пытался убедить Клеменса, что никаких приступов давно нет, что все это в прошлом. Клеменс даже послушал его сердце, пожал плечами и сказал, что и тогда Вебер производил впечатление вполне здорового человека.

Гаусгоффер вернулся, принял Вебера не сразу, пропустив перед ним человек семь своих офицеров. На Вебера посмотрел мрачновато, выслушал молча, не перебивая, не задавая вопросов. Сказал, что у него полностью укомплектован штат, да и пока заключение комиссии не изменено, речи о том, что Вебер вернется быть не может.

– Я поговорю с Аландом – почему ты уходишь от него?

– Я женился. Мне надо теперь самому…

Вебер никогда не чувствовал такой никчемности, никогда ее так настойчиво ему не подчеркивало все на свете.

– Женился – хорошо, знаю, что и Кох женился, и Аланд, слава Богу, сколько я его знаю, женат. Дело не в этом, Вебер. Ты что-то не договариваешь, а я этого не люблю. Иди вон, я послушаю, что Аланд скажет. Завтра в девять позвони мне, я дам окончательный ответ.

По пути домой Веберу удалось взять такси, купил цветов, всю дорогу подбирал слова, она не могла его не простить, никогда в жизни он больше не посмеет заговорить с ней в раздраженном тоне.

Вошел в квартиру, открыв дверь своим ключом, на звонок никто не отозвался. Обошел комнаты, ее не было. Он прикидывал в уме, куда она могла пойти, потянулись бесконечные часы ожидания. Позвонил Агнес – никто не ответил. Позвонил Анне-Марии – та ответила, что к ним Аня не приезжала.

Вебер смотрел на часы – семь вечера, жены нет, позвонил Аланду.

– Господин генерал, где моя жена?

– Спроси у себя.

– Я не знаю, а вы знаете.

– То, что я знаю, это мое дело, Вебер. Знай и ты, говорить я с тобой буду только в Корпусе, когда ты набегаешься.

– Господин генерал, вы не можете так поступить…

– Не мечись, Вебер. Гаусгоффер мне звонил, я сказал, что не возражаю, чтобы ты переводился, можешь с утра к нему поехать, справки об освидетельствовании я ему к утру перешлю. Ты вполне здоров, заключения комиссии я тебе сделал, раз ты считаешь, что это тебе нужно, пожалуйста, я ни в чем не ограничиваю твой выбор.

– Где моя жена? Вы понимаете, что мне ничего не нужно без нее?

– Я тебе объяснил, что разговаривать с тобой о твоей жене я буду, только когда ты вернешься в Корпус, и не звони мне больше, я не отвечу.

Вебер взял такси, доехал до Анны-Марии, почти сразу приехал Кох. То, как он вошел в свой дом, как встречала его жена, как он спокойно и уютно расположился за столом, собираясь ужинать, поразило Вебера. Он смотрел, как зачарованный, и не мог отойти. Кох жестом предложил присоединиться к ужину, но Вебер и с места сдвинуться не мог. Кох не пытался заговорить с ним, Анна-Мария сразу сказала, что к ним Аня не приезжала и не звонила. Если бы Кох не смотрел так на свою жену, не преобразился так по-домашнему в считанные мгновения, Вебер бы давно ушел. Он видел то, о чем так мечтал, и что рассыпа́лось у него в руках.

Вебер дошел до дома Агнес, света не было, поднялся, долго звонил в дверь, долго сидел на лестнице. В третьем часу пришел домой и опять не застал никого. До рассвета просидел на кухне за столом.

Девять утра. Надо звонить Гаусгофферу, только Гаусгоффер теперь ему не нужен. Приехал Кох, ничего не говоря, сложил вещи Анечки в чемоданы, Вебер преградил ему выход.

– Где она, Кох? Я прошу тебя, не делай этого, если ты сейчас попытаешься это сделать, я не знаю, что я с тобой или с собой сделаю, мне терять нечего.

– Тебе есть что терять, твоя жена ждет ребенка, и она ждет тебя.

– Где она, Кох?

– Аланд тебе все сказал.

– Ничего он мне не сказал! Агнес тоже нет, она увезла куда-то мою жену? Я поеду с тобой. Я понимаю, что ты меня можешь отшвырнуть, как щенка, но, пожалуйста, Кох…

– Почему Гаусгофферу не позвонил?

– Зачем? Мне нужно все это было только ради жены и сына, вы все у меня отобрали.

– Она попросила, я отвез ее по ее просьбе.

– Ты?! Когда? Ты ничего не говорил.

– Вчера утром, пока ты у Аланда гастроли устраивал, я ее отвез. Она позвонила Аланду, ей стало плохо. Меня никто не просил сообщать тебе куда, потому я и не скажу. Если она попросит тебе сообщить, то я, разумеется, выполню ее просьбу, отойди, ей нужны ее вещи.

– Она не вернется?

– Я не спрашивал, надо было забрать ее – забрал, отвезти – отвез.

– Вильгельм, я, конечно, сказал ей какие-то глупости про Агнес, про Корпус, но я так не хотел от нее уходить. Скажи ей, что я не могу без нее. Что она делает со мной?

– Вебер, ты был отвратителен, когда ты перед ней от всего, что делало тебя тобой, отрекся. Дело не в обиде, она не обижалась на тебя, но ей пришлось искать помощи не у тебя.

– Что мне делать?

– Ты решил думать за себя сам – вот и думай. Аланд тебе все сказал.

Кох ушел.

– Ладно, – сказал Вебер вслух неизвестно кому.

Зазвонил телефон. Вебер подошел, снял трубку.

– Вебер, почему не позвонил и не приехал? – это был Гаусгоффер.

– Виноват, господин генерал, отпала необходимость.

– В чем она у тебя отпала?

– Господин генерал, извините, я вас больше не побеспокою своими просьбами.

– Вебер, мы не в куклы играем, чтобы через четверть часа был у меня. Это приказ.

– Я не приеду, господин генерал, у меня и машины нет.

– Прекрати! Чтобы стоял у меня через четверть часа, доберешься!

Вебер положил трубку и ногой сшиб телефон, который вновь зазвонил.

На все можно закрыть глаза, только почему она с ним так обошлась? Зачем он, в самом деле, ей нужен, дергаемый за сто ниток кукловодами. Зачем он ей, когда сами кукловоды так к ней благоволят? А вот эти двое приехали от Гаусгоффера. Им не дамся, выберусь на чердак и пройду через другой подъезд, меня нет. Мой сын, которого я так и не увижу здесь, может быть, пока он не родился, мне встретится там, может, он предпочтет остаться со мной, а не рождаться на этом паршивом свете?

Вебер вышел через соседний подъезд, прошел в подворотню, попробовал притормозить хоть какую-то из проезжающих машин, но все тщетно.

Он пошел по тротуару, иногда оборачиваясь, чтобы не попасться офицерам Гаусгоффера. Не хотелось идти, скрываться, с ним случилось такое, чего он пережить не может. Он не прав, только он любви не предавал.

Оглянулся, его нагоняет машина, черное, сверкающее чудовище мчит на полном ходу, даже ни о чем не подумал, улыбнулся, сейчас поравняется – только ступить с тротуара. Он успокоился, за миг до гибели тело утратило свою волю.

Глава 61. Инцидент с концертным ботинком

Ничего привычнее, открываешь глаза: потолок в комнате Абеля. Лежит Вебер почему-то у Абеля на диване, ничего не болит, но в целом плохо. Абеля нет, рядом Аланд и Агнес, глаза бы не видели эту ведьму и тебя, дорогой отец, тоже.

Поломался или нет? Не похоже, лежит даже в форме. Следы пыли оттого, что валялся на земле. Странно, машина летела на хорошей скорости, ступил, кажется, под колеса – не могла она свернуть или притормозить. Начинаются очередные приступы бессмертия.

Аланд и Агнес скрылись в соседней комнате, Агнес замазывает Аланду сплошную, яркую, во весь бок гематому. Дверь приоткрыта, Веберу в зеркало все видно. Где это Аланд так получил? Морщится даже, перед женой что бы не покрасоваться? Кто такой молодец? Руку бы ему поцеловал. Агнес даже стягивает ему грудь какой-то тряпкой – чтобы ребра не рассыпались? Кто же непобедимого Аланда так отделал?

Вебер пошевелил руками-ногами, все в порядке. Попробовал сесть – тошнит, хоть не шевелись, наверное, отбросило, он легкий.

Аланд вышел в застегнутом мундире, Агнес перетревоженная, заглядывает своему генералу в лицо.

– Ничего умнее не выдумал, Вебер? Тебе перед женой не стыдно? – говорит Аланд. Вид у него, в самом деле, невзрачный, говорит через силу. – Если это все, на что ты был способен, то незачем было жениться.

– Если бы вы не забрали мою жену…

– Если бы я ее не забрал, то сына бы у тебя уже не было. Тошнит? Это тебя от себя самого тошнит.

– Наверное, головой врезался в эту машину…

– Ты упал в обморок на тротуаре, в машину, как ты выразился, врезаться пришлось мне, чтобы у тебя было время хоть что-то понять.

Вебер поднял на Аланда глаза, Агнес отвернулась и вышла.

– Вебер, сколько можно? Этим ничего нельзя изменить, я тебе все сказал. Ты был должен вернуться сюда, если ты хотел узнать, где она.

– Отец, где она? Ты что… правда – вместо меня?..

– Ну, дорогой, мужем ее вместо тебя я быть никак не могу, и обмануть ее так, как ты, я тоже не могу, иначе воспитан.

– Где она?

– Хватит больного изображать, иди к жене, я сказал ей пока лежать. Не вздумай рассказать ей о своих подвигах, скажешь, что был занят по работе, сегодня вернулся. Понятно?

– Да.

Аланд вышел, Вебер слышал, что он что-то глухо говорит Агнес, утешает, наверное, и что она, явно сквозь слёзы, ему отвечает. Вебер, морщась, встал – на столе Абеля лежал Анечкин платок. Вебер пошел по лабиринтам абелевских операционных и лабораторий. Это уже не лаборатории, не кабинеты, а уютные жилые комнаты. И в самой светлой, великолепно, с любовью, обставленной – Анечка.

Книги, фрукты, сок у постели на столике. Цветы в вазе на полу, на окне. Вебер стоял и смотрел на жену – она улыбается, она счастлива, что он вернулся.

– Тебя так долго не было… У меня очень заболел живот, когда ты ушел. Я позвонила Аланду, он прислал Вильгельма, меня забрали сюда, приехала Агнес. Аланд сказал, что пока нельзя вставать, что ты уехал, но сегодня вернешься… Я так ждала тебя, – она протянула к нему руки.

Он опустился на край постели и уткнулся в ее ладони. Чувствовал, как ее рука гладит его спину, но никуда не деться, он видит разлитую во весь бок гематому Аланда, его матовое лицо, плачущую, перепуганную Агнес – для того, чтобы он сейчас обнимал то, что есть в его жизни самое дорогое.

Анечка улыбается удивленно и чуть испуганно, пытается заглянуть ему в глаза, говорит шепотом что-то успокаивающее, он только крепче обнимает и жарче целует ее. Ему нечего сказать.

– Они ко мне так добры, они так любят тебя. Что с тобой?

Вебер поднялся и, пробормотав, что сейчас вернется, пошел к Аланду.

– Что ты хотел?

Вебер долго собирался с духом, с мыслями, Аланд отвернулся к окну, ждет. Дышит часто, видно, что он перемогает себя, ему плохо, он в ужасном состоянии.

– Что ты хотел? – все-таки поторопил.

– Отец, я не думал, что так получится…

– Думать вообще пока не твоя профессия, принял внезапное решение – и ему суждено было проиграться. Когда ты начнешь думать о последствиях? Дай свою дурную голову, все нормально, иди в зал, продышись и отправляйся играть. Пока за рояль, вечером покажу орган, мы вчера с Гейнцем установили небольшой орган здесь, чтобы тебе никуда не мотаться. Кто чем, Вебер, вчера занимался, тебе бы не повредило поучаствовать, инструмент надо знать до мелочей.

– Отец, если бы ты мне сказал…

– Я сказал, ты не услышал. Нельзя так метаться, Вебер. Мужчина должен быть как столб, врытый в землю, и легче должно быть перевернуть мироздание, чем вывернуть тебя, только тогда на тебя можно опереться. Нет смысла метаться параллельно земной поверхности – везде одно и то же. Уходить можно либо вверх, либо вниз. Ты хотел извиниться перед моей женой…

Вебер оглянулся на Агнес, стоявшую тут же, подошел к ней.

– Фрау Агнес…

Но она смотрела только на напряженную спину Аланда.

– Не говори ничего, Рудольф, но не делай так. Ты думал, все пустяки, ничего особенного не случилось, дурное настроение, с кем не бывает? Ты едва не потерял сначала сына, потом отца. Не бывает пустяков, все имеет последствия.

– Простите меня, фрау Агнес. Я никогда больше так не поступлю.

– Иди, Вебер, я сказал, чем тебе заняться, – сказал Аланд.

Вебер пошел к дверям, борясь в себе с желанием упасть перед Аландом и Агнес на колени.

– Вот дурак-то, – едва за Вебером закрылась дверь, сказал Аланд. – Пойду, в самом деле, лягу. Вебер – и никогда. Не паникуй, сейчас мне плохо, но я не думал, что этот дурак метнется под колеса, он и сам об этом не знал. Потому я и получил больше, чем мог бы. Два часа пусть меня не тревожат, и я буду в полном порядке. Поезжай домой, пусть кто-нибудь из оболтусов тебя отвезет, приеду к ночи, буду в полном порядке. Я тебе обещаю.

– Аландо, я не поеду, побуду в Корпусе, теперь мне никто здесь не удивляется.

Она говорила и, придерживая Аланда за плечи, провожала его к постели, помогала снять мундир. Он сам удерживал ее руку, медленно вытягивая тело на постели.

– Агнес… Может, так и должно было быть? Здесь не так уютно, как дома, но ты ведь можешь, в самом деле, не уезжать… С Аней надо побыть, их с Вебером лучше держать перед глазами.

– Не разговаривай, чем тебе помочь?

– Я старый развалившийся башмак, Агнес, сам говорю тебе: уезжай, и не хочу, чтобы ты уезжала. Пора перестраивать Корпус, не надо никому никуда уходить, уезжать… Я попробую себя собрать, не сиди со мной, мне довольно знать, что ты рядом.

Глаза его сами закрывались, Агнес укрыла его и тихо вышла в соседнюю комнату. Она прислушалась к звукам в коридоре, Аланда никто не должен сейчас беспокоить. До чего же ей страшно было видеть его переломанные ребра, жуткую гематому в легких. Это так опасно. Вебер бы этого не перенес, этот глупый мальчишка погиб бы на месте. Это только ее Аландо мог такое принять на себя, пережить, мог идти с этим и разговаривать, как ни в чем не бывало. Смог Вебера на руках отнести в машину с его пустяковым обмороком, привезти его в Корпус… Только он может быть таким. И до чего было страшно за него, когда его лицо побелело смертью, он переборет ее.

Дверь на замок, Агнес села в кресло… Чем еще она может ему помочь?


Вебер дошел до лестницы, как дежавю, он понял, что он опять не простился с Анечкой, сказал, что ушел на минуту, а уходит надолго, он не объяснил, почему он ушел, развернулся и побежал к жене.

Он объяснял ей, что сказал ему делать Аланд, что он, конечно, все равно еще не раз забежит к ней, потому что она так рядом… Как хорошо, что она рядом… Это то, о чем он мечтал! Ей нужно лежать, он так умоляет ее только лежать. Если что-то ей нужно, он все сделает. Аня смотрела, как он возбужденно мечется по комнате, как взахлеб говорит, как горят волнением его глаза, и прятала улыбку – он казался ей очень трогательным и смешным. А главное, что он забыл, что собирался срочно уходить, сидел рядом, гладил ее руку. Замолчал, но теперь он о чем-то взволнованно думал. Тени мыслей проносились по его лицу, он не мог ей чего-то сказать.

– Рудольф, тебе нужно идти, – напомнила Анечка.

– Тебе не скучно?

– Мне принесли такие чудесные книги, но я не могу даже начать их читать, потому что сюда все время кто-то приходит. Мне совершенно не удается поскучать. Если не Аланд, то Агнес, если не они, то сто раз прибежит Гейнц, он всё время что-то приносит – то цветы, то фрукты, то вспомнит, что мне нужны соки или вдруг я захотела сладостей… А если Гейнц пришел с Карлом, то у меня болит живот от смеха, потому что я не могу на них смеяться. Вильгельм приходил, сказал, что сегодня ко мне поболтать приедет Анна-Мария, с ней можно говорить бесконечно. Пожалуйста, не думай о том, что мне скучно, иди и делай все, что ты должен делать. Я подумала, вдруг Аланд привез меня сюда насовсем? Тогда ты не будешь по утрам скандалить, что тебе надо от меня уезжать. Ты будешь все время рядом, это было бы так хорошо… Иди, пожалуйста. Я поцелую тебя и иди. Сделай так, чтобы Аланд остался тобою доволен.

Вебер вышел на улицу, Гейнц с Карлом носили из машины коробки, пакеты с одеждой. Вебер узнал свой концертный костюм.

«Они перевозят вещи…»

Он стоял и сам не понимал, хорошо это или плохо. Гейнц с Карлом прошли – на Вебера не взглянули, между собой перекинулись парой фраз и расхохотались. Вернулись назад без коробок, прошли мимо, но вслед за ними появилась Агнес. Она дождалась, пока они с новой партией вещей вернулись от машины к крыльцу, сказала им, чтобы они не хохотали в коридоре и не мешали господину генералу отдыхать. Вебер так и стоял, растерянно созерцая происходящее. Агнес взглянула на него раз, другой, вытянула из коробки у Гейнца новый концертный ботинок и двинулась к Веберу.

Гейнц с Карлом остановились и с интересом провожали ее взглядами. Случилось то, чего Вебер никак не мог ожидать. Рука Агнес с зажатым в ней ботинком взметнулась над Вебером – и на него посыпался град самых неистовых женских ударов. Вебер загораживал голову, удары приходились куда попало. На крыльце хохотали Карл и Гейнц, и подбадривали Агнес репликами: «Дайте, дайте ему, фрау Агнес! Еще, ради Бога, еще! И посильнее!»

– Как ты посмел?! Как ты посмел?! – совсем тихо твердила она, награждая его все новыми тумаками. – Ты дрянной, безмозглый мальчишка!

– Фрау Агнес… Фрау Агнес… я все понял…

– Ты ничего не понимаешь! Ты не понимаешь, что он из-за тебя едва не погиб! Ты ничего не способен понять!

– Фрау Агнес…

– Уходи – и делай то, что он тебе сказал.

Вебер недоверчиво выглянул из-под рук.

– Ему так плохо, фрау Агнес? – прошептал Вебер, увернулся, получил опять по спине ботинком, но машинально сумел его выхватить у Агнес из рук.

– И ты еще смеешь спрашивать об этом?!

Подошли Карл и Гейнц, потому слова Агнес к Веберу прекратились даже в виде шепота.

– Фрау Агнес, нет слов, – сказал Гейнц. – Я потрясен. Браво, фрау Агнес! Просто браво! Неужели мне фенриха лупить не придется? Мне так не хотелось. Его выбросить за забор или от господина генерала были другие распоряжения?

– Он знает, что ему делать, Гейнц, я буду у Ани, а вы завершайте с его переездом и займитесь своими делами. К фрау Анне не ходите, на территории Корпуса не шуметь.

– Да, фрау Агнес, – почти по форме ответил Клемперер. – Как жаль, что господин генерал столько лет скрывал вас, вы бы давно навели здесь порядок.

– Если увидите этого бездельника болтающимся по территории…

– Бить наотмашь, – продолжил Карл.

– Нет, Карл, вернуть к занятиям, с фрау Анной у нас врачебные манипуляции, никаких визитов, чтобы у корпуса Аланда не было ни души и во дворе – полная тишина.

– Да, фрау Агнес, мы поняли, как вы прикажете, так и будет. Фенрих, а ну исчезни отсюда, ботинок отдай – ишь вцепился!.. Пошел, куда тебя послали.

Вебер в зале стащил с себя китель, подошел к зеркалу, разглядывая яркие синяки по телу – рука у Агнес крепкая, и лупила она от души, похоже, что каблуком.

– Фенрих, я тебя не боевыми ранами любоваться отправил, Нарцисс недоделанный, – услышал он голос Аланда.

– Да, я иду, господин генерал, – ответил Вебер, вышел из комнаты, предназначенной для переодевания, и увидел с генеральским видом расхаживающего Клемперера.

– Черт, Карл, опять ты со своими шуточками! – огрызнулся Вебер.

Гейнц тоже был тут, сидел хохотал на скамье.

– Сейчас еще и мы тебе добавим, раз уж у тебя такой день сегодня, – сказал Клемперер, не изменяя рассудительной аландовской интонации.

Веберу было все равно, как перемесили его внутри.

– Да что хотите делайте…Мало дала, – ответил он.

– Он раскаялся, пошли, Карл, пусть занимается. Вебер, потом у тебя фортепиано, я зайду послушать. Аланд сказал, чтобы ты быстро 21-й, 23-й, 24-й Моцарта восстановил. А вечером я с тобой еще посижу у органа, чтоб тебе жизнь раем не казалась.

Вебер вспомнил, посмотрел в смеющиеся глаза Гейнца.

– Так это правда, Гейнц?

– Про орган? Не думаю, что господину генералу хотелось сегодня с тобой пошутить. Фенрих, работать, как проклятому, и по своей воле даже не дышать.

– Гейнц, я такая скотина…

– Это не новость. Будешь своевольничать – окажешься в подвале, и надолго. Так что изобрази на лице максимум послушания, а в поступках осмысленной деятельности. Пока Аланд планирует, что ты через неделю играешь Моцарта в Школе Музыки. Причем с Ленцем, Вебер, то есть с оркестром. Давай, подзарядись как следует, потому что рассвет для тебя сегодня наступит не скоро.

– Гейнц… Это правда, с оркестром?

– Карл, пошли отсюда, а то он сейчас еще слово скажет, и я его точно отлуплю, так, что играть не сможет. К жене ни ногой, Вебер, слышал, что Агнес сказала?

– Да.

– Не знаю, что ты с Аландом сделал, но Агнес молодец, жаль, что он ее столько времени прятал. Она бы из тебя давно человека сделала – от одной любви к своему генералу. Ты, кроме женщин, все равно никого не признаешь.

Они ушли. Вебер, как на веревке, выволок себя на середину зала, сел для концентрации, словно готовился к поединку. Это и был поединок его растрепанной, несуразной души, снаружи его собирало, сжимало, вгоняло в форму, а внутри все рвалось в разные стороны, Вебер всадил оба кулака в пол.

Почему-то увидел, как он в своем светлом концертном костюме, обувает сверкающий концертный ботинок, тот самый, которым сегодня вдруг получил от Агнес. Ему стало смешно, и в душу его хлынул завораживающий, ослепительный Моцарт. Тело, наконец, освободилось. Вебер встал в стойку для упражнений, несколько раз оглянулся на двери, ему все казалось, что Аланд здесь и внимательно смотрит на него.

– Я всё сделаю, отец, Моцарта сыграю. Я дурак… Не смотри на меня так, у меня ни руки, ни ноги не шевелятся. Мне стыдно, мне ужасно стыдно перед всеми вами, отец. Сделай что угодно со мной, я хочу быть таким, как вы.


Гейнц через час явился за ним, повёл в зал, Вебер отмалчивался, посматривал на окна Абеля, за которыми теперь было пристанище Анечки. Гейнц комментировал инцидент с ботинком, решительность Агнес, и допытывался, что же Вебер такого выдающегося совершил.

За роялем стало спокойнее, Гейнц отвлекся, для него существовал уже только Моцарт. Гейнц превратился в строгого учителя, посыпались его блестящие комментарии, Вебер внутрь себя улыбался, чувствуя, как все больше музыка растворяет все нелепости, казусы и недоразумения сегодняшнего дня. Гейнц молча стал бродить рядом, выслушивая игру, то, что он молчал, означало только одно – музыка его поглотила. Когда Вебер снимал руки с клавиатуры, Гейнц подходил, что-то переигрывал вслед за Вебером на втором инструменте, и это было так хорошо, Вебер ловил каждую интонацию, каждый поворот музыкальной мысли Гейнца.

Гейнц первый увидел Аланда, спрыгнул со сцены, взлетел по лестнице, о чем-то с Аландом пару минут глухо переговаривался.

– Иди, Гейнц, займись своими делами, я сам послушаю, – это то, что Вебер услышал.

В присутствии Аланда заниматься Вебер спокойно никогда не мог. Кроме Гейнца (и как выяснилось, Абеля) в Корпусе мало кто мог похвастаться, что часто слышал игру Аланда, но то, что Вебер слышал, ставило для него Аланда на недосягаемый пьедестал.

– Продолжай, – сказал он Веберу и сел на свое место в последнем ряду. Вебер играл, Аланд за всю игру не проронил ни слова. Вебер, так ни разу и не посмевший взглянуть в глаза Аланду, на себе его взгляд чувствовал постоянно.

– Неплохо, – сказал Аланд, поднимаясь и направляясь к дверям. – К жене зайди, пообедай с ней, потом к Гейнцу на единоборства и за орган.

В спину Аланду Вебер смотрел во все глаза, то, что он шел медленно, сутулился, и голос его звучал как отраженный другим измерением – в этом был виноват Вебер. Не так безупречно Вебер сыграл сейчас, Аланд мог бы, и не без оснований, откомментировать все его ляпы, но Вебер сам их остро при Аланде ощущал. Аланд ничего не сказал. Вебер их исправит, сегодня же, ночью, когда угодно, но завтра он их не допустит.

– Через пару дней попробуем сыграться с оркестром, думаю, тебе понравится, – Аланд оглянулся уже в дверях. – Не упрямься, Вебер, играй, пока складывается. Потом и захочешь, а возможности может не быть. Забудь про Гаусгоффера, он от тебя отказался, чтобы поставить тебя на место. Только место твое совсем не то, о котором подумал Гаусгоффер: пусть он к тебе на концерты походит, мне это будет приятно. Хорошо?

– Да, господин генерал, – Вебер снова смотрел только в пол, и сердился на себя, что так откровенно краснеет.

– Агнес не сильно тебя? Ребра не сломала?

– Нет, пара синяков.

– Насчет пары сомневаюсь, – улыбнулся Аланд. – Извини, дорогой. Ни я от нее этого не ожидал, ни она от себя.

– Отец, что мне сделать, чтобы хоть как-то перед тобой оправдаться?

– Что передо мной оправдываться? У меня работа такая, Агнес сама расстроилась, думает, что теперь ее будут считать истеричкой.

– Она золотая, она великая женщина.

– Вот при случае ей это и скажи. Не сейчас, иди, обедай.

– Тебе все так же плохо, отец?

– Я в порядке, но из-за тебя я очень расстроен, Вебер, это была непросто глупость, я не понимаю, почему ты так поступил? Я звал тебя, ты не шёл. Сейчас ты играл – и это был Моцарт, настоящий, высокий, свободный Моцарт, погрешности ты легко уберешь. Чего тебе не хватает?

– Я думал, что ты так меня наказал, не отдашь ее, я испугался.

– Я никогда не наказывал вас, Вебер. Я пытался помочь вам исправить то, что вы по неопытности наворотили, а вы трусы все – как один, вас в светлые залы проводишь, а вы – трясетесь, как младенцы в темной комнате. Вебер, присмотрись к сияниям, что ты все пялишься во мрак?

Вебер неуверенно тронул руку Аланда, прислонился к нему.

– Прости меня, отец, я не хотел, чтобы ты…

– А что было б, если бы ты? Сходи, пообедай с женой, посмотри, как она тебя ждет, как она в тебя верит, подумай о том, на что она ради тебя пошла, а потом прокрути ситуацию на несколько часов назад и представь, что это был не я, а ты. Если даже я от такого удара остался весь физически переломан, при моей-то защите, то что бы осталось от тебя? Тебя бы размазало по мостовой. Это ведь предательство, сын, и предал ты не кого-нибудь, а ту, которая доверилась тебе. С чем бы ты ее оставил? Ты подумай об этом, когда она с восторгом будет смотреть на тебя, когда ты волей-неволей коснешься рукой ее живота, потому что ты должен поприветствовать сына. Ты понимаешь, что ты мог натворить? И ведь ты сам этого не хотел, разве можно настолько идти у эмоций на поводу? Побудь с ней, а я посижу помолчу рядом с моей отважной женой. Башмаком значит… Она не простила тебе мой старый башмак.

– Она отлупила меня новым концертным ботинком.

– Да. Она старый башмак на самый сверкающий новый не променяет. Это счастье, Вебер, когда женщина так тебя любит, это то, чего стоит заслужить в этом мире, попытайся.

– Отец, я хотел, чтоб в моей жизни было так, как у вас с фрау Агнес. Я ничем так не восхищался в тебе, как твоим домом.

– Во мне – моим домом? Вот тебе и ответ. Каков твой дом внутри тебя, таков он и будет в жизни. Сделай свой дом домом счастья. Жизнь нужно уважать, а не швырять ее от первой обиды под колеса, даже за мысли такие жизнь беспощадно наказывает.

– Я испугался, что ты разрушил мою семью.

– Твою семью и создать, и разрушить можешь только ты сам. Мои аргументы для твоей женщины – ничто перед твоими, или ты не умеешь ими пользоваться, – Аланд улыбнулся на Вебера. – Поработай до завтра над тем, что сам заметил, завтра послушаю.

– Тебе, правда, лучше?

– Не надо обо мне беспокоиться, у меня для этого есть жена, – последнюю фразу Аланд сказал театральным значительным шепотом. – Вебер, у меня фантастическая жена. Представь, что у тебя тоже, и так и будет.

– Отец, я никогда… правда, больше никогда… Почему я один все вечно делаю не так?..

– Ну, остальные были ненамного лучше, ты этого не застал. Вытворяли – кто во что горазд!.. И надо думать, что еще не конец.

– Что они могли вытворять?..

– Рудольф, я не буду расписывать, как добродетельный Вильгельм пьяный шестнадцатилетним въезжал на моем ролс-ройсе в закрытые ворота Корпуса…

Вебер осторожно улыбнулся.

– Правда?

– Правда, и из Корпуса уходили, и стрелялись, и меня вызывали – все как полагается. Но подумай сейчас не об этом, вспомни твою основную работу, ты стал всё забывать. Я не хочу омрачать твоего счастья, но времени может потом не хватить, и ты себе этого не простишь. А я не прощу себе того, что ты не смог себя простить. Взрослей, сын, нет у тебя времени дураком походить, музыка-музыкой, а работа работой.

