Путь. Книга 3 (Сергей Сироткин, 2015)

Это история о демоне, чьё имя невидимо в прошлом и неощутимо в настоящем. Его нет, так как о нём забыли, но он всё-таки есть, и об этом знает каждый. Его лицо сокрыто обликами других существ, к душам которых он прикоснулся. И лишь, оставаясь в одиночестве, когда нас покрывает Тьма, мы чувствуем душой его присутствие и неустанный взгляд. Он следит за нами, зная о каждом нашем шаге, слове, чувстве, мысли. Его безжалостная длань лежит на пульсе Мира Богов в ожидании, когда ложь переполнит это вместилище Творца, чтобы стереть не только наше существование, но и память о мимолётном пребывании в Сущем человечества, осквернившим бесценный дар – жизнь… Действие происходит в созданном Творцом Сущем, которое основано на столпах Хаоса, Тьмы и Света. Когда-то давно, придя из Пустоты, во Тьме рождается первородный демон, пытающийся найти ответ на вопрос: «Кто он?» И этот самый главный вопрос, терзающий каждое разумное существо, заставляет сына Тьмы начать тяжёлый путь, усеянный ложью, страданиями, смертью, но также и красотой бытия и, конечно же, любовью. По своей природе одинокий и непримиримый Демон бросает вызов правителям Сущего, пытаясь спасти его от неминуемого разрушения и установить новый порядок. В этом ему помогают Вельзевул, хозяин ада, и Люцифер, первый ангел Света. Пройдя через битвы и постоянные противоречия разума и души, влекущие не только смерть, но и надежду на жизнь, сын Тьмы становится самым могущественным существом, и ведомый поиском ответов ищет Творца. Путь его пролегает через мир, населённый людьми. Именно в нём, а также благодаря ребёнку, представителю смертной формы жизни, он вспоминает своё имя – Сатана и решает закрыть эту часть Сущего, чтобы дать право людям самим решать свою судьбу. Но для этого он должен убить себя и пожертвовать своей душой…

Оглавление

  • ***

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Путь. Книга 3 (Сергей Сироткин, 2015) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© ЭИ «@элита» 2015

* * *

Жёлтая звезда на небосклоне Мира Богов достигла апогея, и, застыв на мгновение, принялась неумолимо клониться к закату. Её лучи пытались проникнуть сквозь густую листву деревьев, укрывающих раскидистыми кронами храм, стоящий на одной из вершин горной гряды. Но всё было тщетно. Огромные зелёные лапы многовековых стражников, приятно шумящих на ветру, надёжно защищали монахов от дневного зноя. Единственным в храме местом, незащищённым от палящих лучей светила, был центр двора, где стоял высокий человек худощавого телосложения, одетый в белую тогу. Раскинув руки, он подставил покрытое бородой лицо палящим лучам света, и, закрыв глаза, наслаждался ничтожно малыми, пронизывающими его тело потоками сил, еле прорывающимися сквозь невидимую сферу, отделяющую мир от Сущего. Его русые, тщательно расчёсанные волосы, отбрасывали блики дарующей жизнь звезды. Человек дышал ровно, неглубоко и практически незаметно. Иной раз создавалось впечатление, что он умер, причём от счастья, переполняющего светлую душу потомка Световида. Изредка попадающие во двор порывы ветра слегка трепали волосы и одежду монаха, и тогда на его лице, от освежающих игривых прикосновений мира, появлялась чуть заметная улыбка.

Из храма, состоящего из нескольких строений, похожих на невзрачные лачуги, выбежал перемазанный сажей мальчик и во весь дух помчался к улыбающемуся под лучами звезды человеку.

– А ну, стой, проказник! – послышался старческий голос, в котором чувствовалась угроза, но наигранная, без малейшей толики злобы.

– Ас! Спасай! – прокричал ребёнок и чуть не сбил с ног монаха, еле успев остановиться перед ним.

Человек опустил руки, открыл глаза и повернулся к ребёнку, который инстинктивно пригнулся, стараясь спрятаться за его высокой фигурой от вышедшего из храма старика, облачённого в белую тогу с зелёной полосой.

– Иди сюда! – махал рукой старик, стараясь изобразить гнев, но еле сдерживал улыбку.

– Чего опять натворил? – мягким голосом, с едва заметной улыбкой, спросил Ас.

– Ничего не творил! – шёпотом ответил провинившийся мальчик, надеясь, что приближающееся наказание его не заметит и благополучно минует. – Я пострадал!

Он хотел ещё что-то сказать, и, скорее всего, в свою защиту, но не успел, так как был ловко пойман стариком, который схватил беглеца за ухо и всё так же наиграно грозным тоном произнёс:

– А ну, марш обратно, и навести там порядок! Как закончишь, придёшь ко мне за оплеухой! Понял?! – и слегка потянул ребёнка за ухо вверх, от чего тот вытянулся подобно струне.

– Понял! – простонал проказник.

– Бегом! – старик отпустил ребёнка, который немедленно помчался в храм, наводить порядок.

Когда мальчик скрылся, старик тихо засмеялся, и сквозь смех, посмотрев на Аса, произнёс:

– Так хотел есть, что опрокинул котёл. Хорошо хоть тот пустой был, а то б заживо сварился, – старик не мог скрыть радости, что всё обошлось без серьёзных последствий. – А ты чего стоишь? Не слышал? На обед всех звали!

– Нет. Не слышал, – всё ещё пребывая в некоторой эйфории, ответил монах.

– Ну, так пойдём! – и люди неспешно направились в храм.

Войдя в помещение, оба человека глубоко вздохнули от приятной прохлады, заставляющей расслабиться и на мгновение замереть, чтобы ненадолго вкусить наслаждение тела. Слегка вздрогнув, вырываясь из пленительных, затуманивающих разум объятий, Ас немедленно вернул самообладание, и слегка рассердился на себя за допущенную слабость.

– Не надо так строго относиться к радостям, доставленным плотью, – словно почувствовал раздражение ученика старик. – Тело, как и душа, даны Творцом, чтобы жить в мире, и не надо презирать себя за полученные мгновения удовольствия, принесённые бренным вместилищем.

– Я не узнаю тебя! – удивился монах, пристально посмотрев на наставника. – Ты говоришь, как Искуситель. Не ты ли меня учил – если поддаться раз соблазну плоти, то она незаметно подчинит разум своим потребностям?

– Ты прав. Я так говорил, и буду говорить всем не окрепшим духом детям, чтобы они научились перебиваться. Но ты уже не ребёнок, и даже не юноша, а муж, который знает достаток, необходимый для достойной жизни. И сейчас я могу не таить от тебя, – старик хитро прищурился, – что в радостях тела нет ничего дурного, если знать меру. Ведь во всём должно быть равновесие: и в плоти, и в душе, и, конечно, в разуме. Тогда воля будет принадлежать только тебе, а никому или чему другому. Аскетический образ жизни – это воспитание, а не вынужденное, или, тем более, принудительное лишение.

– Что ты ещё от меня утаил? – с наигранным упрёком спросил Ас.

– Да, наверное, больше ничего, – широко улыбнулся старик.

Они разулись, и уже босиком проследовали в правое крыло здания отобедать, где собрались все постояльцы храма.

Трапезная была просторной, с высокими белыми потолками и покрашенными в жёлтый цвет стенами. Посередине располагался длинный деревянный стол, за которым на полу, скрестив ноги, сидели монахи и неторопливо ели. Во главе стола сидел настоятель – седой старец, кажущийся спящим. Он был одет в белую тогу с чёрными по краям полосами. Справа и слева от него сидели помощники, отличающиеся от собратьев синими полосами на одеждах. Все остальные монахи облачены в исключительно белые тоги.

В трапезной стоял приятный запах специй и жареного мяса, пробуждающий аппетит. Спутник Аса глубоко вздохнул, и, чуть заметно подмигнув ученику, сел на своё место, сразу приступив к приёму пищи. Он ел скоро, но аккуратно, наслаждаясь вкусом и всё же несколько скрывая, и даже сдерживая, наслаждение.

Ас сел рядом, и, не спеша, присоединился к наставнику. Есть ему не хотелось, хотя он уже целые сутки не притрагивался к еде; но всё же откусил маленький кусок хлеба и стал медленно пережёвывать. Хлеб был ещё теплым, невероятно душистым, с лёгким солоноватым вкусом, и с каждым мгновением всё больше поражал молодого послушника способностью насытить, да вдобавок ещё и усладить тело.

Наконец, проглотив скромный обед, Ас посмотрел на наставника, уплетающего с огромным аппетитом мясо, и отметил для себя, что старик прав – если знать достаток, то и плоть может доставить удовлетворение. Весьма малый кусок хлеба давал возможность наполнить организм достаточной энергией, чтобы прожить ещё один день, не испытывая голода. Надо всего лишь правильно вкусить сей крохотный дар жизни, и бренная плоть одарит за то радостью.

В трапезную вбежал провинившийся мальчуган, и, усевшись за стол, набросился на еду, за что немедленно получил подзатыльник, и ему ничего не оставалось, как, обуздав голод, тщательно пережёвывать довольно скудную порцию пищи.

У каждого послушника была своя порция еды в тарелке, больше которой им съедать не позволялось. И только взрослые монахи имели право есть столько, сколько пожелают.

Ас смотрел, как жадно ест самый молодой послушник храма, и улыбался. Он вспомнил, как в детстве сам был таким же, следующим исключительно не дающим покоя требованиям тела, и никак не мог поначалу совладать с постоянно голодной утробой. Не прошло и минуты, а мальчик уже всё съел, и молча взирал на стол с жалобным взглядом, желая ещё пищи.

Ас улыбнулся и протянул самому голодному монаху свою оставшуюся, практически нетронутую порцию еды, но был остановлен стариком.

– Ему дают ровно столько, чтобы он жил. А ты ему даёшь, чтобы он начал умирать.

– Почему? – удивился Ас. – От этой небольшой порции он не умрёт.

– Сейчас – нет, позже – обязательно, – строгим тихим голосом произнёс старик. – Этой подачкой ты укорачиваешь его жизнь, а я не желаю ни смерти ему, ни участи убийцы тебе. Поэтому положи тарелку на место и не вмешивайся.

Ас повиновался, и, опустив взгляд, постарался не смотреть больше на ребёнка, так как просящий взгляд собрата терзал ему душу, но воспротивиться указанию наставника он не посмел.

– Ты все-таки ещё молод и глуп, многого не понимаешь, – безапелляционно заключил старик, закидывая в рот очередной кусок мяса, – и потому я воздержусь от рекомендации наставнику – отпустить тебя в мир.

– Тогда я сбегу! – твёрдым тихим голосом ответил Ас.

– Тебя никто не держит, но это будет глупый поступок, утверждающий, что ты несдержанный эмоциональный юнец, – бросил старик и слегка отвернулся от собеседника, давая понять, что больше обсуждать эту тему не желает.

Трапеза в храме постепенно заканчивалась. Монахи, закончив приём пищи, вставали из-за стола и удалялись. Обед прошёл в полной тишине, впрочем, как и всегда. Через некоторое время в помещении остались только наставник с помощниками, да старик с Асом.

Мальчуган, так и не получив добавки, удалился последним, только, в отличие от остальных послушников, покинул трапезную в весьма разочарованном расположении неокрепшего духа, чего вовсе не скрывал. Но всем постояльцам, правда, за исключением Аса, который незаметно спрятал в рукав остатки недоеденного хлеба, это было безразлично. В храме все беспрекословно следовали установленным правилам, и если их кто-то нарушал, то неминуемо следовало наказание, после которого желающих воспротивиться установленному порядку больше не находилось.

И только Ас, будучи учеником своенравным и упрямым, на протяжении всего пребывания в храме успел испытать на себе, пожалуй, все наказания. Всякий раз он пытался доказывать свою точку зрения на практически все возникающие вопросы, и было редким явлением его неожиданное смирение с чужим мнением. С возрастом он, конечно, научился сдерживать порывы, так как подвергал сомнению любую услышанную укоренившуюся в умах людей истину, но до этого успел доставить немало головной боли и настоятелю, и его помощникам, и больше всего наставнику, который, хоть и скрывал, но всё же души не чаял в непокорном ученике.

– Настоятель! – обратился Ас к дремлющему старцу. – Позвольте мне отправиться в мир!

– А твой наставник не против? – тихим, несколько немощным голосом спросил настоятель, который, судя по быстрому отклику, вовсе не дремал.

– Против, – понимая, куда клонит старец, опустил взгляд Ас.

– Вот тебе и ответ, – и настоятель снова стал казаться спящим.

Непокорный послушник немедленно встал из-за стола и покинул трапезную.

Когда старики остались одни, настоятель открыл глаза, и, посмотрев на наставника Аса, спросил:

– Евсей, почему ты против? Он ещё не готов?

– Нет, не готов. Боюсь, он наделает глупостей.

– А если сбежит?

– Обязательно сбежит, – усмехнулся наставник. – Я в этом не сомневаюсь.

– Тогда почему не отпустить?

– В случае самовольного ухода во всех совершённых глупостях он будет виноват сам. Винить будет некого, и мудрость станет его личным приобретением, как, впрочем, и положено, причем ещё до появления первых морщин.

Настоятель храма ничего не ответил, а лишь снова закрыл глаза, предавшись молчанию и тишине.

В трапезную вошли трое монахов и принялись быстро убирать со столов грязную посуду и оставшуюся пищу. Евсей посидел за столом ещё некоторое время. Убедившись, что разговор закончен, он поднялся на ноги и неспешно покинул настоятеля с его помощниками.

Старик вышел из трапезной, и, миновав длинный коридор, проходящий через весь храм, вышел на задний двор. Под сенью старого раскидистого дерева на скамье сидел Ас и кормил хлебом голодного подопечного. Ребёнок жадно ел кусок хлеба и торопился, будто боялся, что сейчас у него отнимут вожделенную добавку к обеду.

Евсей остановился и терпеливо дождался за колонной храма, когда самый молодой послушник доест, чтобы не испугать его и не дать повода подавиться от неожиданности.

Мальчик доел, и, поблагодарив заботливого собрата, убежал, проскочив в храм настолько стремительно мимо Евсея, что даже того не заметил.

– Хоть кол на голове теши! Упрямый ты настолько, что руки опускаются от бессилия! – упрекнул старик ученика.

Ас молчал, глядя куда-то вдаль, в синеву неба, выражая на лице довольство своим поступком, в правильности которого не сомневался. Возражать наставнику он и не думал, а решил терпеливо вытерпеть всю упрекающую речь, которая должна сейчас обрушиться на него подобно неизбежному наказанию, которое Ас считал самым худшим из всех, так как находил изнуряющим и бесполезным, когда был убеждён в своей правоте. Но Евсей молчал, чем вызвал в молодом послушнике, который на такового вовсе не походил, удивление.

– Это всё? – тихо спросил Ас.

– А чего зря воздух сотрясать?! Горбатого смерть исправит. Меня больше беспокоит твой возможный побег, которым ты можешь перечеркнуть свою жизнь и повлиять пагубно на жизни другие.

– Пагубно? – уточнил монах.

– Да. Если твой разум всё ещё слаб, а дух немощен, то всякое твоё утверждение, основанное лишь на своеволии и несогласии с чужим мнением, будет ложью, и пусть даже бескорыстной, но оно может погубить всех, кто его внемлет. Ты будешь сеять не Свет, и даже не Тьму, а мрак, в котором нет ничего, кроме вечного отчаяния. А люди, поражённые ложью, теряют связь с миром, закрываются в теле и начинают изъедать самих себя, что приводит к утрате воли, разума и непременной потере души, ведущей к полному уничтожению. И всё это благодаря необдуманному слову, – Евсей повернулся к Асу и пристально на него посмотрел. – Мы здесь воспитываем не сердобольных мужей, жаждущих помогать обездоленным, голодным и безбожным, а воинов, сражающихся с ложью, что распространяется в мире повсеместно. А какой из тебя воин, если ты элементарных истин понять не можешь?! Ты полон жалости, которой не помогаешь людям, а губишь их, причём веруя в благость своих намерений. Благодаря твоему куску хлеба, что ты отдал из жалости, ребёнок переел, а значит, отравился. И, мало того, когда он будет испытывать голод, он его не стерпит, не добудет пищу трудом, а просто пойдёт попрошайничать, вымаливая у таких жалостливых, как ты, одолжений, превращаясь незаметно для себя в паразита.

– Так мне нужно нести чужое слово, в которое верит кто-то, но не я?

– Нет, бестолочь! – вспылил старик. – Ты обязан нести слово, в котором ты уверен, потому что убедился в его правоте по средствам своей сущности! А ты несёшь только чушь, которую предполагаешь, но никак в неё не веришь, потому что не знаешь, правдиво твоё слово или нет!

– Конечно, я снова бестолочь! – повысил голос Ас, и тут же получил оплеуху.

– Потому что сопляк твердолобый, и не слушаешь, что тебе говорят!

Ас осекся, потирая ушибленное место, понимая, что сказал какую-то глупость, но какую именно, в толк взять не мог.

– Слушай! А может, тебя на цепь посадить?! А? – старик прищурился и слегка наклонился, пытаясь встретиться с опущенным взглядом ученика. – Будешь, как собака лаять – всё равно слова твои подобны монотонным звукам – пусты или лживы. А когда вновь захочешь стать человеком, пользуясь и разумом, и душой, я тебя с цепи отпущу! Не хочешь?!

Ас робко помотал головой, не желая собачьей участи, и испугался, так как знал, что наставник слов на ветер не бросает, и посадить на цепь может.

– Хотя нет! Тебя на цепь сажать – только собаку обидеть. Она стократ разумнее тебя, оболтуса, будет! Потому что зря лаять не станет, а ты ведь и ночью спать не дашь гласом своим бестолковым! – Евсей резко встал и в горячках твёрдым шагом направился в храм, не желая больше видеть ученика.

