Унесенные ветрами надежд (Елена Сантьяго, 2012)

Чтобы спасти отца от верной гибели, утонченная Элизабет вынуждена выйти замуж за грубого и жестокого Роберта. Он владеет плантациями на далеком Барбадосе, где ее ждет совсем другая жизнь. Но в сердце красавицы живет любовь к Дункану, пирату и единственному мужчине, который сумел покорить ее сердце. Когда на острове вспыхивает восстание рабов, хрупкая девушка оказывается в смертельной ловушке. Дункан, узнав об опасности, грозящей Элизабет, бросается на помощь, но…

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Унесенные ветрами надежд (Елена Сантьяго, 2012) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть вторая

В море

Весна 1649 года

6

Гарольд Данмор стоял у поручней на главной палубе, подставив ветру лицо. После того как они неделю назад отплыли из Портсмута, корабль «Эйндховен» продвигался вперед на удивление быстро, хотя иногда на этом отрезке морского пути плавание проходило чуть медленнее обычного. Последнее объяснялось тем, что на широтах, которые лежали между западным дрейфовым ветром на севере и пассатами на юге, воздушные потоки все время меняли направление и ветер, казалось, сам толком не знал, в какую сторону ему дуть. Гарольд не ожидал, что у них будет такая хорошая скорость. Они уже оставили позади себя южный мыс Португалии, верхушку Европы. По оценке Гарольда, они уже находились на уровне берберийского побережья, а значит, вскоре достигнут Мадейры. Там они в последний раз наберут провиант и воду, прежде чем под ветрами-пассатами пересекут открытую Атлантику.

Задержка в связи с заходом в порт Гавра сначала рассердила Гарольда, однако затем оказалось, что от присоединившихся к ним пассажиров все же есть некоторая польза. Речь шла о четырех французских дамах, одежды которых были чище, чем их помыслы. Их отделанные кружевами платья и подбитые бархатом накидки не могли никого ввести в заблуждение по поводу того, откуда они родом и каким ремеслом занимаются. Заведения, где они до сих пор работали, возможно, и были более изысканными, чем нищие квартиры некоторых проституток в Биллингсгейте, но только в этом и состояло их единственное отличие. Гарольд до сих пор не мог понять, что заставило их покинуть Париж, этот Вавилон греха, хотя два или три раза уже разговаривал с одной из них. Вивьен была самой молодой и самой участливой среди этих дам и довольно сносно говорила на английском языке, однако и она не выдала причины их решения выехать из Парижа. Она лишь намекнула, что их отъезд носил весьма срочный характер. По приказу мадемуазель Клер, рыжеволосой девицы исключительной красоты, – их хозяйки, путешествовавшей вместе с ними, – они еле-еле успели упаковать свои сундуки и забраться в карету. В Гавре они ожидали следующий корабль Вест-Индийской компании и тогда-то встретили капитана Вандемеера. Тот как раз находился на пути в Портсмут, но пообещал им, что на обратном пути на Антиллы еще раз причалит в Гавре и возьмет их с собой. Женщины хотели попытать счастья на Барбадосе, как объяснила Вивьен. Она ласково улыбнулась Гарольду и спросила, не знает ли он, будет у нее и ее подруг возможность открыть там дом изысканного гостеприимства, чтобы начать новую жизнь.

– Конечно! – весело ответил Гарольд.

И это соответствовало действительности. Столица Барбадоса росла очень быстро. Бриджтаун, сонное гнездо с немногочисленными жителями, за последние пару лет превратился в переполненный людьми город. Везде, будто грибы после дождя, появлялись кабаки и бордели, причем такие, что трудно было себе представить более грязные и сомнительные заведения. Французские девочки своим присутствием значительно украсят город, если говорить об уровне развлечений, и, конечно, смогут затмить все, что там имелось до сих пор. Гарольд уже сам убедился в этом. Женщины проживали вместе в одной из кают, которые находились на юте – кормовой части верхней палубы – и предназначались для тех немногих пассажиров, которые были в состоянии хорошо заплатить за себя. Вивьен за приличное вознаграждение взяла его с собой туда ночью в то время, как ее три подруги случайно или намеренно остались на палубе. Она удовлетворила его, стоя на коленях. Там все равно не было кроватей – на борту пассажиры спали в подвесных гамаках, кроме капитана, у которого в нише каюты, алькове, имелась своя койка.

– Ты далеко пойдешь, – сказал он ей после этого.

Гарольд украдкой посмотрел на Фелисити, которая стояла возле капитана Вандемеера на юте. Он заметил, что она боготворила капитана, который, судя по всему, затронул ее душу. В свою очередь, капитан, похоже, испытывал к девушке такие же чувства. Вандемеер был крепким добродушным мужчиной, едва достигшим тридцати лет и овдовевшим два года назад, явно не чуждавшимся женских красот, и, прежде всего, если речь шла о прелестях такой молодой женщины, как Фелисити.