– Я зайду к тебе после органа?

– Я сам зайду, Агнес будет спать, она переволновалась. Найдем, где посидеть. Орган установлен в бункерной части.

– В подвале?

– Да, тебе там заниматься будет удобнее всего, почему – объясню. Настройся на то, что в ближайшее время я предложу тебе интенсивную, длительную медитацию, ты должен это пройти.

– Ты считаешь, что я готов?

– Ты готов, но сначала немного успокойся, я поработаю с тобой.

– Отец, ты позволил моей жене остаться со мной в Корпусе?

– Попытаемся и посмотрим, что будет, и моя жена предпочла сегодня остаться здесь.

– Это так хорошо, Ане нужна рядом мудрая женщина.

– Вебер, они делают свою работу, сама природа через них ее делает. Нам всем бы хотелось, чтобы они всегда были рядом с нами, но наше дело не около них сидеть, а их защитить. Ты всё вспомнил?

– Да, я так рад, что они здесь, я не мог об этом даже мечтать…

– Не надо мечтать о том, что существует в твоей жизни и так. Помечтай о том, как ты спасешь свою жену, сумеешь отвести беду от тех, кто тебе дорог. Пойдём? Старый да новый башмак, старый да молодой дурак, пойдем к нашим покинутым женам.

– Отец, как я тебя люблю.

– Только помни об этом всегда, особенно, когда ты вдруг видишь во мне врага, и завидуй себе почаще. Говори себе постоянно: у меня есть любовь, у меня есть талант, у меня есть друзья, у меня есть семья, и Господь поручил мне всё это прикрыть собой, значит, Он доверяет мне. Неужели ты думаешь, что за все это ты дорого заплатил? Все твои испытания – всего-навсего Школа, чтобы ты в нужный момент сумел выдержать все. Говори себе это утром, когда встаешь, ночью, когда отходишь ко сну, помни, что ты счастливейший из людей.

Вебер улыбался ожившему взгляду Аланда и им любовался.

– И еще – у меня есть такой отец, – добавил Вебер.

Аланд пошел к себе, Вебер в комнаты Абеля – теперь его комнаты, и, невольно улыбаясь, думал про себя: до чего же у него все хорошо!

Глава 62. Доменико Скарлатти

Если не считать заботливых рассуждений Карла Клемперера о том, способен ли Вебер после чудовищного избиения заниматься в классе единоборств, больше об инциденте с Агнес никто не вспоминал.

Орган, размещенный в подвале, в котором Вебер раньше не бывал, расположен был в комнате с превосходной акустикой. Небольшой, самые крупные трубы не более трех метров. Весь вечер Вебер с Гейнцем проползали вокруг инструмента, завершая монтаж, Аланд заходил, смотрел на то, как они, обо всем позабыв, доводили до ума инструмент, заходил один, с Агнес. Первым сел поиграть, усадив жену в кресло, потом к полному потрясению Вебера привел Анечку, разрешив ей встать, объявил, что все в полном порядке.


Работой Аланд завалил Вебера беспощадно. То, что Анечка и Агнес постоянно находились в Корпусе, успокаивало Вебера, он испытывал невероятный подъем сил.

Вид оркестра напугал его только в первую минуту. То, что рядом были Аланд и Гейнц, придавало уверенности, но полностью Вебер успокоился только за инструментом. Игра с оркестром оказалась еще одним из незнаемых раньше блаженств. Концерты он отыграл легко, даже вечно споривший с Аландом Ленц, который первоначально отнесся к Веберу скептически, остался доволен, и три подряд сыгранных концерта заставили Ленца изменить отношение к Веберу, они расстались друзьями.

Вебер хотел играть еще и еще, и был уверен, что Аланд немедленно известит его о новых выступлениях, но Аланд после третьего концерта отвел Вебера к себе, усадил его перед собой и заговорил совсем не о том, о чем думал Вебер.

– Мне всего-навсего нужно было, чтобы ты понял: музыка приносит тебе больше удовлетворения, чем преподавание математики, так? У тебя будет возможность заняться концертированием, это вопрос решенный, сейчас поговорим о другом. Поговорим о той работе, которую ни при каких обстоятельствах мы прерывать не должны, надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

Вебер и сам часто думал о том, что медитация фактически сошла на нет. Нет Абеля, никто не дублирует работу Вебера, и, следовательно, она остановилась, чего быть не должно.

– Не думай об этом: ни я, ни Кох, ни Фердинанд не прекращали работы. Твою работу делали все это время, и тем не менее, ты должен вернуться к ней.

– Я понимаю, что я не уделяю ей достаточно времени…

– Для этой работы его всегда недостаточно, пора возвращаться к делу и учиться совмещать жизнь внешнюю с работой на внутренних планах. Я попрошу тебя сосредоточиться и увидеть еще раз те картины, которые когда-то продемонстрировали тебе. Изменилось ли хоть что-нибудь? Пожалуйста, оставайся спокоен, что бы ты ни увидел, это просто твоя работа, эмоции сильно мешают. Просмотри все картины, сличая как аналитик то, что ты видел прежде с тем, что увидишь сейчас. Посмотрим, имела ли твоя без конца прерываемая работа хоть какой-нибудь результат или она не результативна. Общение со мной сейчас не нарушит твоей концентрации.

– …Я вовсе не вижу Николая… Ни живым, ни мертвым…Не вижу их дома.

– Да, Николай выведен из круга твоих беспокойств, он проживет долго и счастливо, дом их как место событий тоже больше не фигурирует, для нас его больше не существует.

– Но… с Аней… все то же самое?.. Она убита…

– То же самое? Ты уверен?

– Ран намного меньше, но она мертва…

– Ран меньше.

– Карл – все равно рассыпающийся в небе самолет…

– Дальше.

– Он страшно избит – на полу. Это камера…

– То есть самолет-самолетом, но Карл жив?..

– Не уверен, что ему от этого легче.

– Это не твое дело, речь идет о запасе жизненной энергии, дальше.

– Гейнц… Рука. Разбитая скрипка… Машина и взрыв. Столп огня до неба…

– Дальше.

– Кох… Не понимаю… Анна-Мария, отец Адриан, отец Карла… Очевидная гибель… Фердинанда не вижу. Вы… господин генерал… Что это такое?..

– Что это такое? – передразнил Аланд.

– Это невозможно… Ваш китель, как решето…

– И я лежу в гробу, сложив чинно руки крестом?

– Нет, вы идете, этого не может быть. Я пересчитать не могу ваших ран.

– Я тебе говорил, что математика – это не твое. Дальше.

– Не могу понять… Еще какой-то человек – я не знаю его…

– Узнаешь.

– Но с вами – с вами не может такого случиться.

– Почему? Я пришел завершить дела, передать их вам, скажи о себе.

– Похоже, что в сердце, но мой сын совсем маленький… Храм? Орган… Меня скоро убьют?

– Не хочется, правда? И сын твой тоже вовсе этого не хочет.

– Фердинанд рядом, он вернется? Что делать?

– Я просил тебя обойтись без эмоций, это эскизы, у тебя есть время над ними серьезно поработать.

– Отец, ты сказал, что я могу приступить к интенсивной медитации.

– Мне было нужно, чтобы ты сам этого захотел.

– Я готов, хоть сейчас…

– Сейчас ты пойдешь к жене, ничего не объясняй, скажи, что ты уезжаешь, я неумолим, и что она остается здесь на нашем попечении. Ты меня понял? Сегодня дай ей порадоваться твоему успеху.

– Если она спросит – куда?

– Мало ли кто что спросит, ты офицер секретного Корпуса, пусть тебя спросит сам Господь – промолчи. Если он Господь, он и сам знает, а остальным говорить ты не имеешь права. Утром выполнишь разминку, в девять придешь ко мне, я все объясню подробно и провожу тебя. Первое время я буду с тобой, потому что могут возникнуть трудности. Сегодня постарайся провести вечер, как счастливый человек, ты уходишь изменить то, что готово помешать тебе и тем, кого ты любишь, оставаться счастливыми.

– Да, отец.

– О музыке не беспокойся, ничего не потеряешь, ты был на сцене выше всех похвал. Если ты сумеешь провести, хоть пару недель в непрекращающейся медитации, это будет куда больший успех, сын.

– Если мы сходим с Аней прогуляться?..

– Нужно, чтобы ей запомнился этот вечер, посвяти время только ей, ночь ясная, луна близка к полнолунию, холода особого нет… Ей нужно очень близко запомнить твое лицо, все время твоего отсутствия она таким будет видеть его перед собой. Будь таким, каким ты хочешь, чтобы она тебя запомнила, хоть стихи ей читай, хоть целуйтесь до самозабвения, дышите небом – могучим звездным небом. Я сам ей сообщу, что ты завтра уедешь, понимаю, что тебе не хочется огорчать ее. Мне она пока все прощает, я ее фаворит, потому что я твой отец.

– Я как раз об этом подумал…

– И я как раз подумал о том, о чем ты подумал, – Аланд засмеялся, повел Вебера к дверям. Вебер подумал, что у Абеля все хорошо, раз Фердинанд непременно вернется.

– У Абеля все хорошо, – как эхо, отозвался Аланд.


Веберу пришлось со всеми проститься, как перед отъездом.

Орган, рояль, клавесин, необходимые в последнее время ноты – все было здесь, Аланд сказал, что первое время Вебер сможет снимать эмоциональное напряжение музицированием, но музыкальные упражнения не самоцель. Насчет двух недель сказано очень условно – как пойдет, может, две, а может, и больше, думать об этом не надо. Если он сумеет по-настоящему войти в работу, прерываться ему не захочется самому, за жену беспокоиться нет смысла.

Сейчас, пока Вебер не вошел в необходимое для работы состояние, Аланд будет приходить, иногда будет приходить Кох, Аланд больше следил за распорядком и работал с Вебером над медитацией, Кох проходил с ним сонату за сонатой, Вебер успокоился, может быть, потому что внутреннее зрение быстро вернулось к нему. Анечку он видел спокойной, окруженной заботой, видел ее счастливой, но чувствовал, что она тихо грустит о нем.

Кох и Аланд приходили все реже, работа над медитацией затягивала его. Все время он отдавал ей. За рояль он садился изредка, и сколько времени отделяло одно музицирование от другого, он уже не мог сказать. Часов не было, время текло по своим законам. Иногда он переигрывал десятки сонат за роялем, переводил их в клавесин. Не в силах справиться с томлением. Подходил к органу и, думая про Абеля и пытаясь к нему пробиться, садился за орган и проваливался в музыку на многие часы.

Абеля он не видел, понимал, что раз Аланд просил не тревожить своими мыслями Фердинанда, то так и следует делать, но совсем не думать о нем Вебер не мог. Он все больше играл на органе, улавливая при этом тонкое ощущение присутствия Фердинанда, и тоже, будто просто иначе, проваливался в медитацию.

Он слушал не музыку, что рождалась под его руками, он растворялся в мыслях вне слов, прощупывал космический вакуум, отделивший его вдруг от дорогих, самых дорогих, для него людей, и погружался в черную дыру, словно сердцем приблизился к краю сердечной воронки, что едва не поглотила Абеля. Этот человек сделал для счастья и жизни Вебера больше, чем может сделать один человек для другого. Черная дыра, вывернувшая жизнь Абеля наизнанку, поставившая его вне мира, вне общества даже самых преданных и любивших его людей, была личным врагом Вебера, и он сходился с этой ненасытной тьмой в поединке, с удовлетворением выходя из нее самим собой, то есть непобежденным.

Беспокойство о жене и сыне оставило Вебера, душа его всегда была при них – не чувствовать этого они не могли, покой в ее глазах был покоем его долгожданного Гостя. Он вместе с Анечкой – с Аландом, Карлом, Гейнцем путешествовал по театрам, сидел в опере, отдыхал у Аланда дома за спокойной беседой и хорошим ужином, гулял с ними у озера, замирал перед открытием занавеса, с удивлением озирая все лучшие залы Берлина, Потсдама. Вебер был благодарен своей семье, он не сумел бы превратить беременность жены в такой праздник, он бы суетился, ограждал её от всего, во всем видя опасность, сколько всего сын его не увидел бы, и не узнал тихого света ожидания, которым сам Вебер и Аня жили все это время.

Он уходил в медитацию все спокойнее и пребывал в ней все дольше, оставляя этот населенный дорогими людьми мир, дни сливались воедино, он не замечал, что неделями отсутствует здесь. И даже за инструментами, в момент соприкосновения с миром, состояние незыблемого покоя не оставляло его. Медитация видоизменялась, но не оставляла его полностью. В глубокой внутренней отрешенности, незнаемом прежде сосредоточении на внутренних картинах, он поднимался из-за органа (рояля, клавесина), бродил по комнатам, обнаруживал на столе горячий свежий чай, что-то из легкой пищи и понуждал себя немного поддержать тело, ставшее таким легким, настолько не мешающим его духовным упражнениям, что он с удивлением смотрел на свою побелевшую, с полупрозрачным оттенком, и при этом сильную руку. Удивлялся, что эта рука разгоняет мощные волны звуков, задает точнейший, непоколебимый ритм, что эти пальцы умно и точно пробегают по мануалам. Он менялся, и это было просто, безболезненно, совершенно естественно – такой внутренней полноты он не испытывал никогда.

Ритмы и гармонии, по-настоящему великая и мощная музыка самого его уводили за пределы тела, его существо наполнялось тихим, ровным светом, и было одинаково приятно открыть глаза и закрыть их, свет по обе стороны встречал его, он был не одинаков, как две комнаты одного Дома – теневая и солнечная. После сияния и обжигающего экстаза одного мира тянуло в тень и прохладу другого. Ему не хотелось выйти на улицу, узнать, какой день, все равно. И, наконец, он покинул тело надолго.

Из медитации его вывел Аланд, в теле та же легкость: свобода движения, легкость дыхания, ясность мысли и чистота внутреннего виденья.

– Рудольф, мы поедем сейчас в Школу музыки, сыграешь там с десяток сонат, нужно немного удивить корифеев.

– Чем?

– Ты поймешь чем, когда сядешь в зале перед аудиторией за инструмент.

– Мне не следует разыграться?

– Ни в коем случае, нужно, чтобы первый звук, который ты извлечешь после двух месяцев твоего отсутствия, ты извлек при них. Это совсем другой будет звук, и это то, что им следует отождествить с твоей игрой.

– Двух месяцев?

– Два месяца – это была непрерывная медитация, когда ты последний раз покинул тело. До этого был почти месяц смешанной работы, пока ты готовил тело к длительному переходу.

– Что за день сегодня?

– Сегодня твой день, Рудольф, жена твоя в полном порядке, ждет тебя, вы поедете вместе. Сейчас ты вернешься из отъезда – и пара часов у тебя есть до выступления, чтобы со всеми пообщаться.

– Что я буду отвечать?

– О поездке ничего, это не обсуждается, а радоваться вы будете друг другу искренне.

– Я не заметил, что прошло столько времени.

– Так и бывает, я доволен тобой, ты много сделал. Сам ты не вполне можешь это оценить, потому что для тебя твое состояние естественно, ты перешел в него без потрясений, мягко, предоставь оценить перемену в тебе другим. Это первый шаг, ты пойдешь дальше. Но ты поймешь, что даже первый шаг твой стал серьезной переменой, ты не тот Рудольф Вебер, который спустился сюда в ноябре. Переоденься, твой портфель так и не разобран, появишься, пока никого в Корпусе, кроме женщин, не будет, но они увидят тебя, только когда ты поднимешься на второй этаж.

– Где все?

– Зачем ты спрашиваешь?

– Да, я вижу, они на стрельбище.

– Именно, ты играешь сегодня только тем, от кого зависят твои дальнейшие выступления, в одиннадцать мы должны там быть, поторопись.

– Я приду к жене после трех месяцев отсутствия без цветов? – улыбнулся Вебер.

– Я об этом подумал.

У Вебера защемило сердце при виде изменившейся фигуры жены. Она долго смотрела ему в лицо, и зацеловала его лицо с таким жаром. Он обнимал ее и понимал, что никогда не испытывал в жизни такой любви к ней, и вообще никогда не испытывал это чувство с такой силой. Он ничего не мог ей сказать, ни единого слова, все слова были пустяком перед тем, что он чувствовал, и она чувствовала вместе с ним, молчала и она.

Он боялся вопросов? Не было и не могло быть вопросов, глаза говорили обо всем, блаженство обволакивало их обоих, и про цветы забыли. Агнес, пришедшая часа через два с легким завтраком и напоминанием, что «пора», поставила цветы в вазу.

Сборы вернули их к жизни, захлопали двери, зазвучали голоса Гейнца, Карла. Вебера трясли, обнимали, приветствовали, Аланд всех отправил к машинам, пора было ехать.

Вебер в машине уточнил, что он, собственно, играет. Аланд перечислил номера сонат – да, это все в руках, в голове, никуда не делось, Вебер не думал о том, что ему предстоит. Он смотрел и смотрел в глаза жене, целовал ее руку и не мог ее отпустить. Он читал на ее лице тот же, как в первый миг встречи, вопрос, она узнавала и не узнавала Вебера. Она приникла к нему, пыталась укрыться в нем, и это было высшей наградой.


Аланд о чем-то переговорил с людьми, что их ожидали, десятка два мэтров, и Ленц тоже здесь. Свои все расселись в конце небольшого, мест на восемьдесят, зала-аудитории. Клавесин стоял свой.

Ничего не объявлялось. Он сел к инструменту, поискал в себе настрой, который был связан с тем, что ему сейчас предстояло сыграть.

Мешал дневной свет, не яркостью, а наоборот, каким-то полумраком, внутренний взор привык совсем к другому свету. Вебер прикрыл глаза, поймал свет более привычный, чтобы больше не напрягать лоб и не щурить глаза. Руки готовы были «изложить» то, что стояло для него за сонатой, и он чувствовал, как эта соната перетечет в следующую, это будет странствие в его духовных мирах, которое здесь лишь слегка отзвучит, как отразится.

Он играл, все больше впуская в себя привычных небес, душа его расширилась до немыслимых размеров, сердце его не вмещало той любви, что он вкладывал в музыку.

Он увидел в ореоле сияний лицо Доменико Скарлатти, словно когда-то он знал этого человека, он доигрывал последнюю из заявленных сонат, когда увидел и следующий переход – это была музыка, которой он не только не играл, но и не слышал, и словно из глаз светящегося лика мэтра Скарлатти эта музыка переливалась в него. Он сделал совсем незначительную паузу и до того, как зал шелохнулся, ушел в новую музыку. Доиграл, прищурился – нужно открыть глаза. Встал, сошел со сцены, сразу к жене, скорее забрал ее – и в коридор, подальше от чужих глаз, он не хотел, чтобы чужие люди смотрели на его жену в ее беззащитном, прекрасном положении.

– Господин Вебер, останьтесь, – сказал кто-то из корифеев, небольшая группа людей устроила ему, не сговариваясь, овацию.

Вебер оглянулся, но жену не выпустил из объятий.

– Я благодарю вас, мне нужно покинуть вас, господа, у меня – жена…

Он все-таки вышел с Анечкой, смотрел ей в глаза, склонялся к ней.

– Но как, Рудик, ты никогда еще так не играл…

– Я тебя люблю все сильнее, уйдем отсюда. Все решат без нас, меня все устроит.

– Но мы же приехали с Аландом…

В коридор вышли Карл, Гейнц. Вебер был вырван у жены из объятий, он покорился воодушевлению друзей, поднял руки – «сдаюсь».

– Но как, фенрих? Как? Что ты сыграл последнее? Импровизация в стиле Скарлатти?

– Не уверен, думаю, это какая-то из не дошедших до наших собраний его соната, Он мне он сам влил ее в мозги прямо на сцене.

– Ты ее повторишь?

– Сейчас? Возможно, хотя так настроиться я сейчас не смогу, ты лучше меня сейчас ее помнишь, Гейнц, не прибедняйся.

– Я-то помню… Приедем, запишу, и ты запиши. Я потрясён…

– Аланд надолго застрял? Отвезите нас в Корпус, не обещаю, что сразу сяду записывать Скарлатти, нам нужно домой.

– Не вопрос. Если ты больше тут не нужен, но надо бы Аланда спросить.

– Не надо. Я тебе так скажу, что не нужен.

– Вебер, за возвращение, и за такое чудо, что ты тут продемонстрировал… – сказал с намеком Клемперер.

– Нет, это при Аланде с Агнес, и когда Кох подъедет. Вечером посидим. Мне не надо никакого вина.

– Сейчас-то ты и так подшофе, это понятно, а к вечеру увидим.

Аланд с Агнес вышли почти сразу.

– Неплохо, Вебер, теперь везде поиграешь. Возвращаемся.

Жизнь вошла в новую колею, работа в Корпусе шла по неумолимому распорядку, Вебер играл концерт за концертом. Аланд гонял его по всей Германии в разные города, с Гейнцем и одного. В Корпусе много времени отнимала «закрытая» работа Вебера, Аланд контролировал его тренировки, связанные с физической подготовкой, но в медитацию Вебера почти не вмешивался.

Глава 63. Первое чудо Корпуса

Следующий концерт, на который Анечке удалось попасть, был 29 апреля в Берлине. Дальние разъезды Аланд ей не разрешал, держал ее под постоянной опекой Агнес. Теперь Аня видела заполненный до пределов огромный зал, и Вебера отстраненно выходящего на сцену. Не настойчивые аплодисменты и восторженные оценки, игра – сама его игра – ввергала ее в оцепенение. Этот человек, спокойно, внутрь себя улыбающийся на сцене был ее муж. Перемена за семь месяцев в Вебере произошла разительная, ей трудно было вынести любое его отсутствие, стало совершенно необходимо, хоть несколько раз за день, окунуться в покой его глаз, нужно было, чтобы он вошел домой и без слов прислонил ее к себе, долго держал ее в кольце своих рук, отводя все тревоги.

Вебер сошел со сцены к ней, передал ей цветы, что ему надарили, пока он сходил со сцены, обнял ее плечи. Перед ними расступались, а он никого, коме нее, не замечал.

– Не волнуйся так, пожалуйста, – шептал он ей. – Я тебя прошу, тебе нельзя волноваться. Не стоило ехать… Не знаю, зачем отец тебе разрешил…

Но Анечка также шепотом говорила, что она должна была всё это видеть, он не понимает, как она счастлива сейчас, и как ей нужно восхищение им.

Вебер уводил ее от посторонних глаз, за спиной его ограждали от желающих пробиться к нему его друзья. Он заметил, что ее рука сама ложится на живот, понял, что волнение растревожило ребенка.

– Тебе больно?

– Немного тянет.

Она и дышала не так, как всегда, глубже и чаще. Аланд быстро спустился с крыльца, кивнул Веберу с Аней на заднее сиденье, помог сесть Агнес и сел за руль.

– Не волнуйтесь, – сказал он. – Всё так, как должно быть.

– …Он никогда так не играл, – шептала Аня.

– Отец, скорее, – глухим от волнения голосом просил Вебер.

Машина ехала по городу.

– Тебе плохо? – Вебер видел только меняющееся лицо жены, посматривал на Аланда, едущего аккуратно, но довольно скоро.

– Что-то не так, отец…

– Все так, как должно быть, – повторил Аланд, он смотрел на дорогу и спокойно улыбался.


Аланд и Агнес занимались в спальной приготовлениями, Вебер сидел с женой, он старался держать руки у нее на боках, на животе, а она забирала его руки в свои, прижимала к щекам, любовалась Вебером, смотря на него с такой доверчивостью, он волновался все сильнее. Силы свободным вихрем гуляли в нем, устремлялись к ней и оберегали её. Схватки, боль меняли ее лицо, в этом была какая-то высшая правда творения, когда содрогаются земля и небо, когда горы встают на дыбы, когда небеса подергиваются дымом и мглою, когда земля стонет и рушится потому, что вот-вот ярким горячим потоком из ее недр вырвется новая жизнь.

Аланд усадил Вебера у Анечки в головах, велел придерживать ее плечи, и обоим (и ей, и ему) правильно дышать. Сам он бродил у окна в углу комнаты, Агнес колдовала в ногах, прикрытых стерильными простынями. Анечка прятала лицо Веберу в грудь, где заходилось его сердце. Она не кричала, иногда стонала и утыкалась в грудь Вебера сильнее, он сильнее обнимал ее, ловил ее взгляд, впитывал в себя ее боль, сбиваясь с дыхания и едва контролируя его.

Под тихие уговоры Агнес раздался первый крик ребенка. Анечка как обмякла, сама отстранила Вебера и легла головой в подушки. Веберу Агнес протягивала беспомощно размахивающее ручками и ножками крохотное, еще всё в крови, существо, которое всё помещалось в ладонях Вебера.

– Его нужно обмыть, Рудольф. Аландо…

Если бы не спокойные действия Агнес и Аланда, Вебер бы так и стоял с этим разбалансированным, заходящимся в крике, существом в руках.

– Ему страшно, заверни его, положи его матери на грудь, – звучал голос Агнес, заставляя Вебера повиноваться.

– Анечка, – Аланд улыбался, лицо его светилось незнакомой мягкой улыбкой – Вебер никогда не видел на его лице этого выражения. – Роскошный парень, Рудольф, не вздумай с ним в руках падать в обморок.

Вебер, словно его вышибло из тела, чувствовал не себя собой, он чувствовал то, что ощущал его сын, которого он держал в руках, чувствовал внезапно разверзнувшиеся бездны незнакомых пространств после замкнутого пространства, где он недавно еще находился. Чувствовал, что больше нет равновесия, нет опоры, нет ничего привычного, и восхищенно любовался паникой маленького человека, самого беззащитного, самого дорогого, до оторопи любимого, делающего свое самое большое открытие в жизни – открывающего новый мир. Вебер не мог выпустить сына из рук, прислонял к себе драгоценный сверток, целовал не прикрытый тканью голый лобик, височки, чуть покрытые нежным белесым пухом, слушая чуть утихающий и вновь набирающий силы крик, как наивысшую музыку творения.

– Я думала, что рожать так больно, – улыбалась Анечка. – Не так и больно, вполне терпимо…

Аланд вместо Вебера сидел у нее в изголовье, гладил ее лоб и волосы.

– Спасибо тебе, моя дорогая. Рудольф, дай мне внука, хватит на него задыхаться, дай нам с Анечкой взглянуть на него… Иди лучше поблагодари свою жену, отдай его мне. Что ты все шумишь? Напугался? Уже все хорошо. Наш, наш…

Лицо Аланда так и светилось, и Веберу вспомнилось, как он видел, сам видел, свечение глаз Аланда, когда тот впервые склонился над ним. Малыш притих, глазки щурились на свет – он тоже видит?

Вебер с удивлением видел совсем незнакомую улыбку жены, так, наверное, улыбаются Ангелы, завершившие нелегкую, угодную Богу работу.

В соседней комнате зазвучали приглушенные голоса: Карл, Гейнц, Кох, Анна-Мария, – все здесь. Аланд прицыкнул на них, чтоб те не появлялись в этой комнате, что ребёнка им покажут потом.

– Да покажите же!

Гейнц через полминуты, путаясь в рукавах халата, благоухая мылом, был в комнате и протягивал руки к ребенку, бледный от волнения.

– …Бог мой! Какой страшный! Вебер, только от тебя могло родиться такое чудовище! – воскликнул Гейнц. – Даже красота фрау Анны не спасла это красномордое, несчастное, орущее существо… Что, сам себя испугался? Что ж ты орешь так? Решил всё зараз выплакать?..

– Он не плачет… Он кричит, – ревниво ответил Вебер, пытаясь забрать сына у Гейнца. – Сам ты чудовище красномордое…

– Не ругайся при детях, Вебер. Если он еще кроме твоей внешности унаследует твои роскошные манеры – это будет кошмар, я не виноват, что на картинах младенцев рисуют совсем другими, я не был готов такое увидеть… Иди ко мне, мое маленькое страшилище… Я привыкну, ты не плачь, я тебя и таким любить буду, что поделаешь…

Анечка улыбалась, слушая серьезный монолог Гейнца и яростно-тихие возражения Вебера.

– Сам ты страшилище! Отдай…

– Иди к лешему, Вебер, это мой племянник. Не рыдай, моё маленькое лысое чудовище. Лысый – как Абель! Вот кому бы ты точно понравился, а Абелёчек-то свое счастье пропустил!.. Проворонил племянника…

– Говори тише, Гейнц… Что ты как труба иерихонская разорался?

– Да я шепотом говорю, Вебер, я ж не дурак.

– Все равно громко. Ему страшно…

– Ну, если он еще и такой же трус, как ты, я-то тут причем? Иди к жене, дай мне спокойно подержать моего ненаглядного уродца…

– Сам ты уродец.

Карл пытался заглянуть на малыша и так, и эдак, но Вебер с Гейнцем все укрывали от него лицо малыша.

– Дай его мне, Гейнц, – сказал тихо Карл. – Иди ко мне, мой красавец… Ну их всех, ничего они не понимают… Красота какая, хоть что-то, Вебер, у тебя хорошо вышло с первого раза…

Карл тоже улыбался незнакомо.

– Горластый, молодец, не будет, как папаша, блеять. Да, мой золотой?

– Нет, но правда, вылитый Абель. В Корпусе еще один лысый… – Гейнц не закончил фразу под взглядом Аланда. – Да я что? Я говорю, что это первое чудо Корпуса. Анечка, ваш муж уже про вас позабыл, не слушайте – я его нарочно дразню. Вы ему теперь не нужны – он так и будет трястись над своим головастиком.

Гейнц вышел и вернулся с большой вазой роз, поставил их у постели и поцеловал Анечку в щеку, поцеловал ее руки.

– Идите в ту комнату, – сказала Агнес. – Все, кроме Рудольфа.

– Фрау Анна и маленькое лысое чудовище с нами? – оживился с готовностью Гейнц.

Анечка улыбалась, глядя на него, Гейнц волновался – и безнадежно пытался это скрыть. Кох с Анной-Марией стояли с Аландом в стороне у окна, но тоже пошли к дверям. Вебер видел взгляд Коха и на сына, и на себя самого, и в этом взгляде было столько любви, что слов не требовалось, и ему, им с Анной-Марией, Вебер был особенно благодарен. Он не мог отдышаться, не мог говорить, его разрывало между желанием не отпускать из рук сына, обнимать жену, он был в полном смятении. Рука Коха успокаивающе задержалась на плече Вебера, ничего не сказал, но Веберу стало легче – так промолчать умел только Кох.