Гнев учителя охолонил, как ушат ледяной воды. Так наставника Ас ещё не гневил. Не зная, что делать, он молча сидел под сенью дерева, мечась в рассуждениях об услышанном. Он никак не мог понять, как можно нести зло благими намерениями, и всего лишь словом, в которое веришь. Пусть оно не проверено, но душа ведь не лжёт. А значит, если чувствуешь, что прав, то, несомненно, говоришь правду. Именно этому его всегда учил наставник. А теперь он нанёс удар по его представлениям о правде, слове, душе.

– Попало из-за меня? – отвлёкся от размышлений Ас, услышав голос самого молодого послушника храма.

– Нет. Из-за себя.

– Чего натворил? – теперь мальчуган задавал собрату его недавний вопрос, заставив Аса улыбнуться.

– Не знаю, – взъерошил монах копну русых волос, почесав голову.

– А ну его, старика этого сварливого! Ему вечно всё не нравится! – попытался утешить Аса ребёнок. – Вот давеча он сказал мне намыть котёл, в котором мясо готовят. Ну, я и намыл. Хорошо, даже замечательно! Котёл блестел! Так он мне по шеям дал! Говорит, намыл слишком усердно. Кто ж знал, что его песком мыть нельзя, и он теперь ржаветь будет?! Я не знал! Так за что мне по шеям-то?!

– Не расстраивайся! – потрепал по-братски Ас подопечного по плечу. – Не ты первый, кто надраил этот котёл до блеска, не ты и последний.

– Так если я не первый, чего ж по шеям-то мне давать?! – продолжал возмущаться мальчуган.

– Это твой личный опыт содеянной ошибки, закреплённый наказанием, – произнёс Ас и сразу осёкся, поняв, что хотел донести до него учитель.

Он вскочил с места и торопливо направился в храм. Пройдя половину коридора, Ас свернул направо, в огромный зал, где сидели монахи в полной тишине перед вырезанными из дерева обликами светлых богов и созерцали мир через себя путём медитации. Евсей сидел в первом ряду, возле подножия Перуна, поникнув головой, а по его щекам текли слёзы.

– Ты боишься за меня?! – тихо спросил Ас, усевшись рядом с учителем. – Но почему? Ты сам говорил, что я рождён пойти в мрачные земли, чтобы пролить Свет в усопшие души и вывести народ из мрака.

– Затравят они тебя, и жестоко убьют, но не просто лишат жизни, а будут издеваться над тобой, и страдания твои будут приносить им наслаждение. Потому как нет в них ни Света, ни Тьмы, а есть лишь ложь, посеянная слугой Искусителя, что называет себя богом истинным и единым.

– И ты решил напугать меня, чтобы я отступил и не ходил в их земли?

Учитель смахнул слёзы рукавом тоги, посмотрел на ученика и с мольбой в голосе произнёс:

– Не ходи, Астинья, в земли те, проклятые! Потому как не помочь выродкам этим! – старик пытался говорить тихо, но у него не получалось, и он невольно привлёк внимание других монахов. – Они уже принадлежат Пустоте и злу лютому, которое не позволит вывести их жертв в Свет!

– Ты впервые за столько лет произнёс моё настоящее имя… – Ас опустил взгляд, понимая, что наставник по-отцовски хочет остановить его и не допустить смерти воспитанника, к которому относился, словно к родному сыну. – Но я обязан. Это моё предназначение, – медленно поднял он взгляд на учителя.

– Я знаю, и знание это меня неимоверно терзает, – Евсей отвернулся, скрывая слёзы, вновь хлынувшие из глаз. – Они убьют тебя за правду, которую ты будешь нести, и от которой под пытками жуткими не откажешься, потому что непокорен и не сможешь спасти себе жизнь, отринув то, во что веришь душой светлой.

После слов Евсея не только в зале, но и во всём храме наступила звенящая тишина, словно наставник наконец-то осмелился и всё-таки огласил неизбежный смертный приговор. Все монахи, сидящие за спиной Аса, открыли глаза и пристально смотрели на собрата, в ожидании, что он откажется от гибельной миссии, которую многие считали бессмысленной. Казалось, даже время остановилось, и сам мир взирает на своенравного постояльца, которому уготована незавидная участь, в надежде, что тот дрогнет. Но надежде свойственно умирать, пусть даже и последней, но всё равно, её удел – умирать.

– Значит, так тому и быть, но от своего предназначения не отрекусь, – еле слышным, но всё же разрушающим тишину голосом произнёс Ас.

– К моему несчастью, но радости души, что не ошибся в тебе, я другого ответа не ожидал, – обречённым голосом, полным печали и скорби, ответил Евсей.

Ас поднялся, и, покинув храм, понуро вернулся в центр двора под лучи жёлтой звезды, которая неумолимо клонилась к закату. Её ласковые прикосновения заставили непокорного ученика распрямиться, закрыть глаза и погрузиться в заботливые объятия мира, что готов был приютить в себе каждую сущность, нуждающуюся в жизни. Осторожные прикосновения ветра слегка трепали волосы и одежду сына Света, напоминая, что он не один, он с миром, и какие бы испытания в будущем ни обрушатся на него, мир их разделит, приняв на себя часть боли, унижений, страданий.

Так и простоял Астинья закат жёлтой звезды, вмещая в себя жалкие крохи сил, пробивающиеся сквозь невидимую сферу, окружающую Мир Богов, будто само Сущее доносило их, подобно горстям живительной воды, сквозь засушливую и безжизненную пустыню до жаждущего путника, чтобы напоить постояльца для предстоящего страшного пути.

* * *

Сладковатый запах свежей крови стремительно распространялся, насыщая воздух на поле битвы некоторой приторностью. Он одурманивал и заставлял убивать больше и больше, лишая воинов сострадания, превращая их в кровожадных убийц, а в жертв вселял парализующий ужас, который и делал их таковыми из убийц, но только на мгновение, перед тем как испустить дух от безжалостного удара противника. Этот тонкий, ни с чем несравнимый аромат неумолимо угасающей жизни вёл вперёд, щедро поил силой, только бы рука, крепко держащая разящий клинок, не останавливалась и продолжала рубить людей направо и налево, выстилая твердь мира позади беспощадного убийцы грудами окровавленных тел. И он, воин великой империи, рубил, колол, вгрызался зубами в шеи врагов, вкушая их тёплую багровую жидкость, полную жизни, подобную нектару, что пьют только боги войны. А идущие рядом, такие же безрассудные в жажде смерти товарищи, добавляли друг другу куража, и свирепым криком заставляли почувствовать себя самими богами, не ведающими ни жалости, ни поражений.

Тит шёл в первых рядах перемазанный чужой кровью, запёкшейся под палящими лучами жёлтой звезды, и в неистовстве своём был похож на безумца, одержимого ненасытным бесом. Но то был не бес, а тёмная сущность убийцы, заставляющая сеять смерть. Тьма покрыла душу воина, превратив своё детище в жестокий разящий клинок, чтобы он не дрогнул в ответственный момент, и убил, потому что на поле брани либо ты убьёшь, либо убьют тебя. И Тит убивал, причём делал это настолько виртуозно, что заставлял поверить всех, видящих его, в свою неуязвимость. Его несчастные враги падали как подкошенные, не успев понять, что уже переступили невидимую границу между Явью и миром мёртвых. Их сердца просто внезапно останавливались, навсегда прекращая биться, и повергнутые противники, вставшие на пути слуги смерти, лишь пополняли огромный список павших от руки знаменитого на всю империю сотника.

Будучи в полном расцвете сил, легионер уже девять лет исправно устанавливал новую власть императора на западных землях, и будто был храним чьей-то неощутимой но всемогущей волей, так как за всё время службы не получил ни одного ранения. И потому не только враги, но и сослуживцы за спиной неуязвимого воина поговаривали, что он вовсе не человек, а демон, прибывший в мир из недр самого Пекла.

Тит знал, что его подозревают в связях с тёмными силами, но никогда не оспаривал выдуманные от страха сплетни солдат, потому что они были для него безразличны, и только посмеивался в душе над человеческим невежеством. Но многие воины были рады, что находятся под началом «слуги Тьмы», так как считали, что именно такая сущность командира оберегает в битвах их самих от костлявой руки смерти. И мало кто знал, что удел безжалостного, и, пожалуй, лучшего воина империи, был давней мечтой Тита.

Ещё с детства он грезил стать воином на службе императора ведь в его стране люди, добывшие славу в сражениях на благо империи, пользовались исключительным положением, ставящим их выше остальных соплеменников. Но не высокое положение прельщало мечтательного ребёнка, а возможность увидеть умопомрачительное разнообразие мира и пройти через невероятные приключения, рассказы о которых он мог слушать часами, от ветеранов многочисленных войн, в кабаке отца. И как только ему исполнилось пятнадцать лет, добровольно записался на службу.

Блестяще закончив обучение за три года, Тит был зачислен в легион, и уже после первого сражения, проявив себя храбрым и умелым воином, стал десятником, а ещё через два года – сотником.

Многие сослуживцы завидовали самому молодому командиру легиона, но уважали его, а подчинённые беспрекословно выполняли все приказы любимчика бога войны, которому постоянно улыбалась военная удача, и победа была чуть ли не преданной женой, отдающей себя только в руки своему неизменному обладателю.

Вот и сейчас, будучи на острие атаки, Тит шёл первым во главе сотни, вонзившейся клином в ряды противника, сеял в них панику, и всего лишь свирепым видом заставлял вставших на его пути врагов содрогнуться и послушно умереть от смертоносного клинка. А клинок сотника, вместе с пиками и мечами солдат, пел заунывную песню торжества смерти, которая словно сидела на плечах верного слуги, и злорадно смеялась в такт лязгающей музыке не ведающего жалости оружия.

Сотня Тита вспорола оборонительный порядок противника, создав брешь, в которую хлынул весь имперский легион, разделяя неприятеля на две части и постепенно его окружая. Противник предпринял попытку уйти в глухую оборону, чтобы перегруппироваться. Но им не хватало то ли выучки, то ли времени, так как легионеры десятками, стремительным единым натиском, не давали врагу ощетиниться копьями и спрятаться за щитами.

Искусно владея коротким мечом, легионеры убивали одного-двух копейщиков и вновь прорывали оборону, вливаясь в ряды противника подобно яду, впрыскиваемому змеёй в жертву. Именно в таких моментах битвы личная выучка Тита и его подчинённых позволяли стремительно развивать атаку, не давая возможности врагу что-либо противопоставить имперскому войску.

– Руби влево! Руби вправо! – громко выкрикивали десятники, направляя подчинённых, чтобы немедленно пресекать попытки противника занять оборону и не дать ему возможности перевести дух.

Авангард врага уже был полностью уничтожен, и обезумевшим от крови легионерам теперь противостояли основные силы противника. Но их ждала та же участь, что и предшественников. Воины империи вошли в раж и в неистовстве походили на одержимых. Казалось, им не ведома усталость, а, напротив, с каждым убитым солдатом противника они становились сильней. Шаг за шагом, тесня противника, легионеры приближали сражение к победе, выстилая поле битвы мёртвыми телами.

Вскоре неприятель был практически разделён на две части, и совершающие маневр обхода фланги легиона были уже близки к окружению противника, заключая его в два кольца. Но, приглушив стоны умирающих и крики несущих смерть, прозвучал сигнал к отступлению, который вовремя подал трубач по приказу командующего противостоящего легионерам войска. Неприятель немедленно, одним слаженным манёвром начал отход назад, предотвращая тем самым замысел имперского легиона, за исключением первых рядов, которые, напротив, бросились на легионеров, сдерживая наступление, и своими жизнями позволяли уцелеть остальным, отступающим силам.

Противник медленно, но всё же выскальзывал из окружения. Вырвавшиеся воины неприятеля довольно быстро вернулись на исходные позиции перед командиром, правда, потеряв треть войска. Но это было лучше, чем погибнуть всем уже сейчас.

Трубач снова подал сигнал, и вперёд оставшихся в живых воинов вышли лучники. Заскрипели тетивы луков, и по громкой команде к легионерам устремились с шелестом и тихим свистом стрелы, подобные чёрным на фоне голубого неба штрихам, словно на ясном небосклоне смерть заботливо вырисовывала твёрдой костлявой рукой свою подпись.

– Под щит! – прогремел один из десятников, и имперские воины немедленно, сомкнув ряды, укрылись под красными щитами с изображением золотого орла, раскрывшего в нападении когти.

Но не все легионеры успели спрятаться от гудящих на излёте стрел. Пронзённые насквозь, они с хриплыми выдохами падали, как подкошенные, на тела недавно ими же убитых врагов. Легионеры несли потери, но вид умирающих собратьев только больше их злил.

– Вперёд! – выкрикнул Тит, и под его счёт имперские воины монолитным красным щитом пошли на противника.

В ногу, шаг за шагом, они приближались к вожделенному неприятелю, уже представляя мысленно, как будут разгрызать ему глотки и вспарывать животы. Многие хотели рвануть вперёд и броситься на врага раньше остальных, но жёсткая выучка не позволяла без команды разомкнуть строй. Лучникам оставалось лишь бессмысленно пускать стрелы, отскакивающие от имперских щитов.

Прозвучал сигнал трубача, и лучники скрылись за ощетинившимися пиками обороны так же слаженно, как и появились.

– Держать строй! – прогремел командир неприятеля, и в следующее мгновение легионеры бросились на пики, пытаясь снова создать брешь в обороне противника.

Заскрежетала сталь от жёсткого соприкосновения щитов и копий. Пронзительные предсмертные стоны воинов от резкой, но затем дарующей покой боли вновь разорвали пространство над полем битвы. И только ценой своих жизней, ломая вражеские древки, имперское войско вклинилось в строй неприятеля. Легионеры с жутким рычанием вновь набросились на противника.

Безумие охватило людей, заражая свирепостью каждый несчастный разум, оказавшийся в жерновах смерти. Словно под воздействием сильнодействующего наркотика, страх перед гибелью исчез, боль стремительно становилась наслаждением, а убийство превратилось во благо.

И на этом празднике чуть ли не главным исполнителем воли костлявой старухи был, конечно, Тит. Его оставшаяся в живых половина сотни, как единый организм, растворяла в неумолимой поступи все жизни несчастных людей, попавших под безжалостную имперскую руку, небрежно кидая их на жертвенный алтарь богов войны.

Сотник стремился вперёд, чтобы прорвать строй и разделить неприятеля. Его остатки сотни почти это сделали, как вдруг раздался звук трубы, но на этот раз не противника. Подавал сигнал имперский трубач, причём исполнял команду к отступлению.

– Они там с ума сошли?! – прорычал Тит. – Какое отступление?! Только вперёд!

Сотник не видел причины отступления, и потому отходить не собирался, обрекая сотню на гибель, так как в бой ринулись скрытые за холмами резервы противника, ударившие только сейчас с двух флангов, окружая легионеров. Жажда крови и неистовство затмили разум Тита, заставляя не подчиниться приказу трибуна и нарушить жёсткую дисциплину, что было непозволительной роскошью в имперском войске, за которую ждало одно наказание – публичная казнь.

Неприятель словно ждал, когда имперское войско, подобно упырям, вкусив крови, переступит невидимую грань, когда дисциплина уходит на второй план, уступая место жажде убийства. Они даже не отдавали команду о наступлении резерва, будто разыгрывали действие по заранее спланированному сценарию: отступить и перегруппироваться, дав понять легионерам, что дрогнули; дождаться, когда легион завязнет в очередном столкновении, и затем ударить резервом, чтобы окружить и одержать победу.

В этот раз трибун потерпел поражение, не разгадав планов противника. Битва была проиграна, и он был вынужден отступать, чтобы сохранить как можно больше солдат.

Имперское войско начало маневр отступления. И только полсотни легионеров продолжали продвижение вперёд, исчезая в строю противника, будто решило добровольно покончить жизнь самоубийством.

– Это что такое?! – тихим возмущённым голосом произнёс трибун. – Они там оглохли? Почему не отступают?

– Не знаю, – ответил помощник командиру, вглядываясь в даль, где продолжало атаку крохотное войско, вдруг ставшее самостоятельным.

– Протрубите для этих олухов персональный сигнал к отступлению, – уже невозмутимым, но по-прежнему тихим голосом приказал трибун.

Трубач вновь приглушил лязг стали звуком своего главного оружия. Но ни Тит, ни его подопечные сигнала к отступлению уже не слышали. Обезумевшие, они рубили противника направо и налево, продолжая прорыв, словно, достигнув последнего ряда неприятеля, остатки сотни немедленно окажутся в вожделенном царствии небесном, о котором повсеместно на территории империи талдычат нищие проповедники. Но прорваться Титу было не суждено. Его атака захлебнулась из-за неравенства сил, и сотнику ничего не оставалось, как переходить к обороне.

– Кто эти безумцы? – спросил трибун помощника.

– Тит и его сотня, – с неким презрением ответил помощник.

– Хороший воин! Жаль терять, – будто раздумывал снова начать атаку трибун, чтобы спасти безумцев.

– Но он не стоит того, чтобы потерять весь легион! – осмелился возразить помощник.

– Я слышал, ему благоволит сама Тьма. Может, ещё не всё потеряно…

– Глупые предрассудки, мой повелитель! Не более того.

После некоторого раздумья трибун тихо бросил:

– Атака!

– Что?! – воскликнул помощник, не веря своим ушам.

Трибун медленно повернул голову в сторону подчинённого, и посмотрел таким жёстким взглядом, что у того мгновенно от страха пересохло в горле. Даже конь под трибуном посмотрел на дерзкого помощника, будто недоумевал от наглости легионера, посмевшего перечить начальнику.