От нее исходила определенная чувственная невинность, хотя Гарольд был убежден, что у нее уже имелся некоторый собственный опыт. И вообще, этой девушкой просто приятно было любоваться, и этого никто не мог оспорить. Ее жизнерадостное лицо в форме сердечка, блестящие черные локоны и пышное тело, которое не могла скрыть даже бесформенная накидка, притягивали взгляды всех мужчин. Ей было девятнадцать лет, тот прекрасный возраст, когда было самое время выходить замуж. Едва успев увидеть Никласа Вандемеера в первый раз, она тут же забросила свои сети и пустила в ход все свое обаяние. Капитан же, со своей стороны, не упускал ни одной возможности, чтобы сделать шаг навстречу этой симпатичной девушке. Такое развитие событий было вполне на руку Гарольду. Это удержит Фелисити от того, чтобы слишком забивать себе голову по поводу Элизабет.

Лицо Гарольда омрачилось, когда он вспомнил об этом. Он не совсем понял, что произошло между Робертом и Фелисити два дня назад, но то, что все же кое-что произошло, не подлежало сомнению. Естественно, Роберт утверждал, что ничего не было, всего лишь милая беседа между ним и кузиной его жены, ведь она теперь является кем-то вроде его сестры. Однако Гарольд подозревал, что между ними случилась ссора – если даже не кое-что похуже! – иначе Фелисити не стала бы столь упорно избегать Роберта с тех пор. По поводу причины ссоры Гарольд иллюзий себе не строил. Под вопросом было лишь то, скажет она об этом Элизабет или же будет хранить молчание. Однако и эти размышления, в принципе, были мелочью. Это был всего лишь вопрос времени, пока Элизабет поймет, куда она влипла, выйдя за Роберта замуж. Однако до того времени…

Значит, это открытие надо оттягивать как можно дольше. Шансы для этого были хорошими, потому что Элизабет редко показывалась на виду: морская болезнь крепко держала ее в своих лапах, она больше не могла отходить от неизбежного помойного ведра дальше чем на пару шагов и не хотела, чтобы остальные видели ее в таком бедственном состоянии. До сих пор она всего лишь один раз участвовала в общем обеде в большой каюте, единственном повседневном событии, которое давало ощущение цивилизации пассажирам, находящимся в зловонной деревянной тюрьме, болтающейся на волнах. Что касается Гарольда, то он тоже не слишком высоко ценил эти скорее формальные, чем действительно задушевные встречи, однако это все же было лучше, чем сидеть в тесных вонючих каютах. Лично он делил свою каюту со своим сыном, а также с двумя купцами из Нидерландской Вест-Индийской компании, под эгидой которой и плавал этот корабль. Один из них, зять капитана, представлял собой болтливый жирный мешок с очень интенсивными по запаху затруднениями в пищеварении, которые временами делали невозможным вхождение в каюту, хотя там и был люк для проветривания.

На корме корабля находились также помещения офицеров и священника, который одновременно выполнял работу писаря, а также каюта врача, бывшего на самом деле ученым медиком, а не простым цирюльником, как это обычно бывало на кораблях. Но он тоже не мог что-либо предпринять против продолжающейся морской болезни Элизабет, находившейся в одной каюте с Фелисити. Если судить объективно, то девушки имели самое лучшее жилье, не считая, естественно, Уильяма Норингэма. Тому разрешили во время плавания жить в капитанской каюте у его хорошего друга Вандемеера – в просторном и почти комфортабельном помещении с большими окнами и открытой галереей.

Норингэм! Уже только при одной мысли о нем у Гарольда сжимался желудок. Во время плавания в Англию он с трудом выносил многонедельное пребывание в тесном пространстве в компании с этим человеком. Когда «Эйндховен» целых три дня стоял на якоре в Роттердаме для того, чтобы выгрузить часть взятого с Антильских островов груза, прежде чем продолжить плавание в Портсмут, Гарольд, недолго думая, убивал время в городе. Каждый день, который он мог проводить подальше от Норингэма, был для него хорошим днем. Однако тот, кто хотел уплыть с Барбадоса в Англию, не имел возможности выбирать себе транспортное средство из тех, которые курсировали в этом направлении. Английские корабли добирались до острова только изредка и случайно, не говоря уже о том, что на них было еще грязнее и теснее, чем на кораблях Вест-Индийской компании голландцев, которые, несмотря ни на что, прибывали туда регулярно. Некоторые из английских парусников вообще не имели дополнительных кают. Там даже офицеры вынуждены были располагаться на батарейной палубе, между пушками, вместе с солдатами и матросами.