Клемперер уходя, шепнул Веберу на ухо:

– Вебер, и мне такую же крохотную дочку, я ей буду бантики завязывать и научусь заплетать косички…

– Сам разберись, – бессильно улыбнулся Вебер.

– Да я бы рад, но… понимаешь…


Ребенка записали как Альберта Адлера, возражений Вебера никто не слушал.

– Вебер, в Корпусе все ходят под псевдонимами. Да и, согласись, Альберт Адлер звучит лучше, чем Альберт Вебер. Аня фамилию не меняла, твой сын, как все мы, записан по матери. Это в традиции Корпуса… – успокаивал Вебера Гейнц.

Вебер от сына не отходил, даже Аланд первое время не пытался на этом настаивать, тем более, что стоило Веберу отлучиться на какое-то время – Альберт начинал кряхтеть и разражался плачем, и не успокаивался, пока Вебер не возвращался.

Через пару месяцев он охотно шел на руки ко всем. Вебер опять, проклиная все на свете, вернулся к концертам. Далеко и надолго Аланд его не отправлял. «Неадекватные отцовские чувства» Вебера стали еще одной темой для шуток Карла и Гейнца, но в шутках их было больше восхищения и любования, они не были обидны. К тому же сами «дядья» постоянно искали повод понянчить племянника.


Год спустя, когда Альберт всеобщим фаворитом со всеми за руку вполне уверенно путешествовал по Корпусу и постоянно лепетал что-то на своем наречии, Аланд объявил о том, что Карл, Кох и он сам отправляются на Восток, что на территории Корпуса начнутся некоторые перестройки и потому здесь никто не останется. Анечка с Агнес и Анной-Марией отправятся на дачу, устроим им свой Вис-Баден, ребенок и женщины подышат хорошим воздухом и окрепнут, поживут там с полгода или год, как понравится, а Вебер с Гейнцем приступают к интенсивным гастролям и начинают, наконец, в полную мощность работать. Вопрос не обсуждается.

Вебер и сам понимал, что с рождением сына страдали не только его гастроли, но и работа над медитацией, понимал, что не имеет на это права и остановить себя сам не может, поэтому решение Аланда принял молча.

Аланд еще раз прогнал его по картинкам – и Вебер, не возражавший и так, все снова прочувствовал и приказал своему отчаянью по поводу расставания замереть.

– Позвольте мне остаться, я уйду в интенсивную медитацию, меня никто не увидит.

– Нет, Вебер, я оставляю тебя с Гейнцем, будете играть, медитацию и так никто не отменял. Работай, меня не будет, Карл, Кох уедут. Я тебе поручаю Гейнца, и его бы забрал, но скоро может не быть возможности играть – а вы должны отзвучать. Это все не так долго продлится – год или два. Если ты хочешь, чтобы твоя разлука с семьей не сделалась вечной, то стисни зубы и как-нибудь перебейся.

– Я понимаю, господин генерал.

– Тебе не надо объяснять, что непростые времена очень быстро приближаются. Работать надо, счастья тебе было отмерено на семерых, тебе не на что пожаловаться.

– Я не жалуюсь. Я с вами согласен.

– График гастролей мы с каждым из вас обсудим – и с тобой, и с Гейнцем.

– Но если мы покинем Корпус, то где мы будем жить?

– У Гейнца есть, где жить, Анна-Мария уедет. У тебя тоже есть квартира.

– А орган?

– Я договорился в Храме, в ночные часы ты можешь музицировать.

– А медитация?..

– Не строй из себя младенца, я сказал, что ты должен сделать, а как – додумаешь сам… Впереди настоящая война, тебе придется вспомнить, как и Гейнцу, что ты офицер. Офицерские мундиры вам опять придется на себя надеть.

– Хорошо, господин генерал. Этому я как раз рад.

– Нечему тут радоваться, Вебер.

– Я все сделаю, но как я могу контролировать Гейнца? Он опытнее меня, я для него не авторитет.

– Ты должен, как любой другой, суметь возглавить Корпус на случай, если со мной что-то случится.

– С тобой ничего не может случиться, отец.

– Это ты мне говоришь?

– Но есть Кох, где-то все равно есть Абель, и он вернется. Не говори так, пожалуйста.

– Я не звездную карьеру тебе предлагаю, сын, не будет ни карьеры, ни звезд, я говорю только о работе, которую, возможно, совсем скоро тебе придется принять на себя. Учись отвечать за всех.

– Но если даже тебя могут убить, может, лучше уехать, отец?

– Это крайняя мера, когда будет гореть под ногами земля и не будет другого способа остаться собой. Бежать с поля битвы до начала сражения… Вебер…

– Отец, но ты?..

– Да, Вебер. Все смертны. И это самое интересное. Стоит поблефовать твоим заброшенным бессмертием, сын, начни, наконец, работать. Что с тобой происходит? Нельзя так цепляться за семью, нельзя, как бы это ни было дорог, иначе ты быстро всего этого лишишься.

– Я понимаю, отец.

– Гейнц не сможет сам себя настроить на нужный лад, ему нужно видеть, что рядом работаешь ты. Ты сможешь себя заставить, а на него артистическая атмосфера влияет расслабляюще. Он может ощутить себя богемой, напрочь забросить медитацию, сбиться на безмозглое концертирование – техники ему хватит, а вот его сердца – нет. Его сердце не вынесет фальши и пустоты.

– Ты же поговоришь с ним?

– Да, только с моим отъездом будет еще немало желающих с ним поговорить и загнать его в концертную кабалу, он начнет раздавать себя, не восполняя, и если ты его не удержишь, он надорвет сердце.

– Возьми его с собой.

– Я все сказал, ты понимаешь, что мощь, которой как музыкант он обладает не соотносима на данный момент ни с чьей другой. Вас всего двое останется здесь, вот и примерь генеральские погоны, за меня остаешься ты, а не Гейнц.

– Это не обидит его?

– Он об этом и знать не обязан, но ты должен знать, что ты за все здесь отвечаешь.

– Хорошо, отец.

– Я свяжу его немного преподаванием в Школе музыки, он тоже вернется к своему вопросу, будет читать Историю музыки и писать Путь Музыки, который и он забрасывает время от времени. Всем есть чем заняться.

– Я понял, отец.

– Сядь и еще раз просмотри свои картинки, до последнего атома в себе – все прочувствуй и пойми, и ты сумеешь что-то сделать.

– Отец, может, потом хотя бы женщинам уехать?

– Они нас не оставят, Вебер, в такой ситуации глупо расщеплять себя. Они останутся без защиты, потеряют опору, которую мы им собой обещали. И для нас это полезно, чтобы мы стояли на смерть. Какое-то время ты так будешь любить свою семью, Рудольф, так тоже нужно уметь ее любить.

– Отец, я не думал, что счастье настолько лишает сил.

– Не сил, а памяти о том, что все может быть и не так. Если ты разомлел, отпустил канат, если ты в сладкой неге разжал руки, ты все отпустил. Ты держишь лавину, а ты позабыл о ней, ты готов улечься на сверкающей траве твоего счастья, предаться любви, но отпущенной лавиной тебя и раздавит, и не только тебя.

– Я понимаю, отец.

– Я рад бы видеть на ваших лицах только блаженство, но придется научиться его находить в стиснутых от боли зубах. Оно и там есть, поверь мне, и оно еще выше, еще сильнее, если ты устоишь и сохранишь то, что тебе дано.

– Да, отец.

– Я рад, Рудольф, что ты меня, в самом деле, понял. Постарайся, как Кох, больше молчать, не идти у эмоций на поводу, не делать глупостей, помни об ответственности. Твоя жизнь тебе не принадлежит, думай о тех, кто внизу, в долине, над которой ты держишь защиту.

Вебер молча кивнул, поднялся и сел назад – Аланд рукой вернул его в кресло.

– Посиди один, почувствуй в себе глубокий покой – как стержень. Научись видеть все, даже свои эмоции, со стороны, как другой человек. Опираться в себе можно только на этот отстраненный покой. Если он станет твоим дном, тебя ничто не собьет с пути, ты всегда сможешь в него уйти, привести себя в порядок и возвратиться к действию.

– Я и чувствую только покой, словно он меня заполнил изнутри…

– Запомни это состояние и почаще в него возвращайся, у тебя нет другой точки опоры. Тонущий не хватается за воду, он тянется к берегу, к ветке, что крепится на берегу. А тебе нужна внутренняя неподвижность, чтобы за нее удержаться. Ищи ее Вебер, без нее не удержишься.


Через несколько дней Аланд показал Веберу весь перечень концертов с примерной программой каждого выступления. Три-четыре концерта в месяц, разные города, но времени для внутренних упражнений оставалось много. Аланд пригласил Гейнца и предложил Гейнцу ознакомиться с его графиком выступлений – примерно в том же режиме. Гейнц удивленно пожал плечами.

– Еще два-три концерта в неделю – я бы понял… – сказал Гейнц

– Гейнц, я не хочу, чтобы ты занимался голым переигрыванием музыкальных текстов, еще раз обращаю твоё внимание на то, что медитация – главная дисциплина в Корпусе, концерт – это надводная часть айсберга, главное, чтобы тебя не переворачивало вверх ногами.

– Музыка и есть моя медитация.

– Отчасти так, потому я и оставил тебя играть, а не забираю с собой, как Карла.

– Ладно, если будет еще преподавание… Мне кажется, вы недооцениваете меня. Ленц хотел к вам заехать…

– Знаю, он звонил.

– Те концерты, что предлагает он, у вас не обозначены.

– Значит, их быть не должно.

– Он предлагает Париж, Вену, Лондон, Рим. Мне отказаться?

– Разумеется.

– Странно, господин генерал, это совсем другой размах.

– Я сказал тебе, что я об этом думаю.

Гейнц пожал плечами еще раз.

– Карлу обязательно ехать с вами? Он не хочет, мы бы с ним поиграли…

– С Карлом вы хорошо играете, но еще лучше веселитесь. Веселье пока придется приостановить.

– Я не вижу необходимости играть вполсилы, не играть с Карлом, и в том, что вы разделяете семьи. Я не понимаю сейчас того, что вы делаете, господин генерал.

– Я как раз не прошу тебя играть вполсилы и делаю все, чтобы этого не случилось. Насчет разделения семей ты тоже не прав. Есть связи куда более прочные, чем держать друг друга за руку, странно, что я должен это тебе объяснять. Где твоя любовь? Или ее не существует?

– Не надо об этом.

– Я тоже думаю, что не стоит.

Гейнц взял программы Вебера, пробежал их глазами.

– Вы уравняли меня с фенрихом? Вы забываете, что музыка – это мой вопрос, это все время в сутках на протяжении многих лет… Мне столько всего хотелось сыграть, от меня это не требует практически никакой подготовки… Это несправедливо, наконец. Я деградировал как музыкант, тогда зачем вы вообще меня выпускаете? Отправьте меня к Гаусгофферу, я пойду учить офицеров драться.

– Не беснуйся, Гейнц, у Вебера меньше времени, потому он играет больше. У тебя еще время есть, все, что захочешь, сыграть – сыграешь. От Ленца держись подальше.

– Я могу уехать к себе?

– Завтра с утра уедут женщины и Альберт, вечером уедем мы, и вы тоже покинете Корпус.

– Можно я буду присутствовать при вашем разговоре с Ленцем?

– Нет, с Вебером держитесь друг друга, а от Ленца подальше. У вас не так много концертов с ним.

– Не понимаю, господин генерал.

– Чтобы понял, ночью позанимаюсь с тобой Генделем, у тебя первым заявлен он.

– В Генделе-то у меня какие проблемы?

– Я тебе объясню, Гейнц, не переживай.

Гейнц ушел огорченный.

– Видишь, как его перетряхивает? – усмехнулся Аланд. – Ему захотелось славы.

– Он достоин славы.

– Она его убьет, во всяком случае, та слава, что ему уготовил Ленц. Он забыл концерт Мендельсона. Смотри за ним, Рудольф, за Гейнца тревожно. Его пошло чистить, он прожил столько лет почти безмятежно, но не огорчайся заранее, он быстро все сообразит, дураком он никогда не был. Относись ко всему спокойно и стой на своем, он быстро поменяет свое мнение. Я ничего категорически запрещать ему не буду, пусть набьет шишек. А тебя я проинструктирую, что делать в случае, если он не рассчитает сил. Этого не миновать – и вытаскивать его с того света придется тебе.

– Вы можете им так рисковать?

– Нет, я как раз забочусь о том, чтобы риск исключить, ты справишься. Абель отработал все болячки Гейнца до мелочей, сделать курс инъекций, инфузий – не составит для тебя труда. Миокардит от всего прочего ты отличишь, это единственное, что ему угрожает, когда он опустошает свое сердце. Перечисли мне признаки его болячки, пока мы идем в лабораторию. Я собрал все необходимые медикаменты. Вебер, пока не будет твоих, помни, что твоя главная задача – обрести внутренний покой, о котором мы говорили. Ты не должен позволять эмоциям рваться наружу иначе как в музыке. В музыке – пожалуйста, но тоже неплохо урезонивать себя, чтоб не транслировать на весь мир астральную грязь. Тебе доступен иной уровень музицирования, и помни, что твоя нестабильность делает нестабильным существование тех, кто связан с тобой, то есть твоей семьи. Если начнет болеть Альберт, то сломай себе голову, пока не поймешь, в чем ты неправ.

– Такое может быть?

– Может быть, а может не быть. Работай, взвешивай, думай, мудрей.

– Я смогу приезжать к семье?

– Работай, не отвлекаясь.

– Я не увижу, как сын будет расти…

– Ты все увидишь, если захочешь, учись видеть то, что от тебя удалено.

– Но Абеля я не вижу до сих пор.

– Потому что ему это не нужно. Он строит свою жизнь, и ты займись собой. Сейчас покончим с делами, побудь с семьей. Не бери в голову то, что будет завтра. Каким ты себя им сегодня отдашь, таким ты и останешься с ними на время вашей короткой разлуки. Итак, я тебя слушаю, что тебя должно насторожить в Гейнце, какие первые внешние признаки его болезни могут служить для тебя поводом к беспокойству, и какие меры ты должен будешь сразу принять?

Глава 64. Репетиция

Утром проститься с женщинами и Альбертом Гейнц вышел только после того, как его специально позвали, всем едва кивнул, побродил с Альбертом на руках, Альберт смотрел на Гейнца с непониманием, он не привык видеть Гейнца без улыбки, непроходимо молчащим, брал Гейнца за лицо, поворачивал к себе, смотрел и смотрел на него.

Гейнц простился и снова затворился у себя. Вебер подходил к его дверям, чтобы обсудить их отъезд, и не входил, слыша за дверью напряженное выслушивание Гейнцем каждого звука. Этот вид работы требовал от Гейнца какой-то особой концентрации, было ясно, что в чем-то Аланду во время их ночной игры с Гейнцем удалось его переубедить.

Уезжали Аланд, Карл, Кох – Гейнц опять вышел, как через силу. Пожал всем руки и убрался к себе, возобновив свое занятие. Вебер ждал его до полуночи, решил зайти, Гейнц воспринял вторжение Вебера без энтузиазма.

– Надо уезжать. Аланд просил, чтобы уже завтра тут никого не было.

– Завтра и уеду. Поезжай.

– Завтра наступило, Гейнц.

– Утром уеду.

– Ты поедешь к себе?

– Разумеется.

– Я надеюсь, ты на меня не рассердился?

– Нет. Просто работы много. Ты не понимаешь, фенрих, как он это играл. Я не понимаю, мне не поймать этот звук. Как он это делает?

– Он не сказал тебе как?

– Он сказал – ищи, сказал, что ты знаешь. А как ты можешь это знать? Ты скрипку в руках не держал.

– Он тебя дразнил, Гейнц.

– Но скажи мне – как, почему от его звука меня прошибает до дрожи. А я?.. Это все не то. Ты торопишься?

– Нет, я жду тебя, думал, ты поедешь ко мне.

– Поиграешь со мной? Я понятия не имею, как и откуда ты можешь это знать, но он не шутил. Я помню твой концерт для двадцати музыкальных идиотов, куда тебя там черти до февраля уносили, но ты тогда играл не так, как всегда. Где ты был, что он тогда сделал с тобой? Уже год прошел, но ты с тех пор прежним собой так и не стал. Понятно, что пока ты носился с пеленками, вроде бы сделался попроще, но это в тебе никуда не делось. Он мне сказал, чтобы я перед тобой носа не задирал, что про звук на данный момент ты знаешь куда больше, чем я.

– Гейнц, я никуда не уезжал, все это время я был в Корпусе в интенсивной медитации, тогда Аланд не хотел, чтобы кто-то об этом знал.

– Он меня как кастрировал сегодня, вообще голос пропал, не звучит. Понимаешь, ничего не звучит, пустота.

– Тебе кажется, Гейнц, я не раз приходил к дверям, слушал тебя – великолепный звук.

– Это лепет, Вебер, это не звук, сыграй со мной. Я попробую сыграть от начала до конца…

– Гейнц, может, тебе наоборот стоит прерваться, ты переиграл? У тебя даже глаза воспалились.

– Не знаю, с чего им воспаляться, в ноты я не смотрю, сонаты Генделя я переиграл пацаном. Тебе что, трудно?

– Нет, я с удовольствием поиграю с тобой, давай пока не будем разбегаться по сторонам, ты всегда сможешь послушать меня, я тебе подыграю, если нужно. Где ноты?

– На полке. Фенрих, что может дать смотрение в пустоту? Я должен искать звук.

– Ты должен его слышать, Гейнц.

– Я его слышу, я не слышу его при звукоизвлечении, он не тот, что звучит внутри, а мне послезавтра играть.

– Ты великолепно сыграешь, а то, что ты собой недоволен, так я никогда не видел, чтобы ты был удовлетворен своей игрой, это всегда так было.

– Я еще играю черт знает с кем. Почему не с тобой?

– Я не знаю, думаю, Аланд пытается ввести тебя в консерваторские круги, тебе там преподавать. Я слышал, что твой концертмейстер – молодой, талантливый парень. Вряд ли он сыграет плохо, учат же их там чему-нибудь.

– То, что я там слушал несколько раз, пока с Аландом болтался, – так этому и учиться не стоит. Завтра к одиннадцати я должен быть на репетиции, договорились сыграться хоть накануне, я просил раньше, мне сказал Ленц, что в этом нет необходимости. А как ее может не быть?

– Но это профессиональные музыканты, Гейнц, играть – их профессия.

– Как латать сапоги, понимаю.

Даже говоря с Вебером, Гейнц оставался где-то далеко, он слышал Вебера и не прекращал выслушивания внутри себя, Вебер хорошо знал этот полуотсутствующий взгляд Гейнца. Играл он, с точки зрения Вебера, удивительно. Вебер сам осторожничал над звуком, боясь нарушить гармонию Гейнца, сам поддался его парению над звуком. Вебер успокоенный опустил руки, доиграв сонату до конца. Гейнц бессильно сел в кресло.

– Полная чепуха.

– Нет, Гейнц, это было хорошо. Поедем домой. Тебе надо отдохнуть.

– Аланд, конечно, приказал тебя во всем слушаться.

– Перестань. Ты сам напросился на то, чтобы он наговорил тебе не то, что ты хочешь. Поехали, Гейнц.

Пока Вебер на скорую руку пытался приготовить ужин, Гейнц заснул прямо в кресле, вид его был усталым и недовольным даже во сне. Вебер тоже решил, что выспится, последние дни до сна как-то не доходило.

Проснулся он оттого, что Гейнц, уже умытый и бодрый, расталкивал его на разминку. Шесть утра.

– Поехали к озеру, фенрих, можно было вчера и не уезжать, никакого смысла не было в нашем перемещении.

– Почему никакого – мы выполнили приказ Аланда, какой еще тебе нужен смысл?

– Здравый, фенрих. У Аланда тоже бывают с этим проблемы, он стареет, как бы он там ни хорохорился. Он сдает в последнее время просто на глазах.

– Перестань, Гейнц. Но я вижу, что у тебя хорошее настроение. Я рад.

– У меня ужасное настроение, фенрих, я даже утоплю тебя в озере.

– Тогда я и умываться не буду.

– Это рационально.

К их удивлению, ворота Корпуса были открыты, за воротами были посторонние люди, рабочие грузили строительные материалы.

– Видишь, Гейнцек, как хорошо, что мы уехали, нас хоть камнями не завалили.

– Аланд что-то строить собрался?

– Он говорил, что будет что-то достраивать.

– Даже к турнику не подойдешь.

– Он сказал здесь не появляться, пойдем к озеру, разомнемся вдали от посторонних глаз.

– И как долго все это будет длиться?

– Женщины вернутся, и для нас это будет знак к возвращению в Корпус.

– Идем, я не могу этого видеть. Я вообще перемен не люблю.

– А сам их просишь. Зачем тебе дальние гастроли? Рим сюда не приедет, да и Лондон вряд ли, для меня так и Мюнхен – у черта на рогах. Какая разница, где играть.

– Никакой, а вот без турника – проблемы. Еще подтянуться можно, если ветку покрепче отыскать, но всерьез не размяться.

С утра Гейнц был куда веселее и отправился на репетицию в довольно приподнятом состоянии духа.


Он приехал к одиннадцати, как договаривались, минут через десять подошел Ленц, четверть часа спустя подошел долгожданный пианист. Гейнц уже был вне себя от возмущения, что опоздание столь велико, а маэстро явно не торопился. Невысокий, жидкие, даже с виду как пух, мягкие волосы, узкое, тонкое лицо с узким носом, глаза карие, но светлые, водянистые, и заранее надменная улыбка-усмешка на тонких губах.

– Доброе утро, это с вами я играю, господин офицер?

Мундир Гейнца был поводом для иронии, а извиняться за опоздание пианист не собирался. Ленц, чувствуя недоброе в пристальном взгляде Гейнца, повел их в свободный класс.

– Что играем? – продолжал беседу пианист.

– Завтра концерт, и вы не в курсе, что вы играете? – уточнил Гейнц.

– Мне все равно, – продолжая беспечно, весело улыбаться, пожал тот плечами.

– Гейнц, Клаус – профессионал, он сыграет все что угодно, – попытался сбить напряжение Гейнца Ленц.

– Сонаты Генделя, – ответил Гейнц Клаусу.

– Клавир принесли?

– Это не совсем клавир, Клаус, это написано для двух инструментов, оба инструмента важны.

– Это понятно.

Гейнц протянул ему ноты, тот зачем-то повертел их, полистал и опять спросил:

– Что играем?

– Генделя, – повторил подчеркнуто сдержанно Гейнц.

– Ясно, какие номера?

Гейнц назвал номера сонат, раскрыл скрипку, тронул рояль, поморщился на опущенный строй.

– Здесь будем играть?

– Нет, в зале.

– Там нельзя сыграться?

– Там занято.

– Господин Ленц, здесь рояль опущен почти на полтона.

– Так вы подстройтесь, – посоветовал Клаус.

– Для вас не принципиально – ля это или уже почти соль-диез?

– Играть приходится на любых инструментах. Вы готовы?

– Господин Ленц? Вы уверены, что вы хотите, чтобы я здесь играл?

– Гейнц, подстрой скрипку.

– Это скрипка Аланда. Я не могу заставлять инструмент играть фальшиво. Будем играть в другой тональности?

– Гейнц, брось аландовские фокусы. На это тут никто не обращает внимания. Подстрой скрипку.

– Под фальшивый рояль… Где зал, в котором мы будем играть?

– Первая дверь за лестницей на этом этаже.

Гейнц вышел и вернулся возмущенный еще больше.

– Зал пуст, и, как ни странно, рояль там прилично настроен. Идемте туда.

– Гейнц, там с одиннадцати тоже какая-то репетиция.

– Значит, у них одиннадцать так и не настало, хотя уже половина двенадцатого, или там уже все закончилось.

Гейнц пошел в зал, Ленц, переглядываясь с Венцелем, пошли за ним.

Венцель сел за рояль, подпер щеку ладонью, глядя на Гейнца почти с состраданием. Видя, что Гейнц готов, Венцель, наконец, открыл ноты, прищурился, вглядываясь в них, взял какие-то пробные звуки и опять посмотрел на Гейнца.

– Готовы? Я начал, – сообщил он.

Он начал и при этом что-то спросил у Ленца о какой-то ученице, Ленц отвечал ему. Игра сама по себе – разговор сам по себе. Гейнц так и не поднял скрипку на плечо.

– Вы пропустили свой такт, – напомнил Венцель. – Еще раз? Возьмите ноты, господин скрипач, раз забываете.

Разговор Ленца и Венцеля возобновился. Переиграв пару нот, неверно взятых, Венцель снова дошел до четвертого такта и посмотрел на Гейнца с недоумением.

– Вы вступаете… И…

У Гейнца темнело в глазах.

– Я знаю, где я вступаю, ты замолчать не можешь?

– Вам это мешает? Мы же просто сыгрываемся…

– Венцель, рот закрой, начни сначала и попади хоть раз по всем нотам.

– Я не понял, – улыбка Клауса Венцеля стала остро недоумевающей. – Что за тон? Ты не на плацу, солдафон, я пианист, а не ефрейтор, чтобы ты повышал на меня голос. Я понятия не имею, почему я вообще должен с тобой играть? Ты и скрипку в руках держать не умеешь, папочке-генералу захотелось тебя потешить?

– Я переломаю тебе все твои щупальца, Венцель, если ты еще хоть раз сыграешь мимо, – сказал Гейнц. – Тебе в ноты и на клавиатуру надо смотреть, не отрываясь, до расходящегося косоглазия, раз с листа играть не умеешь, а дома Бог часу не дал выучить.

Венцель оскорблено поднялся из-за рояля.

– Сядь, – приказал ему Гейнц. – Замри и слушай, господин Ленц, не отвлекайте этого косорукого недоумка, если не хотите, чтобы он вышел отсюда через окно. Тебе никогда не говорили, Венцель, что это вообще исполнялось на клавесине? И играть ты будешь завтра на клавесине. Господин Ленц, я свой привезы, думал. Что у вас есть. Тут и в помине нет того, что ты играешь, Венцель. Пиано и форте у тебя – перекличка и отражения, они отражаются друг в друге. Крещендо и диминуэндо – у тебя нет вообще. Ты всегда здесь и сейчас. Можешь звучать, можешь себе самому откликаться. Движение, динамика – у меня, ты земля и небо, а облако – это я.

– Он бредит? – ошалело оглянулся на Ленца Венцель.

– Господин Ленц, подержите, пожалуйста, мою скрипку.

Гейнц отдал скрипку, переместил Венцеля за шиворот на соседний табурет и сел к инструменту.

– Смотри, слушай и запоминай.

Венцель хотел встать, но Гейнц начал играть его партию, и он обреченно плюхнулся на табурет.

– Ты понимаешь, о чем я с тобой говорю? – уточнил Гейнц.

– Да, я понимаю…Я как-то не обращал внимания, – без прежнего гонора ответил Венцель. Он попытался заиграть еще раз и сам остановился.

– Нет, у вас как-то иначе все это звучит, я не понимаю, почему, – безнадежно оборонялся Венцель. – Может, мы еще раз начнем, господин скрипач?

– Меня зовут Гейнц Хорн.

– Как Гейнц Хорн? Это вы Гейнц Хорн? Вы друг господина Вебера?

– Я друг господина Вебера.

– Черт, как же я не подумал… Аланд… Ну конечно, стал бы он еще за кого-то просить. Он не сказал, с кем играть… Господин Ленц, но вы-то что, не могли мне об этом сказать? Вы же знали…

– Ты не спрашивал. Мог бы, конечно, в ноты взглянуть, Клаус. Дело не в сложности нотного текста, а в том, чтобы эту музыку осмыслить.

– Господин Хорн, ваш генерал попросил меня две недели назад, чтобы я сыграл на концерте с одним скрипачом Генделя, он мне заплатил, но я не думал, что играть надо с кем-то из звездных, думал, нужен концертмейстер, поиграть, знать не знал, что концерт с вами.

– Теперь можешь начинать думать, или хотя бы начни играть, думать будешь еще сутки – столько осталось до концерта.

– …Но я не могу с вами играть! – Венцель сыграл пару частей и сам встал из-за рояля. – Я не тяну – это все ваш чертов Аланд! Я верну ему его деньги!..

– Через два года вернется, отдашь. Клаус, сядь рядом, дай свои щупальца, не бойся, ломать не буду, где есть раскаянье – там есть надежда. Господин Ленц, для вас не будет обидно, если я попрошу вас положить мою скрипку в футляр и оставить нас на час?

– Нет, в зал уже пришли, зал занят, пойдемте, – ответил Ленц.

Венцель взял ноты и пошел к дверям, а Гейнц, сразу обратив внимание на скрипку в руках одного из входящих, сел в зале.

– Можно послушать? Наша репетиция, я так понял, закончилась…

– Кто вы такой? И что вы в военном мундире здесь делаете? – строго спросил у Гейнца пожилой человек – педагог или концертмейстер вошедшего скрипача.

– Я здесь завтра играю, играть я буду во фраке, можете не переживать.

– Кто это такой? – пожилой переадресовал вопрос Ленцу.

– Это Гейнц Хорн.

– Аландовский… Выйдите отсюда вон, – сказал он Гейнцу категорично.

– Как вам угодно, – Гейнц с полупоклоном поднялся и вышел.

– Венцель, можешь отдыхать, я Вебера попрошу, будем надеяться, что он не откажет. Клавесин можно привезти свой?

– С роялем было бы иначе, но все давно привыкли. Как хочешь, Гейнц, но ты зря, Клаус хорошо бы завтра сыграл, – возразил Ленц, очень огорченный.

– Не уверен, если, конечно, вы не научились колдовать, господин Ленц. Или, может быть, Клаус, ты как раз виртуозно играешь на клавесине?

– Нет, господин Хорн. Пробовал, но не моё, – тихо ответил Венцель, пряча глаза.

Гейнц поехал к Веберу.

– Фенрих, ты завтра играешь со мной, – сообщил он с порога.

– Почему? Пианист не понравился?

– Я тебе говорю, у Аланда не все дома. Знаешь, кто мне должен был аккомпанировать? Клаус Венцель, племянник Агнес, которого сам Аланд на дух не выносит.

– Стал бы он его просить, Гейнц, с тобой играть, если бы не выносил его на дух. Я не знал, что у него есть племянник.

– Не у него, у Агнес. Ни имени, ни чем занимается – мне дела не было.

– Так с чего ты взял, что это он?