– Слушаюсь, мой повелитель! – произнёс помощник, не сумев скрыть дрожь в голосе, и подал знак трубачу.

Прозвучал сигнал к атаке.

– Верни мне этого наглеца живым! – приказал трибун помощнику.

– Слушаюсь, мой повелитель! – склонив голову, снова повторился помощник, и со злорадством во взгляде покинул трибуна.

Легион мгновенно перестроился, и под счёт командиров начал атаку, прорываясь к сотне Тита, которая в итоге вынужденно заняла круговую оборону, так и не дойдя до последних рядов противника. Плотно сомкнув щиты, легионеры принялись отражать выпады врагов. Поочерёдно, через небольшие промежутки времени они сменяли друг друга в линии защиты, чтобы хоть немного восстановить силы и перевести дух.

– Битва проиграна. Зачем трибун посылает остатки легиона на смерть? – скорее самого себя, чем военных советников, спросил командующий противостоящих империи сил.

Ему никто не ответил то ли потому, что командующий произнёс вопрос слишком тихо, то ли по причине отсутствия у советников версий, объясняющих столь безрассудное решение трибуна. Но каждый в стане командующего замер, наблюдая, как легион умело прорывается, пытаясь вывести из окружения несколько десятков легионеров, чтобы спасти им жизни, причём неся серьёзные потери.

– Что такого ценного в тех обречённо обороняющихся воинах, ради которых трибун готов жертвовать большим числом солдат? – задал вопрос командующий советникам. И снова ответом были лишь крики умирающих воинов, да скрежет стали. – Немедленно уничтожить эту группу легионеров! – не поворачиваясь к свите, приказал он.

– Слушаюсь, – ответил один из них, и немедленно отправился в гущу сражения с отрядом воинов из личной охраны командующего.

Легион на своём пути встретил упорное сопротивление, и с каждым шагом, приближаясь к обороняющимся товарищам, нёс серьёзные потери. На место каждого убитого воина империи немедленно из глубины строя выходил следующий легионер, и строй оставался монолитным, продолжая сокращать дистанцию до уже небольшого круга, выстроенного из красных щитов. За каждый десяток шагов приходилось платить драгоценными жизнями, но в легионе был установлен незыблемый постулат – своих в беде не бросать. Правда, на этот раз выполнение закона могло стать смертным приговором для всего подразделения. И всё благодаря нарушению дисциплины одного из лучших сотников империи.

А у Тита с его подопечными силы были на исходе. Казалось, ещё пару выпадов противника – и их оборона дрогнет. Легионеры сотника не успевали отдохнуть в центре оборонительного круга – слишком часто приходилось меняться, так как силы были далеко не равны. Но они держались. Сжав зубы и собрав волю в кулак, проснулось невероятное упорство и неуёмное желание выстоять во что бы то ни стало. А если и не выстоять, то хотя бы забрать с собой в Навь как можно больше душ неприятеля.

Но вот воины Тита увидели, что к ним идут на выручку, и у них словно открылось второе дыхание.

– В атаку! – прокричал Тит, и два десятка легионеров, мгновенно перегруппировавшись, двинулись навстречу легиону.

Но тут неожиданно в тыл ударили с невероятным напором, словно по остаткам сотни совершила сокрушительный выпад сама неутомимая смерть. Три легионера сразу же замертво упали. Тит обернулся и увидел, что по души его воинов пришли совершенно свежие силы из личной охраны командующего войсками противника. Непонятно было только, с какой целью. то ли взять в плен, то ли немедленно умертвить. Ни один из вариантов сотника не устраивал, и потому ничего не оставалось, как снова занять оборону и ждать, когда основные силы легиона сами придут на выручку.

– Сомкнуть строй! Занять оборону! – прорычал Тит, но полноценного оборонительного круга не получилось, так как на них давили со всех сторон, не давая возможности перегруппироваться.

А личная охрана командующего налегала с невероятным напором. Они били всё сильней и сильней, пытаясь пробить брешь в обороне Тита. У воинов империи еле хватало сил держать щиты, не говоря уже об ответных выпадах. И они только и делали, что сотрясались под градом ударов. Вновь упал воин Тита. Строй таящего отряда сразу сомкнулся, но упал следующий легионер…

– Держать строй! – прохрипел Тит, срываясь в голосе.

И легионеры держали, но ровно столько, насколько хватало сил у каждого в отдельности. Сейчас выживали самые выносливые, только жизнь их была длинней ненадолго, на какие-то мгновения, на несколько вздохов, за которые легионеры и бились. Сейчас они сражались не за империю, не за славу, а всего лишь за пару лишних вдохов жизни, цену которой начинаешь понимать именно в такие моменты, стоя на пороге смерти, не в состоянии надышаться напоследок.

От учащённого дыхания Тит почувствовал вкус собственной крови, и ему показалось, что над щитами, где-то над головами личной охраны командующего, что без устали наносила удары по нему и его товарищам, появилась уродливая физиономия костлявой старухи в чёрном балахоне. Она злорадно улыбнулась и поманила кривым высохшим пальцем туда, в царство теней, что манит соблазнительным отдыхом, но вместе с ним и вечным покоем.

– Нет! Ты меня сегодня не получишь, старая кляча! – прорычал Тит, и, будто став одержимым, рванул вперёд, неистово нанося удары окровавленным клинком, и увлекая за собой в нападение собратьев по оружию.

– Вперёд! Рви тварей! – прокричал практически обессиленный десяток легионеров сотника, устремившись за командиром.

Со стороны казалось, что маленькая горстка людей обрела неимоверные силы, словно их внезапно и щедро одарили боги войны, дав возможность выиграть последнюю битву в жизни.

– Рви тварей! Рви тварей! – уже донёсся до десятка легионеров вместо счёта слаженный клич основных сил имперского войска, которые почти приблизились к начавшим атаку товарищам.

Шаг, другой… и остатки сотни Тита поглощены спасительным легионом, который продолжал продвижение вперёд, теряя воинов. Но верные слуги империи также забирали и жизни противника. Причём делали это весьма успешно. За каждого своего воина легион забирал на тот свет троих, а то и пятерых неприятелей. И это прекрасно видел трибун. Потому сигнала имперского трубача, извещающего об отступлении, не поступало. Атака продолжалась, и уже было непонятно, кому в итоге может достаться победа.

Командующий сил противника, наблюдая, как имперские воины неожиданно захватили в казалось бы проигранном сражении инициативу, занервничал. Он прекрасно понимал, что если ничего не предпримет, то может не только упустить победу, но и потерять войско, которое заметно проигрывало легионерам в слаженности и воинском умении. У него больше резервов нет, а вот у империи есть ещё легионы, которые придут позже и им также необходимо будет дать отпор.

– Отход! – тихо, но жёстко приказал командующий, так и не придумав ничего, кроме отступления.

Трубач немедленно повиновался, и противостоящие легиону силы начали отступать.

– Может, действительно ему Тьма благоволит? – чуть слышно произнёс трибун, и усмехнулся, довольный тем, что неожиданно удалось избежать поражения. – Сигнал к отступлению! – громко приказал он, понимая, что выиграть сражение возможно, только пожертвовав всем легионом.

Зазвучала имперская труба, и легион остановился.

– Тита связать и ко мне! – бросил начальнику охраны трибун, покидая поле битвы, и, слегка ударив коня в бок, поскакал в лагерь.

Легион покидал поле битвы, забирая погибших товарищей, впервые не одержав победу. Тит сидел возле нескольких окровавленных тел погибших воинов, обнявших друг друга так, будто они были братьями, хотя при жизни являлись лютыми противниками. И только смерть смогла их помирить.

Воткнув меч в твердь мира, сотник наклонился над ним, прислонившись головой к эфесу. Он тяжело дышал, пытаясь восстановить силы, и не верил, что остался в живых, когда шансов на спасение уже не было. Перепачканный чужой кровью, сотник издавал тихие непроизвольные стоны, словно из него пытался вырваться засыпающий после битвы зверь. Глаза непривычно слезились, руки от усталости слегка дрожали, во рту всё пересохло.

Тит был готов отдать всё состояние за глоток воды, кажущийся сейчас спасением – то ли души, то ли тела – от смерти, продолжающей, как ему казалось, парить над головой, не желая отступаться от выбранной жертвы, сумевшей всё-таки ускользнуть из её цепких костлявых рук. Сердцебиение громко отдавалось в голове, упрямо напоминая о жизни. Тит невольно стал считать удары сердца, и в этот момент кто-то его толкнул.

Сотник поднял голову и увидел перед собой флягу. Отбросив меч, он вырвал спасительный сосуд у неизвестного благодетеля и прильнул к живительной влаге с небывалой жадностью. Командир сотни, от которой осталось не больше десятка воинов, пил и пил, не в силах остановиться. Но вот благодетель резким рывком отобрал флягу, и тихим, властным голосом произнёс:

– Следуй за мной к трибуну!

Тит прищурившись, посмотрел на спасителя, напоившего водой, и узнал в нём помощника трибуна, Клавдия, который недолюбливал сотника, и этого никогда не скрывал.

– Клавдий? – удивился Тит. – С чего это ты за мной лично соизволил прийти?

– Приказ трибуна – доставить тебя к нему живым, – с усмешкой ответил Клавдий. – А вот и охрана трибуна! Наверное, чтобы ты не сбежал! – злорадно засмеялся он.

– Я никогда ни от кого не бегал, – шёпотом произнёс сотник. – С чего ты взял, что сейчас побегу? Да и зачем мне это?

– Может, за тем, что за нарушение приказа неминуемо следует смерть. Ведь ты со своей сотней единственный, кто не отступил по приказу трибуна, и ему пришлось жертвовать воинами, чтобы спасти твою задницу.

Тит опустил голову, поняв, что смерть не зря над ним вьётся, а её голодный оскал ему вовсе не померещился: сумев избежать гибели на поле битвы, он обязательно отправится в костлявые объятия после сражения, только теперь с позором перед всем строем. «Лучше бы я погиб от клинка врага!» – промелькнула мысль в голове сотника, и в этот момент у него забрали оружие. Один из личных охранников трибуна быстро связал сотнику руки и поднял его на ноги.

– За мной! – резко приказал охранник Титу. Привязав пленника к седлу коня, он вскочил в седло и неспешно поехал в сторону лагеря.

Остальная охрана немедленно окружила сотника, и вся процессия, которую замыкал не скрывающий радости Клавдий, двинулась к трибуну.

* * *

Мгновение… Ещё мгновение… Подобно биению сердца, разум неустанно отмерял мимолётное существование там, где нет ничего, кроме вымышленных мгновений, пытаясь сохранить себя в бесконечном ритме безудержной погони за собственной угасающей памятью, являющейся бесценным остовом бытия, настойчиво утверждающим, вопреки окружающему равнодушию, что «я» есть…

Удушающее разум отсутствие угнетало, заставляя волю сдаться и забыть о своём существовании. Каждое мгновение, которое можно соизмерить лишь с началом и концом уже весьма вяло возникающих мыслей, приходилось бороться с одолевающим безразличием, безмолвием, и поначалу терзающей, но теперь приятно усыпляющей бдительность тишиной. Иногда возникало желание отступиться и стать такой же бессмысленной частью Пустоты, которая терпеливо ждала, когда очередной разум сдастся и, наконец, присоединиться к вечному забвению. Но именно уверенность в том, что не Пустота склоняет к безволию, а лишь собственное одиночество, заставляла бороться. Бороться с самим собой, со слабостью, то и дело возникающей неуверенностью, изъянами разума, стремящимися стать подобными Пустоте и начать процесс саморазрушения. Всё, как и всегда, сокрыто только в самом себе, и каждая победа за существование в мимолётном мгновении, где ты то ли был, то ли есть, а, возможно, только будешь, делает сильнее, совершеннее. Только бы не перестать мыслить! Иначе собственное забвение наступит настолько стремительно и незаметно, что не успеешь осознать, что тебя больше нет. И некому будет констатировать исчезновение разума, и, к сожалению, никто злорадно не усмехнётся над гибелью очередного одинокого пленника непобедимого отсутствия.

И в этом отсутствии у меня осталась только память. Память о том, что я был в исчезающем мгновении, которому здесь, в Пустоте, к сожалению, нет места. Но непреодолимое и в то же время утомительное желание – быть – заставляло появляться жизненно необходимый миг. И моё существование уже превратилось в непрерывную погоню за стремительно ускользающим от разума мигом, в котором я очень хочу быть, но жутко устал догонять самого себя. Устал так, что вновь готов сдаться…

«Нет! Никогда!» – то ли себе, то ли Пустоте мысленно прокричало моё упорство выжить, сотрясая разум, чтобы оно не заснуло и не провалилось в забвение.

Я выстоял раньше, выдержу и сейчас это назойливо гудящее в сознании равнодушие! Оно только и ждёт, чтобы я немного расслабился и предоставил ему возможность уничтожить себя своими же руками. Хотя какие руки! У меня их нет! Они остались в озере Творца, в закрытом мною Мире Богов…

Мгновение… Ещё мгновение… Разум продолжал создавать иллюзию времени для самого себя, чтобы не забыться в вечном отсутствии хоть какого-нибудь движения.

«Интересно! Сколько времени прошло в Сущем с того момента, как я пересёк кромку?» – возник вопрос, закрадываясь параллельно с мыслью о доме.

Какое же это счастье – ощущать время! Его мерное течение сквозь твою сущность, увлекающее в неведомую даль судьбы, которую ты творишь каждым поступком, словом, мыслью, и даже неосторожным дыханием, способным изменить мир. Дыхание…

Было бы так замечательно сейчас вдохнуть свежий утренний воздух рассвета, когда жёлтая звезда поднимается над горизонтом, бесцеремонно прогоняя Тьму и окутывая Светом твердь мира!

Возникла навязчивая, не покидающая сознание идея – заглянуть в мой мир, где так хочется жить…

И я не заметил, как расслабился и полетел в мечты о мире, жизни, лучах звезды, дуновениях ветра… Мой разум плавно упал, словно оторвавшийся от родного дерева листок на гладь мнимой реки, и мерно поплыл в сияющую даль безграничного желания жить. Стало невероятно тепло и уютно, будто я находился в своей ипостаси и попал в огненные потоки лавы. Представляемая мной кровь Сущего постепенно окутала меня, причём так заботливо и нежно, что захотелось заурчать от удовольствия, подобно ленивому коту, нежащемуся под согревающими лучами звезды. А тем временем мнимые волны, создающие иллюзию огненных масс, игриво перебрасывали мой уставший разум друг на друга, увлекая всё дальше и дальше от исчезающего вечного мгновения, в котором бодрствующее сознание неустанно боролось за своё «я». И на миг показалось – я действительно ощущаю реку, да настолько знакомую, что появилось непреодолимое желание, чтобы эта иллюзия никогда не заканчивалась.

Знакомые и необычайно приветливые воды несли меня плавно и осторожно, будто усыпляли бдительность, предоставляя возможность отдохнуть от самого себя и от непрерывной борьбы. Возникли противоречивые чувства, разрывающие разум на две части. С одной стороны, хотелось уснуть, с другой – продолжать борьбу со сном, чтобы не впасть в небытие. Но сон уверенно побеждал. И постепенно забываясь в его объятиях, перед тем, как сдаться, пробежала мысль: «Чувства?! Откуда им взяться, если у меня нет души?!» Именно эта мысль заставила меня вырваться, как мне казалось, из пут забвения и открыть глаза, хотя век у меня и не было. Но, что поразительно, я увидел чёрную реку времени, словно находился в Хаосе.

Было ощущение, что я неожиданно прозрел, подобно слепцу, томившемуся во Тьме не одну вечность. Оттого сразу возникло состояние полной нереальности происходящего вокруг меня. Я начал вдруг подозревать, что сошёл с ума, и более не контролирую свой разум. Стало невероятно страшно. Неужели Пустота взяла верх, подавила волю, и теперь рисует мне иллюзорные образы прошлого?!

«Страшно?!» – вновь прокричал я мысленно вопрос самому себе.

Мне неведом был страх при жизни, а сейчас, в силу отсутствия души, его и в помине быть не может! Но он был – едкий, липкий, лишающий способности здраво мыслить и принимать решения! А значит, у меня вдруг появилась душа! Я разумом явственно чувствовал своё оцепенение! И в таком состоянии полной растерянности и обезоруживающего страха от осознания, что я неожиданно обладаю подобием души, меня несли воды реки времени. Только вот, куда?!

Отдавшись на волю мнимой реки, я медленно тёк сквозь бурно меняющиеся пространства вымышленного Хаоса, похожего на спасительную соломинку для утопающей в забвении жертвы Пустоты, и был подобен только что родившемуся младенцу. С широко открытым взглядом, боясь моргнуть разумом, дабы не исчезла иллюзия, я замер в ожидании того, где остановлюсь.

Мимо проносились поглощающие друг друга материи, отчего их цвета и формы изменялись с невероятной скоростью. Устраивая невероятные переплетения сущностей, они создавали немыслимые феерии, потрясающие моё изголодавшееся в Пустоте воображение. Я готов был закричать от восторга, но лишь в застывшем состоянии то ли от страха, продолжающего надо мной довлеть, то ли от восхищения, незаметно сменившего страх, представлял собой остановившееся мгновение времени. Подобно каменному изваянию, я был единственным неподвижным зрителем в бушующем, постоянно изменяющемся театре стремительного движения, где актёрами были пространства и материи, создающие новую, неповторимую в своём роде жизнь. И, как и прежде, мой разум был заворожён вечным представлением, не в силах оторвать взгляд от игры многочисленной труппы, где главными действующими персонажами, режиссёром и прочими участниками ошеломляющего действа был сам Хаос.