До Гарольда доносились крики дежурного офицера, отдававшего приказы команде. Он едва понимал хоть слово из этих гортанных возгласов и был уверен, что многие из оборванных парней, происходивших из бог знает каких стран, понимали его не лучше, однако все, казалось, шло как по маслу – в любом случае никто из команды не стоял с глупым видом, раздумывая, что ему делать. Плетка-девятихвостка, очевидно, быстро выбила из них пустые размышления. Лентяев в команде не терпели, и при малейших признаках склонности к отлыниванию удары были неизбежным следствием. Даже присутствие женщин на борту не удерживало капитана от того, чтобы сохранять дисциплину на борту привычным способом. Каждую пару дней одного из матросов привязывали к мачте и пороли плетью, в то время как остальные должны были созерцать это зрелище. Лишь таким образом обеспечивалось то, что матросы, которых на корабле вкалывало больше сотни, не слишком часто восставали против своей участи. Об остальном заботились ром и эль. И того, и другого матросы ежедневно получали приличную порцию, чтобы легче переносить трудную жизнь. Жизнь, которую очень немногие из них выбрали добровольно: Гарольд прикинул, что изо всех этих оборванных, покрытых шрамами мужчин половина, если не больше, была схвачена и доставлена сюда патрулями – по крайней мере это было обычной практикой в Англии. Их хватали там, где только можно было незаметно схватить человека. Их подстерегали перед кабаками или в темных углах, поили или оглушали, а затем связывали и в состоянии беззащитных тюков затаскивали в трюмы больших кораблей, плававших через океан. Как только корабль снимался с якоря, они уже никуда не могли убежать. Есть давали только тем, кто соглашался работать. И наступало время, когда они смирялись со своей судьбой и становились частью этой грубой, готовой к насилию банды, которая называла себя экипажем или командой. Они учились выдерживать все трудности мореплавания, а некоторые из них даже начинали любить эту жизнь под парусами, несмотря на то, что из сотни человек, выходящих в море, зачастую обратную поездку выдерживали меньше половины. Испорченная еда, нехватка воды, лихорадка, падения, побои, заражение крови, воинственные атаки, стычки, ураганы – всего этого на морях было достаточно, чтобы сделать пребывание матроса на корабле крайне опасным.

С тех пор как корабль «Эйндховен» вышел из Портсмута, Гарольд уже дважды стал свидетелем того, как мертвецов опускали за борт, а ведь самая опасная часть плавания еще даже не началась. Поспешное отпевание умерших и заупокойную службу, которую священник на борту корабля провел на рассвете, вряд ли заметил кто-то из пассажиров. Они наверняка не видели, как безжизненные тела, зашитые в свои гамаки, были выброшены за борт. Ну что ж, в следующий раз они, без сомнения, точно заметят это, потому что у них будет больше возможностей, – во время плавания в Англию среди членов команды умерло почти тридцать человек, так что на обратном пути вряд ли будет по-другому.

Задумавшись о своем, Гарольд смотрел на воду и наблюдал, как волны, вспениваясь, разделяются надвое под бугшпритом и с постоянным плеском растекаются вдоль бортов корабля. Над ним под ветром раздувался большой грубый полотняный парус, и это сопровождалось глухим треском натягивающихся канатов. Солнце светило ярко, рисуя зыбкий узор из света и теней на досках палубы. Воздух в этих южных широтах уже стал заметно теплее. Ужасный холод Англии порядком поднадоел ему, и Гарольд глубоко вздохнул. Если бы так всегда было и дальше, то подобное путешествие можно было бы легко выдержать! Однако, как он вынужден был вскоре после этого констатировать, надежда эта была тщетной.

Наверху, на кормовой части верхней палубы, появился Роберт и о чем-то заговорил с рыжеволосой проституткой. Клер, обворожительно улыбаясь, вслушивалась в то, что говорил ей Роберт, однако затем покачала головой. Роберт наполовину отвернулся от нее, словно собираясь идти назад к каютам. Вид у него был разочарованный. Гарольд вздохнул. Судя по всему, ему еще придется хлебнуть с ним горя.

7

Фелисити осталась стоять в одиночестве у поручней на юте. Капитан вернулся к себе на пассажирскую палубу. Как всегда, он остановится там перед массивным столом, чтобы изучать свою морскую карту, изрисованную какими-то непонятными дикими линиями и значками. После этого – что он тоже делал регулярно – он станет разговаривать с унтер-офицером, стоявшим за штурвалом. Фелисити не могла понять, каким образом можно управлять огромным кораблем с помощью такого до смешного маленького штурвала, однако капитан показал ей из окна своей кабины настоящий корабельный руль, огромный и мощный, который был связан со штурвалом на палубе какими-то штангами и тросами.

Фелисити хотелось стоять рядом с капитаном на палубе долгие часы, хотя бы для того, чтобы наблюдать, как садится солнце. В красноватом сиянии солнечных лучей, отражавшихся от позолоченной резьбы по дереву вокруг кормы, все вокруг казалось объятым пламенем, и ее душа пылала точно так же, потому что в эти драгоценные мгновения капитан нежно держал ее за руку. К сожалению, это длилось недолго, и он поспешно покидал ее, чтобы выполнить свою следующую задачу. Ему постоянно приходилось изучать карты, отдавать приказы, проверять курс, смотреть в подзорную трубу, совещаться со своими офицерами и инспектировать корабль. К великому сожалению Фелисити, ей нечасто выдавалась возможность оставаться с капитаном наедине. Кроме того, такие разговоры с глазу на глаз всегда были слишком короткими. Он очень серьезно относился к своим обязанностям, что, в принципе, нельзя было переоценивать, – в конце концов, от этого зависела жизнь всех людей на корабле. То, что он, однако, часть своего недолгого свободного времени был вынужден тратить на беседы с голландскими купцами о погоде и о торговых делах, очень мешало Фелисити, тем более что она едва понимала хоть слово из этих разговоров. В ожидании своего капитана она, сидя позади, вынуждена была вежливо молчать, мечтая об окончании этих никому не нужных бесед. Она терпеть не могла этих одетых в черное сукно занудных денежных мешков, и прежде всего самого толстого из них, который в первый же вечер, во время ужина, ни с того ни с сего и ни от кого не скрываясь, стал лапать ее за коленку. Она возмущенно посмотрела на него, вследствие чего он оставил следующие попытки, однако она постоянно чувствовала его взгляд на себе. То же самое касалось офицеров и даже священника, хотя все они – и по отдельности, и поголовно, как знала Фелисити, – придерживались убеждения, что женщины на борту не приносят ничего, кроме несчастья. Тем не менее, едва завидев Фелисити, они уже не спускали с нее глаз. И, надо сказать, мужчины никоим образом не смотрели на нее так, словно хотели выбросить за борт, чтобы избавиться, а очень даже наоборот. Единственным мужчиной на борту, который не рассматривал ее с однозначным интересом, был Гарольд. Ей все еще было очень трудно называть его так, как называла его Лиззи, которая все же была рада, что ей не нужно называть его «отцом», потому что он наотрез отказался от такого обращения и настоял на том, чтобы к нему обращались по имени.