– Не знаю, он что-то такое сказал, я все понял. Вебер, я все понял, я сам перед Аландом так выделывался – что мне Гендель, я его сто лет назад переиграл всего, пока Аланд мне пару сонат не сыграл. Вебер, сыграй завтра со мной. Клавесин возьмем свой, сегодня еще есть время поиграть.

– Гейнц, раз Аланд выбрал его, то не просто так.

– Да я уже понял, зачем он вчера мне все это устроил. Вебер, если бы Венцель мог сыграть, я бы тебя не просил, я вообще тебя никогда ни о чем не просил. Тебе трудно?

– Это как-то нехорошо, Гейнц. Не заводись. Ленц разрешит?

– Уже разрешил.

– У меня своих программ навалом. Я сыграю с тобой, только чтоб это не стало правилом.

– У тебя концерт через неделю, я тебя натаскаю, если ты думаешь, что ты не успеешь. Не хочешь – не надо, но с Венцелем я играть не пойду.

– Давай завтра решим, кто пойдет на сцену, лучше б ты Венцеля сюда приволок и все ему растолковал, он у тебя не один раз заявлен в программах. Аланд не мог тебе поставить пианистом полного дурака, Гейнц.

– Ничего до завтра там измениться не может, не говорю о том, что о клавесине этот блаженный отрок вообще не имеет понятия.

– Гейнц, давай поиграем до ночи, я договорился, что на ночь я занимаю орган.

– Завтра можешь поехать, не мешай все в кучу, а то, что будет в твоей голове?

– Ничего, я пока на орган не буду настраиваться, просто съезжу, позанимаюсь.

– Делай, что хочешь, будешь готов – зови меня. Я вижу, что ты на меня рассердился, но знал бы ты, как рассердился я. Мало того, что он понятия не имел, что играет, он с листа играет кое-как. Да они еще с Ленцем и болтали во время игры. Я такого не видел.

– Я не рассердился, Гейнц, но я же не буду на всех концертах с Венцелем играть вместо него.

– Почему? Может, Аланд для того его и поставил, чтобы ты побольше поиграл, уж Аланд знал, что я с Венцелем никогда играть не буду.

– Гейнц, ты ноты там оставил?

– Венцель забрал с перепугу.

– Не надо, я помню. Может, и здесь найдем, Генделя видел.

– Вебер, почему тебя так огорчает моя просьба?

– Не знаю. Что-то не так. Работы много.

– Я кофе выпью, у меня уже под коленями холод, двое суток, если не больше – одни только великие дела. Я быстро, Вебер, меня тошнит от всего, что я там увидел.

– Поешь нормально, тебе надо отдохнуть от всего этого, позови меня сам. Ты словно принес на себе какую-то дрянь оттуда.

– С головы до ног ею обвешан, Вебер, я тебе о том и говорю. Какой-то фраер профессорского вида даже к форме придрался и выгнал меня вон из зала. Оказывается, офицер – это стыдно, это плебейство, даже своего заморыша-скрипача мне послушать не дал. Сообразил, что я «аландовский», это у них ругательство, Вебер, так что просто не будет.

– Нас хорошо принимали.

– Потому что Аланд в зале сидел. Посмотрел бы я на того из них, кто при нем бы о нем дурно отозвался.

– Ты о нем тоже, Гейнц, как-то без пиетета, сам мне раньше не позволял о нем отзываться в сниженных тонах, и мне странно сейчас бывает слышать, когда ты о нем черт знает что говоришь.

– Я не понимаю, что он затеял, к чему этот общий разъезд? Зачем он Карла потащил на аркане, куда он Абеля услал? Ему пришло в голову все разрушить – зачем?

– Я ему доверяю, и не хочу обсуждать его действия.

– Тебе приятно, что твой сын и жена от тебя уехали?

– Так нужно.

– Кому нужно? Я бы с Карлом играл – и не обременял тебя.

– Карл в Генделя не влезет, он туда не поместится.

– Много ты понимаешь! Карл стал очень глубоким музыкантом, мне с ним лучше, чем с кем-либо, играется. Это для тебя он остался шумным клоуном, а он совсем другой, он за последние годы сильно переменился, я по игре его это чувствую. Мне с вами со всеми стало сложно общаться, вы – то ли мудрые, то ли мутные, все время чувствуешь, что вы что-то недоговариваете. Что Абель, что Кох, что ты. Говорить-то можно было только с Карлом, ну, еще твоя Анечка, еще сестренка – если, конечно, Коха нет рядом. Кох для нее всё затмил, что она в нем нашла? Абель был лучше, повеселиться умел, а Кох – единица ходячая. Я все жду, когда сестренка следом за ним начнет самолетики рисовать и из бумажек сворачивать.

– Ты несправедлив к нему, Гейнц. Интересно, ты с Кохом давно играл?

– Не помню. Он все сам по себе или с Аландом за закрытыми дверями.

– А я с ним играл, вернется – сыграй с ним, и ты поймешь, как ты на его счет ошибаешься. Карла я тоже всегда любил и люблю. Если ты говоришь, что он стал созерцателен в музыке, то тем более Аланд прав, ему пора заниматься всерьез медитацией. Он всегда ею пренебрегал.

– Это не его и не мое. Я понимаю медитацию как способ расслабиться, если она заменяет мне сон, или сосредоточиться и очиститься от всего лишнего, если мне нужно настроиться на сложную работу, и все. Только в игре я ухожу в непередаваемое словами чувство парения, расширения – я даже не знаю, как это назвать. Это высшее состояние, Вебер. Это то, ради чего и чем я живу, Тибет мне для этого не нужен, Аланд хоть это понял.

– Аланд тебя не может не понимать, когда он о тебе говорит, у меня щемит сердце, он так любит тебя, Гейнц. Аланд просил тебя перед отъездом уделять медитации побольше времени, он помог бы тебе даже оттуда.

– Настаивал. Даже запугивал, что без нее все пойдет в тартарары, и я не потяну.

– Гейнц, Аланд зря не скажет, не будешь так вспыхивать и заводиться с пол-оборота, и на меня перестанешь сердиться.


Вебера Гейнц позвал вечером, сыгрались, и он затворился в комнате. Когда Вебер уходил, Гейнц играл. Вебер постучал к нему, чтоб проститься, Гейнц кивнул и отвернулся опять, но так и не отвлекся.

Вебер улыбнулся. Гейнц вернулся в рабочее состояние, и самому Веберу следовало поработать. Концертная программа Вебера начиналась серией органных концертов. В Школу Музыки Вебер не очень стремился, а в храм, где Аланд договорился на счет его ночных занятий, его пропустили без всяких вопросов, вручили ключ и сказали, что он может оставить его у себя, не передавая, разумеется, никому другому, Аланду и тому, за кого Аланд поручился, верили.

Игра в храме для Вебера так и осталась игрой то ли с Абелем, то ли для Абеля. Абеля он не видел, позывные ему не слал, раз Аланд просил его не тревожить, но стоило разыграться в полную силу, он не мог избавиться от чувства, что Абель видит, слышит его и улыбается ему так, как он один мог улыбнуться на свете. Ночь таяла, вдохновение не исчезало, сердце расширялось необъяснимым блаженством, словно ворота распахивались перед внутренним взором, обрывался бесконечный тоннель – и вспыхивало солнце.

Вебер утомленно поднялся уже под утро, взглянул на часы, нужно ехать домой. Хотелось сохранить в душе тишину и покой, что установились в ней. От мелькания дорогих лиц в сознании, он чувствовал себя невыносимо богатым, обладателем всех возможных блаженств и сокровищ, и это было трудно вынести.

Он благодарно окинул взглядом посветлевший в рассветных лучах храм, вышел, закрыл за собой двери храма, долго стоял, запрокинув лицо к небу и слушая в себе ощущение счастья.

«Сам себе не завидуешь, Вебер?» – ему припомнился голос Аланда. Он улыбнулся, пошел к машине, они с Гейнцем прекрасно успеют на разминку, и утро начнется так, как должно оно в Корпусе начинаться.


Гейнц встретил его у дверей.

– Не думал, что ты на всю ночь. Я поиграл часов до трех, и такая оторопь нашла. Это ужасно, фенрих, вообще никого. Хорошо Аланд хоть тебя оставил. Ты каждую ночь будешь уезжать? Поспишь?

– Нет, я думал, мы сейчас на озеро, разминку никто не отменял.

– Ты мне не сказал, куда ты поехал, я бы лучше тебя съездил послушать, я думал, что с ума сойду. В Корпусе в какое время не выйди из затвора, на кого-нибудь да наткнешься. А тут… пустота, Вебер.

– Когда меня Аланд из Корпуса выгнал и сюда привез, я тоже долго привыкал. Первый свой вечер здесь предпочитаю не вспоминать, думал, не переживу. Хорошо, Абель приехал… Он все понимал.

– А ты меня бросил.

– Я думал, ты так до утра и проиграешь, ты моего ухода и не заметил.

– Заметил, Вебер. Поехали, в самом деле, неплохо пробежаться, а то тут мигом в Венцеля превратишься.

– Что он тебе так дался, Гейнц?

– Черт его знает. Взглянуть не на что, как водой нарисован, а перед глазами так и стоит.

– Наверное, ты все-таки с ним перегнул вчера? Странно, что Аланд его в Корпус не забрал, он вроде всех своих собрал.

– Ну, этот-то точно не его, выстарившийся подросток, водой разбавленный. Я его за шиворот поднял – в нем веса никакого.

– Так все-таки поднял?

– Да я его просто пересадил на другую тумбу, чтобы за роялем места не занимал.

– Бедный Венцель, – Вебер засмеялся, представив эту картину. – Он на Абеля похож?

– Спятил, что ли? Абелечек – махина, это когда он болел, немного сбросил, а вообще Абеля с места не сдвинешь. Даже с Кохом драться не так было сложно, как с нашим чухонцем. Пока я был помоложе, он меня как щенка мог за пазуху сложить. Пришло мне как-то в голову ему подерзить, он меня как засранца отшлепал и в снег усадил, чтоб синяков не было… Абелечек-то он с виду только всегда был Абелечком. Кох из себя никогда не выходил, а Абель мог – и беги, куда хочешь.

– Может, Венцель вчера все понял и поразит тебя сегодня великолепной игрой…

– Мечтаешь от меня отделаться?

– Я уже не мечтаю, Гейнц, как идет – так идет. Поехали, времени много…

Глава 65. Клаус Венцель

Клавесин они перевезли до обеда, Гейнц повеселел. Концерт прошел хорошо. Вебер чувствовал, что они хорошо отыграли. Единственное, что омрачало покой, это то, что у дверей зала так и стоял все время, что они были на сцене, напряженный молодой человек с раскинутыми на стороны со лба светлыми волосами. Смотрел он на сцену неотступно, смотрел не на Гейнца, а именно на Вебера. В том, что это Венцель, у Вебера сомнений не было, было неловко. Едва все закончилось, Гейнца обступили, и Вебер, как мог незаметнее, вышел в коридор и заторопился к машине, Гейнца он решил подождать там. Венцель вышел следом, какое-то время нерешительно мялся в стороне и, видя, что Вебер не уезжает, подошел.

Вебер поздоровался, общаться с Венцелем ему было трудно, все, что хотелось, извиниться перед ним.

– Господин Вебер, – Венцель с трудом подбирал слова. – Я Клаус Венцель, вы вместо меня сегодня играли, у вас какой-то особенный звук. Вы не могли бы позаниматься со мной? Я пытался освоить клавесин, рояль я ни на что не променяю, но я и на ваших фортепианных концертах был, меня и тогда поражал ваш особенный звук…

– Клаус, мне неудобно, что так получилось. Гейнца вы вчера чем-то сильно задели, но постарайтесь его понять, он не только от других требует полной отдачи, когда речь о музыке, от себя он требует еще больше. Я не занимаюсь преподаванием, попросите Гейнца, думаю, он вам не откажет, меня учил он.

– Я понял, что он владеет не одним инструментом, мне с ним не договориться, вы же понимаете.

– Он отходчив. Долго сердиться он не умеет, сегодня все прошло нормально – он не будет держать на вас зла.

– Господин Вебер, мне именно ваша манера интересна. Господин Хорн, конечно, превосходный скрипач, не буду кривить душой, его скрипка звучит так, как здесь не звучит она ни у кого, но меня интересуют ваши инструменты и ваш звук, я хочу понять, как вы это делаете. Беглости мне хватает.

– Дело не в том, что я каким-то особым способом выковыриваю звук из клавиатуры или мануалов, все как у всех. Мы с вами разное из них извлекаем, потому что разное ищем.

– Я чувствую, что за этим стоит что-то, чего я не знаю и не могу понять. Аланд по-своему учит, об этом все говорят. О вас уже год в Школе разговоры не умолкают. Может, это хорошо, что я вчера так легкомысленно отнесся к концерту, я вынужден обратиться к вам, не гоните меня. Дайте мне посмотреть, как вы занимаетесь.

– Сажусь и играю – ничего другого никто не изобрел.

– Они наверняка сейчас поедут в ресторан, господин Ленц с повеселевшим вашим приятелем звали и меня, но вы ушли сразу, и я поспешил за вами. Вы не поедете с ними?

– Нет. Хорошо, что вы мне это сказали, выходит, что я напрасно его жду.

– Не отказывайте мне, господин Вебер. Простите мою дерзость, вы, конечно, не обязаны, я заплачу, я же не просто так…

– Клаус, мне некогда, я никогда этим не занимался, обращайтесь к Гейнцу.

Вебер пошел обратно. Гейнц стал уговаривать поехать с ними поужинать, что-то обсудить. Вебер отдал ему ключи от машины и, проклиная себя за то, что не сел в свою, пошел обратно.

– Вебер, ты что – сердишься?

Вебер с досадой прикидывал в уме, что еще часа полтора он потеряет на дорогу домой, неплохо бы себя привести в какое-то подобие равновесия, из которого Венцель своим подрагивающим голосом его окончательно вывел. «Хоть бы ушел», – мысленно уговаривал Венцеля Вебер, в очередной раз спускаясь по лестнице. Сколько времени он потеряет на пустые хождения сказать трудно. Аланд был прав, не надо вмешиваться. «Черта с два, Гейнц, ты еще хоть раз меня уговоришь, у тебя все хорошо, это я, как последний пижон, во фраке – через весь город…»

Венцель топтался у машины.

– Вы все еще здесь, Клаус? – не скрывая раздражения, сказал ему Вебер.

– Вы уходите?

– В мои планы не входило простоять всю ночь у машины. Клаус, простите, что лезу не в свое дело, но готовьтесь к его концертам, чтобы такого больше не повторялось. Мне своей работы хватает, чтобы выполнять еще и вашу.

– Господин Вебер, я насчет занятий…

– С этим – к Гейнцу, я вам ответил.

– А сейчас? Куда вы пойдете сейчас?

– Это не ваше дело.

– Вы же не пошли с ними в ресторан, вы поедете заниматься?

– Еду я на своих двух ногах, это займет куда больше времени.

– Господин Вебер, я послушаю? Клянусь, я не отвлеку вас ни разу.

– Я буду играть на органе, это не ваш инструмент.

– Я хочу посмотреть, как вы работаете.

– Как я работаю, вы не увидите, попросите господина Аланда, когда он вернется, научить вас работать – вы ведь знакомы с ним?

– Лучше бы не был.

– Вы, в самом деле, племянник фрау Агнес?

– Да. Аланда я видел редко, он меня не выносит – и это взаимно.

– А я бесконечно его уважаю, это тоже не точка нашего соприкосновения. Гейнц хороший учитель, десять уроков вас не спасут вас, надо менять образ жизни. Возможно, объясняя это вам, он вспомнит об этом сам, не ходите за мной.

Венцель остался стоять, пронзительно глядя Веберу в спину, так что Вебер даже оглянулся, чувствуя его взгляд между лопаток. Венцель отвернулся, но то, как ему сейчас плохо Вебер чувствовал, словно он сам только что пережил этот позорный вечер.

«Может, и черт с ним, пусть слушает? Вдруг ему в храме станет легче?» – капитулировал Вебер перед его отчаяньем. Венцель, задирая ссутулившиеся плечи, заставил себя сдвинуться с места, посмотрел по сторонам, быстро пошел, на другой стороне улицы остановился и, сделав еще несколько шагов, остановился опять. Пошел к скамейкам, сел, вдел напряженные пальцы в волосы, Вебер подумал, что все-таки в чем-то необъяснимом Венцель напоминает ему Абеля.

Вебер смотрел на поломавшуюся фигуру, замершую на скамье, что он сейчас натворит? Хорошо если просто напьется. И тоже не хорошо, потому что завтра он проснется, путая тошноту от спиртного с отвращением к себе. Это не дело Вебера, но если Венцель племянник Агнес, то и Абелю он не совсем никто, как бы это недоказуемо не было.

Вебер увидел такси, подумал, что деньги, пусть не с собой, но дома найдутся, он спасет полтора часа времени, попросил таксиста подъехать к скамейкам, подошел к Венцелю.

– У вас еще не пропала тяга к органной музыке, Клаус?

Венцель поднял глаза, встал, растирая лоб, словно у него страшно заболела голова.

– Но мне нужно заехать домой, – предупредил Вебер. Венцель кивнул.

– Мне торопиться некуда, меня никто не ждет.

– Садитесь, – Вебер открыл перед Венцелем дверцу. – Пышный ужин не обещаю, но чаю выпьем.

– Спасибо, господин Вебер.

– Тебе сколько лет, Клаус?

– Двадцать два.

– А мне двадцать шесть, не такая разница, чтобы так официально. Рудольф, – Вебер протянул ему руку.

Венцель неуверенно пожал его ладонь, сел в машину, так и не подняв больше глаз.

– Спасибо, господин Вебер.

– Запоминай с первого раза, Клаус, я сказал, как ко мне обращаться. Клаус, ты Абеля знал?

– Он иногда привозил Агнес, мы не общались, но он хоть не морщился, как Аланд, когда меня видел.

– А Аланд морщился?

– Да.

– Когда ты с ним последний раз виделся?

– Недели две назад, он пришел ко мне в класс, предложил сыграть с одним скрипачом, сказал, что могу подзаработать, деньги отдал сразу, так что они ваши.

– За такси заплатишь, а то мне на четвёртый этаж за ними бежать придется, – улыбнулся Вебер, Венцель тоже, наконец, улыбнулся.

– Он не сказал, с кем играть, я и внимания на эти «гастроли» не обратил, технически-то там играть нечего.

– И как ты ошибся, – Вебер засмеялся.

– Да, сказал бы сразу, что с Хорном, я бы и связываться не стал.

– Он часто к тебе с такими просьбами обращался?

– Он ко мне вообще не обращался, он у Агнес обо мне все выспрашивал, а меня как минус-объект игнорировал.

– А тут сам пришел?

– Я накануне проигрался в карты, думал, он по этому поводу, у меня ни гроша за душой. Думал, он мне опять сейчас нагоняй устроит при ученице, он же всегда, как черт. А поскольку он меня считал тупицей, я полагал, что и играть он пришлет какого-нибудь впору мне дурака. Я деньги взял, с кем играть не спрашивал – какая разница? Вы не думайте, что я к вам в претензии, я вчера играл весь день и всю ночь, я вообще не ложился, думал, что стало получше, а вас услышал…

– Мы перешли на ты, Клаус. Не думай больше о концерте, в храме отдохнешь, я тебе колыбельные поиграю.

Венцель улыбнулся, Вебер почти простил себе свой мягкотелый поступок. Главное, чтобы ни медитация, ни занятия сегодня не пострадали, а то, что этот бедолага с выплаканными глазами заулыбался, простит Веберу Господь, и, будем надеяться, Аланд тоже.

Они поднялись в квартиру, Вебер поручил Венцелю приготовление чая, ушел переодеваться, пусть это не гостеприимно – отправлять гостя с приготовлениями на кухню, но Венцелю надо отвлечься. В голове вертелся их короткий разговор. Почему он сказал, что Аланд появляется, как черт, что за нагоняи устраивал ему Аланд, раз они не общались? И точно ли они не общались, как пытается Венцель изобразить?

– Аланд приходил к тебе без Агнес? Ты говорил про его нагоняи – такое случалось?

– Пару раз было. Когда мать умерла, я остался один. Отец уже лет пять жил в Штатах, мать все опиумом забавлялась, пока однажды, не знаю, случайно или нарочно, но она перебрала. Квартира огромная, я один, мне шестнадцать лет. Агнес, конечно, приезжала каждый день, но большую часть времени я был один. Гимназию закончил, в Школу музыки меня приняли без вопросов, я неплохо, вообще-то, играю, и занимался я, сколько себя помню. Было тошно, хоть руки на себя наложи, я нашел в комнате у матери опиум, решил попробовать. Попробовать не успел, потому что явился Аланд, думаешь, он мне хоть слово сказал?

– Нет, просто всыпал.

– Да, но порошок унес. Я разозлился, проревелся, думал, все равно себя прикончу. Пришла Агнес – все вроде бы и ничего, слезки мне вытерла, объяснила мне еще раз все, что я и так знаю, уснул, проснулся, опять никого, квартира с обколовшимися и обкурившимися призраками мамочкиных вечных гостей, – как я их всех ненавидел, ты не представляешь. Мне было так плохо, на улицу вышел – там холод, идти некуда, вернулся домой – те же кошмары. Вспомнил, что у матери в комнате еще коньяк и вино всякое для ее кавалеров стояло, выпил, уснул, а проснулся оттого, что опять эта сволочь из меня не то что душу, а и кишки выворачивает, над унитазом меня нагнул и, пока из меня все не вывернуло, не успокоился.

– Аланд?

– Кто ж еще? Все, что спиртного в доме было, при мне в унитаз, но Агнес в тот же день перевезла меня на другую квартиру, поменьше, попроще, зато кошмары мучить перестали. Деньги она мне на счет положила, до двадцати лет я ими пользоваться не мог, они мне с Аландом и учебу оплачивали, и на жизнь давали. В двадцать я стал ассистентом у своего профессора, ученицы, женщины, друзья, карты, рестораны, доступ к деньгам получил – и мигом спустил. От Аланда больше не гроша, пришлось по урокам бегать, но, понимаешь, я не могу быть один, особенно вечерами. Если с ученицей ничего не получалось, такое бывало, врать не буду, тогда кого угодно, где угодно… Я ненавидел эти пустые жуткие ночи, даже на новой квартире. Привел, как всегда, недавно подружку домой, мы с ней так хорошо устроились.

– И пришел Аланд? – Вебер рассмеялся.

– Ну да, я с тех пор больше домой не приглашал. Было очень неловко – подругу-то мою он отпустил, а меня нет…

– Значит, Агнес ты часто видел?

– Последние годы реже, в детстве она никогда не забывала приехать, хоть на час. Но обычно бывала дольше, я без нее бы не выжил. Дома все было противно, я надеялся, что она меня заберет, мать не отдавала, считала себя богемой, отца богачом, а отец ее бросил, разумеется, сам порошком не баловался, но когда он уехал, наша квартира стала притоном.

– Почему отец тебя не забрал?

– Он уехал уже с другой семьей, зачем я ему был нужен? Говорил, гимназию закончишь, приезжай, к делу пристрою. Я не захотел, мать умерла. В коммерции я ничего не понимаю, хотел играть, у меня получалось. Агнес всегда заботилась, чтобы у меня были приличные учителя, чтобы я поменьше находился дома. Я в Школе Музыки по полдня болтался, даже когда учился в гимназии, а потом только ночевать домой уходил.

– Аланд тебя в Корпус не звал?

– Агнес что-то иногда об этом говорила, но ты же понимаешь, Рудольф, что военная форма и я – это несовместимо, а тем более – я и Аланд. Я его как увижу, у меня колени подгибаются. То, что он меня отшлепал пару раз, чепуха, если подумать, то он был прав, но когда он на меня смотрит, я таким дерьмом себя чувствую.

– Потому что ты сам знаешь, что живешь не так, как должен, но ничего не захотел изменить. Аланд не причем, в его присутствии ты острее чувствовал, что живешь не правильно, оставим этот разговор. Располагайся в моей комнате, отдохни. Я закроюсь, мне надо настроиться на работу.

– Хорошо, если бы ты меня не забрал, я не знаю, что бы я с собой сделал.

– Клаус, это в прошлом, этого больше нет, иногда с собой бывает трудно договориться, и со мной не раз это случалось.

– С тобой? Если бы я таким, как ты, так мне бы больше и не надо. Пошел бы на Небеса Господа благодарить и славить.

– …Клаус, а у Агнес темные волосы – свои? Или она их красит?

– Она всегда такая была. Хотя… Ты у них дома был?

– Был.

– В ее комнате висит странный портрет, там она светловолосая. Я ее спрашивал, почему так нарисовано, она не ответила. Обычно на все мои вопросы она отвечает, а тут ни в какую. Почему ты спросил об этом?

– А у твоей матери?

– Моя была блондинка, я весь в нее. Почему ты об этом спрашиваешь?

– Просто так.


Медитация вернула Вебера в состояние покоя и внутренней бодрости, позаниматься как следует ему сегодня удастся, и если Венцель спит, то он его будоражить не будет. Венцель лежал, открыв глаза, закинув обе руки за голову, и вскочил, как только Вебер заглянул в его комнату.

– Не заснуть, обо всем уже передумал. Мы едем?

– Может, тебе лучше отоспаться?

– Нет, я с тобой, Рудольф, сейчас еще Гейнц приедет, он ведь здесь живет?

– Мы два дня как покинули Корпус, трудно сказать, кто где живет. Но если он и вернется, тебе-то что? Ты спишь в моей комнате.

– Нет, я не засну, я боюсь его, я с тобой.

Вебер прислушался к шагам на лестнице, интуиция у Венцеля отличная.

– А вот и Гейнц.

Глава 66. Гастроли Гейнца Хорна

Гейнц вошел, вопросительно посмотрел на Вебера. Глаза Гейнца странно блестели.

– Извините, что помешал, не знал, что у тебя гости, Вебер.

– Гейнц, ты что, пьян?

– Пара бокалов сухого еще никого не сделали пьяным, Вебер. Вы куда-то собрались?

– Я поехал заниматься.

– С Венцелем?

– Гейнц, если ты после каждого концерта будешь так ужинать, то к приезду Аланда ты сопьешься.

– Вебер, хоть тебе и поручено меня воспитывать, но лучше не пытайся. Ты зря уехал. Мне предложили такие контракты – могу составить протекцию и тебе.

– Какие контракты, Гейнц?

– То, что Ленц и обещал, там сегодня был один дирижер – итальянец. Короче, через четыре дня я уезжаю в Рим, приеду не скоро, успеешь от меня отдохнуть.

– Гейнц, Аланд запретил тебе это делать.

– Он мне не запретил, он мне не советовал. Это не одно и то же.

– Гейнц, поговорим об этом завтра, ляг проспись.

– Я трезв. А этого ты зачем сюда притащил? Он теперь твой приятель – или что-то еще?

– Клаус, поезжай на такси, сегодня, я так понимаю, все отменяется, я не могу его одного оставить. Сейчас машину вызову.

– Можешь проваливать со своим Венцелем, я подписал хорошие контракты, а ты нет чтоб порадоваться, готов представить меня пьяным дураком.

– Гейнц, говорить будем утром, ляг спать. Клаус, сейчас, машина быстро приедет.

Гейнц пошел на кухню, сел за стол, нахмуренный и сердитый.

– Венцель, иди сюда, – требовательно сказал он.

Венцель вопросительно взглянул на Вебера, набиравшего номер, но пошел.

– Сядь. Что ты сюда приперся?

– Я просил господина Вебера позаниматься со мной, он, правда, сказал, что не занимается преподаванием, и сказал, чтобы я с вами договаривался, но раз вы уезжаете…

Гейнц врезал ладонью по столу, Венцель вздрогнул всем телом.

– Ты в двенадцать ночи надумал прийти договариваться?

Ладонь Гейнца еще раз врезалась в крышку стола.

– Что тебе от Вебера надо?

– Ничего, мы просто разговаривали.

– Вебер, значит, остаться с нами поговорить у тебя не было времени, а с этой овцой ты пробеседовал вечер и тебе не жаль твоего драгоценного времени?

Вебер вызвал такси и пришел на кухню.

– Клаус, идем вниз, не обращай внимания. Я впервые вижу его таким, жаль, что это произошло при тебе.

– Я тебе задал вопрос, Вебер, – настаивал Гейнц.

– Ну, и черт с ним, с твоим вопросом, Гейнц. Пошли, Клаус, я тебя до машины провожу. Не обращай внимания и не говори никому, его бесы дерут. Видишь, он уже в Рим собрался, ему плевать, что у него через неделю следующий концерт.

– У меня был заявлен Корелли вот с этим плешивым придурком, а ты просил тебя больше по поводу совместных выступлений не беспокоить. Так что концерта не будет, и сонаты Баха я с ним тоже играть бы не стал. Я ничего и никогда с этим клоуном играть не буду, будь он ассистентом хоть самого дьяявола. И вот такие, Вебер, преподают в их вшивой Школе Музыки – якобы высшей.

– Я уволился сегодня, господин Хорн, – ответил Клаус. – Я не ассистент профессора, я там больше никто.

Глаза Гейнца блестели металлическим блеском.

– Ты сам по себе никто, но то, что ты это понимаешь, конечно, говорит в твою пользу.

– Клаус, ты официально уволился? – забеспокоился Вебер. – Ты мне не сказал.

– А что об этом говорить? Это естественно.

Гейнц поднялся, видимо, для того, чтобы с одобрением похлопать Венцеля по плечу, Вебер встал между ними.

– Гейнц, я сейчас вернусь, и мы обо всем поговорим, – сказал он Гейнцу, но Гейнц непременно хотел дотянуться до Венцеля.

– Гейнц, оставь его в покое, мы обо всем с тобой поговорим.

Вебер почти выпихнул Венцеля на лестницу, чувствуя, что покровительственным похлопыванием по плечу может дело не кончиться, Клаус вспылит, он готов взорваться, давить на него больше нельзя.

Гейнц вышел на площадку и крикнул им вдогонку.

– Когда я вернусь, Венцель, я тебя научу играть, приходи. Правда, не на рояле, а губной гармошке, это немного проще, у тебя получится.

Клаус вскинул голову, чтобы что-то ответить Гейнцу, но Вебер потащил Клауса вниз.

– Клаус, он пьян, завтра он сам будет стыдиться себя, никогда не слушай пьяных дураков.

– Кто пьяный дурак, Вебер? Сходи напейся, чтоб это был ты, – Гейнц с его слухом не мог не услышать слов Вебера, думал Вебер сейчас не про Гейнца, он чувствовал, как подрагивают напряженные плечи Клауса.