Неожиданно я остановился, и, как только осознал, что больше не двигаюсь, стал плавно погружаться в тёмные воды. Якобы иллюзорная субстанция окутала меня и внезапно одарила ощущением плоти. Я был уверен, что снова обладаю материальной сущностью! Подав импульс воли, река мгновенно дала мне почувствовать руку, затем вторую. Я распрямился телом, и…

О Сущее, меня пронзила боль! Изнутри вырвался оглушающий глас, и река немедленно вздыбилась, как непокорный дракон, которого решил оседлать глупый и неосторожный наездник. Всё вокруг меня завертелось, запрыгало и невероятно сильно затряслось, как по мановению пальца неведомого хозяина, сразу отреагировавшего на незваного гостя, обнаружившего себя неосторожным звуком.

Окинув мгновенным взором Хаос, я увидел, как вся многогранная плоть непокорного столпа встрепенулась, закручиваясь в умопомрачительные ураганы, заставляя меня поверить в свою реальность. Единым потоком силы непокорного вместилища пронзили мою сущность, пытаясь раздробить беспокойный разум на мельчайшие частицы, чтобы немедленно наказать наглеца, посмевшего тревожить их, на первый взгляд, беспорядочный уклад существования. Меня терзали, рвали, трепали только с одной целью – уничтожить. И, не будь у меня прошлого опыта посещения Хаоса, от разума уже ничего бы не осталось.

В этот раз столп Сущего, как никогда прежде, был чрезвычайно взволнован. Хотя нет! Не то слово… Он был взбешён! И сейчас был готов разорвать каждого без разбора, словно копил в себе лютую ненависть, которую только и ждал, на кого выплеснуть. Видимо, я был первым и единственным посетителем этой обители за огромное количество времени, которому посчастливилось попасть под горячую руку столпа Сущего. Но я был не против, наоборот – счастлив. И готов был разрыдаться от неожиданно посетившего меня мгновения счастья, осознав, что река вовсе не мнимая, и я, возродившись в новой душе, снова нахожусь в Хаосе, пусть и не таком приветливом, как в моё последнее пребывание здесь.

Не знаю, как долго продолжалась трёпка моего разума столпом Сущего, но я услышал смех. Свой смех, от удовольствия, что снова жив. Я не сопротивлялся силам, а наоборот, предался наслаждению безумным танцем, в котором меня хотели стереть в пыль и развеять на бесконечных пространствах, превратив в составляющие различных материй. И я был готов стать любой песчинкой новых рождающихся миров в Сущем, или напротив, уже умирающих, только бы не возвращаться в Пустоту и… чувствовать. Чувствовать, что я есть.

Какое наслаждение – чувствовать боль жизни, осознавать себя в чём-то реальном, существующем. И всё благодаря воле и мечтам. Мечтам о мире, жизни, лучах звезды, дуновениях ветра…

Хаос продолжал попытки меня разорвать, а я уже находился на одном месте, совершенно не замечая его бесцеремонных и сокрушительных выпадов. В беспорядочной круговерти смертельного танца он занёс меня далеко от реки времени, пытаясь вытолкнуть за кромку, так как попытки превратить меня в ничто заканчивались неудачей.

Я чувствовал его ярость и в то же время негодование. Столп Сущего не желал мириться с проигрышем, и только наращивал обороты, всё больше и больше закручивая себя в единый ураган. Еще немного – и он подключит к битве остальные столпы, готовый пожертвовать даже равновесием между ними. И в этот момент я раскрыл ему разум, словно сдавался, но на самом деле являл волю, в которой, кроме желания жить в своём доме, ничего не было.

Хаос мгновенно вонзился в открытую брешь, но, коснувшись моих мыслей, сразу замер. Он немедленно отступил, признав во мне создателя, и вернулся в обычное состояние так быстро и незаметно, словно вовсе не волновался. Теперь его материи касались моей сущности аккуратно, даже с трепетом, и я почувствовал в нём некую радость, а главное – покой. Столп распахнул объятия, и, бережно окутав, понёс долгожданного жителя обратно, к чёрной реке.

Вновь прикоснувшись к изредка волнующейся глади тёмных вод, я был обрамлён в новую непривычную ипостась, которой, после пребывания в Пустоте, был невероятно рад. Ни ног, ни крыльев река мне не давала. Только подобие тела и рук было мне плотью, потому что сама река становилась моим вместилищем на момент прикосновения к ней новорождённой душой, окутывающей измученный небытием разум. Я перемещался в ней крохотной частицей по бесконечному телу, пронизывающему всё Сущее, и был способен стать таким же всеобъемлющим, как и всё естество чёрной реки. И первым делом я переместился к берегу, где продолжал невозмутимо возлежать хранитель Хаоса.

Я аккуратно покинул воды, и ощутил, что теперь моим телом неожиданно стало всё Сущее. Тьма, Свет, и даже Мир Богов немедленно прикоснулись ко мне, чтобы убедиться в моём возвращении и приветствовать каждый по-своему. Тьма с некоторым недовольством, что меня слишком долго не было, уколола в душу, упрекая за отсутствие. Но сразу же ворвалась в неё и наполнила незабываемой заботой и лаской, от которой хочется жить, но и убивать от ревности каждого, кто посмел посягнуть на её расположение. Свет, как всегда, обдал покоем и умиротворённостью, зазывая в объятия лености и беззаботности. А мир, мой мир, приветствовал всего лишь желанием быть моим домом. И от оглушающего чувства предлагаемого уюта, которым он манил к себе, захотелось по-настоящему жить, впервые осознавая это желание новой бессмертной душой.

Я замер и наполнился счастьем. А вместе с ним, благодаря состоянию безграничной свободы в Сущем, мою новорождённую душу стало переполнять невиданными ранее эмоциями, сплетёнными между собой из переживаний всех существ, миров, и даже столпов. В разум потекли колоссальные потоки информации, накопленные за время моего отсутствия. Они безудержно врывались в меня, пытаясь заполнить сознание, но в итоге исчезали, как в бездонной прожорливой пропасти.

Я с небывалой жадностью прильнул ко всему, что врывалось в мою сущность, и даже на мгновение забыл о хранителе. А он терпеливо ждал в очередной немыслимой позе своей огромной драконьей ипостаси, когда я оторвусь от Сущего, словно от груди кормящей матери.

– С возвращением, Демон! – услышал я громогласный голос мысленного приветствия всё же нетерпеливого хранителя, и оторвался от втекающих в меня потоков. – А я всё гадал, кто это взбудоражил Хаос!

– Я успел соскучиться по твоему голосу, – вместо приветствия ответил я.

– Ты всё-таки смог создать себе новую душу, – умышленно не обратив внимания на мой ответ, посмотрел в меня выворачивающим наизнанку взглядом первый дракон Сущего.

– Я ничего не создавал, – приблизился я к дракону, и он сразу отвёл взгляд. – Моё возвращение было для меня неожиданным.

– Значит, Сущее снова тебя призвало, Демон.

– Призвало? Для чего? Что-то случилось?! – обеспокоился я, немедленно принявшись разбираться в потоках чувств и информации, продолжающих проникать в мою сущность.

– Всегда что-то случается, – весьма спокойно произнёс хранитель. – На то оно и Сущее, чтобы в нём что-то случалось. Но вот что именно, я пока не знаю. А может, что-нибудь случится теперь, когда ты вернулся, – многозначительно заключил он и поменял одну немыслимую позу на другую, не менее сложную.

При помощи поз хранитель подстраивался под потоки сил, которые постоянно меняли направление, и тем самым пытался проникнуть разумом во все глубины Сущего. Сейчас я это видел отчётливо, и даже чувствовал, как бьётся драконье сердце, пропуская через себя дыхание бытия, чтобы существовать с ним в унисон. Хранитель мысленно позвал меня с собой, заглянуть в будущее Сущего, и я потянулся за его разумом.

Мы мгновенно оказались перед столь дорогим для меня, прекрасным голубым вместилищем жизни, который я закрыл от остального бытия. Вокруг Мира Богов продолжало плавно вращаться небесное тело, ставшее клеткой для Люцифера. Но разум дракона не обратил внимания ни на сферу, ни на бывшего ангела Света, а устремился с потоками чёрной реки, пронизывающими мир, далеко в глубь времён, где в недалёком будущем пересекались судьбы двух людей.

Один мнил себя Светом, второй Тьмой, и каждый из них заблуждался в предназначении. Ослеплённые своими же убеждениями, они действительно превращались в исключительных представителей столпов, но извращали суть бытия, отвергая в душах противоположные составляющие сущностей, и потому прекращали быть людьми. А значит, в будущем будут отвергнуты миром, прекратив путь в жутких страданиях. И причиной мук было не что иное, как моё решение закрыть Мир Богов защитной сферой.

– Это не первый случай, когда люди делают выбор в пользу одного из столпов в своей душе, и затем испытывают неимоверные страдания, – мысленно произнёс дракон. – Защитная сфера нарушает закон неприкосновенности воли. Вместо того, чтобы покинуть мир и сгинуть в выбранных столпах, люди отправляются в Пекло, где за отказ от человеческой природы остаются на вечные муки. Тем самым нарушается закон равновесия, так как они должны раствориться в Сущем, а не сотрясать его страданиями, пусть и заслуженными. Это неправильно. И рано или поздно, если не убрать сферу, Мир Богов погибнет, потому что находится в центре нарушения закона бытия.

– Думаешь, поэтому Сущее вернуло меня обратно? – спросил я хранителя.

– Скорее всего. Ты это устроил, тебе и исправлять.

– Но я не чувствую боли мира или Сущего. Страдают только люди, и, как ты правильно подметил – заслуженно.

– Я тоже не чувствую, но разумом понимаю, что это неправильно. Боли людей ещё недостаточно, чтобы она отражалась на мире, тем более на Сущем. Но когда её станет в избытке, не будет ли поздно что-то исправлять? – многозначительно спросил дракон.

– Возможно, ты прав, но я торопиться пока не стану.

– Твоё право, – спокойно ответил он, и мгновенно разумом вернулся в Хаос.

Более не задерживаясь в компании дракона, чтобы не отвлекать его от наблюдения за Сущим, я медленно вернулся в реку, и, как только подумал о Тьме, сразу оказался в её владениях. Перемещение было настолько стремительным и необычайно чувствительным, что на миг я потерял над собой контроль. Ощущение от моментального скольжения сквозь тёмные воды сотрясло мою сущность, но и привело в полный восторг. Безграничность, которую дарила новая ипостась, ошеломляла, предоставляя возможность очутиться в любом месте со скоростью мысли. Душа захлёбывалась от бурных впечатлений, полученных за невероятно короткое мгновение, а разум слегка вибрировал, словно превратился в струну. Пришлось некоторое время приходить в себя, возвращая контроль над восприятием окружающей среды и новой бессмертной оболочкой для разума.

Встряхнув разум, будто головой, всё ещё слегка качаясь в пространстве, я попытался сориентироваться, и обнаружил, что нахожусь над тем самым плато, где оставила меня Тьма после прошлого рождения, и где я впервые встретил Вельзевула.

Те же самые скалы, обрамлённые красным свечением, и полчища бесов, без устали снующих по всей округе, являли собой полное отсутствие каких-либо изменений местного ландшафта и обстановки. Вечно голодные до слабых душ, твари Тьмы меня не видели и не чувствовали, потому продолжали заниматься хаотичным перемещением с одной скалы на другую без всякой видимой причины, словно пытались найти некий покой на новом месте. Иногда среди них возникали короткие, но весьма жестокие стычки, после которых подножие скал покрывалось телами поверженных бесов. Трупы детей Тьмы долго не залёживались. Они немедленно отправлялись на съедение жутковатого вида ползающим гадам, которые жадно набрасывались на свежее мясо, разрывая его мощными челюстями, усыпанными иглообразными зубами.

В прошлый раз я не заметил этих бесшумных падальщиков, совершенно неразличимых во Тьме. И только сейчас, не имея телесной оболочки, чувствовал и замечал каждое живое существо, независимо от его размеров и способности скрываться. Эти прожорливые змеи набрасывались на умерщвлённое тело, и, не подозревая, что помогают друг другу, так как конечностей у них не было, довольно быстро расчленяли труп и поедали останки.

Я окинул взглядом округу и обнаружил, что плато, окружённое скалами – всего лишь огромный кусок материи, которая в своё время не стала миром. То ли как неудавшееся творение Тьмы, то ли наоборот – по её оригинальному замыслу, этот островок, оторванный и отличающийся от многочисленных миров Сущего, приютил бесов с пожирающими их после смерти падальщиками, продолжая вечное и бесцельное блуждание по просторам столпа.

Это показалось мне несколько знакомым, и, наверное, оттого весьма печальным. Исковерканный мирок, скрашивающий унылое одиночество присутствием ненасытных тварей, которым он был безмерно за это благодарен, конечно, походил на меня – на самоубийцу, потерявшему жизнь и приговорившему самого себя на подобное одиночество, только без малейшей возможности прикоснуться к жизни, пусть даже такой, как паразиты. Может, Сущее намекало мне сейчас, что одиночество не цель жизни, а всего лишь лекарство от самого себя? Только действие этого лекарства категорично – или сгинешь, или исцелишься.

Так я впал в некое забытьё, погрузившись в раздумье и прислушиваясь к новым ощущениям души, которая, подобно упырю, неустанно впитывала из Сущего потоки переживаний, эмоций, а также силы столпов, что, переплетаясь между собой, служили невидимым остовом бытия.

Витая над тускло светящимся красным светом островом, я был уверен, что переместился сюда не случайно, так как снова начинал путь во Тьме с той же самой точки в Сущем. И, как в прошлый раз, чего-то не знал. Я не знал, чем обязан вручению мне новой бессмертной души. Но точно чувствовал, что моё место здесь, и только здесь, с этой стороны кромки… Иначе продолжал бы бессмысленно блуждать в Пустоте, подобно оторванному от других миров этому плато.

* * *

Ночь уже давно окутала храм прохладным покрывалом, наполнив вершину горы звенящей тишиной, которую изредка нарушал сап монахов, да монотонная, но весьма успокаивающая песня сверчка, который временами старался звучать громче, будто состязался с сопением многочисленных соседей. А постояльцы, не слушая и не обращая внимания на запечного музыканта, витали в далёких неуловимых снах.

И только Асу не спалось этой ночью. Он остановил взгляд на потолке, который постепенно устремился в пустоту, и незаметно для себя погрузился в то и дело накатывающуюся тревогу. Откуда она взялась – послушник не знал. Потому усиленно пытался понять её причины, чтобы освободиться от удручённого состояния. Но тщетно. Тревога не отпускала пленника, и причины её оставались для Аса сокрытыми, отчего на душе становилось всё более скверно. И только иногда, отвлекаясь от тяжких дум, он невольно становился, пожалуй, единственным слушателем невидимого музыканта, и, отгоняя при помощи заунывной неповторимой музыки гнетущие его разум мысли, обретал ненадолго душевный покой.

Но тревога вновь и вновь, как неотъемлемая часть души, одолевала монаха, не давая ему уснуть. И сверчок, будто чувствуя, что старается не впустую, даруя мимолётную возможность единственному слушателю отдохнуть хотя бы на миг от самого себя, играл всё громче и дольше, делая паузы между отдельными произведениями как можно короче.

В предчувствии чего-то неизбежного и страшного в будущем, Ас не мог избавиться от гнетущего изъедающего состояния души, будто что-то извне предостерегало монаха от совершения какой-то ошибки. Эта неопределённость грядущего с каждым днём усиливала тревогу на сердце и начинала довлеть над разумом. Его словно подчиняли чужой воле, стараясь постепенно и уверенно превратить в послушную марионетку. Всё чаще Ас не мог спать по ночам, заметив, что уже давно боится расслабиться хоть на мгновение, и, потеряв контроль над собой, перестанет навсегда быть самому себе хозяином. Это жутко терзало послушника, так как он был убеждён, что самое бесценное, чем ему удалось обладать – право выбора. А для этого необходимо полностью контролировать и разум, и душу, и тело.

Спустя какое-то время музыка запечного мастера всё же смогла затмить прочие звуки в храме, и Ас, упустив всего на мгновение тревожные мысли, незаметно для себя практически забылся, опустошив сознание для плавно, но настойчиво втекающих в него умиротворяющих мелодий. Веки монаха стали тяжелеть, и он начал медленно проваливаться в сладкий мир снов, как вдруг услышал незнакомый голос:

– Замечательно, стервец, играет! Душевно!

Монах вздрогнул от неожиданности и прислушался к тишине, но, кроме редкого сапа собратьев и громкой трели сверчка, ничего не услышал. С усилиями подняв голову, Ас огляделся – в помещении все спали. «Показалось!» – подумал он и повернулся на бок.

– Нет, не показалось! – снова раздался в голове монаха голос.

– Кто здесь? – вскочив с постели, шёпотом, еле слышно спросил Ас, чтобы никого не разбудить.

– Выходи во двор, где ты сегодня провожал звезду. Я жду тебя, – произнёс незнакомец.

Путы сна мгновенно исчезли. Монах поднялся, поспешно облачился в белоснежную тогу, в которой средь ночной тьмы стал похож на привидение, и аккуратно, на цыпочках вышел во двор.

Здесь, вне храма, ни музыки сверчка, ни сопения спящих монахов слышно не было. Вообще ничего и никого не было слышно, что сразу насторожило послушника. Это показалось Асу весьма странным, так как, проводя многие бессонные ночи на улице, единственным, что скрашивало одиночество, было многообразие различных шорохов и постоянное копошение ночных тварей, вылезающих из убежищ на территории храма только после захода звезды. А сейчас во дворе царила густая, несколько искусственная тишина, от которой на душе становилось тревожно и необычайно одиноко. Внутренне Ас съёжился, будто хотел защититься, или, того лучше, спрятаться от беззвучия. Возникла даже мысль вернуться обратно. Но любопытство взяло верх, и монах вышел на середину двора.