– Для вас обеих я – Гарольд, и никто иной, – заявил он, и по выражению его лица было видно, что он не потерпит никаких возражений. К тому же они были бы и бессмысленными.

Когда он наблюдал за Фелисити, в глазах его светилось не мужское восхищение, а скорее выжидательная озабоченность. В особенности тогда, когда вблизи нее находился Роберт. Роберт, которого лучше бы забрал черт! Неужели Гарольд всерьез мог предполагать, что она могла бы…

Фелисити быстро отбросила эту мысль, потому что она была слишком абсурдной. Каждый, у кого были глаза, должен был заметить, что она была не из тех, кто с жиру бесится.

Или, если уж на то пошло, определенно не по отношению к Роберту. Тот ведь как-никак был для нее кем-то вроде деверя, что само по себе уже не представляло ничего хорошего. Бедная Лиззи, если бы она только знала! Фелисити часто подумывала, сказать ли кузине об этом, однако до сих пор доказательства были слишком слабыми. Вот если бы Роберт вместе с одной из француженок исчез в их каюте… Однако те до сих пор отметали его притязания – в конце концов, все на борту знали, что он только-только женился и что его молодая жена из-за морской болезни испытывает такие приступы тошноты, что рвет до изнеможения.

Женщины водили к себе, в свою сколоченную из досок будку, которая словно в насмешку именовалась каютой, всех мужчин, которые имели постоянный доступ к юту. У них уже побывали штурман, плотник, доктор, даже один из этих денежных мешков и другие. От Фелисити не укрылось, что эта рыжая стерва попыталась сделать то же самое с капитаном. По крайней мере за обедом она строила ему глазки, на что он ответил благосклонным подмигиванием. Однако Фелисити недреманным оком бдительно следила за тем, чтобы между ними действительно не произошло ничего большего. Она даже ночью не спала, когда знала, что он находится на палубе вместе с дежурным офицером.

Именно поэтому она заметила, как Гарольд однажды отправился в каюту вместе с Вивьен. Он, наверное, думал, что никто этого не увидит, поскольку дело происходило глубокой темной ночью, однако на следующее утро Фелисити услышала, как Вивьен обсуждала этот визит с тремя остальными женщинами. Французский язык Фелисити был безукоризненным, ведь она буквально впитала его с материнским молоком – ее кормилица была родом из Лангедока.

Последнее лишь доказывало, что все мужчины (естественно, за исключением капитана!) были беспомощны перед своими низменными инстинктами, даже такой пожилой и женатый мужчина, как Гарольд. Хотя по-настоящему старым в свои сорок семь лет он не был. Это был высокий крепкий мужчина с загорелым, по-мужски привлекательным лицом. Да, Фелисити могла бы даже утверждать, что он более привлекателен, чем его сын. Роберт во многих смыслах казался ей слишком скользким и слишком незрелым. Его красивое лицо с первого взгляда вызывало симпатию, однако на Фелисити всегда намного бо́льшее впечатление производили угловатость и сила мужчин.

В этом свете Гарольд и Роберт Данморы не только по характеру, но и чисто внешне были совершенно разными. Роберт, будучи на ширину ладони выше своего отца, был намного худощавее Гарольда. Он был светловолосый, а Гарольд – брюнет, так что разница была почти такой же, как между ясным днем и темной ночью. Роберт как-то за обедом рассказывал о том, что он своими светлыми волосами и худощавой фигурой пошел в мать, которая, по его словам, в юности была знаменитой красавицей. При этих словах Фелисити не смогла удержаться от кислой улыбки. Ей вдруг пришло на ум, что Роберт напоминает ей кого-то, хотя она не могла точно сказать, кого именно. И лишь позже, когда она вытянулась в своем гамаке в каюте, которую делила с Лиззи, и уже засыпала, ее осенило: Роберт был таким же сияющим красавцем, как молодой Нарцисс из греческой легенды, который, влюбившись в свое собственное отражение, был вынужден восхищаться самим собой веки вечные.