– Клаус, утром я все равно сбирался заехать в Школу Музыки договориться насчет органа, надо отменить твое необдуманное решение, тебе нельзя пока оттуда уходить. Потом я поеду в Потсдам, там великолепный орган, поедем вместе. Адрес говори, я за тобой заеду.

– Не надо, Рудольф, я не подумал, что у тебя из-за меня будут неприятности.

– Не из-за тебя, Аланда нет, некому всыпать, хоть он и напился. Никогда я его таким не видел, и ехать ему никуда нельзя. Клаус, дай мне слово, что ты сейчас вернешься домой и ляжешь спать, я не могу укараулить вас обоих. Утром все будет выглядеть иначе.

– Рудольф, спасибо тебе, я не думал, что у Аланда учатся люди. Думал, такие же, как он – или вроде твоего Гейнца Хорна.

– Гейнц не такой, он перед тобой извинится. И уволился ты зря, завтра мы все отыграем назад. Ты должен мне пообещать, что утром мы поговорим и решим, что делать. Адрес говори.

Венцель пробормотал адрес таксисту, упрямо отворачивался от Вебера, опять на него накатило отчаянье. Вебер пытался увидеть его глаза, соображал, что сказать, как заставить его до утра ничего не натворить? И Гейнца оставлять нельзя, пил он не сухое вино, а что-то намного крепче.

– Клаус, я привезу завтра ноты двойных фортепианных концертов, Гейнц играть не будет, а мы через неделю сыграем.

– Вы так думаете?

– Я знаю, Клаус, завтра ты вернешься в свою Школу Музыки, утром приеду.

– Хорошо.

Машина уехала. Странно, что Гейнц доехал до дома без приключений, впрочем, его машина поцарапана, на каком-то из поворотов он уже искру для себя высекал. Вебер перевел дух и побежал наверх. Гейнц мрачно сидел за столом. Бледный, серый, круги под глазами, лицо его словно похудело, черты заострялись.

– Тебе плохо?

– Выпил лишку, не знал, что так развезет. Не смотри на меня.

Упираясь в стол, он с трудом поднялся и пошел в комнату.

– Гейнц, Венцель был в отчаянье. Я не мог пройти мимо.

– Мне какое дело? Я у тебя лягу, укрой меня чем-нибудь. Что-то мне плохо, но ты поезжай, знимайся. Слово даю – буду спать. Ты меня выручил сегодня. А в Италию и по Европе дальше я все-таки поеду, извини.

– Хорошо, хорошо, завтра расскажешь.

Гейнц не спал, Вебер слышал, как тот ворочается. Вебер прислушивался к звукам в комнате и ничем не мог заняться. Он перебирал ноты на полке, откладывая фортепианные дуэты. Начало светать. Гейнц, бледный и измученный, появился на пороге.

– Фенрих, что-то не то, – сказал он. – Сердце… У тебя ничего нет для такого случая?

«Не то» было до такой степени, что у него забирало дыхание, и черты лица его заострились, как у мертвеца, он напряженно держался за оба косяка и всё равно еле стоял.

– Гейнц, осторожно, ляг, – Вебер переложил его руку себе на шею, помог ему лечь, наклонился к его груди. – Лежи, я послушаю…

Вебер никак не думал, что врачебные инструкции Аланда понадобятся так скоро.

Вебера охватила паника.

– Повыше меня подними, не дышится. Опять эта ерунда…

– Молниеносно пошло. Надо было сразу сказать, что тебе плохо с сердцем. Лежи, Аланд мне все сказал.

– Я вчера сразу понял, что перебрал, поехал на озеро, думал, в холодной воде хмель сойдет. С ними-то я был всего час – бутылка коньяка на троих. Они с Ленцем пьют, как так и надо, еще заказали, молодцы – что Ленц, что этот итальянец.

– Ты еще и в ледяной воде наплавался?

– Ну, я же понимал, что от тебя мне влетит, если я такой явлюсь. К себе не поехал, понял, что не стоит от тебя пока уезжать. А тут этот слизняк…

– Гейнц, а если бы сердце в воде остановилось… И машина у тебя разбита.

– Поцарапана, я видел.

– Гейнц, не разговаривай, что Аланд сказал, то и буду делать, если бы Агнес была здесь…

– Извини, Вебер, что-то я, в самом деле, взялся тебе мешать с твоими концертами…

– О чем ты, Гейнц? Провались они все эти концерты.

– Зачем тебе Венцель? Нужен, так я ни слова ему не скажу.

– Мне нужно, чтобы он себя не прикончил после всех его вчерашних потрясений. Я тебе потом расскажу, он не просто так около нас оказался, я толком не понял, зачем… Рукав поднимай, руку я привяжу, вдруг заснешь, чтобы не сдвинул иглу.

Дышал он все хуже. Вебер вышел за препаратом и замер в коридоре, призывая все высшие силы ему помочь, состояние Гейнца ухудшалось на глазах. Все, что могло произойти сегодня с Гейнцем и каким-то чудом его обошло, выступило новым оскалом смерти. Он ненавидел Ленца, делового итальянца, ненавидел себя за то, что оставил Гейнца, что за несколько часов он ни разу не зашел проверить его состояние. Как все исправить?

К Венцелю не заехать утром он тоже не может, ничего утром для Венцеля не изменится, если Вебер без объяснений не заедет. Венцель не знает, что с Гейнцем, для него все это будет выглядеть как общепринятая вежливая ложь.

Антибиотики Вебер вводил осторожно, Гейнц через какое-то время задышал ровнее и заснул. Вебер позвонил Клеменсу, ничего не объясняя, просил на час заехать. Тот удивился, но согласился, если Вебер пришлет за ним машину. Такси Вебер отправил, Гейнц спал. Все, о чем Вебер просил Клеменса, это последить за капельницей, объяснил, как ее отключить. Клеменс состояние Гейнца сразу определил, как полностью безнадежное, сутки сердце Гейнца, может, еще и протянет, но не больше. Он с удовольствием расположился рассматривать «экстренный чемоданчик», который Аланд собственноручно собрал Веберу.

Вебер приехал к Венцелю, тот открыл разбитый, вряд ли он спал.

– Клаус, быстро собирайся и поехали, Гейнцу очень плохо, у нас полчаса, скорее!

– Так я-то зачем?

– Поехали, ты поможешь мне, ты все равно уволился, тебе никуда не надо. Я не могу отойти от него, а может потребоваться.

Венцель без возражений и энтузиазма пошел за Вебером.

– Он меня не выгонит? – уточнил он в машине.

– Он без сознания.

– Так плохо?

– Хуже некуда. То, что ты вчера видел, это и был не Гейнц. Ему было плохо, а он пытался из себя героя строить, всем может быть плохо, это все только повод выкарабкаться. Главное, в дерьмо по уши не зарываться, во всяком случае, самому и целенаправленно. Помоги мне сейчас, Гейнц, очнется, поправится, и ты увидишь, что он совсем не тот, кто тебе в нем померещился.

– Я рад тебе помочь, Рудольф.

Венцель взглянул на Гейнца и не узнал его, вышел в другую комнату и наткнулся на стопку отложенных двойных фортепианных концертов.

– Что это? – спросил он у Вебера.

– Это я нам отложил, пока все это не началось. Посмотри, это то, что тут оказалось. Я пока буду у Гейнца, ты можешь закрыться, заниматься, там почти не слышно.

– Так ты вчера не шутил?

– Клаус, какие шутки? Но вот как все получается…

Клеменса с его принципиальным ничегонеделаньем и его прогнозами пришлось еще чуть ли не выгонять, так ему хотелось обо всем, что он обнаружил в чемоданчике у Вебера, расспросить. Вебер, прикрываясь словами безмерной благодарности, вытолкал его вон.

Вебер менял флаконы, вводил антибиотик, держал руку на пульсе Гейнца, так и не приходившего в себя, и перебирал в уме все события последних дней. Получалось одно к одному – виной всему была его мягкотелость. Не смог категорично ответит «нет» Гейнцу – пошел с ним играть. Гейнц мог повозмущаться, но к концертам он всегда относился слишком серьезно, чтобы его сорвать, тем более Клаус был готов, и это бы непременно выяснилось, если бы репетиция возобновилась. Потом он сам отнес Гейнцу ключи от машины, хотя понимал, что Гейнц едет в ресторан, что вряд ли там не выпьет вина (про то, что Гейнц напьется по-настоящему, он не мог и подумать, такого не бывало). Он не смог забрать у друга его машину, а стоило, доехал бы на такси он, а не Вебер. Видно было, что Гейнца повело, он делает не то, что нужно, но Вебер не вмешивался. И то, что Гейнц не разбился, не утонул, – чудо, а то, что с ним творится теперь, – факт. И Вебер бессилен перед его недугом, он не может ничего, кроме того, чтобы по часам вводить лекарство, делать вливания, ухаживать за телом, горящим в жару. Он ничего не может.

Всего-навсего – не смог сказать «нет».

В дверь позвонили вечером. Вебер, сам держась за стену от отчаянья, гнувшего его к земле, пошел открывать, не в силах предположить, кого там принесло.

Глава 67. И никакого Вис-Бадена

Вебер открыл дверь и, увидев Агнес, повалился ей в ноги.

– Фрау Агнес… Фрау Агнес…

– Отпусти немедленно мои колени, что это такое, Рудольф?

Венцель тоже вышел на звонок. Он невольно осиял улыбкой Агнес и с изумлением смотрел на странное приветствие Вебера.

– Что это с ним, тетя Агнес?

– Клаус, помоги ему встать.

– Хорошо, тетя Агнес, как вы вовремя приехали, а у нас Гейнц заболел. Серьезно…

Он помог Агнес снять дорожный плащ, попытался помочь встать Веберу, но Вебер, почему-то отворачиваясь, быстро ушел на кухню.

– Не ходи за ним, – сказала Агнес. – Проводи меня к Гейнцу.

– Да вот он, здесь… Что с Вебером?

– Не трогай его Клаус, пока он сам не придет, не ходи к нему.

– Я так рад, что вы приехали, тетя Агнес.

Агнес осматривала Гейнца.

– Тетя Агнес, вы его вытащите?

– Уйди в другую комнату и найди себе занятие, ты меня отвлекаешь.

– Хорошо, когда будет можно, вы меня позовете

Клаус со вздохом вышел, Агнес позвала Вебера, Вебер приплелся в комнату.

– Пока ты все правильно делал, Рудольф. Теперь сядь рядом и успокойся.

Вебер сел в кресло. Гейнц очнулся, заулыбался Агнес, осторожно потянулся рукой к ее руке, чуть пожал ее, прошептал ее имя. Агнес помогла ему сменить положение, Гейнц, улыбаясь, смотрел на нее и снова задремал.

– Ему лучше, Рудольф. Приготовь мне чаю, пожалуйста.

– Я такого наломал, фрау Агнес…

– Я уверена, что все обойдется, я поехала из-за Клауса, но и с Клаусом все хорошо, я тебе очень благодарна за то, что ты помог ему.

– За то, что я ему поломал жизнь? Он ушел с преподавания.

– И за это тоже. Главное, ты спас ему жизнь.

– Господин генерал говорил, чтобы я не лез в гастроли Гейнца, как бы он ни настаивал, а я не устоял перед первым же его натиском. Я оказался бессилен перед его аргументами.

– В таких случаях не нужны аргументы: нет – и все.

– Он сказал, что никогда в жизни ни о чем не просил меня – это и в самом деле так. И Клаус с Ленцем – молодцы, с Гейнцем так нельзя.

– Это был диполь Гейнца и Клауса. Один из них должен был перетянуть на себя, чтобы возникла одна на двоих их сфера, твое вмешательство едва не разрушило их обоих. Ты это понял, и это хорошо.

– Не такой же ценой…

– Пока всё поправимо, Клаус способный и благодарный мальчик, у Гейнца он мог бы многому научиться.

– А он вместо этого вбил в голову, что хочет учиться у меня.

– Не думай об этом.

На кухне появился Венцель.

– А я слышу – зазвенели посудой. Мне тоже чаю дадут? Послушай, Рудольф. Я нашел там такие превосходные дуэты! Вы уже знаете, тетя Агнес, что я ушел из Школы Музыки?

– Ты никуда не ушел, Аланд тебе этого не разрешал.

– Так он уехал.

– Это не имеет значения, а насчет дуэтов – хорошая мысль. Только получше готовься, Клаус, Рудольф не совсем добрый учитель.

– Да вы меня запугиваете, тетя Агнес. Рудольф – не то, что Гейнц, а если он меня научит играть так, как он, так пусть хоть по роже бьет.

– Рудольф, почему ты не спрашиваешь, как дела у твоей жены, сына? – Агнес улыбнулась чуть иронично, видя, как он тщательно обходит этот вопрос.

– Вебер, у тебя есть жена? И даже сын? – изумленно переспросил Клаус.

Вебер молчал.

– Твой сын влезает в кресло у окна, готов стоять в нем весь день, тычет пальцем на дорогу. И кто бы ни появился на горизонте, утверждает, что «это – папа», он ждет тебя.

– Зачем вы мне об этом говорите?

– Тебе это не интересно?

– И что мне с этим делать?

– Пока постарайся не вылить весь чай на скатерть.

Вебер вышел.

– Он что, психанул? – спросил Клаус. – У него проблемы с женой?

– Нет у него никаких проблем.

– У Вебера красивая жена? – полушепотом спросил Венцель.

– Если не хочешь, чтобы Рудольф тебя хорошенько побил, не засматривайся его жену.

Венцель засмеялся.

– Не может у него жена не быть красавицей, Вебер не так-то прост, это я уже понял. Вы меня заинтриговали, тетя Агнес. Я думал, у Аланда все аскеты, но если уж Вебер женился…Там, наверное, что-то особенное. Как же он с ней расстался?

– Не любить и быть одному – это не аскетизм. А вот любить – и быть одному…

– Это мазохизм, тетя Агнес. Теперь я понял, почему Вебер один из вашей среды (про вас я не говорю) мне так симпатичен. Он нормальный человек и даже женатый.

– Поосторожней, Клаус, с такими рассуждениями. Ты недооцениваешь темперамент Вебера. Он с виду тихий, но, увидишь, насколько это не так, если присмотреться.

Вебер решительно вошел обратно в кухню, встал перед Агнес, упер обе руки, сжатые в кулаки, в стол и тихим, электрическим голосом произнес:

– Зачем вы это сказали, фрау Агнес?

– Да тебе ничего не сказали, Рудольф, – ответил за Агнес Венцель.

– Клаус, тебя вообще никто не спрашивал. Зачем вы это сказали? Мне запретили об этом думать, но сейчас я готов сорваться и уехать туда. Зачем вы это сделали?

– Рудольф, дай мне пару минут договорить с Клаусом, и я смогу поговорить с тобой.

– Но ведь это ложь! Вы не могли успеть оттуда так быстро добраться. Вам пришлось бы, едва доехав до места, сразу ехать назад, когда еще ничего не случилось. Тут такие расстояния, прямого сообщения нет. Интервалы между поездами такие – что убьешь двое суток, пока доберешься. Почему вы соврали мне?

– Ты и про расписание уже все узнал?

– Я сразу все узнал, я карту изучил вдоль и поперек, на машине я долечу меньше, чем за сутки.

– Ты непременно хочешь поговорить при Клаусе?

– Да я вообще не знаю, кто такой Клаус, мне до него нет никакого дела, у него есть вы, я тут не причем. В чем обман, фрау Агнес? Где они? Они где-то рядом, никакого Вис-Бадена, полная чушь. И вы все зачем-то меня морочите.

Агнес улыбалась.

– …Я не вижу никаких гор, сад вокруг дома, поля. Обыкновенный дом – просторный, обшитый смоленым деревом. И мой сын стоит у окна, смотрит на дорогу – это единственное, о чем вы не соврали. Где они, фрау Агнес? Вы добирались до нас не двое суток, а, может быть, пару часов.

– Тепло, Рудольф, очень тепло. Ты можешь совсем успокоиться и сам ответить на свои вопросы. Во всяком случае, я с тобой говорить, пока ты не успокоился, не буду.

Она пошла к Гейнцу, Вебер упрямо пошел за ней. Венцель, выждав момент, двинулся следом, разбираемый любопытством.

– Как дела, Гейнц? – Агнес спокойно улыбалась на его доверчивую улыбку.

– Фрау Агнес, – не отступал Вебер. – Я спокоен, я совершенно спокоен, вы не можете не сказать мне, вы за этим приехали.

– Я приехала помочь Клаусу и Гейнцу.

– Не только.

– И тебе тоже – управиться с Гейнцем.

Гейнц засмеялся.

– Гейнц, только не говори, что ты тоже знал.

– Все знали, Вебер. И про Вис-Баден – Аланд тебе сказал не то, что ты услышал. Он сказал, что организует им свой Вис-Баден, подышат хорошим воздухом. Господин генерал тоже поэт, он склонен к метафорам. Места превосходные, воздух как в Альпах. Никто не обсуждал место, куда уезжают женщины и Альберт. Всем было сказано избегать этой темы. Но ты так держался, просто молодцом, мы не ожидали. Аланд уверен был, что ты взбунтуешься, но ты смирился, кто б мог подумать.

– Тебе вредно так много разговаривать, Гейнц. Помолчи. Фрау Агнес, где они?

– Тетя Агнес… Да у него там не просто красавица, у него там что-то запредельное. Вы посмотрите, как его ломает, – сказал с восторгом Клаус. И как между прочим, получил от Вебера хорошую затрещину.

– Тебе слова не давали, – сказал Вебер. – Иди гаммы играй, больше толку, будет.

– Рудольф, а я-то думал, ты нормальный, спокойный человек.

– Клаус, я на ледяную статую больше похож, – сказал Гейнц. – Это бочка с порохом. И фитиль зажжен.

– Тогда я лучше пойду. Жалко, интересно все-таки. Я думал, что все лучшее на свете захапал Аланд, а похоже, Веберу тоже что-то досталось…

Клаус хотел отскочить за дверь, но Вебер придержал его за пиджак и вытолкнул в дверь пинком.

– Гаммы играй, дурак.

– Вебер, так даже я тебя за инструмент не загонял, – сказал Гейнц. – Венцель, иди лучше ко мне учиться, целее будешь. Фрау Агнес, вы не находите, что у Аланда очень серьезный преемник появился?

– Гейнц, не пользуйся тем, что я лежачих не бью.

Гейнц переглянулся с Агнес, они рассмеялись.

– Фрау Агнес… Куда ехать? Я тут не нужен.

– Вебер, ты так торопился и переживал, что не успеешь подготовиться к концерту, – напомнил Гейнц.

– Двух дней мне хватит, завтра вернусь.

– Ты бросишь больного друга?

– Скорее поправишься, Гейнц… Фрау Агнес, лучше отлупите меня еще раз ботинком, только скажите, где они, и дайте мне туда съездить.

Венцель снова оказался в комнате.

– Тетя Агнес, а что, и такое бывало? Как интересно. Зачем меня Аланд отправил в эту чертову консерваторию, когда у вас там так весело? – встрял Венцель.

– Аланд не раз тебя звал, Клаус. Ты сам не хотел.

– Так я думал – муштра, мундиры, солдафоны. Ничего интересного…

– И как ошибся! Ты не хотел ничего хорошего замечать, то, что он устроил тебе за жизнь пару выволочек, так за это его надо было благодарить. На тех скользких поворотах, где ты поскальзывался, моих сил не хватило бы, чтоб тебя удержать.

– У меня все меньше к дяде претензий, тетя Агнес.

– Клаус, Вебер будет тебя лупить, помяни мое слово, это тебе не фрау Агнес, – пообещал Гейнц. – Фрау Агнес… Выгоните их обоих, у меня нет сил смеяться.

– Идите оба, – сказала Агнес.

Вебер ушел на кухню, Венцель в комнату. Спустя четверть часа Агнес пришла на кухню. Вебер, расстроенный, сидел у окна.

– Уснул? – спросил Вебер.

– Да, его утомили разговоры, он ослаб.

– Так в чем был фокус, фрау Агнес? Зачем мне устроили этот цирк?

– Аландо хотел посмотреть, как ты без него управишься. Он не рассчитывал, что у тебя сразу хватит сил сделать все хорошо, но он не рассчитывал и на то, что ты смиренно примешь разлуку с семьей. Он был доволен тем, что ты не возразил, тебя сразу перевернуло вверх дном, но ты сделал вид, что все понимаешь и все принял сознательно.

– Я всё понял, я сам так думал, но мне плохо, от меня оторвали самое дорогое?

– Никто ничего не отрывал, ты ехал поработать над тем, чтобы не расстаться с ними навсегда. Сознание говорило то, что ты говорил вслух, а подсознательно ты с камнем на шее сиганул в свое илистое мутное дно, не представляя, как будешь выплывать, не так?

– Господин генерал мне все растолковал…Я понял и принял, не было смысла перечить очевидному. А сейчас – да, все перевернуло вверх дном, я не понимаю. Фрау Агнес… Я успокоился. Я совершенно спокоен. Я само спокойствие. Но скажите мне, что теперь делать, как мне вынырнуть? Меня с головой накрыло всем моим дерьмом – я и не думал, что его еще можно так всколыхнуть. Я теперь ничего не смогу делать, ничего не понимаю, только и вижу, как он стоит у окна, как он карабкается в кресло. Я не понимаю, чем там занята моя жена, что они там с Анной-Марией вычитывают? Я хочу туда, я выбит из колеи одной вашей фразой, он скучает, я не видел и как-то мог с этим жить, а теперь я не вижу ничего другого.

– Спокойствие твое очень сомнительно, но в твое намеренье успокоиться я верю. Аня с Анной-Марией готовят к публикации оставшиеся ненапечатанными статьи Фердинанда, вычитывают его переводы. Фердинанду нужны сейчас деньги, он лечит бесплатно, отстраивает больницу, операционную, лабораторию…

– Аланд не дал ему денег?

– Дал, разумеется, но, во-первых, это хороший повод не похоронить разработки и стихи Фердинанда, а во-вторых, Аланд отстраивает Корпус, чтобы мы могли там жить семьями. Вы никогда не задавались вопросом, откуда Аланд что берет. Он не владелец острова Монте-Кристо. И ты сейчас должен не только содержать свою семью, ты должен, помочь и Фердинанду. Кох сумел об этом позаботиться. Аланд сумел. И ты сумей.

– Я отыграю все концерты – и свои, и Гейнца, если позволят сменить программу. И с Клаусом… Я могу играть сколько угодно, я здоров. Это Гейнцу нужно себя ограничивать, тем более, раз он сразу сорвался.

– Хорошо, что ты это понимаешь. Заедешь в магазин, купишь по списку все, что нужно, сыну купи какую-нибудь игрушку, с которой он мог бы повсюду бродить, с которой бы он спал, это будет для него знак твоего присутствия, он скучает, ему нужно, чтобы ты приезжал, хоть раз в неделю.

– Так я могу ехать?

– Если бы это было не так, я бы не заговорила об этом.

– Фрау Агнес!..

– Только не кидайся мне в ноги, я боюсь тебя, ты такая махина, что я каждый раз боюсь не удержаться на ногах от твоих милых детских выходок. Поезжай, но завтра к обеду, ты должен быть за органом, с консерваторией я улажу.

– Фрау Агнес…

– Поезжай, вот список. Деньги возьми у Гейнца, это ваш гонорар, пока они ему точно не пригодятся.

– Фрау Агнес… Так я могу идти?

– Лучше поезжай. У тебя карта есть?

– Конечно.

– Вот здесь, Рудольф. Дорога проселочная, без указателя, но ты сообразишь.

Вебер поцеловал Агнес в щеку, пошел, но от дверей оглянулся.

– Я вас люблю, фрау Агнес! Как я вас люблю!

– …О, как понесся, – удовлетворенно сказал Венцель и встал на кухне у окна, любуясь Вебером. – Точно, красавица. Вот уж не думал, что Вебер такой сумасшедший и такой влюбленный.

– Клаус, ты пошел заниматься, вот и занимайся. Про жену Вебера думай поменьше.

– Да мне нет до нее дела, мне на Вебера смотреть удивительно, такой был спокойный, как не аландовский. Теперь-то все понятно… Он и сердиться умеет?

* * *

Дом был одноэтажный, но большой. Стоял особняком, вокруг сад, все цвело. Вебер сразу увидел в окне Альку, приникшего лицом к стеклу. Увидев Вебера, Алька забеспокоился, заоборачивался, что-то говоря в комнату и показывая пальцем в окно.

Взять за раз пакеты, цветы, игрушку было невозможно. Вебер решил, что первый вход он осуществит с пакетами, заодно примерится к обстановке. Знает ли Аня, что он приедет? От волнения даже кружилась голова.

Он вошел в дом. Аня слишком удивлена. Анна-Мария показывает, куда нести поклажу, ее спокойный вид, ее обычный поцелуй в щеку вместо длинных приветствий, успокаивает Вебера, и Анечке его приезд не кажется уже не законным. Алька у Ани на руках весь извивается, чтобы освободиться, стремится занять руки Вебера, пока и так занятые.

– Хорошо, что ты догадался заехать за продуктами… Неси все на кухню. Ты даже это не забыл…

На кухне она тихо спросила про Гейнца.

– Ему лучше. Агнес – волшебница, – также тихо ответил Вебер и поставил пакеты.

– Мне нужно туда поехать?

– Агнес не говорила, и я завтра к обеду возвращаюсь.

– Цветы в машине? Можешь выйти через кухню, эта дверь открыта.

– Я и тебе цветы привез. Только я не знаю, что тебе дарил Кох. Извини, я привез тебе белые лилии – по старой памяти. Ты меня не выгонишь?

– Конечно, нет.

Вебер еще раз вошел в дом, теперь с букетами. Альку пересадил себе на руку, озадачил его игрушечным лохматым щенком, отдал лилии Анне-Марии, к жене приник вместе с букетом, и видел, с каким серьезным любопытством Алька созерцает их долгий поцелуй. Алька трогает диковинно заросшую щеку Вебера – с самого концерта про бритву так и не вспомнил, протискивает пальчики между их лицами, пытается подставить им своё. На щетину Вебера смеется: «как у собачки», предлагает им поцеловать своего щенка, принимая и его в свою семью, тычет на его мохнатые щеки щенка и говорит: «как у папы».

– Ты как беглый каторжник, – шепотом говорит Аня, глаза ее смеются счастьем.

– Я и есть беглый каторжник…

Аня идет ставить цветы, поправляет волосы. Вебер идет за ней, неся Альку на руках, он не способен от неё отойти. Анна-Мария зовет Альку. Предлагает ему показать собачке дом и сад, иначе собачке будет страшно и непонятно. Алька охотно берет Анну-Марию за руку и следует за ней, по пути объясняя игрушке, что «это – папа», что «папа-приехал», что «это – кухня», а «это – окно»… А за окном – канадская сирень. Вся сирень отцвела, а эта цветёт позже и красивее всех, и потому собачка ее посмотрит, понюхает, дядя Вильгельм такую сирень нарисовал. А дядя Вильгельм – вот, показывает на портреты-фотографии – это дед Аланд так придумал, что здесь никого, кроме мамы, Агнес и тети Анны-Марии нет, а на самом деле – все здесь: и дядя Абелёчек, и Гейнцек, и Карл, и Вильгельм, и папа тоже есть.

– Тетя Анна-Мария, а собачкин портрет мы повесим?

– Мы тебя сфотографируем с твоим новым другом и портрет непременно повесим. Как собачку зовут?..

Они выходят в сад, Вебер видит только глаза жены.

– Ты всего-то три дня нас не видел…

– Я думал, это продлится вечность, это и была вечность. Я совсем не могу без вас. Это были не дни, я не знаю, что это было!.. Альберт вырос, он стал лучше говорить…

– Перестань целоваться. Мне неудобно. Вильгельм никогда бы не стал так себя вести со своей женой на людях.

– Какие люди!.. и вообще он старый дурак. Впрочем, я не уверен, на людях – не знаю, но Абелю-то этот целомудренный аскет рога наставил.

– Рудольф, как ты можешь… Анна-Мария, – предупредила о ее возвращении Анечка.

– Через полчаса будем обедать. Альбертик, ты мне поможешь? А то мне скучно будет одной готовить… Ты будешь со мной готовить папе обед?

Ему вручается луковица, сдирать с нее кожуру – это очень интересно и надолго.

– Вот Анна-Мария меня понимает. Ты куда, Аня?

– Помочь. Не Альберт же будет обед варить.

– Вот я уеду – и перечисти хоть ящик лука, я ни на шаг тебя не отпущу, забудь, что это может быть.

– Думаю, что своим досрочным освобождением ты обязан Альберту. Он целые дни тебя ждал.

– А ты нет?

– Я очень старалась мысленно тебя не тревожить.

Вебер видит в отражении зеркала букет белых лилий – и почему-то видит серьезное, почти строгое лицо Фердинанда. И он не знает, как благодарить Абеля за то, что он – обладатель всех несметных сокровищ мира или всех миров.

Анечка идет на кухню, они о чем-то говорят с Анной-Марией. Вебер садится рядом с Алькой, наблюдая, как тонкие пальчики упорно стремятся «раздеть» эту никому не нужную луковицу, обед готов, но Альберт старается. Вебер ничего с собой не может поделать, обнимает его, утыкается в него лицом. Альберт удивленно заглядывает ему в лицо, поворачивая его к себе рукой. Вебер берет его на руки и долго молча держит его в руках. Никому не объяснить щемящее огромное чувство любви к этому маленькому человеку. Алька спокойно, деловито, с достоинством восседал у него на коленях, приваливался время от времени к груди, смотрел в глаза, и опять засмеялся. Трогал небритые щеки Вебера и повторял: «как у собачки». Анна-Мария с Аней смеются, ему приходится все-таки встать и идти приводить себя в порядок. Видел ли кто-нибудь, когда-нибудь человека, который во время бритья так неистово молится и за все благодарит Бога?..

Вечер прогулок, милой болтовни ни о чем, долго рассказывал Альке какую-то книгу. Алька заснул. Весь мир спал, было тихо как до Сотворения. Он не мог найти себе места, бродил по саду, по дому, не в силах справиться с острым огромным ощущением счастья. Думалось про Гейнца, про Абеля, обо всех думалось – но опять мыслью это не назовешь, беспокойством не назовешь, что-то распирающее душу от немыслимой благодарности всем этим людям, давшим его жизни такую полноту. Он долго смотрел на «Сирень» Коха, пристраивая светильник то так, то иначе, подошла Анна-Мария.