Ас огляделся – вокруг никого не было. Но в душе поселилось однозначное чувство, что за ним пристально наблюдают. Причём смотрят не на него, а внутрь, пытаясь что-то рассмотреть. От взгляда невидимого незнакомца стало ещё тревожней, и настолько не по себе, что захотелось рвануть наутёк, подальше отсюда, но не столько от незнакомца, сколько от страха, который вселял пронзительный взгляд. Только от себя бежать некуда.

Понимая нехитрую истину, Ас оцепенел, разрываясь между желанием убежать и осознанием бессмысленности побега.

– Кто здесь? – Ас приложил немалые усилия к выдавливанию из себя вопроса.

Ответом была всё та же звенящая тишина и ощущение гнетущего взгляда. И потому монаху ничего не оставалось, как ждать, когда незнакомец насмотрится в его душу и соблаговолит явиться.

Шло время, которое стало казаться бесконечным, хотя прошли считанные мгновения. А обладатель взгляда показываться не торопился, будто чего-то выжидал. И тут в Асе проснулась некоторая раздражительность, продиктованная не чем иным, как непокорностью его натуры. С такой вынужденной неопределённостью он мириться не желал. А потому собрал волю в кулак, и, совладав со страхом, решил удалиться, чтобы заставить незнакомца заявить о себе. И как только сделал первый шаг, сразу остолбенел от шока, вызванного сотрясением разума.

– Зачем ты собрался идти в мрачные земли? – неожиданно прогремел вопрос в голове монаха, который был убежден, что слышит не голос, а мысль. Причём она звучала намного громче и внушительнее любого голоса, который Ас мог представить.

– Кто ты? – вместо ответа задал вопрос монах тихим голосом.

– Я – бог этого мира, – спокойно, без малейшего намёка на превосходство перед человеком, произнёс незнакомец.

– Но боги не могут проникнуть сквозь сферу, – заявил Ас, демонстрируя осведомлённость о прошлом мира.

– Я могу; другие не могут. Потому и стал богом этого мира.

– Назови своё имя, – попросил монах.

– Что даст оно тебе? Разве имя делает богом?

– Нет, но вдруг я слышал о тебе.

– Ты не мог обо мне слышать! – прогремела мысль незнакомца в голове монаха, от которой он невольно схватился за голову, так как она причинила сильную боль. – Те, кто знали моё имя, сгинули! Потому не допытывайся его, иначе немедленно последуешь вслед за ними! – пригрозил незнакомец, усиливая головную боль Аса.

– Хорошо! – простонал монах, отступаясь от любопытства, и боль сразу исчезла.

Звенящая тишина продолжала покрывать храм. Монах медленно осматривался, всё-таки пытаясь зрительно обнаружить незнакомца.

– Так зачем ты хочешь отправиться в мрачные земли? – снова повторил вопрос незнакомец.

– Чтобы вывести живущих там людей из мрака.

– Зачем? – не скрывая недоумения, спросил незнакомец.

– Это моё предназначение, – твёрдым голосом ответил послушник, давая понять, что ни разумом, ни душой не сомневается в сказанном.

– Позволь полюбопытствовать, а кто тебя просветил о столь необычном предназначении? – голос незнакомца стал вкрадчивым, несколько насмехающимся. Монах сразу насторожился, чувствуя подвох в вопросе.

– Не допытывайся! – с индивидуальной, мягкой, но оттого ещё более дерзкой наглецой, свойственной только Асу, ответил послушник, подчёркивая недовольство то ли вопросом, то ли собеседником, а может, и всем сразу. Открывать тайну поведанного ему в детстве предназначения монах не собирался, так как наставник строго запретил делиться этим знанием, и тем более рассказывать о той странной незнакомке, что поведала отроку тайну его рождения. – Это моё предназначение, и объяснять его я не намерен! Даже богу!

– Дерзишь?! – с ухмылкой в голосе, стараясь спокойно, но всё же не совладав с собой и выдав раздражение, произнёс незнакомец.

– Ты – бог! Тебе видней! – продолжал дерзить Ас, стараясь разозлить незнакомца, чтобы тот, наконец, явился. – Только я сомневаюсь, что ты бог. Не видно тебя что-то. В каждом царстве, куда ни плюнь, так попадёшь в пророка, а то и в самого небожителя. А присмотришься, в кого попал, так оказывается на деле, что плюнул не то чтобы в пророка, а всего лишь в болтуна или полоумного самозванца, якобы несущего истину и провозглашающего себя посланником никому не известного бога. Может, ты такой же небожитель, как и я?

– Так желаешь меня увидеть, что готов рискнуть жизнью?! – усмехнулся незнакомец.

– Увидеть – мало! Хочу ещё знать имя того, с кем разговариваю! – твёрдо заявил послушник.

– Ну, что ж, упрямец! Смотри! – прогремел голос в голове Аса, заставив его непроизвольно отступить назад.

Яркая вспышка осветила двор храма, резко рассеивая ночную темноту и ослепляя монаха, который был вынужден закрыть глаза, прикрываясь рукой.

– Что ж не смотришь на меня, монах?! – смеясь, спросил незнакомец. – Боишься ослепнуть?

– Не то, чтобы боюсь, просто не желаю почём зря лишиться зрения! – бросил в ответ послушник.

– Почему зря? Ты же хотел меня видеть! Так смотри!

– Убавь яркость! Тогда посмотрю! – осмелился выдвинуть условие Ас.

Но незнакомец тушить свет не собирался, а напротив, усиливал свечение, будто желал испепелить наглого монаха, посмевшего дерзить самому богу.

Послушник зажмурился изо всех сил, плотно приложив ладони к лицу, но это не помогало. Асу показалось, что ещё немного – и свет поглотит его, лишив зрения навсегда, чтобы погрузить в вечную тьму слепцов. Но отступать монах не собирался. Его непокорный дух такой роскоши позволить не мог. Ас был готов умереть, но просить пощады у незнакомца, пусть даже и являющегося на самом деле богом – никогда!

Он упал на твердь, и, уткнувшись себе в ноги, приготовился погрузиться во тьму.

– Эй, бог! – внезапно монах услышал ещё один незнакомый голос. – Умерь пыл, не то явлю Свет истинный, и будешь ты богом слепым, а потом и мёртвым. Правда, ненадолго, – почувствовалась ухмылка и явное превосходство в голосе нового собеседника.

«Ну, прям ночь открытых ворот в храме! – подумал Ас. – Ещё кто-то пожаловал!»

– Не вмешивайся! – прорычал ослепляющий монаха незнакомец.

– Не указывай мне, что делать! – отчеканил последний из прибывших гостей храма, намекая властным голосом, что готов на крайние меры воздействия. – Последний раз предлагаю уняться, иначе будет как в последнюю нашу встречу!

– Я бессмертен! – прогремел самозваный бог.

– Удивил! – с сарказмом ответил собеседник. – А то я не знал! Я тебе шею сверну, а ты воскреснешь, и мы будем заниматься этим весёлым времяпрепровождением до тех пор, пока ты не успокоишься. Ну! – послышались звуки рычания. – Готов воскреснуть в очередной раз?! – и Ас почувствовал, как слегка содрогнулась твердь, на которую вступил ночной гость.

Душой монах почувствовал невиданный ранее лютый гнев, жуткий, звериный, являющий не только жажду убивать, но и неуёмный голод, выдающий в ночном госте нечто демоническое. Незнакомец приготовился к броску на бога… и тот отступил, так как свет мгновенно потух, и Ас почувствовал небывалое облегчение. Перед его закрытыми глазами запрыгали вибрирующие круги света, какие-то разноцветные всполохи, но главное – зрение осталось, и послушник был этому чрезвычайно рад.

Глаза открывать он не торопился, так как всё равно ничего бы не увидел, а потому продолжал лежать на тверди, дожидаясь, когда перед взором прекратится пляска световых образов.

– А теперь пошёл вон! – бросил гость богу так, будто разговаривал вовсе не с богом, а с каким-то ничтожеством.

Мгновение… и звенящая тишина исчезла, будто её сорвали со двора храма, как покрывало. Послышался утешающий шум ветра, наконец-то прикоснувшегося к кронам деревьев, и щемящее душу чувство одиночества растаяло.

– Кто ты? – спросил Ас спасителя, продолжая лежать на тверди.

– Любопытный ты какой! – тихо засмеялся гость. – Всё тебе надо знать!

– Ты мне как минимум зрение спас! – монах встал, но глаза открывать не торопился. – Должен же я знать, кому обязан, возможно, даже сохранением жизни.

– Нет! Он бы тебя не убил, – уверенно произнёс гость. – Так, – сделал он паузу, ухмыльнувшись, – посеял бы в твоём разуме ложь, и не более того. А потом бы дёргал тебя за ниточки, как куклу, чтобы ты исполнял его волю.

– Уж, лучше смерть, чем такая участь! – заявил Ас, приоткрыв глаза, и увидел перед собой силуэт странного человека, облачённого в имперские доспехи.

Зрение ещё не восстановилось, и монах никак не мог тщательно разглядеть своего заступника. Перед глазами продолжали мелькать круги света, и переливы различных цветов мешали сфокусировать взгляд. Он часто моргал, тёр глаза, но напрасно.

– Не трогай глаза, и они быстрее восстановятся, – со знанием дела посоветовал гость, который не двигался, будто застыл, не предпринимая попыток покинуть Аса.

– Так как тебя зовут? – снова спросил монах, и, повинуясь совету, убрал руки от лица.

– Квит.

– И кто ты?

– Давай, я останусь просто ночным гостем, – предложил Квит, посмотрев на Аса искренним взором, полным Света, от которого в душу послушника неожиданно вселился небывалый покой, от которого он начал наполняться умиротворённостью.

– Ну, как скажешь, – тихо смирился Ас. – Спасибо тебе, – несколько смущённо произнёс послушник слова благодарности. – А что это за бог был? – снова спросил он, не в состоянии подавить любопытство.

– Да не бог он! Лжец и убийца, что зовёт себя богом истинным и единым, коих в мире предостаточно, но этот, в отличие от многих, весьма силён и кое-что может.

– Я слышал о нём от наставника.

– От Евсея? – уточнил гость.

– Да! Вы знакомы? – не скрывая удивления, спросил Ас, приблизившись к ночному гостю.

– Было дело. Познакомились. Да и за столько лет жизни в одном закрытом мире это неизбежно, – улыбнулся гость, и монах смог разглядеть его добродушную улыбку.

Послушник хотел задать ещё вопрос, но тут во двор из храма выбежал встревоженный Евсей, одетый в длинную, до пят, рубаху, причём бежал он босым, и весьма резво, как не может бегать ни один старик; да ещё с посохом, который брал только в исключительных случаях.

– Ты чего не спишь?! Ты чего здесь делаешь?! – посыпались из старика вопросы то к Асу, то к гостю.

– Остынь, Евсей! – поспешил успокоить старика Квит. – Всё нормально. Опасность миновала. Яхов ушёл.

– Яхов?! – воскликнул Евсей, не подумав, что может разбудить остальных постояльцев храма. – А я гадал, откуда такая оглушительная тишина!

– Не кричи, – спокойным голосом произнёс Квит. – Разбудишь тут всех. Не хватало, чтобы меня кто-нибудь увидел.

– Ну, да. Ну, да, – уже шёпотом согласился Евсей. – Так что хотел этот злыдень? – спросил обоих наставник Аса.

– Ослепить меня хотел, – ответил монах и замер, вернув, наконец, себе зрение и остановив взгляд на Квите.

– Не ослепить, – уверенно заявил Квит, стараясь не обращать внимания, что его слишком пристально рассматривают, как невиданное существо. – Вспышка – всего лишь трюк. Он хотел выведать у твоего ученика о предназначении.

– И что?! – обеспокоился ещё больше старик.

– Как будто не знаешь, насколько непокорный и упрямый твой ученик, – улыбнулся ночной гость, отворачивая рукой лицо Аса от себя, быстро устав от столь назойливого и беспардонного взгляда.

– Ну, да. Ну, да, – произнёс на выдохе Евсей, успокаиваясь, что Ас ничего не рассказал, зная не понаслышке, каким упёртым бывает ученик.

– Кто он, Евсей? – поражённый странным гостем спросил Ас, разглядывая теперь наставника, будто его тоже видел впервые.

– Кто! Кто! Упырь! Правда, бывший, – быстро ответил старик, желая отвязаться от назойливого ученика, так как он мешал ему о чём-то размышлять.

– Да ну! – удивился Ас, медленно повернув голову в сторону Квита, а тот оскалился и явил во всей красе монаху появившиеся клыки на фоне прочих белоснежных зубов, ярко контрастирующих с мгновенно потемневшим лицом упыря. – Да чтоб тебя! – непроизвольно вырвалось из послушника, и он немедленно получил оплеуху от наставника.

– Не хами старшим! – тихо прогремел Евсей.

– Извините, – произнёс Ас и виновато опустил взгляд, но всего на мгновение, потому что любопытство немедленно взяло верх, и монах снова принялся разглядывать Квита.

Лицо бывшего упыря снова посветлело, скрыв его не самую приятную сущность, и Квит снова повернул от себя лицо послушника в сторону Евсея.

– Наставника лучше разглядывай, а то ты на мне дыру взглядом проделаешь, – с наигранной строгостью произнёс Квит.

– Извините, – снова попросил прощения Ас, и постарался на гостя больше не смотреть.

– Ты-то как здесь оказался? Империя отсюда далеко, – спросил Евсей Квита.

– Следил за Яховом и решил вмешаться, когда он наведался к твоему ученику.

– Он давно за нами наблюдает, – шёпотом произнёс старик, снова погружаясь в раздумья. – Но почему именно сейчас решил заявить о себе?

– Потому что пришло время отправиться твоему ученику в путь.

– Он ещё не готов! – жёстко произнёс Евсей, давая понять, что никуда послушника не отпустит.

– Это не тебе решать! – не менее жёстко ответил Квит, и пристально посмотрел на старика, намекая, что тот далеко не вершитель судеб.

Эти два старых знакомца давно спорили на счёт предназначения Аса, и во взглядах были непримиримыми противниками. Потому сейчас смотрели друг на друга с некоторым нетерпением и даже ненавистью, но молча, так как рядом находился объект их противостояния.

– Не учи меня, упырь! – сквозь зубы прошипел старик, являя сейчас собой далеко не дряхлого старца, а могучего воина, готового мгновенно броситься на любого врага.

– Не дерзи мне, человек! Права на то у тебя не было и никогда не будет! – прорычал в ответ Квит, темнея плотью и принимая постепенно облик кровожадного убийцы.

– Только, пожалуйста, без ослепительных вспышек света! – вмешался Ас, смело встав между старыми знакомцами и стараясь пресечь назревающую ссору. – Мне на сегодня достаточно светопреставлений.

– Недостаточно, – уже тихим спокойным голосом произнёс Квит. – Мне кое-что надо тебе вручить для твоего пути.

– Нет! Не надо! – воспротивился старик, не желая отступать. – Он ещё не готов! – прокричал на весь двор Евсей и сразу почувствовал, как тёмные нити души Квита устремились в храм, усыплять разумы разбуженных монахов.

Закончив сеанс усыпления, Квит посмотрел на Евсея, но в его взгляде не было злости. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, то ли успокаиваясь, то ли собираясь с мыслями, и, подойдя вплотную к старику, положил ему на плечо руку.

– Евсей, – тихо произнёс Квит, заглянув старику в глаза. – Сколько веков он должен прожить возле тебя, чтобы ты смирился с его предназначением и понял, что твой ученик готов? Десять столетий, а может, сотню? Мы оба знаем – он готов с самого рождения, и ты никогда не смиришься с разлукой. Ты боишься его отпускать, и потому будешь упрямо твердить, что Ас не готов. Тебе не кажется, что ты вмешиваешься в чужую судьбу и пытаешься навязать ученику свою волю? Волю ревностного отца, не желающего самостоятельной жизни сыну, так как боишься навсегда его потерять.

Евсей опустил взгляд, отвернулся, и, опершись на посох, затих. Его воинственный настрой мгновенно растаял, и только что могучая фигура воина вдруг осунулась, являя со спины многовекового старца, уставшего нести на плечах непомерно тяжёлый груз прошлого и постоянно переживать за будущее. Казалось, он заплакал, но слёз, даже если они и были, никто не видел.

В ответ старик ничего не сказал, а лишь медленно удалился в храм то ли признавая тем самым правоту Квита, то ли не желая бессмысленно спорить. Но его медленный, несколько обречённый шаг красноречивей любых слов являл, что старик отступает, не зная, чем опровергнуть слова ночного гостя.

Монах молча смотрел вслед уходящему наставнику, и ему невольно показалось, что не он должен покинуть храм, а именно старик в этот самый миг оставляет отпрыска на произвол судьбы, дав ему всё, что мог, чтобы тот смог начать самостоятельный путь длиною в жизнь. Возможно, жизнь короткую, но независимую, полную ошибок, вероятно, даже роковых, и оттого усеянную разочарованиями, горечью и неминуемой мучительной смертью. Только сейчас Ас почувствовал в душе огромную силу привязанности к старику, ставшему для него действительно любящим отцом, который старался на протяжении всего времени пребывания монаха в храме донести всю свою мудрость путём заботы и, конечно же, необходимой строгости.

Печаль окутала душу послушника, и ему стало невыносимо горько от мысли неизбежной разлуки.

А Квит тем временем не торопился, понимая горечь момента. Он ждал, когда монах справится с чувствами и будет готов принять необходимый для пути дар. Отойдя немного в сторону и подняв взгляд в ночное небо, незваный гость храма принялся внимательно рассматривать звёзды, будто что-то искал среди отблесков далёких светил. Затем повернулся к плавно скользящему спутнику мира, отражающему свет жёлтой звезды, и, закрыв глаза, отстранился от чужих печалей.