Ах, уж лучше бы он сделал это! Такую склонность было бы намного легче выносить, чем то болезненное влечение, которое ему намного труднее было подавлять в себе. Если он вообще всерьез прилагал к этому усилия. Фелисити смотрела в серо-голубую воду, которая с шумом и плеском билась в деревянные борта корабля, в то время как «Эйндховен» неутомимо прокладывал себе путь по волнам океана. Роберт уже два раза подбирался к ней. В первый раз, четыре дня назад, он, стоя рядом, принялся отпускать ей комплименты, хвалил ее нежную кожу и красивые глаза и как бы нечаянно погладил по руке выше локтя. Фелисити сначала не могла в это поверить, однако, едва до нее дошло, в чем дело, она испуганно убежала. Во второй раз, а сие было не далее как вчера, он пожаловался ей на одиночество и все еще продолжающуюся болезнь Лиззи. После этого он прижался своим бедром к ее бедру и погладил ее по руке. Фелисити будто парализовало, она уставилась на его пальцы, прежде чем успела отдернуть руку, словно обожглась.

– Ты что делаешь? – прошипела она. – Ты почему прикасаешься ко мне?

Его взгляд казался невинным.

– А что тут такого? Мы ведь просто разговариваем! В чем, собственно, ты меня подозреваешь? Я всего лишь по-братски прикоснулся к твоей руке.

С тех пор она старалась не приближаться к нему, по крайней мере в те моменты, когда была одна.

Девушка еще раз бросила взгляд на палубу. Роберт, который только что стоял там с рыжеволосой Клер, исчез. Гарольд с мрачным лицом пошел к трапу на верхнюю палубу. Фелисити поняла, что ничего хорошего это не предвещает.

8

Элизабет уже много дней испытывала лишь одно желание – умереть. Она слышала о том, что некоторые люди переносят плавание на кораблях хуже, чем другие, да и в книгах тоже читала, что морская болезнь в отдельных случаях может быть очень стойкой и продолжительной. Однако того, что ее самочувствие при этом будет таким отвратительным, девушка не ожидала. Она даже представить себе не могла, что целыми днями будет мучиться от приступов тошноты, а постоянные позывы к рвоте напрочь отобьют желание даже смотреть на еду. Если же ей удавалось проглотить хоть что-нибудь, то все это сразу возвращалось наружу, едва только ветер становился чуть-чуть сильнее и «Эйндховен» попадал на более высокую волну. Поначалу Фелисити, как верная наперсница, составляла ей компанию и почти не выходила из маленькой каюты, однако наступил момент, когда она тоже больше не смогла выносить это и сбежала на палубу, где воздух был посвежее, а общество – приятнее.

Элизабет сидела на своем сундуке для одежды, пододвинув к ногам ведро, и держалась рукой за живот, который болел от непрекращающихся спазмов. Ее волосы небрежными прядями свисали на лицо, хотя Фелисити утром основательно расчесала их щеткой и аккуратно подколола наверх. Элизабет не могла больше выносить удушливую жару и стащила чепчик с головы, чем неотвратимо разрушила прическу. Однако какая теперь разница, что будет с ее волосами, если она находится в столь жалком состоянии? И вонь тоже была невообразимой. Едкие запахи пота, мочи и экскрементов смешивались с резкими испарениями смолы, и получалась такая удушливая смесь, от которой она, едва успев зайти в каюту, даже попятилась, чтобы вновь оказаться снаружи. Однако ей пришлось быстро понять, что после нескольких дней пребывания на борту так вонять будут не только похожие на хижины надстройки, находящиеся рядом с уборными, которые располагались на корме, но и сами обитатели кают. Не исключая и ее саму.

Фелисити утверждала, что все это не составляет и половины той ужасной вони, которую ветер иногда доносил с носа на корму корабля. Там, на баке, жили матросы. Они размещались в своих гамаках между пушками на промежуточной палубе и, когда им требовалось облегчиться, вынуждены были у всех на виду садиться на корточки в гальюне под бугшпритом.

– Ты представляешь, большинство из них находится на борту не по своей воле, – взволнованным голосом сообщила ей Фелисити. – Это всякие головорезы и другое отребье, которых осудили к службе на корабле. Или же пьяницы и любители проституток, которых отловили в темных переулках.

– Откуда ты это знаешь?

– Никлас мне сказал, – ответила кузина и тут же поправила себя: – Капитан. – А затем, содрогнувшись, добавила: – Его деверь, богатый торговец, вчера за обедом сказал, что эти парни такие грубые и бесстыдные, что постоянно приходится кого-нибудь из них наказывать плетьми. Оттуда и доносятся те крики, которые мы слышим иногда в передней части корабля. Капитану приходится выставлять часовых, иначе кому-то из них может взбрести в голову подняться сюда, на верхнюю палубу, и перерезать нам глотки, пока мы спим!

Каким бы образом ни была набрана команда и какими бы ни были эти люди, их грубое громкое пение и похабные крики только усиливали впечатление Элизабет, что она находится в какой-то затхлой тюрьме. И хотя матросам строго-настрого запрещалось выходить на ют, то есть кормовую часть верхней палубы, поскольку она предназначалась исключительно для капитана, офицеров и пассажиров, этого было мало, чтобы изменить ситуацию к лучшему.

Что касается вони, то Элизабет отнюдь не чувствовала себя пахучей розой. Может быть, она воняла еще сильнее, чем все остальные люди на борту, поскольку была вынуждена постоянно держать перед собой ведро для рвоты, и тошнотворный запах пропитал всю ее одежду до последней нитки. Поначалу она еще бегала к поручням корабля, однако быстро оставила эту затею. Дело в том, что ветер тут имел одно подлое обыкновение – внезапно дуть человеку в лицо, не говоря уже о том, что каждый раз целый ряд зрителей становился свидетелем ее слабости. С той поры она предпочитала скрывать свои страдания.