– Анна-Мария, мне просто невыносимо хорошо. Я не знаю, что с собой делать. Смотрю на рисунок Вильгельма – словно впервые. Я не замечал, что его рисунок – светится, что в нем столько любви…

– Он рисовал это в наши первые дни, он тоже не мог себя приложить, бродил по дому, смотрел, как я сплю. Тогда он это и нарисовал.

– Я помню, зачем я оставлен здесь…

– Рудольф, посиди у сына, побудь с женой. Не надо сегодня ничего другого.

– Анна-Мария, меня шатает от счастья. Так ведь тоже не должно быть? И я не понимаю, может ли что-то во мне это ощущение счастья поколебать? Кажется, нет.

– Рудольф, если честно, я так редко видела тебя абсолютно счастливым, тебе это очень идет, и чем чаще ты будешь таким, тем скорее пойдет твоя работа.

– Ты знаешь о ней?

– Мне никто не говорил, но я часто ловлю себя на том, что о чем думает Вильгельм, то поселяется и во мне помимо воли, словно перетекает.

– Можно, я потом привезу сюда Гейнца? Ему нужно окрепнуть, пусть он выкупается в этой любви. Он растерялся или устал, он мечется, не понимает, куда себя деть. Музыка уже жмет ему, его болезнь – такая нелепость. Он собрался в Рим, на гастроли, он хотел снова сбежать от себя.

– Пока ему в Рим не надо, хорошо, что он никуда не поедет. Он сам не поедет, тебе не придется его удерживать. Как тебе Клаус?

– Хороший парень. Молодой, конечно, но даже при его образе жизни, по-моему, гнили в нем не много.

– Ты его ненамного старше, Рудольф, ты иногда забываешь, что ты совсем еще молодой, с нами, стариками, связался…

– От Коха не было вестей? Тебе трудно без него?

– Я с ним, но я буду рада, когда его голос зазвучит в стенах Корпуса или дома. И он совсем не старый дурак, Рудольф, он для вас закрытый человек, вы никто ничего о нем не знаете и, возможно, не узнаете никогда. И я его не знаю до конца, в том, что он мне иногда приоткрывается – мое счастье.

– Прости меня, Анна-Мария, я Коха люблю, я знаю, что он особенный. Не объять мозгами все, что они с собой в мою жизнь принесли. Ты себя хорошо чувствуешь?

– После операции, которую Фердинанд сделал, очень хорошо.

– Но тебе нельзя иметь детей?

– Мне сорок один – про это следует помнить.

– Прости, Анна-Мария, ты мне кажешься такой молодой, ты совсем не меняешься. Все хорошо?

– Все хорошо. Пойми, что у меня просто иначе, чем у тебя, все хорошо, и я, как и ты, не могу заснуть от счастья.

– Здесь так тихо. Мне так жаль, что спит Альберт, спит Анечка…Скоро рассвет.

– Сходи, разбуди жену, потом вы вдвоем тихонько выкрадете Альберта из его постели – он будет рад проснуться среди вас, и увидеть, как встает солнце. Не думай, что он маленький. Гейнц с ним обо всем говорил, что Альберт понимает, не знаю, но как он всех слушает, как он жадно живет… Иди, я посижу у картины, я сама каждую ночь прихожу сюда и сижу перед ней. В ней, действительно, свет. Иди тихо-тихо к жене, тихо-тихо ее разбуди. Не торопись, я еще не поговорила с Вильгельмом, у нас с ним встреча – под этой сиренью, дай мне побыть с ним. Ты сегодня едва не сорвал нам свидание, – она улыбнулась.

– Я всегда знал, что ты необыкновенная женщина, я понимаю, почему Кох и Абель за тебя всю жизнь сражались.

– Слава Богу, не всю, Фердинанд ошибся, Аланд ему об этом сразу сказал. Только вы упрямые, бедный Аланд, как он с вами управляется?

– Небо только синеет, до восхода солнца еще есть время.

– Да. Солнце из-за горизонта покажется вон там, его отсюда очень хорошо видно.

Глава 68. Тёмные мысли

Вебер был абсолютно уверен, что за время его отсутствия Гейнцу станет лучше.

Он вошел в комнату. Гейнц улыбнулся, но выглядел он совсем изможденным: огромные синие тени лежали у него вокруг глаз и у рта, черты заострились, белые руки лежали вдоль тела, он даже не попытался подать Веберу руку.

Венцель сидел рядом в кресле, просматривал какие-то ноты, на Вебера взглянул грустно и тут же отвел взгляд. Вебер взял холодную руку Гейнца, сел рядом.

– Я тебя дождался, – почти беззвучно произнес Гейнц. Вебер повернулся к Венцелю.

– Где фрау Агнес?

– Она не сказала, куда ушла, просила побыть с Гейнцем, пока не вернется.

– Хотел с Клаусом посмотреть его дуэты, мне нот в руках не удержать.

– Зачем?

– Он какую-то чушь играет…

– Клаус, поезжай домой, при нём нельзя играть, Гейнц не может не слушать, если что-то звучит.

– Он меня сам отправил играть.

Гейнц прикрыл глаза. Вебер с Клаусом вышли на кухню.

– Рудольф, ему вдруг стало хуже, – шепотом заговорил Клаус. – Под утро он уснул, но… Ты видишь, что с ним? Он даже головы не может поднять… Агнес плакала на кухне, я никогда не видел, чтоб она плакала.

– Что она говорит?

– Ничего. Молчит.

Вебер вернулся к Гейнцу, тот открыл глаза, снова чуть улыбнулся.

– Ты посидишь со мной? Я опять видел этот сон…

– Гейнцек, тебе и раньше он снился, что-то изменится в твоей жизни.

– Тогда Аланд приехал, теперь он не приедет. Думаю, Агнес потому и плакала, она-то всё понимает. Как-то странно я съездил на гастроли.

– Аланд бы не оставил тебя, если бы ты мог умереть.

– Он же не знал, что я напьюсь и полезу в ледяную воду.

Гейнц посмотрел на стакан с питьем, Вебер сам напоил его, осторожно уложил его голову на подушку.

– Странно, что Агнес ушла.

– Я слышал, как она машину вызывала… Расскажи, как там все? Говори, даже если тебе покажется, что я сплю, я все слышу и понимаю. Странное состояние… Так уже было, когда Аланд меня забрал в Корпус… Он сажал меня в кресло, садился рядом, учил медитации, но я, кажется, сидя задремывал, он сидел со мной… Нет сил говорить.

– Есть у тебя силы, у тебя смысла нет, Гейнц. Сон – это про Город?

– Да. Там я понимаю, что во всём есть смысл, там звучит непередаваемая музыка, там невыносимо красиво, это нельзя рассказать…Я хочу быть там, эдесь я противен себе.


Вебер вышел, отправил Венцеля домой и опять сел перед Гейнцем.

– Гейнц, Аланд мне сто раз сказал, чем я должен с тобой заниматься, что концерты концертами, но и для меня, и для тебя не это главное.

– Не надо, Вебер, Аланд бы взял меня с собой, если бы это было так.

– Он не взял тебя с собой, потому что ты должен играть, Гейнц.

– Какие силы, Вебер? Зачем? Лучше скажи, что делает мой Альбертик?

– Зацеловал твой портрет, ни один так не замазан по краю, как твой.

– Какой еще портрет?

– Аланд придумал. Входишь в дом – все наши рожи в портретных изображениях в ряд на стене. Имитация нашего присутствия. Альберт со всеми здоровается по утрам, прощается по вечерам. Абеля зовет, как ты его научил, Абелёчком. Но твой он – подставляет стул, залезает – и целует.

– …Я хочу его увидеть, Вебер. Привез бы ты его, мне бы на него еще раз посмотреть, послушать его речи – и я бы без претензий убрался.

– Не надо болезненное состояние отождествлять с осознанием смысла жизни. Ты должен встать на ноги, вернуться к своим привычным делам – и только тогда ты сможешь сказать, есть смысл в твоей жизни, или нет. Вспомни, как меня ломало, сколько раз я был готов не то что умереть, а прикончить себя. Вы меня вытянули, и я сказать тебе не могу, как я вам благодарен. Гейнц, чистит всегда перед тем, как тебя поднимает на новую ступень, ты не хуже меня эту азбуку знаешь. Давай попробуем сесть, тебе будет не хуже, а лучше, если я прав.

– Подожди, подержи меня за руку, мне так легче. …Ленц вчера приезжал, они говорили с Агнес на кухне, ко мне она его не пустила.

– Что ему было надо?

– Ну, как – контракты, гастроли, надо ехать.

– Ты подписал контракты?

– Да. Он не хочет понимать, что я не просто так лежу в кровати. Агнес как скала: нет – и все. Болен. Два месяца – и не раньше. Ленц сказал, что никаких гастролей – ни на каких сценах – он мне устроить не даст, он устал от фокусов Аланда, придушит нас неустойками. Иностранцы уехали, и он не побежит телеграфировать и извиняться, потому что подписывал не он, а я.

– Агнес, наверное, уехала на телеграф.

– Может, и так. Плохо, она нервничает из-за меня. Так бы коротко и ясно – заболел, умер. Никаких неустоек, никаких извинений. Можно, конечно, написать: «извините, умер», но всерьез не воспримут.

Гейнц чуть улыбнулся. Вебер с надеждой всматривался в его лицо, осторожно растирал его ладонь в своих.

– Тебе лучше? Не думай о них. Это не те люди, с кем стоило играть.

– А с кем стоило? У Аланда мы были в раю, у него была только Музыка, сама по себе, и был только один критерий – стремление к совершенству.

– Ну, так послушайся его, Гейнц. Он не приказал бы делать того, что тебе не нужно. Потерпи, я медленно подниму тебя.

Вебер осторожно поднял подушку, подложил Гейнцу под плечи еще одну.

– В самом деле, сидя мне легче дышать. Фенрих, принеси глоток кофе. Мне Абель иногда понемногу давал.

– Сейчас, прикрой глаза, подыши ровно, подумай о том, что сегодня вечером Алька поволочет к твоему портрету стул, будет тебя целовать, желать тебе спокойной ночи, и ждать, что ты вот-вот приедешь.

– Ну тебя, Вебер.

– Он тебя любит, я тебя люблю. Я не удивляюсь, Гейнц, что тебе снится небесный город, нет сомнения, что ты оттуда. Только заваруха большая впереди, ты локти себе откусишь, когда со своих распрекрасных небес увидишь, как нам тут весело одному за другим кишки выпускают, а тебе – наставнику класса единоборств и главному драчуну Корпуса – будет не вмешаться.

– Вебер, ты это знаешь? Аланд сказал?

– Знаю, он даже кое-что мне оттуда показывал. Силы и так не равны, а ты еще до драки сбежать надумал.

– Я никогда от драки не уходил. И что, моя радость тоже под угрозой?

– Гейнц, я тебе больше, чем всё, сказал, и этого не имел права говорить, не тяни из меня. Музыка – это твоя лесенка, она всего лишь куда-то ведет. Идти по ней устаешь, когда забываешь, зачем ты пошел. Вспомни нашего маэстро. Он плохо играет? Возможно, когда-то и ему этого сделалось мало. Я не знаю, что тебе надо вспомнить, что ты такое главное в себе забыл.

– Принеси кофе и сигарету. Агнес вернется, а я здоров. Мне легче. Иди, пока кофе сваришь, я поправлюсь до конца.


Когда Агнес вернулась, Гейнц по-сибаритски полулежал в кресле, пил кофе и с наслаждением затягивался сигаретой. Агнес покачала головой и засмеялась.

– Лучше бы ты его накормил, Рудольф, он все эти дни ничего не ел.

– Я не подумал, фрау Агнес. Что ему приготовить?

– Я сама, сидите, хорошо устроились. Вы молодцы.

– Фрау Агнес, вы так надолго меня оставили, я по вам истосковался… – начал Гейнц, едва Агнес подошла взглянуть на его сердце.

– Я все уладила с твоими контрактами. Добрый Клеменс написал такое заключение, что мне было довольно процитировать, чтобы твои гастроли без вопросов отложили на необходимое тебе для выздоровления время.

– Клеменс? Вы его все-таки приручили?

– Это было нетрудно, он очень сговорчив, передавал вам приветы. Рад, что вопреки его прогнозам ты быстро поправляешься, хотел тебя проведать, Гейнц, еле отговорила. Ты не рано поднялся?

– Меня Вебер за шиворот вытащил из постели и грозился побить, если я буду сопротивляться. Но мне, как ни странно, лучше. Может, побил бы, так совсем бы прошло. Фрау Агнес… Вытолкайте его за дверь, пожалуйста, пусть едет готовиться к своим концертам.

– Сейчас всех пристроим к делу, это мы с тобой можем никуда не торопиться.

– Я буду таким послушным, фрау Агнес, каким никогда раньше не был. Мне стыдно, Вы ночью плакали, и я решил грешным делом, что я доигрался. Черт со мной, но Ваши слезы? Я их не стою. Сеньор Аландо не передал через Вас для меня указаний?

– Аландо ночью унес в себе твою проклятую болячку, а вы уже всё разнюхали и обсудили мои слёзы, как вам не стыдно…

– Стыдно, я говорю вам: стыдно. Откуда ж мне было знать, прекрасная фрау Агнес, что вы плакали от счастья, что у вас было свидание с нашим дорогим господином генералом.

Агнес дала Гейнцу затрещину, Гейнц притворно застонал, уронил голову.

– Это все, что было необходимо для полного моего исцеления, фрау Агнес. Теперь я здоров. Поцеловал бы вашу руку – да боюсь, ваш муж рассердится …

Она ушла, повторяя вполголоса, что они все – негодные, просто негодные мальчишки. Гейнц счастливо улыбался ей вслед. Гейнц сообщил Веберу, что здесь он будет только отрывать Вебера от занятий, а потому он поедет с Агнес нянчить Альберта.

– Тебе хорошо там побыть, Альберт тебя заболтает, он говорит без умолку.

– Вебер, когда ты готовился стать отцом, ты мог бы прочесть хоть одну книгу о детях. Ребенок должен говорить, когда он говорит, он развивает свой мозг. И когда он выполняет мелкую работу пальчиками – он тоже развивает свой мозг. Ребенок обязан говорить, теребить, перебирать пальчиками. Что толку, что ты молчал все детство, ты и остался идиотом, и рукам твоим было нечем заняться, теперь наверстывай.

Агнес слушала их с улыбкой.

– Нет, но фрау Агнес… Что это такое? – сокрушался Вебер.

– Это Гейнцу стало лучше, Рудольф. Я его увезу, Аландо просил избавить его хотя бы от решения проблем, связанных с пьяными выходками подполковника Хорна.

– Мне что ли напиться? Я бы тоже не отказался от рая, это не честно: он нашкодил – и ему все блага, а я тут один, как раб на галерах…

– Вебер, я мелкую моторику развивал в детстве, когда ты ленился и предавался праздным мечтам. А тебе теперь еще и Клауса воспитывать. Клауса мы ему оставим, да, фрау Агнес? Чтобы он не скучал.

– Не знаю, Гейнц, насчет Клауса я пока не решила.

– Фрау Агнес, почему вы ему потворствуете?

– Я потворствую тебе и твоей работе, заедешь к Ленцу, уточнишь изменившийся график выступлений, поговоришь о ваших дуэтах с Клаусом… Рудольф, ты остался единственным трудоспособным мужчиной здесь. Надеюсь, что не Анна-Мария поедет добывать хлеб насущный?

– С Анной-Марией мы бы хорошо поиграли. Спросите ее, фрау Агнес. Если там Гейнц вместо няньки засядет, и Клауса привезет, то, возможно, сестре его захочется срочно уехать. Я поговорю с Ленцем…Тогда у меня вообще не получится к вам приезжать, чуть не каждый день концерты…

– Сам напросился! – шепнул Гейнц.

– Поиграй, Рудольф, это очень хорошо и важно для тебя. Ты убедился, что у твоей семьи все в порядке, Гейнц приедет – Альберт не будет так стремиться к окну…

– Нашли чем утешить, он и отцом будет Гейнца считать.

– Ничего, фенрих, потом, когда он вырастет, я ему – в стиле сеньора Аландо – честно расскажу, что его биологическим отцом был ты, я хорошо его воспитаю, ты им будешь гордиться.

– Вот дрянь, а? Зачем я его спасал, фрау Агнес?

Вебер даже символически пнул Гейнца в колено.

– Это неблагородный человек, фрау Агнес, – сказал Гейнц. – Когда мы поедем? Я хочу поскорее убраться отсюда.

Гейнц отставил тарелку, поел он хорошо, с вернувшимся аппетитом. Встал, повел плечами.

– А ничего, – сказал он. – Как ничего и не было.

– Вот пусть идет и играет сам, симулянт чертов… – сказал Вебер.

– Ты давай к Ленцу поезжай, он тебе хорошенько всыплет за меня. А мне нужно окрепнуть – сам говорил. Он уже может ехать, да, фрау Агнес?

Агнес, приобняв плечи Вебера, вышла с ним, подробно объясняя, что и кому сказать, где и когда ему следует появиться.

– Работай спокойно, дорогой. Ты такой молодец…

Сродни детскому утешению, но, когда Агнесс так говорила, все казалось на свете снова не так уж плохо.

* * *

С отъездом Гейнца и Агнес дни потянулись беспросветной серой чередой, концерты казались буднями. Вебер отсчитывал в уме дни за днями, неделю за неделей. Никто не приезжал, не звонил, кроме Ленца, который не забывал накануне концерта непременно уточнить, все ли у Вебера в порядке, играет ли он завтра, словно хоть раз Вебер его подвел.

Такого вакуума давно не было. Ночью за органом ему виделся то Абель, то Аланд, то Алькино лицо у окна или сияющие счастьем Анечкины глаза. Все это было где-то далеко. Он знал, что, если хоть раз он позволит себе пренебречь своими обязанностями, все сорвется. Мечты его провести хоть неделю со всеми на даче были надежно погребены графиком из трех-четырех концертов в неделю. Приходилось ехать то в один город, то в другой – и все исключительно в другую сторону.

Впереди была череда фортепианных концертов Моцарта с оркестром, – почему-то Вебер опасался их больше всего, хоть играть их было одно удовольствие. Слишком много всего стояло за ними.

– Гейнц сволочь, – сам себе объяснял Вебер, – можно подумать, он там пластом лежит, пусть не играет, но хоть заехать на пару часов – мог?

Эти сентенции вслух нисколько не утешали.


– Что-то ты нервничаешь, Рудольф, – перед концертом сказал Ленц, видя, как Вебер мнет руку в руке, стоя у кулис, когда оркестр расселся, и конферансье готовился к выходу.

– Господин Ленц, Вам никто не звонил из наших?

– О чем ты думаешь, Вебер? Разве об этом думают, идя на сцену? – Ленц сказал это, почему-то посмеиваясь, и доверительно положил на плечо Веберу руку. – Звонили, Вебер, все хорошо, Гейнц стремительно выздоравливает.

Ленц засмеялся и пошел на сцену. Объявляли солиста, нужно идти. Вебер толкнулся лопатками от стены. Он знал, что на сцене он сразу успокоится и забудет обо всем, кроме Моцарта в нем ничего не останется.

Сыграл он так, как ему и хотелось, едва обозначив поклон, хотел поскорее убраться со сцены, но Ленц положил ему на плечо руку, заставил зачем-то остаться. Первое лицо, которое взгляд Вебера выхватил из публики, было сияющее лицо Гейнца, и на руках у него сидел Альберт. Рядом, Веберу словно вернули зрение, он увидел Анечку, Агнес, Анну-Марию, Венцеля, – они все здесь.

– Это папа, Альберт, точно тебе говорю, это папа, – говорил Гейнц Альке, делая очень значительное лицо.

– Это папа?

– Я тебе клянусь, Альберт.

Вебер засмеялся, потому что Алька потянулся к нему целоваться, а цветы, которые ему дали, бросил, так что Гейнц едва успел их подхватить.

– Это мой папа, – повторял Альберт, уже перекочевав Веберу на руки, так что Вебер вместо цветов унес со сцены сына.

Он обнимал Альку, слушая его голос, как музыку. За сцену пришли все, кого он хотел видеть, а Ленц требовал, чтобы Вебер шел на поклон, шел играть на бис.

– Да не могу я, господин Ленц, у меня руки дрожат.

– Пьешь, что ли много? – усмехнулся Ленц, неумолимо подталкивая Вебера к кулисам. – Гейнц поправился – можешь теперь уходить на покой, а он пусть поиграет.

– Ничего я не пью…

Объявляли Шопена, вариации на тему Моцарта. Вебер развел руками, над этой программой он, конечно, работал. Ленц слышал, Вебер однажды играл вариацию из второго опуса при нем, пару дней назад. Надо было выходить, он вышел и отыграл.

– Послушай, Вебер, – наконец, уводя Вебера из зала, говорил ему Гейнц. – Ты здорово вымахал…

Вебер всадил ему кулак между лопаток.

– Еще раз так скажешь, Гейнц!..

– Альберт, твой папа меня бьет, – притворно заохал Гейнц.

Вебер все оборачивался, за ними следом шли Анечка, Анна-Мария, Агнесс и Венцель. Венцель шел около Анечки, придерживал ее локоть и восторженно говорил о Вебере.

– Послушай, Гейнц, а Венцель что, тоже там у вас все время околачивается?

– Да, я с ним занимаюсь.

– Может, моя жена от него оторвется хоть на минуту? Я даже не знаю, как подойти, чтобы им не помешать…

– А может, это ты к ней подойдешь?

Вебер вернулся к жене, руки её, наконец, обвили его шею. Вебер сам обнял жену и отрешился от внезапной волны ревности, которая его захлестнула.

– Поедемте к нам, у Рудольфа и сесть негде, нас много, – сказала Анна-Мария.

Гейнц что-то шепнул Венцелю, тот растерянно перевел взгляд на Вебера и обжегся о его взгляд.

К ним присоединился Ленц, в две машины все сели. Ужин, разговоры.

Вебер все еще чувствовал себя оглушенным, сейчас все уедут, он опять останется один. Вебер не выпускал из рук Альку, без конца подходил к жене, ничего не говорил.

– Вебер, ты заболел? – уточнил Ленц. – Вид у тебя нездоровый.

– Я не ожидал… Я растерялся… Они сейчас уедут…

– Плакать не будешь? – Ленц рассмеялся.

Вебер почувствовал, как он устал.

– Уже поздно, ты во сколько встаешь, Рудольф? – спросил Гейнц.

Лучше бы спросил, когда он последний раз ложился.

– Рано, – ответил Вебер, не пускаясь в объяснения.

Посмотрел на Агнес, если кто-то что и понимает, способен понять, то только она.

– Мы тебя выбили из колеи, не смогли удержаться, Моцарта твоего послушать очень хотелось, – сказала Агнес.

– Она тоже уедет? Им нельзя со мной остаться, хоть на день? – почти шепотом говорил Вебер Агнес.

– Извини, Рудольф, мы не подумали, что ты так будешь переживать.

– Значит, нет?

– Это совсем тебя выбьет из ритма.

– Тогда Венцель пусть останется здесь, ему пора тоже поиграть, он-то не болен.

– Гейнц занимается с ним, Клаусу рано играть. Рудольф, ты делаешь свою работу. Ни полгода, ни год еще не прошли.

– Лучше бы не приезжали, я бы хоть этого не видел…

– Чего ты не видел, Рудольф?

– Как Венцель крутится вокруг моей жены.

– Ты говоришь глупости.

– Пусть останется здесь.

– Он будет играть не раньше зимы, Рудольф. Они с Гейнцем так решили. Пока у них своя работа. Ревность – очень глупое чувство, ты не доверяешь своей жене?

– Доверяю. Хорошо. Я просто устал. Вот и все.

– Значит, что-то ты думаешь или делаешь не так.

– Зато все остальные все делают так, – вспыхнул Вебер.

– Так ты раздумался про остальных? Можешь считать, что ты ни для кого ничего не делал. Твоя работа в таком случае бессмысленна. Я удивляюсь, что ты так хорошо сегодня сыграл. Ты вообще не должен был встретиться со своей женой. Что ты хотел больше – увидеть ее или не увидеть?

– Увидеть.

– Значит, все хорошо, тебе повезло, не проси больше той награды, что ты получил совершенно для себя самого неожиданно, поезжай домой. Мы доберемся сами, нам хватит места в машине.


Вебер сел рядом с женой, не выпускал её руку, не слышал, что играют, что говорят. Как зверь, уже попавшийся в западню и созерцающий миг, когда западня захлопывается. Аня успокаивала его, утешала, она говорила что-то очень драгоценное, важное, ее глаза с любовью смотрели ему в глаза, он обнял ее, уткнулся в грудь, ничего не хотел ни слышать, ни видеть.

Еще Агнес со своими комментариями. Он не работал, все делал напрасно? Только бы удержаться, ничего не сказать, не выдать своего отчаянья, впрочем, он давно себя выдал. Сейчас все уедут, он пойдет в храм и будет за органом говорить с Абелем обо всем, что с ним случилось сегодня. Ничего хорошего за этим до-мажорным концертом для Вебера еще никогда не последовало.

Вебер проводил всех, отвез домой Ленца, долго сидел в машине. Весь вечер в концертном костюме – концерт затянулся. Начал пианистом, закончил клоуном. Он никуда не поедет, и Абелю ничего говорить не будет.

Глава 69. Волшебная флейта

Вебер приехал домой под утро, побросал как попало вещи, – этого он никогда себе не позволял, – повалился на диван, чем-то укрылся и хотел заснуть. Пусть все окажется сном, пустым сном, он проснется, и все будет иначе. Он перенервничал, не рассчитал сил. Столько всего в этот вечер случилось – он не был готов. С точки зрения Агнес, все, что он делал, он делал впустую, потому что издерган и зол. Он разрушает семью – потому что ему не нравится, что Венцель вертится около его жены. Можно сказать, что Венцель и около Агнес, и около Анны-Марии, но это совсем другое. Венцель почти ровесник Ани, Вебер видел его взгляд на нее, и не вокруг Анны-Марии и Агнес он увивался, что бы они все ни говорили.

Вся его работа – пышный провал, и у Аланда не уточнишь. Вебер почему-то в своих внутренних экранах ослеп, он стал плоским, выхолощенным устройством переигрывания музыки, пусть он всю душу в это вкладывал и играл хорошо, крах – значит крах, Аланд и не думал, что Вебер справится, но попробовать дал. Значит, и медитация его не имела смысла?

Он открыл глаза – по часам он проспал какие-то двадцать минут, но он хорошо помнил, что видел лицо Абеля, и Абель сказал ему очень ясно – сходи вечером в оперу, ничего завтра не делай, спи, валяйся, читай никчемные книги, забей голову ерундой. Вечером – в оперу, и будь что будет. Ты хотел отдохнуть.

Вебер сел в кресло, потом сполз на пол, пристраивая тело, болевшее, как от побоев, в медитацию, – он вроде бы сосредотачивался, настраивался вполне сносно, но опять видел Абеля, чувствовал, что Абель ему препятствует, что он категорично настроен на то, чтобы Вебер сегодня остановил свою бесполезную деятельность.

Вебер встал, долго лил на себя контрастную воду, пил чай на кухне, понимая, что даже ни о чем не думает, видит жену и Венцеля, видит только их, как ни перенастраивает себя на Альку, на концерт, на Алькин поцелуй и упавшие цветы. Почему-то все, что связано с Алькой, переворачивает душу, словно всего этого он уже лишился – страхи, и остается только Венцель, и рука жены на его руке.

Как-то удалось заснуть, и проснулся Вебер, когда солнце уже на картине неба изображало полдень, проснулся не потому, что выспался, а потому что кто-то настойчиво звонил в дверь. Вебер, придерживая больную голову рукой, чуть разгладил у зеркала лицо, повторил пару раз «сейчас», открыл и удивленно отступил вглубь квартиры – меньше всего он ожидал увидеть Анну-Марию.

– Ты спал?

– Голова болит, вчера переволновался.

– Про вчера потом поговорим.

Ничего хорошего эта головная боль не сулила, опять эти тиски и каленые иглы. Почему вчера все это случилось? Он спокойно работал, ропот, если и был, Вебер его подавлял. Он знал, что работал на пределе своих сил, почему же вчера Агнес все перечеркнула, свела к нулю? Она не от себя это говорила, Аланд недоволен им. А как понять Фердинанда? Сон мог быть именно сном, пустым сном, воплем подсознания и требованием тела о передышке. Концерт через три дня – редкий случай, день отдыха, чтобы остановить нехорошую боль в голове, у него есть. Анна-Мария зачем-то приехала, может, ее пригласить вечером в оперу? Что там идет, интересно?

Он вернулся на кухню, немного посвежевший под душем, даже шипение в голове стихло. Анна-Мария говорила про концерты, предложенные ей Ленцем, в том числе и концерты для двух фортепиано – ясно, что с Вебером. Это уже почти ничего не меняло, с Анной-Марией играть хорошо, Вебер кивал, со всем соглашаясь.

– Не знаешь, что сегодня в опере? – спросил он.

– Волшебная флейта. Ленц же вчера приглашал, говорил, хорошо поют.

– Сходим сегодня с тобой? Мне надо отвлечься.

– Почему ты вчера отказался? Ленц предлагал билеты.

– Кому предлагал?

– Всем. Ты никого не слышал, Аня спрашивала тебя – ты промолчал. Аня с Венцелем идут, мы их там встретим – они обрадуются.

Вебер каменно усмехнулся.

– Приятная встреча. Почему-то меня никто не пригласил, даже моя жена. И часто они с Венцелем ходят по театрам?

– Пару раз ездили – один раз с Агнес, один раз мы ездили втроем. А что?

– Ко мне не заехали…

– Мы ездили не в Берлин.

– Откуда он взялся, этот чертов Венцель?! – Вебер врезал рукою в стол.

– Рудольф, что с тобой? Не выдумывай, всё у всех на глазах.

– У меня – не на глазах.

– Рудольф, это нехорошо – то, что ты думаешь.

– Анна-Мария, это мне нехорошо, мне очень нехорошо. Я его убью, если он подойдет к моей жене, убью и никогда не пожалею об этом. Этот поганый заморыш… откуда он взялся??

– Это непонятная ревность, Рудольф, ты сам позвал его. Ты сам пригласил его играть, он работает по двенадцать часов в день за инструментом, у него нет времени на глупости. Он прибился к нам, он в полном восторге от тебя, он не может поступить так, как ты думаешь. Перестань немедленно, веди себя достойно.