Заунывно пропел ветер, скользнувший по крыше храма, и невольным стоном ненадолго отстранил Аса от тяжких дум. Послушник словно очнулся, но продолжал пребывать в нерешительности, не зная, то ли идти за стариком, то ли подойти к ночному гостю. Сейчас он стоял на перепутье, на котором решалась его дальнейшая судьба – или остаться до конца жизни послушником храма, или принять предназначение и покинуть навсегда обитель, успевшую стать домом.

Взгляд Аса застыл на тверди. Но он ничего не видел. Разум отключился от мира, стараясь принять правильное решение, отстранившись от чувств. Но именно сигналы души мешали Асу сделать первый шаг к Квиту, так как отмахнуться от эмоций невероятно сложно, и они, подобно вечным оковам, не хотели отпускать монаха в новую жизнь. Насколько же трудно покидать дом, в котором тебя любят, где ты небезразличен и окружён постоянной заботой! И снова решающей силой в сущности Аса стала непокорность. Именно она помогла послушнику сделать первый шаг. А, совершив его, второй дался намного легче.

Монах подошёл к ночному гостю, остановившись прямо перед ним, и стал ждать, когда на него обратят внимание. Но Квит не торопился, будто проверял томящим послушника ожиданием его уверенность в совершённом выборе. Спустя некоторое время, убедившись, что монах окончательно сделал выбор, гость в имперских доспехах медленно открыл полные Света глаза и посмотрел Асу в душу.

Монаха от взгляда неожиданно сильно затрясло, словно тело испытывало серьёзные перегрузки. Аса повалило на твердь, и ему показалось, что душу пронзило бесчисленное множество тонких игл, стремящихся разорвать человеческую сущность, чтобы развеять её, как прах по ветру. Стало невероятно больно, но одновременно и чрезвычайно спокойно, будто тёплый ветер окутывал воздушными потоками и также неизбежно осыпал принесёнными с собой мелкими камнями, которые неприятно кололи и били.

Постепенно боль отступила, и Ас неожиданно провалился в океан невероятной беззаботности и лености, убаюкивающей разум. Стало сложно мыслить, да и незачем это было делать. В безбрежном океане тепла и полного отсутствия печалей хотелось забыться и стать частью безграничной усыпляющей сущности.

Ас плыл где-то далеко, где-то за пределами мира, в безграничном пространстве Света. Невидимое, но еле ощутимое течение лучей несло сущность человека всё дальше и дальше, не давая сопротивляться, чтобы он смог достичь пристанища, недосягаемого для людей, имеющих в душе хотя бы малую толику Тьмы. Ас почувствовал это, и смиренно доверился несущим его лучам. Через пару мгновений они бережно опустили его среди белоснежных роз, окружающих величественные стены чертогов Света.

– Ступай туда, – услышал Ас в разуме голос Квита.

Ас пристально посмотрел на чертоги и только подумал о них, как немедленно оказался в одной из нескольких башен стана Света. Он огляделся. Просторный зал с несколькими двустворчатыми дверьми выполнен из совершенно прозрачных кристаллов, бесконечность Света в которых создавала иллюзию непроглядной стены. Такой необычайный вид материала, из которого выполнено удивительное строение, заворожило Аса. Он потянулся к одной из стен, но прикоснуться не смог, так как был сейчас вне тела, но почувствовать пронзающий кристаллы Свет сумел, и от его тепла наполнился небывалой для себя радостью.

– Не отвлекайся! Посмотри вверх! – снова услышал Квита послушник.

Монах повиновался, и, подняв взгляд, обнаружил восьмиконечный крест, заключённый в окружность.

– Тебе надо прикоснуться к камню на вершине купола, – произнёс Квит.

Ас послушно устремился вверх, к камню, но неожиданно услышал настолько громовой голос, что от испуга остановился и замер.

– Стоять! – сотряс чертоги громовой голос Световида. Ас посмотрел вниз и увидел грозного светлого бога в окружении ангелов. – Кто пропустил? – более тихим голосом поинтересовался верховный бог Света у Гавриила.

– Никто, – ответил начальник охраны. – Проскользнул неведомым мне образом.

– Кто такой? – спросил Световид монаха.

– Меня зовут Ас, – мысленно произнёс послушник.

– Твой потомок, Световид. Он из сиддхов, – прозвучал голос Квита в чертогах.

– Это я вижу, упырь, – произнёс повелитель Света, подозрительно усмехнувшись. – Не вижу причин, по которым он здесь находится и пытается вдобавок прикоснуться к кристаллу.

– Это воля Творца, – пояснил Квит.

– А ты у Творца на посылках! Так? – уточнил бог.

– Верно! И на посылках тоже!

– Никаких указаний от Творца я не получал, а верить порождению Тьмы не намерен! – грозно молвил Световид, давая понять, что просто так прикоснуться к камню не позволит.

– Искра Света у меня, а значит, я имею право прикоснуться к камню, – не менее грозно бросил Квит.

– Ты – имеешь, он – нет! – усмехнулся бог, и ангелы немедленно взмыли ввысь, преграждая Асу путь к камню.

– Присмотрись к своему потомку, – спокойно произнёс упырь, – в его душе сейчас свет от моей искры. Потому не мешай! Всё равно остановить нас ты не в силах.

– В силах я или нет – это мы можем проверить.

– Зачем?! Ты знаешь закон! Только существо, обладающее искрой, может прикоснуться к камню, остальные немедленно сгинут. Так какой тебе прок вставать у нас на пути?

– А вот упрямый я! – засмеялся Световид.

– Как и твой потомок! – то ли упрекнул бога, то ли просто констатировал факт Квит. – Прикоснись к камню! – прогремел он Асу так сильно, что послушник неожиданно для себя рванул ввысь, и в мгновение ока преодолев заслон ангелов, растолкав их, оказался прямо у кристалла.

Ангелы от неожиданности на миг оторопели, но, быстро оценив обстановку, ринулись к Асу, только безрезультатно. Мгновения замешательства детей Света было достаточно, чтобы послушник, не мешкая, дотронулся до граней кристалла. И как только это сделал, то сразу исчез.

– Ну, либо сгинул, либо нет, – улыбаясь, подытожил Световид.

– Зачем мы ему мешали? – поинтересовался Гавриил.

– Работа такая, – пояснил бог. – Если каждого пускать к кристаллу, то чертоги Света превратятся в проходной двор для желающих попытать счастья в испытании «сгину, не сгину». А так, будут знать, что здесь нечего шастать! – явно наигранно засмеялся он, и, раскрыв двери, скрылся в покоях, где смех бога сразу прекратился, и Световид, став неожиданно хмурым, погрузился в неведомые никому размышления.

Ас ощутил резкую пронзительную боль, словно его проткнули насквозь острым, но в зазубринах, клинком, причём одновременно и плоть, и душу, и разум. Он застонал, и, услышав стон, постепенно осознал, что находится в своём теле, лежащем на тверди мира. Боль не унималась, делаясь невыносимой. Она клокотала, выворачивая сущность наизнанку, не ослабляя жуткой хватки, словно стремилась разорвать человека.

– Что со мной?! – простонал Ас.

– В твоей душе занимает место часть искры Света, – мысленно пояснил Квит. – Не сопротивляйся, и боль быстро утихнет.

Ас, не в силах более терпеть жуткие мучения, следуя совету Квита, постарался расслабиться, но сделать это было невероятно сложно. Всё тело сковало судорогами. Душа стенала и рвалась, как натянутая жила, готовая лопнуть в любой миг. Разум хаотично скакал с одной мысли на другую, пытаясь освободиться от навязчивой идеи наложить на себя руки, лишь бы боль прекратилась. И только приложив невероятные усилия воли, Ас смог взять себя под контроль и сделал самый сложный в жизни выдох, после которого тело слегка расслабилось, а в душе произошла вспышка, обжигающая всю сущность. С каждым мигом распространения Света в душе Ас всё больше расслаблялся. Тело перестало сотрясаться от судорог, а разум оставил мысли о самоубийстве. Боль стала отступать. Искра стремительно окутала тёмную часть человеческой души, полностью поглотив её, и стала мерно пульсировать в такт биению сердца.

– А-ах! – выдохнул Ас, освободившись от боли. Он обнял голову, и, замерев в позе эмбриона, прислушался к себе.

Стало неимоверно спокойно. Мысли потекли размеренно, в душе воцарилась гармония. Ас почувствовал себя совершенно обновлённым существом, умиротворённым и ясно мыслящим, знающим и видящим свой путь, а главное – цель пути. Все чувства обострились. Казалось, он слышит всё и всех в закрытом мире, видит каждое существо и ощущает его мировосприятие, переживания и боль. А боли в мире огромное количество. Подобно бескрайнему океану, она плескалась и пенилась в душах живых существ, населяющих мир. И он был призван унять эту боль, а при невозможности – обязательно поглотить.

Ас поднялся на ноги. Это был уже другой человек, не тот непокорный юнец, постоянно спорящий с наставником, старающийся подвергнуть сомнению каждую прописную истину. Теперь он мог сам познать истину и донести её каждому жаждущему разуму. Вся мудрость, услышанная от наставника, обрела образы, укладываясь в сознании Аса целым учением жизни, благодаря которому жизнь обретала смысл.

Послушник невольно улыбнулся, вспомнив, насколько был неразумным, споря с учителем, живущим в мире уже не одну тысячу лет, причём под совершенно другим именем, которое монах никогда не слышал. Но и сейчас, обладая частицей искры Света, он так и не сумел познать этого имени.

Вспомнив о наставнике, Асу захотелось немедленно его увидеть, внезапно осознав, что, скорее всего, он обладает сейчас последней возможностью посмотреть в самые дорогие его сердцу человеческие глаза, что во взгляде несли только заботу и понимание. Он посмотрел на Квита, чтобы попрощаться и как можно быстрее убежать к старику, которому был обязан за все приобретённые знания. Но ночной гость не обращал на монаха никакого внимания, продолжая смотреть на небесное тело, тускло отражающее свет жёлтой звезды.

Квит виделся теперь Асу совершенно иным, вовсе не загадочным, а уставшим от вечного голода упырём в прошлом, который обрёл покой, благодаря искре Света, что продолжала сиять в его душе. Ночной гость наслаждался каждым мгновением бесценного умиротворения, и оттого был счастлив. А теперь и он, послушник храма, терзаемый тревогой и гнетущими мыслями, получил право на покой, прикоснувшись душой в чертогах Света к кристаллу, являющимся вместилищем для первой частицы светлого столпа Сущего. Прикосновение к граням кристалла позволило разделить искру на две части по воле Творца, и она сразу уняла гнетущую тревогу монаха, что не давала не то чтобы жить, а даже спать. Но Свет этого дара окутал Аса не только умиротворением, но и заставлял отныне своего носителя выполнить страшное предназначение, подаренное Творцом, во что бы то ни стало. И послушник, внимательно всматриваясь в частицу Света в душе Квита, пообещал самому себе, что обязательно сделает то, что обязан. Кому? Творцу, миру, людям – неважно. Важно одно – его уверенность в необходимости выполнить предназначение.

– Вот ты и вручил свой дар, – произнёс Ас, отвлекая ночного гостя от созерцания ночного неба. – Не знаю, благодарить тебя за него, или не стоит.

– Время покажет, но я не прощаюсь. Думаю, мы ещё свидимся, – ответил Квит и взмыл ввысь, скрывшись в темноте ночного неба.

Монах, переставший таковым быть с обретением искры, проводил взглядом ночного гостя, и, повернувшись к храму, направился к наставнику.

Ас вошёл в храм, разулся, и, ступая как можно тише, совершенно уверенно, словно знал заранее, где искать Евсея, направился в огромный зал, в котором находились образы богов. Как и всегда, старик сидел перед деревянным обликом Перуна.

Глядя на спину наставника, Асу показалось, что тот не дышит, успев превратиться в ещё одно изваяние, только не из дерева, а из высохшей от печали человеческой плоти.

Ученик осторожно сел в последний раз рядом с учителем, и, положив руку ему на плечо, тихо произнёс:

– Прости, отец, за все мои проступки, которыми я обидел тебя.

Евсей не выдержал этих слов, и впервые разрыдался, пытаясь сдерживать всхлипы, чтобы, не дай бог, кто-нибудь их услышал, или, того хуже, увидел слёзы старика. Он сжал руку ученика на своём плече, и сквозь безудержный плач произнёс:

– Убьют они тебя, выродки проклятые! А мне останется только оплакивать бездыханное твоё тело! Молю! Пожалей старика! Не уходи!

– Они не выродки, – всё-таки, как обычно, возразил ученик. – Они заблудились во мраке лжи. Их надо вывести к Свету.

– Кому надо?! – вскрикнул старик, смахивая рукавом рубахи слёзы. – Я не знаю, кому надо! Вот кому надо, тот пусть и идёт, выводит этих слепцов!

– Мне надо, отец, – тихим голосом произнёс Ас. – Это моя судьба.

– Судьба! Сидит там у озера, судьбы рисует! Чтоб её через пень-колоду! – гневно бросил старик, глядя в ночную темноту зала.

– Не серчай, – пытался утешить Ас учителя. – Ей видней.

– Видней ей! Придёт Демон, всё равно сметёт всех с лица мира! Чего их выводить-то? А?

– Так если получится вывести из мрака заблудших людей, то и сметать некого будет.

– Всех ото лжи не исцелишь! Такова природа человека! Всегда найдутся негодники, что вляпаются в дерьмо, а, вляпавшись, и остальных за собой потянут, чтоб не одиноко тонуть было! Это я тебе точно говорю! Можешь у своей всевидящей девы спросить, что судьбы рисует!

– Значит, необходимо нести людям Свет, чтобы не шли за тонущими во лжи глупцами.

Евсей, стараясь успокоиться, громко выдохнул, и, утирая с лица остатки слёз, посмотрел на лик Перуна.

– Тяжко на душе, хоть вой, – тихо произнёс наставник, и, сделав долгую паузу, погрузился в размышления. – Да, понимаю я, что верно ты говоришь! – внезапно прервал он молчание, повернулся к ученику и посмотрел взглядом, полным решимости и непреклонной воли. – Только жертвы твоей я не приму! – жёстко заявил он. – Так и знай! И помни! Смертью своей торжества правды не добьёшься! Понял?!

– Я запомню, отец.

– Ты уж постарайся, сынок, – вдруг мягким голосом молвил старик, и из его глаз снова предательски потекли слёзы.

Так и сидели наставник и ученик молча, прощаясь друг с другом, перед тем, как расстаться. Возможно, навсегда. Казалось, мир перестал вращаться вокруг драгоценной жёлтой звезды, пытаясь продлить момент, когда люди могли побыть вместе… живыми. Даже сверчок замолчал, боясь невольно добавить людям печали заунывной музыкой. И лишь ветер изредка нарушал тишину, касаясь крыши храма. Но всё же мир продолжал вечный круг жизни, приближая рассвет, и Асу пора было уходить. Он не прощался. Не смог произнести горького и невыносимо трудного слова. А встал, и, держа наставника за плечо, тихо произнёс:

– Люблю тебя, отец. Спасибо за всё.

Затем решительно повернулся в сторону выхода и покинул храм. А спустя мгновения после ухода ученика зал вновь наполнился тихими всхлипами старика.

* * *

Верёвки врезались в руки сотника так, что он их почти не чувствовал. Кисти опухли и посинели. Сильно хотелось пить. От стекающего градом пота грязное и перемазанное чужой кровью после битвы тело жутко чесалось. Да и пищи во рту воина уже давно не было, отчего живот издавал временами громкое урчание.

На имперский лагерь успела опуститься ночь, а за Титом так никто и не приходил. Он сидел в клетке для преступников, в ожидании военного трибунала, гадая о дальнейшей судьбе. Неопределённость томила, пытаясь, как будто нарочно, по чьей-то указке, поселить в душе воина страх, но безрезультатно. Легионер не поддавался, контролируя эмоции, и, чтобы скоротать время, стараясь отвлечься от предстоящего судилища, считал удары сердца, которое умирать, не смотря ни на что, вовсе не собиралось, так как было полно сил и жажды жизни.

Тит подполз к краю клетки, и, прислонившись обнажённой спиной к успевшим остыть после жаркого дня прутьям, тихо вздохнул, испытывая короткое блаженство от слабой прохлады металла.

– Вот и кончился путь великого сотника империи! – услышал Тит злорадный голос Клавдия, который вынырнул из темноты ночи, подойдя вплотную к решётке.

– Сбылась мечта лизоблюда! – усмехнулся сотник. – Жаждешь мести за выбитые зубы?

– Жажду! Жажду! – прошипел помощник трибуна, обнажая улыбку, невольно демонстрируя отсутствие пары зубов с левой стороны челюсти. – Очень хочу увидеть, как ты испустишь дух и отправишься в ад!

Помощник трибуна невзлюбил сотника с того самого дня, когда у них произошла пьяная стычка. Из-за чего произошла ссора во время празднования очередной победы, Клавдий не помнил, так как хмель затмил ему разум, что и привело к выбитым зубам, но обиду помощник трибуна всё равно затаил. Он, конечно, мог потребовать немедленного возмездия, по которому сотнику полагалась неминуемая смерть за нанесение телесных повреждений старшему по званию, но делать этого не стал, так как свидетелей их стычки не было, и Тит мог легко оправдаться, заявив, что помощник получил травму в бою, и теперь с помощью неё хочет свести неизвестные ему давние счёты. Причём сотник был любимцем не только простых воинов, но и вышестоящего командования, и мог с лёгкостью избежать наказания. Потому Клавдий затаил желание отомстить и терпеливо ждал удобного момента. И дождался. Сотник своими же руками обрёк себя на казнь за невыполнение приказа, и от этого злорадству Клавдия не было предела. Ему даже не пришлось строить козни против обидчика, а осталось только взирать на его позорную для каждого воина смерть, утоляя жажду долгожданной мести.