Доведенная до крайности, Элизабет была готова на все ради того, чтобы иметь возможность хотя бы один раз искупаться! Однако такой роскоши на борту корабля Вест-Индийской компании не было предусмотрено. Правда, где-то в глубинах трюмов находились несколько шаек для мытья. Элизабет вчера сама их видела, когда на какое-то время почувствовала себя лучше, то есть достаточно сильной, чтобы бороться с тошнотой и сойти вниз в трюм корабля, чтобы посмотреть на Жемчужину. Роберт настоял на том, чтобы сопровождать ее, и она была такой глупой, что даже испытала чувство благодарности к нему. До того, как обнаружила, что его больше интересовало собственное самочувствие, чем состояние ослабевшей от морской болезни жены.

– Ну давай, – ласково прошептал он ей, запихивая ее в темный угол, где между сундуками с товаром и бочками находилось множество мешков с кормом. – Я сделаю так, что ты забудешь свою болезнь! Это пойдет тебе на пользу! Это пойдет на пользу нам обоим!

Ее протест он подавил с помощью поцелуев, имевших вкус бренди, и, пока она боролась с новым приступом тошноты, он толкнул ее на мешки, задрал на ней юбки и, не церемонясь, поспешно выполнил свой супружеский долг. У Элизабет все еще горели щеки от стыда и унижения, когда она вспоминала об этом, а хуже всего было то, что это видели некоторые из матросов. Они находились в средней части корабля, под палубой вокруг трапа, ведущего вниз, и, обступив трап, стали громко кричать и свистеть, когда они вместе с Робертом снова возвращались наверх.

Всего лишь через пару часов, когда стемнело и другие пассажиры находились за ужином, Роберт еще раз подкрался к ней. Он накинулся на нее подобным же образом, и в этот раз у него получилось даже быстрее. Элизабет, понимая, что ее просто использовали, чувствовала себя опозоренной. Возмущенная поведением супруга, она со страхом спросила себя: неужели это его обычный способ выполнять супружескую обязанность? Еще больше ее волновал вопрос о том, как часто это будет повторяться. Чувствуя себя усталой, она прилегла и закрыла глаза. В голову пришла мысль о том, чтобы съесть хотя бы кусок сухаря, который утром ей принесла Фелисити.

– Никлас… хм, то есть капитан, сказал, чтобы ты попыталась съесть сухарь. Люди, которые сильно страдают от морской болезни, довольно хорошо переносят это.

Элизабет осторожно понюхала сухарь. Он пах, как сухой застарелый хлеб, даже немного заплесневелый. Свежей еды на «Эйндховене» почти не было, и это прежде всего касалось свежего мяса, потому что его можно было перевозить с собой только в живом виде. И хотя на борту было много кур и коз – первых держали на комель-блоке, а вторых – в грузовом трюме, где даже были устроены стойла, – животные предназначались не для того, чтобы исчезнуть в желудках матросов или пассажиров. Чтобы прокормить более сотни человек, понадобилось бы огромное количество животных, которое просто не поместилось бы на корабле. Поэтому кур здесь держали ради яиц, а козы давали молоко, которое кок использовал, чтобы разнообразить пищу для привилегированных пассажиров, размещенных на юте. Матросы, как рассказала Фелисити, чаще всего получали одно и то же: вяленую треску, бобы или овсяную кашу, иногда солонину и, естественно, достаточно сухарей. Сухарей, очевидно, хватало всем, и их можно было получить в любое время.

Если она съест маленький кусочек, то наверняка будет больше шансов, что он останется в ее желудке. Элизабет осторожно сгрызла пару кусочков. На вкус они были как солома. Но зато, по крайней мере, ей не стало плохо уже от первых крошек. Исполненная надежды, девушка снова откусила от сухаря и стала жевать. Когда открылась дверь и в каюту вошел Роберт, спокойствие Элизабет моментально улетучилось. Она выпрямилась и словно одеревенела.

– Как у тебя дела? – осведомился он.

– Не особенно.

– Мне так жаль! Я надеялся, что ты сможешь есть хотя бы сухари. Все говорят, что если человек может сохранить в себе сухарь, то ему скоро будет лучше. К тому же, я слышал, редко кто болеет морской болезнью дольше одной или двух недель. Поэтому, конечно, скоро твоя болезнь закончится! Тебе ведь вчера лучше стало или я ошибаюсь?

Она не дала обмануть себя его участливому тону. За это время Элизабет уже научилась читать его мысли по выражению лица, пусть даже сейчас оно было слабо различимым, потому что в каюту почти не проникал свет из-за задраенных иллюминаторов.

– Я устала и хотела немножко полежать, – сказала Элизабет.

Она замерла, когда он подошел ближе. Его высокая фигура, казалось, полностью заполнила тесную каюту. Стоявшие друг на друге сундуки и – к счастью, пока что пустое – ведро, которое в перевернутом виде одновременно служило в качестве стула, не давали ей свободно двигаться. Роберт же просто отодвинул ведро в сторону и протиснулся поближе к Элизабет.