– Но ты же не ездишь по театрам, ты спокойно ждешь, пока Вильгельм вернется. Зачем ей это надо?

– И я с ними ездила. Нет ничего особенного в том, что два культурных человека идут в театр. Мы все свои, нам приходится подставлять друг другу плечо.

– Мне его плечо не нужно, а ей – тем более. Тебе оно не нужно.

– Рудольф, когда-то мне тоже было это интересно, у нас у всех уже столько всего в жизни было, а у них еще ничего не было, им интересен театр, чужие страсти. Сам будь мудрее, ты старше, опытнее, ты много всего видел и перечувствовал в жизни. Но Моцарта мы с тобой тоже с удовольствием послушаем вечером, с ним даже у нас с тобой много связано очень и очень личного. Правда? Ты успокоился? Рудольф, посмотри на меня своим взглядом – своим, а не взглядом загнанного зверя.

– Да, Анна-Мария, да. Хорошо, давай, я вечером заеду за вами, поедем вместе. Я приведу свои мысли в порядок, я тебе обещаю, раз я устроил себе выходной…

– Туда съездишь, назад – это шесть часов, потом еще раз… Мы приедем. Лучше съезди со мной к Ленцу, надо обговорить детали, уточнить даты – без тебя этого не сделаешь. Ленц билеты нам организует, будем сидеть рядом.

– Но, если не рядом, я надеюсь, что ты сможешь посидеть с Венцелем?

– Конечно, Рудольф, ты будешь сидеть со своей женой, что ты как маленький, тебя как подменили. Ты вчера был так хорош на сцене, а вечером был уже несносен. Поедешь к Ленцу?

– Если нужно, то да.

– Рудольф, скажи мне честно, почему ты собрался сегодня вдруг в оперу? Вчера ты категорически не хотел туда идти.

– Вчера я не помню даже, что об этом вообще говорили.

– Почему ты решил пойти? Только честно, смотри мне в глаза.

– Мне приснился Фердинанд. Ни разу не снился, а тут – очень ясно. Он мне сказал – ничем сегодня не заниматься, а вечером непременно отправиться в оперу. И видишь, не зря.

– Тогда лучше не ходи, я схожу с ними, и я тебе обещаю, что потом мы заедем к тебе. Хорошо?

– Нет, я пойду.

– Рудольф, не нужно этого делать, ты знаешь Фердинанда, он втянет тебя опять в какую-нибудь историю, и ничем хорошим это не кончится.

– Когда-то ты была о Фердинанде другого мнения.

– Я и сейчас о нем очень высокого мнения, но мне не нравится твое состояние. Ты себя не контролируешь, Абель спровоцирует тебя – тебе станет легче, но какой ценой?

– Пусть так и будет. Это моя жена, я за нее отвечаю. Я понимаю, что с вашей точки зрения, ее не в чем упрекнуть, что она мне не изменяет, так и не надо до этого доводить. Я посмотрю сам, сам все увижу, и тогда будет понятно, есть о чем говорить или не о чем.

– Не о чем.

– С твоей – не о чем, а с моей – так уже караул кричи. Анна-Мария, это моя семья, я сам буду решать, что мне делать.

– Рудольф, я поеду к Ленцу, а ты сядь, приведи в порядок свои мысли… Ты знаешь, что делать.

– Нет, я поеду с тобой, завезу тебя домой, потом посижу. Перед спектаклем я заеду за тобой, раз уж за ними нельзя…

– Успокойся, у Ленца есть график твоих выступлений наверняка или дай мне свой, мы с Ленцем подумаем, что куда поставить… Рудольф, пожалуйста, послушайся меня. Не надо тебе идти в оперу, хочешь, я позвоню им и попрошу их тоже не ехать? Не надо никакой оперы, или ты иди, а мы не пойдем.

– Нет, пусть идет, как идет, я хочу для себя все решить. Они не поймут, с какой стати им отменять такое культурное событие, Анна-Мария, я обещаю тебе, что к вечеру я буду абсолютно спокоен. Я и сейчас почти успокоился, потому что самое плохое – это то, что я чувствую сейчас, и ничего не предпринимаю, что бы это остановить.

– Ты вбил себе в голову несусветную чушь, ты оскорбляешь своими мыслями свою жену. Ты упрямишься, и ты будешь долго расхлебывать то, что можешь сейчас натворить.

– Ты не понимаешь, на что посягнул этот грязный развратник…

– А полтора месяца назад ты говорил, что Клаус хороший парень, и он тебе очень нравился.

– Я не знал, что он такой негодяй.

– Видишь, ты говоришь, что хочешь разобраться, а сам уже все решил, и решил неправильно.

– Я сам во всем разберусь.

– Не во всем надо разбираться, лучше доверять полностью человеку, которого ты любишь. Ты усугубишь ситуацию сам, сделаешь хуже, ты доверял всем своим друзьям, не ревновал ко всем подряд, когда все с Аней бродили по театрам во время твоей медитации. Для нее Венцель – такой же твой друг, как Гейнц, Карл, Вильгельм…

– С чего бы это?

– Ты сам привел его, сам назвал его своим другом, он племянник Агнес, он наш, это все понимают.

– Я не понимаю. И ты, Анна-Мария, прекрасно знаешь, что Венцель – не Гейнц, не Вильгельм, это развязный консерваторский ублюдок, состоящий из похоти и богемных замашек.

– Ты слишком быстро и без оснований изменил о нем свое мнение, и сделал это именно тогда, когда Клаус отошел от своего круга и приблизился к нам.

– Если я не прав, то я это пойму, я не сумасшедший.

– Уже похож.

– Думай, как хочешь, поехали. Время идет – мы ни до чего не договоримся.

Разговор с Ленцем едва касался слуха Вебера, он на все кивал, видел, как они что-то вписывают в программы – потом можно посмотреть, не сейчас…

Дома он заговаривал и успокаивал себя, и медитация, как ему казалось, пошла ровно, спокойно. Он встал, собрался, он ни о чем не позволял себе думать, смотрел на часы и сам действовал, как механизм. Анна-Мария еще пыталась его отправить домой или хотя бы завести его в фойе, но он стоял у входа и смотрел на подъезжающие автомобили. Он сам помог выйти из машины жене, поприветствовал Клауса. Не глядя в глаза никому, отвечал на обыкновенные вопросы, вел жену под руку. Только Анечке время от времени он засматривался в глаза, пытаясь вычитать ответ на свой вопрос. Анна-Мария села с Анечкой рядом, но Венцель тут же попросил Анну-Марию с ним поменяться и сел по другую руку Анечки, продолжая без умолку обсуждать какие-то театральные новости. Вебер чувствовал на себе вопросительный взгляд жены, крепко держал ее руку в своей и молчал непроходимо.

Отыграли увертюру, пели хорошо, но Аня постоянно чувствовал на себе взгляд Вебера. Венцель с удовольствием глядел на сцену и, не отводя от сцены взгляда, время от времени что-то шепотом комментировал Анечке, иногда склоняясь к самому ее уху, касаясь щекой ее волос. Вебер за спиной у Ани тронул Венцеля и, поймав его вопросительный взгляд, указал ему на выход. Венцель удивленно пожал плечами, кивнул на сцену, но Вебер, не обращая внимания на его немой вопрос, поднялся, шепнул Ане, что сейчас вернется, и направился к выходу. Венцель, все пожимая плечами, пошел следом.

– Ты что, Рудольф, не мог антракта дождаться? Что ты хотел?

Если бы Вебер мог ему ответить. То, как Венцель естественно, непринужденно касался щекой Анечкиных волос, – душило Вебера, и то, как она спокойно, как само собой разумеющееся, это воспринимала, было концом света. Он заставлял себя делать по коридору медленные шаги, заставлял себя медленно и спокойно дышать, но внутри только нарастала волна холодного, спокойного гнева.

– Ты меня помолчать вызвал? Вебер, я вообще-то хотел послушать оперу, а не твое молчание, я пошел в зал, если это все.

– Почему ты пришел сюда с моей женой?

– Но ты же вчера ты не захотел идти, хорошо, что пришел, Аня очень хотела пойти с тобой, мы не знали, что ты передумаешь.

– Мы? Венцель, давай ты уйдешь и больше никогда в жизни никуда с моей женой ходить не будешь, разойдемся с миром.

– Я что-то сделал не так? Ты занят, но ей тоже хочется что-то увидеть, нам с ней интересно. Не так много женщин, Вебер, которые так разбираются в музыке.

– Уезжай отсюда сразу, не заходя больше в зал.

– Рудольф, ты что, ревнуешь? Но ты сейчас просто смешон, я тебя уважаю как музыканта, ты мне симпатичен как человек, но ты все более делаешься странным, с тобой невозможно разговаривать, ты никого не слышишь, ты весь в себе. А вокруг живые люди. И я не обязан тебе подчиняться, Аню я еще должен отвезти домой.

– Я сам ее отвезу, уйди.

– Вебер, у тебя даже взгляд ненормальный. Шел бы ты выспался, тебе эта опера не нужна.

Венцель шагнул к дверям зала, рука Вебера развернула его на месте – и Венцель полетел навзничь. Вебер сложил руки за спиной, он знал, что одного удара Венцелю хватит. За спиною забегали работники театра, Вебер стоял неподвижно, спокойно глядя на Венцеля, замершего на полу. Как он и думал, никакое раскаянье его не мучило. Над Венцелем склонялись то один, то другой, осуждающе, как на изувера, оборачивались на Вебера. Он продолжал стоять неподвижно. Ясно, что сейчас прибежит полиция. Он и не собирается сопротивляться. Венцеля, скорее всего, он убил наповал. Там и убивать нечего – рука сама ударила только вполсилы. Он хотел, чтобы полиция пришла скорее, чтобы его увели отсюда. Но дверь зала отворилась, появилась сначала Анна-Мария, следом Аня. Обе странно посмотрели на него и склонились над Венцелем. Анна-Мария пыталась привести Венцеля в чувство, Аня без конца оборачивалась на Вебера, и взгляд ее наполнялся осуждением. Он понимал, что она его не простит, смотрел на нее неотступно, понимая, что своей рукой убил вовсе не Венцеля, а ее любовь к себе.


Венцель со стоном зашевелился на полу, подошли полицейские, Вебер равнодушно подставил руки наручникам. Аня на Вебера больше не оборачивалась, зато Анна-Мария подошла к Веберу, поздоровалась с полицейскими, но смотрела Веберу в глаза.

– Что ты наделал?

– Я сделал то, что должен был сделать. Я не раскаиваюсь, – сказал Вебер, понимая, что уже врет.

– Раскаиваешься. Ты думаешь, она простит тебя?

Он промолчал, потому что самое страшное Анна-Мария уже произнесла.

– О ней и о сыне ты, как всегда, не подумал? Ты ужасно ударил Клауса.

– Я и думал о них. Надо было сильнее.

– Фердинанд тебя об этом не просил.

– Он ни о чем меня не просил.

– Что ты наделал, Вебер? Куда вы его поведете? Я подойду в участок, надо оказать помощь пострадавшему, – заговорила она с полицейскими.

– Ты можешь не беспокоиться обо мне, занимайтесь своим дорогим Венцелем, если меня отпустят, я его добью, так что не спешите меня вызволять.

– Он не в себе, – сказала Анна-Мария полицейским.


– …Где этот псих?..

Вебер различил в стонах Венцеля членораздельную речь.

– Видишь, он уже очнулся.

– Вебер, ты точно псих!.. – шептал Венцель, пытаясь сесть. – Да отпустите вы его… Какая ты скотина, Вебер… – он опять повалился на пол, морщась от разрывной головной боли.

– Видишь, Анна-Мария, он еще и благородный человек, чего обо мне не скажешь. Идемте, – Вебер пошел к выходу, приглашая за собой полицейских.

Он еще пару раз оглянулся, ждал от Анечки хотя бы взгляда, но она не оглянулась. Ни на какие вопросы в участке он не отвечал, не слышал, о чем его спрашивают. Вроде бы гнева в нем было достаточно, и все-таки спасовал, словно кто удержал его руку.

Странный кабинет, странные люди, гул в голове, ощущение, что от груди оторвали кусок – все горит, саднит нестерпимой болью. Все это тянулось уже целую вечность. Появлялась Анна-Мария, что-то говорила, он не слушал, гул в голове нарастал. Откуда-то взялся Гаусгоффер – времени сколько? За полночь. Клеменс с ним, тормошат Вебера, трогают лицо, веки, которые Веберу наконец удалось смежить. Привалился к стене, конца не будет. Стоит закрыть глаза – видит Абеля, все тем же – в темном плаще, с тростью, с его спокойно-зовущей улыбкой, прогуливающегося по небесам. Что было делать, Фердинанд? Ты видел, как он щекой касался ее волос, касался губами мочки ее уха? Как все это было стерпеть? Вебер пытался расслабить тело, уйти, ему незачем возвращаться.

Она не пришла, не оглянулась.

Вебер вынырнул еще раз, различив голос Венцеля. Тот твердил, что ничего он не будет писать, что Вебер переиграл себе мозги, Вебер полный дурак, его надо лечить, а не сажать. Голова у Венцеля замотана, под руки поддерживают Клеменс, Анна-Мария. А он тоном праведника доказывает невиновность Вебера. Жаль, что Аня не видит, какой Клаус благородный. А может, видит? Вебер с трудом обвел комнату взглядом – так и есть, она сидит у дверей, плачет, на Вебера так и не смотрит. А он снова смотрит на нее, не отводя взгляда. Неужели так и не взглянет на него? Он смотрел и смотрел. Голоса прекратились, наступило забвение.

Вебера заставляют встать, куда-то повели, сняли наручники, Клеменс и Гаусгоффер сажают его в машину.

– Ну, ты герой, Вебер. Ладно еще, этот молокосос оказался нормальным парнем. К жене что ли приревновал? – говорил Гаусгоффер. – Ты и не служишь у меня, а никакого покоя. Все, дорогой, ты и тут отыгрался. Куда его везти, Клеменс? Он не в себе.

– Домой к нему, я у него посижу, посторожу, пока не опомнится. У него дома интересная аптека, давно хочу еще раз взглянуть. Поможете мне его уколоть, а то я с ним не справлюсь – и мне надает, зря наручники сняли.

– Меня отпустили?

– Отпустили, отпустили. Придется тебя опять в Академию забирать, а то за тобой не уследишь. Повезли его к нам, Клеменс, свяжем его, пока не остынет, и в подвале ему хороший карцер организуем, – Гаусгоффер пытался шутить.

– Как вы узнали?

– Агнес позвонила, ей я не могу отказать, да и Аланд просил – если что… Кто ты такой, Вебер, объясни, что мне за дело до тебя? А я ведь тебя на поруки взял.

– Агнес там не было, – мысль Вебера отставала от речей Гаусгоффера

– Думаю, скоро появится, и я ей помогу тебя взгреть. К кровати привяжу, Отелло чертов, и ремнем, пока ревность не выбью. Ишь какой! Ты ж ему мозги едва не выбил, ты не видел, что там бить нечего? Офицер Аланда бьет какого-то музыкантишку. Вебер, ты на себя посмотри, как ты мог подумать, что твоя жена тебя променяет на этого зародыша?

– Не говорите со мной.

– Это ты помалкивай, ты пока до генерала не дослужился и даже права совещательного голоса не имеешь, не то, что мне указания раздавать.

– Как сердце, Вебер? – спросил Клеменс.

Вебер странно взглянул на него – словно у него еще было сердце. Вебер отвернулся, прикрыл глаза. Абеля не было – черная точка удалялась на горизонте. Если Клеменс что-то уколет, то уйти может и не получиться. Нужно как-то собраться, больше ничего не остается.

«Это папа. Это мой папа». Алькин лепет. Ненужные картины его прежнего счастья. Ощущение невесомого прикосновения ее волос к его щеке. Это все, что от него осталось. За это он дал бы не только зародышу Венцелю, дал бы всему миру, если бы мир попытался их отнять. Сам все выбил у себя из рук. Абель не понял его или понял? Он пришел и ушел. Он оглядывался, улыбался.


– Остановите машину! Давайте его на землю!..У него замерло сердце.

Его тело как безвольную тряпку расстелили прямо на обочине шоссе, тормошили, били в грудь. Он все видел со стороны, это жалкое тело больше ему не нужно. Он проведает сына, он виноват перед ним, в чем – не может понять. Он делал все, что он мог, он так их любил, и все вышло опять плохо. Если бы он мог, не оглядываясь, уйти, если бы ему не нужно было видеть и чувствовать сына, не нужен был его лепет, не нужна была больше его самого любовь, ушел бы и не оглянулся. А он все оборачивается, его зовут, и он тянется к голосам, потому что там он все оставил, там свет, а тут холод и тьма. Нет никакого Абеля, все это сны. Ему не нужно туда, нужно вернуться, потому что он видит, что его сын не спит, а карабкается в кресло, чтобы занять излюбленную позу у окна. Он ждет, он не знает, что Вебер преступник, дурак, сумасшедший, что он все потерял. Надо вернуться – что бы там ни было. Пусть его никто на земле не простит, но пока сын его мал, он, как Вебер, умеет любить без прощения.

Вспыхнули яркие оранжевые облака, опять рядом Абель, молчит, улыбается, и молча зовет за собой. Вебер собирается из какого-то облака, становясь вновь собой, тоже как-то движется. Абель идет быстрее и исчезает. Простор необъятный, грудь задышала, в груди застучал чуть сбившийся метроном. Вебер, как в детстве, стоит и пытается постигнуть этот простор всем своим существом, жадно вбирает его в себя с каждым вдохом. Какая-то череда картин, как в калейдоскопе.

Так себя, наверное, чувствует атом, затерянный в вакууме. Вебер видит одновременно громадные пласты облаков вокруг, и почти сладострастное выражение на лице Клеменса. Вебер сам не понял, как выбил у Клеменса из рук шприц, срезал, как ножом: половина шприца у Клеменса – половина отлетела к стене. Не надо в него ничего вводить, сердце само забилось. Вебер отворачивается к стене, только б оставили в покое.

– Опять воюет. Да угомонишься ты, Вебер? Что тебе не уняться?

Гаусгоффер здесь? Вроде бы бранится. Клеменс любуется разложенным перед ним на столике врачебным арсеналом, довольный, что Вебера вытянул с того света, пусть думает, что это сделал он.

Пока разберутся, лучше вернуться в свои просторы. Там никого не встретишь, никто ни о чем не спросит, наверное, не спросит. Или пока не спросит? Потом может быть. Тысячу лет простоит он в облаках – в полном недоумении от всего, что с ним произошло. Словно ничего не было – с чего начал, тем и закончил. Душе его нужно развернуться, зачем – этого нельзя объяснить, но как лицо его само тянется за ускользающим воздухом, так душа его тянется к облакам.

Глава 70. Сумерки

Вебер открыл глаза и не сразу понял, где он находится. Что-то знакомое. Это место его первой длительной медитации. Значит, он в Корпусе. Кто-то вернул его сюда.

Тело слабое, но вполне послушное. Вебер долго слезал с кровати, пытался поводить плечами, упереться ногами в пол – даже непонятно, чувствует он себя или нет, – тело как чужое, но команды выполняет. Руки-ноги шевелятся, в своем уме, жив – и ладно. Вебер медленно обошел комнаты – никого. В зале, где был орган, – пустой порт, нет клавесина, рояля, полки, где стояли ноты, тоже пусты. На журнальном столике графин с водой и какая-то деревянная, незнакомая чашка с хлебом. Хлеб засохший, но поесть бы немного не помешало. Взял хлеб, во рту сухо. Графин неподъемно тяжелый, налил себе в стакан воды и приступил к своей неторопливой трапезе. Вроде, голоден, пить тоже очень хотелось, но пока мял кусочек во рту, сделал несколько глотков воды, понял, что сыт и жажду утолил. Шевелиться не хочется, ни о чем не думается. Тихо, и в нем самом глубокая тишина. Тишина – единственное, что ему сейчас созвучно.

Пошел туда, где очнулся, вытянул на постели тело. Видел по пути себя в зеркало: волосы, как чужие, отросли? Лицо худое и тоже, будто ему не принадлежит.

Сел на пол, попробовал подобрать ноги, хребет бы удержать, словно в десяти местах перебитый, так и тянет согнуться или сложиться гармошкой, пустота внутри и снаружи. Нужно заставить себя распрямиться, он спину прямит, а она ломается, вытянулся на полу и сразу почувствовал тянущий холод – был июль, холод неестественный.

Если бы Аланд вернулся, в глаза бы посмотрел, и стало бы легче. Жизнь в теле есть, но с этой жизнью никакой связи. Что его ждёт? Он станет призраком? Маленькие видят призраков. Он будет бродить у того окна, в которое выглядывает его сын. Потом сын повзрослеет и тоже перестанет его замечать, и тогда он рассыплется, призрак его сделается ни к чему. Ей он ничем докучать не будет. Наверное, ночи не спит, выхаживает своего битого Венцеля, а тот лежит героем и удивляется глупости Вебера.

Никогда не войду к ним, пусть делают, что хотят.

Почему так, Аланд? Я должен был смолчать? А ты сам бы смолчал – если бы какой-то пижон так склонился к твоей жене? Ты сам бы не стерпел и не посмотрел, что этот заморыш не выучился драться. Раз он возомнил себя мужчиной, по-мужски пусть и отвечает.

Силы кончаются, Вебер поднялся, пошел туда, где хлеб, вода. Хотел перенести всё к постели, уронил сначала графин – вода по полу, графин вдребезги, и чашку выронил, а чашке хоть бы что – не разбилась. Не с пола же собирать, главное заснуть, тогда силы уйдут во сне. Двадцать семь лет за жизнь цеплялся, и все вдруг выпустил из рук. Идет обратно, лег лицом к стене, куда ни повернись – всюду стена.

«Сыну потом скажут, что я был странный, и потому меня не стало. У Тебя, Господи, есть другие, лишенные странности, понятные хотя бы самим себе, хорошие люди. Они ведут правильные разговоры, поступают разумно, объяснимо, понятно. Но они не расскажут сыну, что счастье у них тоже обыкновенное, как их разговоры, и маленькое, как их чувства. Они никогда не испытывают таких потерь потому что, чтобы потерять огромное счастье, его надо иметь. Мой сын будет обворован и в счастье, и в несчастье. Может быть, самыми таинственными в его жизни будут встречи с призраком, серой тенью в предрассветном сумраке, и это хоть как-то нарушит проклятую обыденность его жизни, ее нормальность, ее бег по кругу. Норма их жизни в непроходимой бессмыслице и отсутствии всего большого и настоящего – того, что не прерывается смертью».

Сил нет, ясно, что он и сотой части пути не пройдет, тело опадет, а он двинется дальше, продолжит свой путь и все-таки к сыну придет. Его любовь никуда не делась, меньше не стала, он все равно понимает, что он по-настоящему счастлив. То, что он потерял, живет в нем, его нет, но то, что в нем было, осталось. Тело может распасться, а любовь – никогда.

Вебер открыл встроенный в стену шкаф – там только шинель, она тяжелая, еле натянул на себя, тогда уж придется натягивать и сапоги, давно уже не «скороходы», а кажется, что они тяжелее, чем были в разгар его «скороходных» тренировок.

Надо направить себя вверх, будто берешь себя за волосы, как барон Мюнхгаузен, над собою повиснуть – тогда сделаешь шаг и все отмеренные тебе шаги. Заперта ли дверь? Нажал до упора ручку вниз – открыто. Сразу пахнуло настоящим холодом, запах – мороза. Вышел на улицу, зачерпнул снег. Тот же плац, те же корпуса, все, как было.

В кузнице Гейнца высоко стучал молоточек о наковальню, затих.

Сумерки. То ли светает, то ли темнеет, на небе ни просвета, затянуто – как замуровано, сплошными серыми облаками.

Дверь кузницы распахнулась, появился Гейнц – Вебера увидел, на лице улыбка, руки распахнул, побежал, обнял осторожно.

– Ну, наконец-то! Я думал ты лет на триста ушел в спячку! Что ты от меня отворачиваешься? Дай обниму, что осталось… Пойдем, сначала чаю выпьем, успеешь навоеваться! Можешь не упираться, а то под мышкой унесу…

Гейнц есть Гейнц, его голос всегда возвращает к жизни.

– Почему снег?

– Потому что январь.

– Почему январь? Было лето…

– Потому что полгода, фенрих. Я уже привыкать начал. Дышишь иногда – и слава Богу, больше уже никто не просит.

– Почему я живой?

– Тебя бы расспросить, я не специалист. Специалисты в отъезде, сам понимаешь. Ко мне пошли, Вебер, домой я тебя пока не пущу, страшный ты.

– Агнес тоже уехала?

– Нет, мы с ней тебя и пеленали. Венцель твой здесь по соседству с тобой тоже Богу душу отдавал, с ним обошлось, и с тобой, думаю, обойдется, давай дальше без героизма.

Он посадил Вебера поближе к огню, снял с горна ковш, заменявший ему чайник, всыпал заварки, прикрыл.

– Вебер, там не было ничего. Венцель, может, и дурак, но ты не умнее. Твоя жена тут была не причем. Твой сын очень болел, так нельзя, мне прямо дохлому тебе хотелось по роже дать, пока Альберт валялся в жару три недели. Ты умирал – и он умирал. Ты думаешь, только ты к нему привязан, он к тебе тоже привязан намертво. Каково было Ане – я молчу, и за что ты всем это устроил? Она тебя любит, пока ты так занят, мы все старались ее отвлечь. А что было в твоей голове? На сына сходи посмотри, вот уж кто в мальчика Кая превратился, смотреть не могу – «папа, папа». А что ему вместо папы предъявишь? С твоим щенком – даже на горшок. В себя приходи – и пойдешь домой, хватит уже. Агнес ни на что не похожа, в госпиталь устроилась, потому что тебя надо чем-то выхаживать. Как тебя кормили – я и смотреть не пытался, она все одна. Аню не пускала, потому что это нельзя было видеть. Попробуй немного поесть, сыр и хлеб, я гостей не ждал. Удивился, что Агнес с утра трубки убрала, она время от времени их меняла – думал, что за новыми поехала, она-то знает, что ты воскрес, это я ничего не чувствую и не понимаю. Сейчас, чай чуть остынет…

– Я там графин разбил и хлеб весь просыпал…

– Какой еще графин? Ты что, не в себе?

– Там стоял графин, я попил, но графин не удержал, и хлеб в деревянной чашке уронил, надо бы там прибрать, а то стекла, вода…

– Какой графин, Вебер? У тебя и через трубки не сразу пошло. Тебя с того света достали, ты не понимаешь? Не было там ничего. Я заходил час назад.

– Там органа нет.

– Потому что он у тебя дома.

– Дома? Мне дворец построили?

– Именно. А ты тут черт знает чем занимался. Дом твой за корпусом Аланда, и дома Абеля, Коха тоже. Венцелю у нас с тобой наверху, где раньше закрытые комнаты были, я туда не ходил никогда. Аланд давно ему сделал комнаты, видимо, сразу его к нам планировал… Аланд всех тут собрать решил, дворцы поставил, а ты? Только себе ничего не отстроил, даже лаборатории Абеля снова восстановил, у самого так две комнаты и остались, им с Агнес хватит.

Вебер медленно отпивал чай, в тело пошло тепло, смотрел на огонь.

– Гейнц, пойдем все-таки уберем стекла с пола. Агнес придет – неудобно…

– Хорошо, сходим, но там нет ничего, Вебер. Опять что ли у Бенедикто гулял?

– Я не видел его. Я ничего не помню, это было как смерть, мне еще не по себе. Ты начал играть?

– Приходится… Клавесин Венцелю почти доделал, пишу, читаю лекции – слава Богу, их не много, с Венцелем приходится много заниматься. Его на другой день после всей вашей заварухи инсульт разбил, он психовал из-за тебя. Как ты мог вообще такое подумать о нем, о своей жене. Хорошо, Гаусгоффер тебя на поруки взял, тебя сразу отпустили, там бы ты в ту же ночь Богу душу отдал. Если бы Венцель не нервничал, все бы обошлось, а его до небес взвинчивало, насколько он не мог тебя понять. Двадцать два года – инсульт. У него рука была парализована, ногу за собой месяц еще волочил. Ты такой молодец, фенрих, что и рассказать нельзя. Агнес его привела в порядок, только рука быстро не восстанавливается. Играет, но ему пришлось поработать, чтобы до прежнего уровня дойти. Его бы в медитацию засадить, а он как черт ладана всего этого боится. Скорей бы Аланд вернулся. Он бы его собрал и тебя бы взгрел, дурака, как следует.

– Так все здесь?

– Здесь. Квартиры продали.

– И Аланда? У него же был там его дом…

– Фантики это все, его дом – это Агнес. Они это понимают. Тебе нужен дом – тебе его отстроили, лишь бы тебе это помогло, а им ничего не нужно. Тебя надо было на что-то выхаживать, Венцеля, строить, гасить неустойки. Аланда нет – и все посыпалось. Я все зову его, только я по-вашему не умею, давно бы приехал, если бы он меня слышал. Анна-Мария с Агнес все это как-то улаживают, я вертелся, с работой, с тобой, с Венцелем, с Алькой. Честно говоря, за женой твоей тоже приходилось приглядывать – из нее как душу вынули.

– Пойдем, Гейнц. Надо убрать…

Гейнц махнул рукой. В подвал спустились – как ничего не было, ни битого стекла, ни воды на полу, никакой деревянной чашки.

– Говорю тебе, Вебер, ты еще не вернулся. Как ты будешь перед своими оправдываться – не знаю. Отогрей своих, они настрадались. Никому ничего объяснять не надо, никто не спросит. В глаза мне смотри, не ворочай мордой, ты во всем виноват, ты – и больше никто. Только за то, что ты жив, тебе все всё простили, уходить никто тебе права не давал, за свою любовь нужно отвечать. Не кулаком, Вебер, – это был не тот случай. Может, и кулаком придется – никто не знает, но сейчас ты сам своей любви не поверил. Ты не поверил, а тебя все равно любят, ты понимаешь это?

– Да, Гейнц. Я понимаю.

– Надо верить, в этом вся суть, любить время от времени – мудрости не надо. Аланд всегда говорил, что мы предатели. Мы все время его предавали своим неверием, и в твоей любви так случилось. У своего сына любить поучись – в нем нет сомнения, он любит и все, его не переубедишь. Ему все равно, что ты натворил, куда ты ушел, жив ты или мертв – на его любовь к тебе это никак не влияет.