– Не боишься со мной встретиться в аду? – с ухмылкой на лице поинтересовался Тит.

– Уверен, если я и отправлюсь вслед за тобой в обитель вечных мук, тебе там будет не до меня! Ха-ха-ха! – разразился громким смехом Клавдий. Жутко смеясь, он был очень похож на беса, глумящегося над беззащитной жертвой. Смех доставлял ему невероятное наслаждение, и он никак не мог остановиться.

Сохраняя самообладание, сидя с хладнокровным выражением лица, Тит терпеливо ждал, пока помощник трибуна вдоволь насмеётся. Но не дождался, и с наигранной добродушной улыбкой на лице, соперничающей с искренней нескрываемой ненавистью во взгляде, громко произнёс:

– Ты не представляешь, как я счастлив оттого, что доставляю тебе столько радости! Если б я только мог обнять тебя в последний раз, то ты обязательно почувствовал своими благородными костями моё безграничное счастье! – намекнул сотник о причине их ссоры, о которой Клавдий так и не смог вспомнить. – Но, к сожалению, друг, у меня связаны руки!

Клавдий услышал сотника, и сразу осекся, перестав смеяться. На его лице заиграли желваки, вещая, что их обладатель невероятно сильно злится.

– Вот теперь ты мне нравишься! – продолжал наигранно улыбаться Тит. – Злоба тебе к лицу! Надеюсь, от неё ты и сдохнешь, потому как смерти от руки воина на поле битвы ты, благородный выродок, недостоин! – и сотник, перестав внезапно улыбаться, посмотрел на помощника трибуна с такой лютой ненавистью, что, если бы у неё были руки, Клавдий немедленно был бы задушен.

– Может, оно и будет так, как ты говоришь. Время покажет. Только вот тебе пасть в битве точно не суждено! И, в отличие от тебя, я увижу, как ты сдохнешь позорной смертью! Скоро тебя отведут к трибуну на суд, где ты будешь приговорён к долгой мучительной смерти. А на рассвете тебя казнят, и я с удовольствием посмотрю, как ты медленно подыхаешь! – прошипел помощник трибуна, и, резко развернувшись, скрылся в ночной темноте.

«Жду, не дождусь!» – с усмешкой мысленно бросил Тит то ли себе, то ли Клавдию, и поник головой, понимая, что смерть уже стоит за спиной в нетерпеливом ожидании долгожданного трофея.

Клавдий был прав: вскоре к клетке пришла охрана трибуна, и, выведя Тита, повела через весь лагерь к главной палатке. Легионеры, увидев связанного сотника, умолкали, сопровождая его грустными взглядами, понимая, что, пожалуй, лучший воин империи идёт сейчас на оглашение смертного приговора. Все, кто сидел, встали. Из палаток вышел весь имперский легион. Лагерь погрузился в полную тишину, словно Тит был уже мёртв, и его собратья провожали легендарного воина в последний путь, на погребальный костёр.

Процессия остановилась у роскошной красной палатки. Часть охраны осталась у входа, остальные вместе с сотником вошли внутрь.

Тита ввели в покои трибуна, а легион продолжал стоять неподвижно, в ожидании смертного приговора, но в надежде, что трибун проявит милосердие, и, учтя все заслуги сотника, оставит ему жизнь. Только в это мало кто верил, так как закон дисциплины был строг и безжалостен для всех, не взирая ни на какие высокие награды и заслуги перед империей.

Сотник стоял посреди палатки выпрямившись, не давая и намёка на обречённость своего положения, и смотрел прямо перед собой, словно находился не на суде, а в строю. Это, конечно, заметил трибун, одетый в пурпурную тогу, и, встав с ложа, подошёл к Титу вплотную. Военачальник заглянул в глаза сотнику, но взгляд легионера был устремлён вперёд, в мнимую даль, будто тот не замечал командира.

– Уверен, ты знаешь, почему связан и стоишь предо мной, – тихим голосом произнёс трибун. Его гладко выбритое лицо было каменным, скрывающим эмоции, но взгляд серых глаз командира легиона выражал некоторое восхищение и расположенность к преступнику.

– Да, – коротко, звонко и чётко ответил Тит, как и полагается легионеру при разговоре с командиром.

– Ты слышал первый сигнал к отступлению во время битвы? – спросил трибун.

– Да, – вновь ответил сотник.

– Но решил, что твой трибун сошёл с ума! Так?! – повысил интонацию военачальник, давая понять, что оставшиеся в живых воины сотни уже с пристрастием опрошены, и трибун знает обо всём, что говорил и делал во время битвы Тит.

«Вот почему меня так долго держали в клетке! – подумал сотник. – Наверное, легионеров допрашивал лично Клавдий, который стоит сейчас в дальнем углу палатки и тихо наслаждается моим безвыходным положением. А, выведав у воинов, что я слышал сигнал к отступлению и умышленно ослушался приказа, прибежал позлорадствовать. Гнида! – на лице Тита появились желваки, но трибун их не заметил, так как повернулся к легионеру спиной. – Надеюсь, после допроса легионеры выжили. Хотя, всё равно их казнят».

– Я был уверен, что мы сможем одолеть врага! – громко произнёс сотник, продолжая смотреть вперёд, не моргая.

– То есть тебе, сотнику, видней, чем трибуну, когда наступать, а когда отступать, – рассуждал командир легиона, медленно расхаживая из стороны в сторону перед Титом. – Ты ведь самый умный, смелый, достойный воин империи, и должен быть на моём месте, а мне, по твоему разумению, остаётся возглавить жалкие остатки сотни, так как практически всё вверенное тебе империей подразделение погибло. Я правильно тебя понял? – тихим вкрадчивым голосом спросил трибун.

– Никак нет! – чётко ответил Тит.

– А как тогда?! – остановился трибун возле Тита, и, приблизившись, спросил его на ухо громким голосом.

– Не знаю, – тихо ответил сотник, дрогнув голосом.

– Вот по причине того, что не знаешь, ты – сотник, а я – трибун. И на рассвете ты будешь казнён за нарушение дисциплины. Пятьдесят плетей!

На лице Клавдия, стоящего за спиной у Тита, на лице проскользнула лёгкая улыбка, которую он немедленно сдержал, дабы никто не заметил его злорадства.

Пятьдесят плетей были серьёзным наказанием. Никто не выдерживал и двадцати, а значит, большую часть ударов получит бездыханное тело сотника, и наказание будет представлять собой не столько казнь, сколько измывательство над трупом воина, нарушившим дисциплину в назидание остальным легионерам.

– Мы, конечно, не одержали сегодня победу, – продолжил неожиданно для всех присутствующих трибун, снова расхаживая из стороны в сторону. – Но по невероятному стечению обстоятельств не потерпели и поражения. И это благодаря тебе, сотник, – командир остановился и посмотрел на Тита. – Потому двадцать пять плетей, и тебе не отрубят голову после порки! Если выживешь после двадцати пяти ударов, будешь жить. Пусть решают твою судьбу боги, – трибун словно снимал с себя ответственность перед богами за возможную смерть Тита, которого многие считали слугой самой Тьмы. И даже допускал мысль, что именно благодаря Тьме, благоволящей сотнику, легиону удалось сегодня избежать очевидного поражения. – Если выживешь, легионеров твоей сотни не обезглавят, но ты вместе с ними будешь сослан в мрачные земли. Слышал о них?

– Да, трибун, – еле вымолвил Тит, впадая в лёгкую растерянность, так как ссылка в эти земли была для него худшим из наказаний. Но мысль о том, что он может спасти жизни собратьев, если выживет, несколько воодушевила сотника, не дав осознать в полной мере новость о ссылке и впасть в уныние.

Правда, воодушевление быстро растаяло, ведь сотника больше не ждали битвы. А предстояла мрачная рутинная служба имперскому наместнику, которая заключалась в постоянной охране его виллы, разгонах бунтующей, вечно недовольной толпы, и надзоре за порядком в этой толпе, что состояла из безбожников, оборванцев и прохиндеев. И то при том, если Титу удастся выжить.

Постепенно осознавая приговор трибуна, Тит опустил голову, не в силах смириться с жалким уделом, безысходно маячащим в недалёком будущем, лежащим через неимоверно жуткое истязание плоти. Погрузившись в безутешность и обречённость будущего, сотник, казалось, перестал дышать. В его душе что-то надломилось, превращая окружающий осуждённого легионера мир в безрадостную бесцветную обыденность, с которой вовсе не жаль расстаться в случае весьма вероятной смерти во время жестокого наказания.

– Объявите о моём решении легиону, – вернувшись на ложе, отдал приказ трибун, будучи уверенным, что сделал сотнику милость, даже не подозревая, что на самом деле убил его мечту, а, следовательно, и самого Тита.

Осуждённый легионер уже не слышал последних слов трибуна. Он послушно поплёлся за ведущим его обратно в клетку охранником. Сотник вяло шёл сквозь стоящий в полном безмолвии легион, не замечая сочувствующих ему собратьев, стремительно пропав в безысходности, окутавшей душу великого воина.

Верёвки более не резали рук. Было не холодно и не жарко. Было безразлично, причём всё. Клетка, на пол которой рухнул сотник, перестала существовать, как и всё прочее, окружающее человека, погружающегося в уныние. Давняя, практически осуществившаяся мечта – быть великим воином империи, исчезла, сгинув, как мимолётный сон, и оставив внутри невосполнимую пустоту, брешь, принявшуюся медленно поглощать мрачной бездной человеческую сущность. И причиной такого исхода было сладостное, трепещущее и занимающее всю душу тщеславие.

Заражая сущность, этот порок дарит безграничные силы в достижении цели, заставляя убивать, сметать всё на пути, не задумываясь о последствиях, и вместе с тем незаметно, постепенно, ведёт ослеплённого жаждой славы глупца к роковой ошибке, которая всегда бросает каждую отравленную душу к ногам уныния. И на самом деле, сотнику не надо было ни приключений, ни странствий по невиданным ранее землям, а только славы, признания, и, конечно, почитания жаждал Тит. И пусть ценой почитания были реки крови, пролитые на полях сражений, лишь бы отравленную тщеславием душу иллюзорно радовали выкрики толпы, восхищённой подвигами великого воина империи.

Именно этой мнимой цели желал Тит с самого детства, даже не подозревая, что болен душой, и поступками потакает практически неисцелимой болезни. И не было никого в жизни, кто мог подсказать ребёнку, а затем юноше, что тот заблуждается, уверенно двигаясь к бездне, будучи ослеплённым сладким пороком. Да и не могло быть такого подсказчика в жизни Тита. Потому как каждый человек, попавший в сети тщеславия, затаивает его в душе, холит, лелеет, не подпуская к этому пороку никого, уверяя себя в том, что это на самом деле невероятное благо, которое досталось ему, как избранному небесами счастливчику. Это иллюзорное благо со временем полностью овладевает душой, и, когда приходит время платить за собственную ложь, порок безжалостно вырывает часть сущности глупца, оставляя в нём зияющую безразличием к себе Пустоту.

Потому Тит был сейчас похож на живой труп, так как лежал на тверди неподвижно, и только редкое дыхание выдавало присутствие жизни в побеждённом пороками воине. Сотник уже умер, осталось остановить упрямо бьющееся сердце, не желающее поддаваться безысходности, поглотившей душу. Но этот недостаток должен устранить на рассвете один из воинов Клавдия, который в этот самый момент прикладывал все усилия, чтобы палач бил, не жалея осуждённого.

Помощник трибуна после объявления приговора немедленно нашёл палача, и, не пожалев золота, обеспечил однозначную смерть своему обидчику. Только Тит этого не знал. Да ему и не надо было знать. Безразличие полностью овладело сущностью легионера, лишая возможности сопротивляться.

Звенящая тишина, сопутствующая унынию, давила на сотника, стараясь лишить слуха, чтобы человеку было невозможно избавиться от пут порка. Но тут неожиданно до легионера донеслись голоса собратьев, продолжающих обыденную жизнь в военном лагере, и Тит вспомнил условие казни, при котором его оставшиеся в живых подчинённые смогут избежать смерти, если он сам сумеет выжить. Созданное долгими годами тяжёлых походов чувство взаимовыручки, когда, рискуя жизнью, помогаешь победить смерть собратьям, заставило Тита приложить всю волю, чтобы вырваться из оков безразличия, и хотя бы в последние мгновения жизни, совершить поступок не для себя, не для услаждения порока, а для других людей. Сотник не хотел жизни, так как смысла в её продолжении более не видел, но он был обязан выжить, чтобы избавить подчинённых от гибели.

Медленно поднявшись с тверди, Тит посмотрел сквозь прутья клетки в даль ночного звёздного неба и мысленно произнёс:

– Тьма! Если ты действительно мне благоволишь, помоги выжить ещё один раз. Не для себя прошу, для собратьев! А потом можешь взять меня в вечные слуги, если такой воин империи, как я, тебе нужен!

Ответа от Тьмы сотник не дождался. Звёздное небо также безмолвствовало, попеременно подмигивая многочисленными недосягаемыми светилами, похожими на всевидящие глаза. Тит опустил взгляд. И, понимая, что силы ему на рассвете пригодятся, как никогда ранее, сел на твердь, прислонившись к прохладным металлическим прутьям. Закрыв глаза, сотник отогнал прочь все мысли и чувства, заставив себя уснуть.

Сон медленно окутал сущность легионера, увлекая его разум далеко от мира, в котором его ждала жестокая казнь. Титу снилось, как он птицей стремительно взмыл ввысь, а затем, окинув взглядом твердь мира, устремился прочь от него, мимо проплывающего небесного тела, что плавно вращается вокруг светящейся во тьме голубой сферы. Ему показалось, что серый безжизненный спутник мира пристально посмотрел на улетающего в неведомую даль беглеца, не знающего, что ждёт его впереди. Там, где нет заботливого вечного неба и согревающих душу звёздных лучей. И мало что посмотрел: у Тита создалось впечатление, что спутник мира произнёс: «Будь осторожен, воин империи!» Но легионер не придал иллюзорному наставлению безжизненного небесного тела никакого значения, а лишь ускорил полёт, отдаляясь от мира всё быстрей и быстрей, пока он не превратился в еле заметную голубую точку.

Титу казалось, что он постепенно превращается в светящуюся искру, пронизывающую тёмную и холодную тьму вселенной. И чем дальше он продвигался вперёд, тем ярче становилось его свечение. А затем, неожиданно, когда пролетающие мимо звёзды стали размытыми, похожими на яркие росчерки света, воина ослепила вспышка, и он оказался перед непроглядной стеной Тьмы.

Нерешительность заставила Тита замереть на месте, предлагая повернуть обратно и не пересекать границу тёмной сущности. Но воин дал слово Тьме, что станет её вечным слугой, и, сделав всего один шаг, прикоснулся к непроглядной материи.

Свет сразу погас, и легионер растерялся от вечной слепоты, в которой вынужден жить теперь всегда. Ему захотелось закричать, чтобы хоть эхо крика дало представление о том, где он находится, но Тит сдержался. Взяв себя в руки, он гордо вскинул голову и взглянул в непроглядную Тьму с надеждой, что застлавшая взор пелена рассеется. Миг, другой – и Тьма расступилась, обнажая перед взглядом легионера огромного демона, со старыми, местами порванными перепончатыми крыльями, от которых веяло безграничной мощью. Их размах впечатлял и завораживал.

Тело демона было покрыто каменной чешуёй, создающей впечатление, что представшее перед Титом существо выдолблено неизвестным скульптором из скалы. Лицо демона обрамлено чёрной, местами седой бородой, заплетённой в косу. А в глазах у исполина зияла сама Тьма, вечная и непобедимая.

Воину показалось, что на него через эти глаза смотрит вовсе не демон, а сама бесконечная тёмная сущность, породившая самых кошмарных тварей, которых Тит мог представить. Легионер был полон благоговения и страха перед тем, что на него смотрело.

– Ну, что, воин великой империи! Готов стать воином армии Тьмы, как и обещал нашей прародительнице? – прогремел вопрос из уст демона.

– Да! – подавив страх, чётко и громко произнёс Тит, как и учили его в легионе.

– Тогда убей их! – произнёс демон, и, отступив в сторону, явил Титу дряхлого старика, держащего за руку ребёнка.

Люди были безоружны и немощны. Убить их для Тита было невероятно легко и без оружия, но в его руке, неизвестно как, появился совершенно чёрный клинок, от которого веяло реками крови, которые сотник успел пролить за свою довольно короткую жизнь. Легионер мог голыми руками сначала лишить жизни старика, а затем ребёнка, но ему зачем-то облегчали задачу, вручив смертоносное оружие.

Тит подошёл к людям, посмотрел на них, но так и не смог занести оружие. Он отпустил эфес клинка, и оружие исчезло. Затем повернулся к демону и твёрдым голосом заявил:

– Я воин, а не убийца! Этих беспомощных людей убивать не стану!

– Ну-ну, – усмехнулся демон. – А вот они станут…

После слов демона Тит сразу почуял опасность, исходящую от людей, и, обернувшись, увидел, как старик с ребёнком обернулись в отвратительных тварей, чем-то похожих на змей. Они раскрыли зубастые пасти и с оглушительным шипением набросились на воина, вонзив в него острые зубы. Легионера пронзила острая боль, и он очнулся ото сна.

Над лагерем занимался рассвет. Первые лучи жёлтой звезды принялись согревать твердь мира после прохладной ночи, и в душе сотника почему-то затеплилась надежда. то ли оттого, что он всё ещё в уютном мире, то ли оттого, что уже находится одной ногой в безжалостной Тьме, но в сотнике появилась уверенность, что за ним наблюдают, и, не смотря ни на какие муки сегодняшнего дня, через которые ему придётся пройти, он выживет.