– Дай я хоть раз взгляну на тебя, мое бедное сокровище. Хм… кажется, тебе уже не так и плохо, правда? Ты посмотри, ты даже съела сухарь. Это хороший знак! Нет никаких сомнений, что ты начинаешь выздоравливать.

Он рукой убрал ей волосы с лица. Казалось, ни запах, исходивший от нее, ни ее неухоженный вид и немытое тело не смущали его. Улыбка Роберта, как и всегда, была солнечной и открытой, однако Элизабет чувствовала некоторое напряжение, скрывавшееся за нею. Она догадывалась, что именно побудило его прийти сюда, – и тут же получила подтверждение своей догадки. Едва он положил свою руку на ее бедро и подбадривающе погладил ее, все стало ясно.

– Роберт, – тихо произнесла она. – Я не в таком состоянии, чтобы заниматься этим.

– Глупости, – сразу же сказал он. – Вчера же получилось. И разве это не было прекрасно? – Он наклонился, чтобы поцеловать ее, однако Элизабет увернулась от него.

– Пожалуйста, не надо!

– Ты – моя жена! – Его голос стал строгим.

Элизабет была настолько возмущена, что полностью забыла про свои проблемы с желудком.

– Ты хочешь сказать, что это моя обязанность – снова и снова терпеть то же самое, хотя я очень плохо чувствую себя?

Он вздрогнул, и, как ей показалось, на его лице промелькнула неуверенность. Однако уже в следующее мгновение он выпрямился и заявил:

– Дорогая, я хочу тебя, и я имею на это полное право. Кроме того, я тебя люблю. – Его голос снова стал вкрадчивым: – Все будет очень быстро!

– Оставь это! – Элизабет, разозлившись, решительно отбросила его руку и вскочила на ноги. – Я не хочу! Здесь… грязно и тесно! Здесь все вокруг воняет. Здесь нет кровати, обстановка просто невыносима, и это мучительно! Ты слышишь? Мне вполне хватило вчерашнего. У меня нет никакого желания. Это самое последнее, чего бы я сейчас желала. Уйди, пожалуйста, Роберт!

Но этим самым она лишь раззадорила его. Он схватил ее, усадил к себе на колени и так крепко прижал к своему телу, что у нее перехватило дыхание. Одновременно он настолько резко рванул ее за одежду, что порвал корсет. Элизабет с ужасом заметила, что он уже обнажил нижнюю часть живота, твердо намереваясь добиться своего. Однако она отчаянно сопротивлялась и удерживала обеими руками юбки, одновременно пытаясь локтем отодвинуть его подальше от себя.

– Нет! – Она брыкалась, пытаясь высвободиться из его железных объятий.

– Проклятие! – прохрипел он. В конце концов он столкнул ее со своих коленей, да так, что она упала на пол.

Прежде чем она успела подняться на ноги, он грубо схватил ее за волосы и подтащил к себе так, что его напряженный мужской стержень очутился прямо перед ее лицом.

– Мне подойдет и такой способ, – пробормотал он, в то время как она стояла перед ним на коленях, не в силах отклониться назад из-за его грубой хватки. – Это сэкономит усилия и тебе, и мне и даже будет происходить быстрее. Ты должна научиться уважать мои желания. Зачем же тогда я на тебе женился?

Чем бы это все могло закончиться, неизвестно, потому что в следующее мгновение дверь со скрипом распахнулась и в каюте раздался резкий, как нож, голос Гарольда:

– Отпусти ее.

Он говорил не особенно громко, однако Роберт вздрогнул, словно его кто-то ударил. Он отпустил ее волосы, из-за чего она, опрокинувшись, отлетела назад. Ее тут же стошнило, а вслед за этим началась рвота. Элизабет подобрала юбки и отползла чуть в сторону, чтобы между ней и Робертом было некоторое расстояние. Однако он, недолго думая, решил удрать. В два прыжка он выскочил из каюты, и Элизабет услышала стук его каблуков на дощатой палубе, а затем на ступеньках трапа. В открытой двери, позади Гарольда, стояла Фелисити.

– Ради бога, Лиззи! – вне себя от страха воскликнула кузина.

Гарольд схватил Элизабет за руку и помог ей подняться. Его лицо было перекошено от злости. Она смотрела на свекра со смешанным чувством страха и стыда, потому что не знала, на кого направлена его ярость – на сына или на нее. Однако затем она упрямо вздернула подбородок и вызывающе посмотрела на него. В конце концов, ей не в чем себя упрекнуть. В глазах Гарольда горели злобные огоньки, и она чувствовала, как дрожит его рука. От напряжения он, казалось, вибрировал, как туго натянутый смычок скрипки.

– Все в порядке? – коротко поинтересовался он.

Она робко кивнула и с облегчением увидела, что злится он не на нее, а на своего сына. Мужчина протянул руку и осторожно убрал волосы с ее лица. Сделав глубокий выдох, он указал на сундук, на котором только что сидел Роберт.

– Садись. А то еще упадешь. Ты белая, как простыня.