Вебер прислонил голову к плечу Гейнца, как хорошо, что он рядом. Он говорит и словно гниль из души иссекает. Гейнц как изменился – таким он не был.

– Все изменились, фенрих, всех перечистило – до скелета. Заново обрастать нужно, чтоб самим себя не пугаться. Посмотри мне в глаза. Ладно, волком не смотришь. И запомни, дурак, если ты не можешь это мозгами понять, что ты любишь жену – она любит тебя, ты любишь Венцеля, потому что он тоже тебя любит и был благодарен тебе за твою человечность. Перед Агнес и Анной-Марией – ты вечный должник, потому что они тоже любят тебя и сделали для тебя все.

– А ты?

– Что я? Я соседний палец с той же ладони – куда ты, туда и я. Можно в любви не клясться – по тебе молотком ударило, я поджался. Тебя прямит – и я выпрямляюсь, близко расположены, по соседству. Средний и безымянный – самая жесткая связка. Идем, поумирал и хватит, теперь живым в глаза посмотреть придется. Не знаю, что легче.

Совсем рассвело, все-таки это был рассвет. За корпусом Аланда Вебер увидел три дома.

– Вот этот твой, – сказал Гейнц. – Из-за органа выше остальных, орган в гостиной, а по бокам флигелями жилые комнаты, у вас там хорошо. У Абеля с Кохом попроще. Это ты у нас принц заморский, у тебя там концертный зал – играй на здоровье. Руки в порядке?

– По-моему, да, только я еще весь как из глины вылеплен.

– Сказал бы я, из чего ты вылеплен. Иди, иди, не останавливайся, сдам тебя жене – пусть с тобой делает, что хочет, много не будет.

Гейнц открыл дверь, подтолкнул Вебера в спину.

– Аня! Анечка, это я тут ни свет ни заря… Привел тебе твоего… отлупи его хорошенько. Привет, Альбертик, здравствуй, моя радость. Иди ко мне скорее, мой золотой… Вот он, твой папа, никуда не делся. Я тебе сейчас отвернусь, Вебер!.. Пошли со мной в кузницу, Альберт, приехал твой папа, так что пошли, а то у меня горн остынет. Поцелуешь его? Целуй. Мы пошли, а вы тут договаривайтесь. Правда, Аня, побей его, ничего лучше не придумаешь.

Гейнц накинул на Альку пальто, нахлобучил ему шапку, прямо у себя на руке ловко обул его. Аня уткнулась в Гейнца, он выразительно пожал плечами, осторожно обнял и ее.

– Ладно тебе, Анечка, все обошлось. Сейчас он еще и мне мозги выбьет, кто его знает, как он твою радость поймет… Вебер, может, ты сам обнимешь свою жену? Или уж потом без свободных интерпретаций… Прости, Анечка, что я его таким пригнал… шинель поверх кальсон, я даже не обратил внимания… Смотри-ка, Анечка, по-моему, ему даже стыдно…

Гейнц осторожно подвигал Аню к Веберу.

– Вебер, ты до женитьбы смелее был, бери инициативу, кайся, как хочешь, а мы пошли, да, Альбертик?

Алька от удивления уже не только пальцы, а полкулака запихнул себе в рот и огромными глазами смотрел на всех по очереди. Перемены в их лицах ввели Вебера в оцепенение. Аня сама взяла его за щеки, поцеловала его, а он так и стоял истуканом. Гейнц ушел с Алькой на руках.

Она, держа его оцепеневшие плечи, вела его внутрь комнат, словно вся неброская роскошь квартиры Аланда переместилась сюда, и сама себя превзошла. Рояль Аланда. Клавесин Гейнца. Кажется, те же стулья, что стояли в доме Аланда, стеллажи, море книг, нотные переплеты, шторы, овальный стол – все оттуда. Трех с половиной метровый орган, порт с искусной лепниной, глубокие кресла, просторный письменный стол из домашнего кабинета Аланда, письменный прибор на столе, ничего лишнего – и во всем столько заботы, тепла, любви, столько покоя и уюта.

Аня провела его в спальную, пыталась уложить, он, как восковой, подчинялся и всматривался в ее глаза. Она все плачет, и в то же время ее глаза наполнены счастливым испугом, словно не верит, что все происходит на самом деле, не знает, чем ему услужить, пытается укрыть его, приласкать – и все это мешает ей просто сесть рядом. Он будто лишен права голоса, даже за руку взять ее не смеет.

Слава Богу, дом наводняется голосами, шагами – появляется Агнес, с ней Венцель, Анна-Мария. Агнес садится рядом, открывает грудь Вебера, высматривает его сердце, чуть мнет живот. Анна-Мария стоит рядом с ней, Агнес ей говорит, что делать. И Вебер вдруг впервые ловит себя на мысли, что Агнес моложе Анны-Марии, Абеля, но так они все привыкли, что она и Аланд – одно, что она старшая, если нет его, а она совсем молодая, невероятно сильная женщина, и они все почему-то мнят себя ее детьми, ждут ее указаний. Она устала, тени легли на ее лицо. Вебер взял ее руку, как он ей благодарен, высказать невозможно. Она треплет его волосы, что-то утешающее говорит, повторяет, что «всё хорошо», и силы оставляют Вебера.

Анна-Мария поит его, Венцель вышел – вернулся, словно всю жизнь занимался медициной, даже лекарство в шприц сам набирает. На Вебера смотрит открыто, просто, словно ничего не произошло между ними, иногда мелькает вопрос – так ли это и для Вебера. Вебер хотел бы посмотреть ему в глаза, но отворачивается от острого чувства стыда перед ним, перед каждым из них. Он был так уверен, что прав, а оказалось, что не прав, и его неправота, изменившая их лица, награждена их неизменной любовью к нему – и правому, и неправому. Он вернулся не в камеру, как должен был вернуться преступник, едва не убийца, а в дом, о котором не смел мечтать, понимая, что не достоин такого великолепного дома.

Он боролся со слабостью в теле, Агнес повторяла, что он должен уснуть, а ему не хотелось, чтобы сознание его нарушалось даже самым поверхностным сном, он хотел всех их видеть, смотреть на них, слышать их голоса. Чувствовал, как преступна его болезнь, его слабость, и не мог себя простить.

Сон одолевал его, голоса сместились в другую часть дома, Аня сидела рядом, гладила его лоб, он держал ее за руку и не отпускал. Если смертельный сон поглотит его снова? Если все повторится?

Аня молчит, иногда смахивает слезы, нечего сказать.


Вебер задремал, и тут же проснулся в испуге – ему показалось, что тело его лишилось подвижности. Он потянул на себя руку – и не смог ее сдвинуть с места, попробовал приподняться и понял, что тело не отвечает его приказам.

Аня сидела рядом, видела его беспокойство.

– Аня, что со мной? – прошептал он в ужасе, не прекращая попыток пошевелиться. Ничего не выходило.

Пришла Агнес, его поворачивали, растирали, пытались приподнять, он чувствовал каждое их прикосновение, но сам не мог даже с боку на бок повернуться без посторонней помощи. Как он выбрался из подвала, дошел до Гейнца, пришел домой, как случилось, что его тело снова отказало ему, руку к лицу не подтянуть.


Все время кто-то при нем, обычно Анечка, но если она чем-то занята по дому или с Альбертом, приходит кто-то другой. Чаще всего это Венцель. Кроме Агнес, он один умеет колоть уколы. Чтобы ворочать Вебера, сила нужна мужская, приходится принимать его помощь, и, как ни странно, это легко, потому что он умудряется постоянно болтать, не акцентируя внимания на беспомощности положения Вебера. Так же непринужденно болтает с Анечкой, с Алькой, который тоже постоянно вертится около Вебера, и все время за ухо таскает за собой уже изрядно затертого щенка. Кто бы его, Вебера, взял так за ухо и проволок пару раз по сверкающему паркету его волшебного дома за все его мысли, поступки, за его неверие. Алька укладывает щенка рядом с Вебером, это повод не уходить отсюда и вернуться сюда, даже если «к папе нельзя».

Время тянется. Руки и ноги как тряпки, в теле что-то не так, и это состояние не проходит. Гейнц то читает лекции, то мотается по гастролям, часто с Анной-Марией, иногда с Венцелем, в доме Вебера музыка не звучит.

Агнес такая же усталая, до чего ее улыбка напоминает улыбку Абеля. Утром уезжает в госпиталь, перед этим долго разминает, растирает непослушное тело Вебера. Венцель, если не на концерте, смотрит, пытается повторять то, что делает она. Про Школу музыки говорит неохотно и мало, а вот если они лечат Вебера, если Агнес берет его с собой в госпиталь, голос его оживляется.

Никто не говорит, кончится ли для Вебера его болезненное заточение выздоровлением или он приговорен. Сам не спрашивает, потому что боится ответа. Даже в шестнадцать лет с перебитым хребтом – была надежда, потому что все было понятно, а тут ничего непонятно.

Мысли все тяжелее. За окном уже ранние рассветы, темнеет не рано, раскрыты шторы, видно, что из ветвей пробивается листва. Прошло несколько месяцев. Дни он не считает, потому что давным-давно сбился со счета. Если бы он понял, что с ним, он бы это преодолел, а он не понимает. Был бы парализован – это было бы сразу, если бы что-то погибло в мозгу – это тоже проявилось бы сразу. Но он так хорошо помнил деревянную чашу, снег, огонь в горне кузницы Гейнца, помнит, как он шел, тело все это помнит. Потом вдруг оцепенение в коридоре, шествие по дому на деревянных ногах, его восковое тело, гнущееся только по приказу анечкиной руки, помнит, как сжал ее руку, миг забвения – и сила ушла.

Сейчас он почти не спит, оттого время и тянется в несколько раз дольше, одни эти ночи чего стоят. Анечка спит около него, свернувшись под пледом, по сто раз за ночь просыпается, помогает ему повернуться, улечься. Он смотрит на нее, смотрит и молчит, гонит мысли о том, что не имеет права ломать ее жизнь, если так все останется… И не дает себе думать дальше.

Глава 71. Посетители

Вебер был удивлен, когда Анечка в смятении вбежала в комнату, стала приподнимать подушки, спешно причесывать Вебера, уносить из комнаты лишнее, распахивать окна – к Веберу ехал Гаусгоффер.

– Зачем?

– Я не знаю, Агнес позвонила, сказала, что он едет, кажется, с кем-то еще.

– С Клеменсом?

– Да.

Гаусгоффер вошел истинным генералом, расположился в кресле, поблагодарил Анечку за поданный кофе, кивнул Клеменсу на кресло рядом и попросил Аню оставить их ненадолго.

– Что, Вебер? Хорошо устроился? Не понимаю, кто кого тогда ударил. Твой Венцель бегает, а лежишь почему-то ты. У него был инсульт, а ты парализован, тебе не кажется странным такое распределение ролей?

– Я не знаю, господин генерал, я не понимаю, что со мной.

– Что-то Аланд и ваш хваленый доктор Абель не торопятся тебе помочь.

– Я про тебя почему-то вспомнил, и пришел к выводу, что если бы они могли тебе помочь, они бы давно приехали. А если они не едут, то либо дело твое дрянь, либо ты симулянт, я хорошо знаю, что Аланд на вас помешан, он бы тебя не оставил будь ты по-настоящему в беде. Скажи мне, чем ты целые дни занимаешься?

– Я ничем не могу заниматься, я не понимаю, что со мной, только эти бесконечные мысли…

– О чем ты думаешь, Вебер? Клеменс, посмотри его. Что с ним?

– …Мышцы в порядке. Вебер, вы чувствуете уколы?

– Да.

– Так что ты, спрашивается, лежишь? – Гаусгоффер развел руками, он вел себя непонятно.

– Мне руки не поднять, я словно забыл, как это делается… Господин генерал, если бы я мог… Я пытаюсь – ничего не выходит.

– Все понятно, Вебер. Лежи, належишься, позвони мне, играть, надеюсь, ты разучился. Цифры хоть не забыл?

– Зачем вы так говорите? Зачем вы приехали?!

– Напомнили мне про тебя, дурака, я снов не вижу, а тут приснился Аланд – где-то мы с ним, как в молодости, ночуем в джунглях у костра, и он мне про тебя говорит, сходи, пни его с постели, а то, и правда, ходить разучится. Может, попробуем, Клеменс? Не будешь возражать, Вебер, если я выполню просьбу твоего генерала?

– Что вы делаете?!

Гаусгоффер под мышки потянул Вебера с постели.

– Хуже не будет, Вебер, ты не переживай, повалишься, поднимем. Упирайся ногами, сейчас отпущу. Тяжелый, как бронепоезд. Стой, тебе говорят. Я сейчас, как мессия, тебе матрасом по башке, и иди, куда хочется.

– Господин генерал! Перестаньте!

– Клеменс, подстрахуй, я его отпускаю.

– Да подождите же вы… Я не могу упереться! Я же не стою.

– А ты стой.

– У меня голова кружится…

– Сейчас кофейку попьешь, когда до кресла доползешь. Отпускаю, Вебер. Я серьезно тебе говорю, стой. Как ты это делал раньше? Забыл – вспоминай. Ты ж без ног не то что ходил – ты еще и по полигону бегал, барьеры брал, лупил всех направо – налево своими бесчувственными ногами. Я бы сам не стал над тобой это творить, но если старый друг о чем-то впервые в жизни меня попросил, надо сделать. До трех считаем – или сразу отпускать? У меня руки отвалятся – тебя держать…

Гаусгоффер отвел руки без всякого счета, Вебер как ни ловил равновесие – ноги под ним сложились, он зажмурился, не в силах просчитать падение.

– Видишь, Клеменс, на полу-то сидит? – констатировал Гаусгоффер. – Говорю, симулянт, Аланд зря не скажет. Посидим, пока он решит – встать ему или лечь. Руками-то уперся? Спина держит? Ползи к креслу, будем, как люди, сидя разговаривать.

Вебер молчал, его мотало, словно он летел с головокружительной высоты. От напряжения дрожали спина и руки, но почему-то от этой дрожи и напряжения силы не уходили, а прибывали.

– Вебер, ты слышишь меня?

Он не понимал, кого он слышит, чей это голос. Вроде бы, Гаусгоффера – так должно быть, а вроде бы, это кто-то другой его настойчиво окликает.

– Вебер, что ты сидишь? Сейчас войдет жена или сын, а ты тут расселся… И перед генералом на полу сидеть не полагается, ползи в кресло, не дрожи. Клеменс, посмотри, что его так затрясло? Я снам никогда не верил, может, черти на старости начали меня морочить… Живой он там? Вебер, хоть слово скажи.

– Господин генерал, не трогайте меня…

– Не трогать – так не трогать. Пей кофе, Клеменс. Отлично сварен.

Его пытались поднять, посадить и все-таки вернули на постель.

– Я тебе привет от Аланда передал, а дальше – как знаешь.

Ушли, переговариваясь, пожимая плечами. Простились с Анечкой. Она села рядом, встревоженная, спрашивала, о чем они говорили. Вебер вообще не был уверен, что они приходили, что все это не было сном. В теле все клокотало, бурлило, и трясло его по-настоящему.

– Тебе плохо, Рудик? Агнес позвать?

– Нет, мне надо побыть одному, Аня, не пускай никого. Я тебя очень прошу!

– Почему ты дрожишь?

– Не спрашивай меня ни о чем! Не пускай никого! Ко мне нельзя входить!

Он почти закричал на нее, Аня попятилась к двери, побежала звонить Агнес.

– Фрау Агнес… Я не знаю, что делать, я не знаю, что с ним сделал этот ужасный генерал! Он опять не в себе, он закричал на меня… Его трясет, и лежал он не так, как я его оставила!

– Деточка, успокойся сама. Он не на тебя, он на себя раскричался, не паникуй. Ты хочешь, чтобы он поднялся? Попроси немедленно Клауса перезвонить мне, иди домой и ни о чем не тревожься. Клаус придет, сделает все, что нужно, твоя задача делать всё, что Клаус скажет тебе. Улыбайся, оставайся совершенно спокойной. Ты меня поняла?

– Рудольф сможет подняться?

– Если ты не будешь противоречить Клаусу.

– Конечно, фрау Агнес.

– Позови Клауса, зайди к Гейнцу, забери Альберта и Гейнца попроси, чтобы он к вам пока не заходил. Не начинай возражать.

Аня, все больше поддаваясь тревоге, зашла к Клаусу, к Гейнцу, привела Альку домой и скорее отвела его в детскую. В спальной, где лежал Вебер, она слышала надломленный голос Вебера, говорящего с самим собой.

– …Как ты это делал, черт! Как?!

Она, чтоб самой не вскрикнуть, прикрыла себе рот ладонью, смогла улыбнуться сыну, вытащила его любимый ящик с конструктором, что не так давно Гейнц привез Альке с гастролей. У самой руки подрагивали, но она заставляла себя улыбаться, начала строить с Алькой остов какой-то машинки. Алька вопросительно смотрел на нее, взял из ее рук детали, уселся на полу перед ящиком, словно давал ей разрешение выйти. Он начал что-то искать в коробке. Она вышла и опять приникла к дверям спальной.

– Ну что ты тогда сделал со мной, Абель? Это ты, ты посмотрел на меня, и все пошло к черту… Но ты же можешь все вернуть! Как я тогда это вспомнил? Почему я лежу, если все в порядке? Как упереться в эти чертовы руки, ноги?? Абель, я же вижу тебя, я найду тебя, жив ты или мертв, я не знаю, что я с тобой сделаю! Какого черта ты мне улыбаешься? Я же тебе поверил! Зачем ты сказал мне туда идти? Зачем, раз ты знал? Чтобы я вот таким дерьмом лежал?? Я тебя все равно найду и прикончу!

Все это смешивалось со стоном, каким-то коротким, придушенным рычанием, словно Вебер с кем-то невероятно сильным сцепился в смертельной схватке. Аня закрывала глаза, уши, Рудольф сошел с ума, это она понимала.

Как ей остаться спокойной? Он говорит с Фердинандом, которого здесь нет, он не говорит, он хрипит, стонет, в голос бранится с ним, он что-то делает с собой, потому что что-то летит с тумбочки, звякнула чашка или что-то еще из посуды, и тумбочка, грохоча об пол, поехала в стену.

«Боже мой… Боже мой…» – она мысленно твердила одно и то же. «Только не это…»

Венцель вошел, коснулся ее плеч, тоже прислушался, чуть отвел ее от дверей и заговорил с ней шепотом.

– Анечка, быстро приоденься, как для выхода, сделай вид, что ты собираешься на концерт, и Альберта одень нарядно.

– Что такое, Клаус?

– Анечка, делай то, что я говорю, Агнес сказала. Я сейчас к нему зайду.

– Клаус, он сошел с ума.

– Ничего подобного, он ругается с Абелем, он пытается встать, сейчас мы ему вдохновения добавим. Ты собираешься на концерт со мной и с Альбертом, Альберт будет капризничать – и чем громче, тем лучше.

– Клаус, что ты говоришь? Он и так рычит, как зверь. Ты хочешь его добить?

– Пусть прорычится, Аня, не надо спорить.

Венцель толкнул дверь, Вебер смолк и уткнулся в подушку лицом.

– Ты пытаешься приподняться? Тебе помочь?

– Нет, Клаус, уйди, пожалуйста, скажи Ане, чтобы они не приходили пока сюда, если они дома.

– Значит, ты не будешь против, если мы сходим к Гейнцу на концерт? И Альберта возьмем, он хорошо музыку слушает, а то что-то мы все концерты Гейнца пропустили, он сегодня в Берлине играет.

Вебер вжался лицом в подушку, хорошо, что он оказался на этот момент вниз лицом.

– Тебе принести что-нибудь? Мы часа на три. Ань, собери Альберта, мы тут с Рудольфом пока свои дела сделаем…

Вебер видел вполглаза, как Венцель держал ее за плечи, вел к дверям, опять наклонился к ее волосам, опять он щекой касается ее волос, склонился к самому уху, улыбается, как последняя дрянь, что-то шепчет ей на ухо. Прикрыл за собой дверь, вытаскивает эти поганые судна, так бы и пнул его в его улыбающуюся морду.

– Уйди, Клаус.

– Нас часа три не будет… Я поближе поставлю, ты сам сумеешь дотянуться?

– Уйди!

– Ладно. Ты хотел повернуться? Давай, поверну.

– Уйди, чёрт!!

– Ну, я пошел, помогу им собраться…

Дверь оставил открытой. Венцель держит хнычущего Альку в руках. Аня пытается натянуть на Альберта какую-то пижонскую курточку, тот извивается угрем, выворачивается из их рук, разревелся, а они продолжают его наряжать.

Через мозг словно методично пропускали молнию за молнией, даже искрило в глазах. Вебер, стиснув зубы, вжимался щекой в подушку, и при этом он ясно видел Абеля, спокойно прогуливающимся в белом халате по какому-то кабинету, и кабинет его видел.

«Я тебя найду, Абель, сейчас встану и я им устрою концерт Гейнца – и всё на свете, а потом я найду тебя, и я тебя разорву на части. Теперь я тебя вижу, найду, где б ты ни был! Мой сын не хочет с ними идти, он не хочет, а они его, как куклу, наряжают и волокут! И она так лживо, так вымученно улыбается! Ничего, вернутся, я как раз встану, все равно встану. Я ей напомню, кто ее муж, это ты довел до того, что они меня не стесняются. Что со мной считаться? Этот ублюдок будет мне судна подавать – благородный. И при мне будет лапать мою жену, мучить сына, а я буду лежать бревном и утираться, да, Абель?! Я тебе верил, я сделал то, что сказал ты, я послушался тебя, а не Аланда». И поймал ироничный взгляд, спокойную улыбку Абеля – прямо в глаза, словно они в одной комнате.

«Почему ты послушался меня, а не Аланда?»

«А зачем ты это сказал?!»

«Мало ли, какой дурак, что сказал, фенрих, ты так устал, у тебя не было отдыха, ты работал один за всех, ты хотел отдохнуть – что хотел, то и получил. Аланд, кстати, не возражал, чтобы ты выбрал и другой путь, Анна-Мария тебе дала очень дельный совет, и Агнес тоже тебя предупреждала. Ты выбрал сам, надеюсь, теперь ты наотдыхался так, что еще лет триста не захочешь».

Абель улыбается.

Альку одели, Анечка тоже сменила наряд, они собрались. Она даже не зашла, Альку тоже не пустили.

– Мы ушли, Рудольф. Ничего не надо? – Венцель заглянул через порог.

Как Вебер ненавидел сейчас этот голос, эту улыбку, не ответил, но слушал, содрогаясь, как они уходят.

Стоны и рев возобновились и усилились, едва дверь за ними закрылась. Вебер, кажется, должен был надорвать все мышцы, как он пытался упереться этими бескостными тряпками руками-ногами. В мозгу так и полыхало, комнату то и дело высвечивало такими цветами, словно он в жерле вулкана.

«Абель, ну как?» Он затих, надорвав в себе все. «Ведь тогда как-то очень легко тело все вспомнило. Вы с Аландом вообще сидели и покуривали на твоем столе, а я шел по лугу. Я помню, что чувствовал запах травы и реки – как?»

«Успокойся, закрой глаза и смотри на меня. Мне в глаза, Вебер. Не превращай себя в камень, расслабь тело, иначе будет очень болеть, перетягиваешь мышцы». Вебер почувствовал, что ногой он уперся в стену, теперь надо сильно толкнуть себя, и он окажется на полу. Покосился на пол, кровать высокая, загремит всеми костями попытался отдышаться, расслабить тело, окаменевшее от чрезмерных усилий.

«Я смогу тебе помочь, только когда ты успокоишься и именно попытаешься вспомнить, как ты движешься. Тело все помнит, ты ему очень мешаешь – просто изо всех сил ты себе не даешь подняться. Даже дураку Клеменсу было совершенно ясно, что все у тебя в полном порядке, это твои перегоревшие мозги тебе мешают. Им, и правда, не помешало бы отдохнуть, успокаивайся. Аня и Венцель пошли на концерт, но ты абсолютно спокоен».

– Абель, ты соображаешь, что ты несешь?

Вебер подтянул руки, пошло легче, уперся ими в постель, оторвал грудь от постели.

– Вот видишь, падай поаккуратнее, переломаешься – эффект будет не тот. Поднимайся, это не требует таких усилий. Как ты по утрам вставал с постели – ты же не изображал Геркулеса? Встал, почувствовал, какой ты славный парень, как у тебя все прекрасно сложено, жена так бы и любовалась, ты бы ее обнял, сам почувствуй, какой ты сильный, как твои руки сейчас ее всю к себе приберут… Ну, давай, Вебер, вспоминай. Она придет, никуда не денется, а ты такой красавец – прямо к ней. Женщине приятно, когда такая мощь перед ней собирается облаком нежности, расслабься еще раз. Полежи и встань. Можно и на пол не валиться нарочно, ты же не встаешь по утрам – сбрасывая тело на пол нелепым толчком о стену? Вспоминай, вот ты встал, жена у тебя умница, вам с ней так хорошо было обниматься, но надо вставать.

– Абель, ну почему ты такая дрянь?!..

– Не надо таких титанических усилий, ты не мир поворачиваешь, а всего лишь встаешь с постели.

– Это ты мне устроил санаторий?..

– Как ты просил. Полежал, отдохнул, подумал обо всем на досуге, а ты думал, тебе Венцель с рук сойдет?

– Гаусгоффера, значит, Аланд прислал?

– Нет, Аланд бы со смеху умер. Это Кох, Гаусгоффер вообще ни сном, ни духом, что он к тебе приезжал, не проболтайся, он про тебя забыл.

– А Клеменс?

– Клеменс был настоящий.

– Так это Кох меня под мышки тягал?

– Да, Гаусгоффер, рохля, он бы тебя не поднял. Ты недоволен? Можешь, конечно, еще полежать, пока наши с Востока вернутся. Только Агнес жалко, твои мышцы в таком состоянии поддерживать – работа не легкая, а у нее помимо тебя забот хоть отбавляй. Закрой глаза, полежи, как в детстве на припеке, и смотри мне в глаза – пару минут, больше не потребуется. В мозгу полыхать перестанет – и можно работать.

– Пока они не вернутся, Абель, у меня там полыхать не перестанет.

– Ты думаешь, они, в самом деле, куда-то пошли? Они у Аланда сидят, брось. Это же все цирк, посмотри. Венцель – благодарное существо, он же молится на тебя. Готов еще раз под твой кулак угодить, лишь бы ты поднялся.

– То есть они никуда не уходили?

– Тебя оставили, чтоб ты тут рычать не стеснялся. Аню напугал!.. Еще и сына бы напугал, он и так занервничал.

– Зачем они его нарядили?

– Чтоб ты поверил, рассердился, злость свою выпустил и порычал вволю. Согласись, с их уходом рычалось тебе куда веселее. Альберт не хотел от конструктора отрываться, вот и капризничал. Посмотри сам, глаза-то пора открыть: чем он занят?

– Играет в конструктор у Аланда в кабинете, сидит на полу…

– А жена твоя, наверное, с Венцелем целуется. Да?

– Она плачет, Абель, она плачет.

– Говорю, ты ее напугал. Давай, поднимайся спокойно. Венцель, как видишь, болтает себе с Гейнцем, он даже не стал с твоими сидеть, не трогает он твою жену. Ты же не страдал, когда я целовал твою жену, а она меня. А уж сколько раз я ее обнял и, заметь, еще обниму, я надеюсь, и говорить не стоит.

– Он шептал ей на ухо… Он склонялся к самым ее волосам…

– Какой ужас! Было бы странно, если во время спектакля, он заговорил во весь голос. Все наклоняются к уху и касаются волос, когда что-то шепчут другому. Ухо так расположено, что невольно касаешься волос, ничего другого не остается. И сейчас, не мог же он ей при тебе вслух объяснить, что они никуда не идут, что все это только для тебя и разыграно.

– Он держал ее за плечи…

– А за что, ты хотел, чтобы он ее держал? Если бы речь шла о моей жене, то я предпочел бы, чтоб ее взяли именно за руку, за плечо. А не за грудь, не за зад и не за горло. Да и за ноги тоже нежелательно, если это не какой-нибудь форс-мажор. Конечно, если человек вываливается из окна вниз головой, то можно и за ногу. Но вряд ли в этом фривольном прикосновении будет так много высокой эротики. Предложи свои варианты, я ему укажу, за что ему брать твою жену в другой раз.

Абель был серьезен, как академический лектор. Вебер засмеялся.

– Самому смешно, Вебер. Дело не в том, чего ты касаешься, а в том, что ты в это прикосновение вкладываешь. Рассказать тебе, чего и каких мест мне у разных людей приходилось касаться, и у женщин в том числе? Это же не означает, что все это диктовалось страстью. Не будь дураком, Вебер, на тебя Корпус оставлен, а ты чем забил себе голову? Женщины работают, а ты загораешь, приеду – сам тебя взгрею. Вставай, хватит, наотдыхался.

Вебер приподнялся на руках, сел, медленно встал.

– Что ты осторожничаешь, Вебер? Завтра на разминку пойдешь, не дури, снял я с тебя твое заклятье. Иди к зеркалу, посмотри на себя, на что ты похож? Походи, я посмотрю, не зажало ли у тебя что-нибудь, что-то тебя кособочит…

Вебер шел, все равно осторожничая, щупая пол под ногой, придерживаясь за все, что попадалось под руку.

– Ногами потопай, заземлись. Топай-топай, не выделывайся. Все нормально?

– Фердинанд, ты не исчезнешь больше?

– В моих интересах, конечно, от тебя закрыться, а то кто-то меня приехать убить собирался.

– Можно подумать, ты не понимаешь.

– Валяй в душ, побриться не забудь, приоденься и иди жену успокой. Ей самой с таким мужем лечиться скоро придется. Про меня ни с кем, ясно? Гаусгофферу позвони, скажи, что-нибудь, чтобы он про тебя вспомнил. Клеменс все равно о тебе заговорит, чтоб Гаусгоффер мог разговор поддержать, а для тебя это повод сейчас зайти к Аланду. Поужинаете, про болезнь не говори ни с кем, и они не будут. Я потом посмотрю, как твои дела, пока все в порядке. Не проси больше отдыха, фенрих, отдыхать некогда. Посмотри картинки, поймешь, почему всем не спится.

– Я ничего не видел с тех пор, как вы уехали.

– Много хлама было в твоей голове, но сейчас увидишь. Поиграл ты неплохо – не спорю, и пока не забрасывай. О том, что с тобой случилось, не думай, это может тебе помешать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • ***

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Что сказал Бенедикто. Часть 3-4 (Т. В. Соловьева, 2013) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я