Послышался лязг оружия. Постепенно голоса воинов империи заполнили весь лагерь. Издали донеслось ржание лошадей. Легион просыпался, принимаясь за повседневные дела.

Тит потянулся, отметив, что кистей рук уже не чувствует. Его так и не развязали, видимо, предположив, что покойнику руки всё равно ни к чему. Во рту пересохло, хотелось пить. Но никого поблизости не было, и сотнику ничего не оставалось, как терпеть жажду, и ждать, когда за ним придут. Вскоре к клетке Тита подошли охранники и, открыв её, вывели осуждённого легионера.

– Дайте воды, – тихо произнёс сотник, и один из охранников протянул ему флягу с водой.

Сотник кое-как сумел взять посиневшими руками флягу и жадно принялся пить.

– Перед смертью не напьёшься, – скорее сочувствующим, чем насмехающимся голосом произнёс охранник, и, дождавшись, когда Тит напился, лёгким кивком головы приказал сотнику идти за ним.

Легионер послушно пошёл к месту казни, но, в отличие от вчерашнего дня, когда его вели в клетку от трибуна, сейчас смотрел вперёд, а не в твердь, являя, что его дух не сломлен и ещё поборется за жизнь.

Прозвучала труба, вещающая построение, и легион засуетился, быстро выстраиваясь перед главной палаткой.

Сотника тем временем подвели к двум вкопанным ночью в твердь столбам, и один из охранников, наконец, развязал Титу руки. Их сразу же пронзило сильное покалывание, будто тысячи игл поочерёдно принялись за собственную пытку без согласования на то с трибуном. Тит еле заметно улыбнулся, подумав об этом обстоятельстве, и попытался размять отёкшие кисти. Охранники не торопились привязывать сотника к столбам, видимо, осознав оплошность, что не развязали Титу руки перед тем, как запереть в клетке.

Покалывание постепенно исчезло, и сотник, глубоко вздохнув, подошёл к столбам. Он сам поднял руки, приглашая охранников его привязать.

– Готов потерять шкуру? – услышал Тит за спиной тихий, чтобы никто не услышал, голос Клавдия, когда охранники отошли в сторону.

– Ты решил проверить, крепко ли меня привязали, благороднейший Клавдий? – с нескрываемым сарказмом вместо ответа спросил сотник.

Но и Тит ответа не услышал, так как прозвучала команда, и воины построенного легиона вытянулись, как струны, готовые приветствовать трибуна.

Сотник попытался увидеть бывших подчинённых, но их в строю не было. «Наверное, всё ещё сидят в клетках, ожидая своей участи», – подумал Тит и приготовился к казни.

Легион громко сотряс воздух дружным приветствием появление трибуна. Облачённый в доспехи командир имперского войска пристальным взглядом окинул строй воинов, а затем, мельком посмотрев на привязанного к столбам Тита, жестом приказал начинать казнь. Один из помощников трибуна вышел в центр претория, практически встав рядом с Титом, и громким голосом объявил, кого и за что сейчас будут казнить.

Сотник, как и весь легион, внимательно выслушал приговор, и, убедившись в обещанной трибуном возможности спасти жизни бывших подчинённых, посмотрел в небо, словно пытался увидеть там свою смерть и договориться с ней об отсрочке. Только смерть не соизволила явиться жертве, и Тит, устремив взгляд вперёд, сосредоточился на восприятии тела, чтобы в нужный момент отключиться от боли и постараться выдержать все двадцать пять ударов.

Палач неспешно подошёл к сотнику и ловко заткнул ему рот кляпом. Но, увидев отрицательный жест трибуна, который тот подал рукой, кляп вынул, предоставив тем самым Титу возможность кричать.

Именно крик помогал выдержать жуткую боль, и, зная это, осуждённым специально затыкали рты. Снова командир легиона делал сотнику милость, только в этот раз милость действительно оказалась таковой.

Палач вынул из-за пояса плеть, состоящую из трёх плетёных кожаных хвостов с железными крючками на концах, и, заняв позицию сзади и чуть сбоку от Тита, нанёс первый удар по голой спине сотника.

Резкое жжение обрушилось на спину легионера, а затем острая режущая боль от вспарывающих кожу крючков вонзилась через спину прямо в мозг. Тело сотряслось, застонало, как разрывающаяся от натуги жила, и из Тита вырвалось непроизвольное рычание. Он сразу понял, что палач подкуплен Клавдием, и выжить ему всё-таки не удастся. Исполнитель казни с первого удара обозначил намерение убить осуждённого легионера.

«При всём старании, я протяну максимум десять плетей», – подумал Тит, и его пронзила ещё большая боль от второго удара. Спина стала разрываться от безжалостных металлических крючков, выплёскивая драгоценные ярко-алые капли жизни из тела сотника на твердь. Разум мгновенно сковало, будто палач бил не по спине, а по голове, раскалывая её медленно и настолько болезненно, что появилось желание поскорее умереть. Тит ещё стоял на ногах, но уже после третьего удара ноги подкосились, перенося вес тела на измученные за ночь верёвками руки. Он захлебнулся от боли в собственном крике, и вместо рычания издал сиплый стон, означающий близкую смерть. Только сейчас костлявая старуха соизволила явиться жертве. Титу показалось, что она усмехнулась, обнажив гнилые зубы, и поманила к себе костлявым пальцем. Но от сокрушительной боли старуха неожиданно стала желанней любой красавицы, и Тит мысленно потянулся к ней. Видение было настолько реальным, что легионер словно почувствовал смердящее спасительное дыхание старухи. Но четвёртый удар разрушил появившийся образ смерти, и сотник утонул в океане боли, захлестнувшем его сущность пенящейся волной невероятных мучений. Из него вырвался глухой хриплый звук, и ноги совсем перестали слушаться. Воин империи повис на руках, более не в силах опираться на твердь мира. Железные крючки достали до костей, и, оцарапав их, создали впечатление, что человеческое тело принялось выворачиваться наизнанку.

«Пять!» – донёсся до Тита голос начальника охраны трибуна, отсчитывающего удары, вместе с оглушительной резью от удара плети, и его голова наполнилась монотонным гудением, лишающим слуха. Перед глазами всё поплыло.

Шестой удар заставил легионера расстаться с силами и надеждой выжить, отчего веки воина слегка опустились. Он издал жалкое подобие стона и мысленно вручил себя смерти. Боль не отпускала. Она вцепилась острыми зубами, которыми были железные крючки плети палача, стараясь с каждым укусом вонзиться глубже, будто стремилась добраться до сердца, упрямо продолжающего биться, несмотря на адские муки. Боль пережёвывала плоть сотника, смакуя каждую выдавливаемую каплю крови, и никак не хотела отпускать жертву в освобождающие объятия смерти. Тит уже начал мысленно молить о смерти то ли палача, то ли плеть, то ли боль. И тут седьмой удар словно что-то сломал внутри легионера, представляя его вниманию боль настоящую, словно предыдущая была только разминкой.

Тянущая, вырывающая душу, невиданная ранее боль будто стала петь непрерывную раздражающую песню садиста, не способного остановиться и дать малейшую возможность передохнуть хоть на мгновение.

Стонов сотника уже никто не слышал, и легион понял, что до десятого удара Тит не доживёт. Многие воины опустили взгляды, чтобы не видеть жутких мук собрата, которого они уважали и старались быть на него похожими. Трибун также не в силах более смотреть на казнь лучшего воина, поднял взгляд выше столбов и постарался отвлечься небом. И только Клавдий, забыв скрыть злорадную ухмылку, пристально наблюдал за медленно теряющим жизнь обидчиком, боясь даже моргнуть, чтобы не пропустить долгожданного момента смерти.

«Восемь! – уже более тихим голосом отсчитал начальник охраны трибуна. – Девять!» А Тит ещё был жив, давая это понять конвульсивными подёргиваниями тела после ударов. «Десять!» – оповестил голос, который уже никто не слушал, и сотник, вскинув в последний раз побледневшее лицо к небу, уронил голову, уперев полузакрытые глаза в твердь мира.

Он выдержал только десять ударов, а его почти мёртвому телу предстояло получить ещё пятнадцать плетей. Разум Тита, продолжающий агонизировать в пучине боли, находился в невероятном шоке, не в состоянии мыслить. Душа рвалась на волю, и, чтобы покинуть тело сотника, на мгновение замерла в ожидании желанной смерти.

И вдруг твердь под ногами Тита разверзлась, и он стремительно начал проваливаться вниз, сквозь плоть мира. Его падение ускорялось.

Миг, другой… и перед взором легионера предстали два океана огня, что бушевали друг перед другом, неся потоки огненных масс крови Сущего. Тита обдало невероятным жаром. Он отвернулся, пытаясь защититься от огненного дыхания океанов, и увидел позади себя, в закручивающемся огненном портале застывшую фигуру палача, занёсшего над собой плеть для очередного удара. Время для легионера остановилось. Он всё ещё был жив, но вступил уже одной ногой в Пекло, которое ждало его душу для предстоящих вечных мук за совершённые убийства во имя империи.

– Добро пожаловать в Пекло! – услышал чью-то мысль Тит.

Он повернулся вновь к огненным океанам, и смог заметить еле видимую прозрачную фигуру неизвестного существа.

– Кто ты? – спросил сотник.

– Тот, кто услышал твою мольбу к Тьме и договорился с её повелителем, чтобы ты стал великим воином, каким мечтал стать с детства.

* * *

В этот раз я не летел во Тьме, а стремительно пронзал её, перемещаясь настолько быстро, что разум поначалу не мог ориентироваться в пространстве, испытывая серьёзные потрясения. Но впечатления от такого невероятного движения, которые испытывала душа, захлёстывали настолько бурно и поразительно, что остановиться не было сил. Причём не только я пронзал столп Сущего, но и он протекал сквозь меня, оставляя в моей сущности следы колоссальных по объёму чувств и потоков информации. И когда они создавали впечатление невыносимой ноши, мне приходилось останавливаться, чтобы отдохнуть хоть ненадолго. Передохнув, я вновь устремлялся вперёд, не важно куда, лишь бы вкусить долгожданное ощущение жизни, пусть непривычной от постоянного столкновения двух сущностей, моей и Тьмы, но не менее притягательной и желанной в восприятии.

Мимо пролетали многочисленные тёмные миры, казавшиеся от сумасшедшей скорости размытыми пятнами. Временами мой беспорядочный путь пересекали потоки огненной лавы, что безудержным течением прорывали плоть тёмного столпа Сущего, который немедленно затягивал то и дело возникающие раны. А я всё не мог насладиться ощущением обретённой жизни, новой, неизвестной и оттого вызывающей жгучее любопытство. Во мне стала расти ненасытность новых впечатлений, которую с каждым мигом становилось всё труднее контролировать, и потому мне вновь приходилось прерывать движение, чтобы держать на коротком поводке стремящийся подчинить мою душу порок, который, как и прочие пороки, был неотъемлемой частью новой души.

Сколько времени я провёл в хаотичных перемещениях сквозь Тьму, я не знал. Да и не имело это теперь никакого значения. Во-первых, моя новая плоть, подаренная чёрной рекой, позволяла о времени забыть, предоставляя возможность мгновенно перемещаться во временных пространствах, а во-вторых, и это было самое главное, я снова чувствовал, как сквозь меня течёт это самое время, дающее ни с чем не сравнимое ощущение жизни. И именно такое еле заметное, но невероятно важное чувство заставляло относиться к столь сакральному течению бытия настолько бережно и с трепетом, насколько мог осознать мой разум бесценность этого творения. Я мог немедленно переместиться в прошлое, но этот безрассудный поступок мог вызвать губительную цепную реакцию; и предполагаю, сделай я такую попытку, Сущее немедленно вытолкнуло бы меня обратно в Пустоту, в целях самосохранения.

Потому, обладая невероятной мощью, я чувствовал, что на мне лежит огромная ответственность за неприкосновенность упорядоченного течения бытия. Оставалась возможность заглядывать в будущее и перемещаться в пространствах мгновенно, не теряя на перемещение времени. Но разве имеет смысл путь, когда ты не чувствуешь, проходя его, текущее сквозь тебя течение, пожалуй, самой великой реки? Конечно, нет! Путь превратится в ту же самую Пустоту, лишённую смысла. Поэтому я продолжал пронзать Тьму, тратя с удовольствием время, не пользуясь преимуществом, подаренным чёрной рекой.

В какой-то момент я почувствовал до боли знакомый то ли голос, то ли чью-то мысль, и сразу же потянулся в ту часть Тьмы, откуда веяло прошлым. По мере моего стремительного приближения, позыв усиливался, и, наконец, достигнув того места, где непонятное чувство стало наиболее сильным, я остановился.

Яркой вспышкой, словно кто-то резко открыл занавес, вновь пред моим взором предстала невероятная и захватывающая картина слияния двух столпов, Тьмы и Света. А невидимой, но весьма ощутимой границей между ними был Хаос. Именно здесь мне были вручены клинки, которые теперь погребены вместе с моим демоническим телом в озере Творца.

Я медленно приблизился к точке слияния и аккуратно прикоснулся к столпам. Невероятно, но они одновременно стали поглощать меня в свои сердца, создавая противоречивые чувства. Меня охватили и жар, и холод, и покалывания, и резь, и безумная нега. Не было только боли, словно оба столпа боялись передать её мне, заботливо оберегая. Моя душа мгновенно захлебнулась в немыслимой феерии чувств, а разум наполнился непередаваемым счастьем, граничащим с безумством.

Разум стал неумолимо проваливаться в бездонную пропасть, которой было само Сущее. Сквозь меня устремились потоки сил всех столпов, устраивая умопомрачительную по скорости гонку сквозь мириады миров. Мысли скакали, путались, исчезали, затем появлялись вновь, создав в сознании полную неразбериху. Я сходил с ума и заходился смехом от восторга, понимая, что теряю рассудок! А потом внезапно остановился прямо перед Миром Богов, словно врезался в невидимую преграду. Чехарда мыслей прекратилась, а в душе мгновенно воцарился покой.

Мимо меня медленно проплывало невзрачное небесное тело, постепенно загораживающее вид на прекрасный мир, и я услышал знакомый голос Люцифера:

– Здравствуй, Демон!

– Как ты, первый ангел Света? – спросил я его вместо приветствия.

– Я давно уже не ангел и жутко устал вращаться вокруг этого мира, наблюдая за людьми, – слышались ноты печали и некоего разочарования в мыслях Люцифера.

Хоть и не обладал я больше прежней душой самоубийцы, но память чётко хранила в себе мою вину перед ангелом. Как и прежде, и в новом вместилище разума мне стало невыносимо скверно. Захотелось непременно помочь Люциферу, чтобы хоть как-то искупить вину. Я потянулся разумом к сущности небесного тела, и, прикоснувшись к ней, постарался утешить ангела, но никак не мог выразить ни единой мысли. Они путались, не давая возможности сосредоточиться. Но после недолгой паузы я всё-таки смог вернуть самообладание, и мысли потекли упорядоченно, сами собой.

– Для меня ты будешь всегда первым ангелом Света, как и для Сущего. Я освобожу тебя, – пристально взглянул я в душу ангела, стараясь его приободрить.

– Это невозможно.

– Нет ничего невозможного. Потерпи ещё немного! Я обязательно тебе помогу!

Люцифер молчал, и его безмолвие жутко терзало меня. Я старался произнести мысленно ещё что-нибудь, но меня как отрезало, и мне ничего более не оставалось, как молча взирать на безжизненный спутник Мира Богов.

– Конечно, потерплю, – нарушил, наконец, гнетущее меня молчание ангел, и мне показалось, что он смог улыбнуться. Я даже почувствовал в его мыслях надежду, неожиданно подарившую мне облегчение.

Словно тяжкий груз свалился с плеч, и я не знал, как благодарить за это Люцифера, потому смог произнести лишь неуместное «спасибо». Он ничего не ответил, видимо, чувствуя, что смог облегчить мою ношу, давая возможность успокоиться, и продолжил вечное движение вокруг мира, скользя по невидимой сфере. Я следовал разумом вслед за ним, и так же молча смотрел на Мир Богов, который заметно изменился.

Твердь после раскола расползлась еще больше, создав несколько континентов, омываемых водой. Виднелись белые шапки ледников и огромные шрамы, ставшие горными хребтами после невероятного по мощи удара повелителя Света. Густые облака, похожие на белоснежные покрывала, заботливо окутывали мир, непрерывно перетекая и плавно создавая тем самым всё новые причудливые формы.

– Это ты меня звал? – спросил я ангела, нарушив молчание.

– Да. Правда, не без помощи Тьмы. За столько веков добровольного заточения пришлось научиться молчаливому языку миров, чтобы понимать их и мысленно пронизывать Сущее.

– Скажи, не было ли создание сферы ошибкой?

– Нет! – утвердительно ответил Люцифер. – Твое решение было единственной возможностью защитить мир. Но убрать сферу не мешало бы.

– Почему?

– Она нарушает равновесие. Люди, конечно, предоставлены себе, и сами решают свою судьбу, но одновременно лишены выбора принятия стороны одного из столпов Сущего. И потому вынуждены после смерти отправляться во владения Вельзевула, где обречены испытывать вечные муки за отказ от своей природы.

– Разве это неправильно?

– Нет! – настолько уверенно ответил ангел, что не давал даже малейшей возможности усомниться в суждении, в которое свято верил. – Вспомни моё прошлое. Я пришёл в Сущее через Тьму, но не желал её, и только с посторонней помощью был спасён, отправлен в Свет, где и стал хранителем первой искры. И получается, что за нежелание быть частью Тьмы меня должны были бросить вместо Света навечно в ад. Я с этим не согласен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • ***

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Путь. Книга 3 (Сергей Сироткин, 2015) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я