Элизабет послушно села и при этом заметила, как трясутся ее колени. Гарольд был прав, она была близка к обмороку. Фелисити протиснулась мимо него и подошла к ней. Она поспешно вытащила из своей сумки бутылочку с нюхательной солью, чтобы поднести к носу Элизабет. Однако та сразу же отодвинула бутылочку в сторону, потому что едкий запах опять заставил взбунтоваться ее желудок.

– Тебе требуется приличная еда, хороший обед, – не терпящим возражений тоном заявил Гарольд. – Если ты ничего не будешь есть, то умрешь с голоду. Я велю повару приготовить тебе куриный бульон. Он помогает против любых видов заболеваний.

– Суп из курицы – прекрасное лечебное средство, – поспешно согласилась Фелисити. – Он действительно пойдет тебе на пользу, Лиззи.

– Да я наверняка его вырву. – Элизабет ненавидела саму себя за свой голос, глухой и жалкий. Когда же она успела превратиться в такое убогое создание? – Но я все равно попытаюсь съесть его. Хуже, чем сейчас, уже ни в коем случае не будет.

Фелисити наморщила лоб.

– Для бульона нужно зарезать курицу, – сказала она. – А я слышала, что куры здесь только для того, чтобы нести яйца.

– Куриный суп будет, – заявил Гарольд, словно у него в этом не было ни малейшего сомнения. Он подошел к двери, затем обернулся к ним и пристально посмотрел на Элизабет. – А что касается остального, то я поговорю с Робертом. Не беспокойся.

Когда он ушел, Элизабет шумно вздохнула. Фелисити погладила ее по голове.

– Мне так жаль, – сокрушенно произнесла она. – Мне надо было появиться здесь раньше, но я думала… – Она умолкла на полуслове и после небольшой паузы с подавленным видом добавила: – Ну да, поскольку вы женаты… Но ведь Гарольд успел вовремя, чтобы… – Она села рядом с Элизабет и пожала ее руку. – Роберт… он такой… необычайно сильно поддающийся низменным инстинктам, так мне кажется.

– Разве не все мужчины такие? – Элизабет не могла удержаться, чтобы не подумать о Дункане и вспомнить о том поспешном, бестактном и выполненном в безоглядном темпе акте возле старого коттеджа. В принципе, он почти так же приступил к делу, как и Роберт. Вот только разница была в том, что с Дунканом она чувствовала себя по-другому.

Фелисити решительно покачала головой.

– Ни в коем случае! – воскликнула она. – Никлас не такой! Он бы никогда так… так не набросился бы на женщину. Хотя он тоже, без сомнения, за все эти недели, проведенные в море, временами страдает от одиночества.

– А что мне думать по поводу того, что Гарольд прикажет сварить для меня куриный суп? – спросила Элизабет, неожиданно меняя тему.

– Он беспокоится о твоем самочувствии, – заявила Фелисити, но это прозвучало так, словно она сама не особенно верила в сказанное. – Собственно говоря, мне это тоже кажется странным. Как его последнее замечание. Создается впечатление, что… он собирается держать Роберта подальше от тебя. Признаться, я думала, что он скорее будет защищать… интересы Роберта. В конце концов, ты – супруга Роберта и он… в принципе, имеет право на… ну, вот на это.

Затем, немного помолчав, она утешительно добавила:

– Не беспокойся, в дальнейшем я буду лучше присматривать за тобой. Муж там или нет, но я не допущу, чтобы он вновь попытался… сблизиться с тобой при таких недостойных условиях. – Она испытующе посмотрела на Элизабет. – Сейчас ты выглядишь получше. Могу даже поклясться, что твои щеки приобрели нормальный цвет.

Элизабет встала, все еще немного покачиваясь, но уже решительно. Ее желудок хотел было запротестовать против такого движения, однако она игнорировала его изо всех сил.

– Где мой гребешок? И мне нужен тазик с водой, чтобы я могла умыться.

– О, это звучит обнадеживающе! – обрадовавшись, воскликнула Фелисити. – Узнаю мою любимую подругу Лиззи.

– Твоя Лиззи достаточно долго сидела здесь одна, только в обществе ведра и своих страданий. Самое время теперь выйти на свежий воздух.

9

Гарольду не пришлось долго разыскивать Роберта. Кормовая часть палубы легко просматривалась, и ее всю можно было быстро обойти. Если бы Роберт действительно хотел спрятаться, он нашел бы какой-нибудь закуток на нижних палубах – там было достаточно укромных мест, где человек довольно долго мог скрываться и его никто не обнаружил бы. Он же удалился на одну палубу ниже, ближе к кабестану, что перед кают-компанией, где с упрямым выражением лица прислонился к стенке позади рулевой рубки. Он стоял, скрестив руки на груди и тупо уставившись на свою обувь.

– Проклятый идиот! – набросился на него Гарольд.

– Я имею на это право, – огрызнулся побагровевший Роберт. Казалось, он понимал свою вину, хотя и старался произвести совсем иное впечатление. – Она – моя жена, и в ее обязанности входит…

– Замолчи! – рявкнул Гарольд.

Он даже не пытался скрыть злость и, чтобы придать вес своему приказу, влепил Роберту звонкую пощечину, причем с такой силой, что у него заболела ладонь, словно обожженная. Что до Роберта, то он лишь обиженно потер щеку.

Гарольда переполняло желание задать Роберту настоящую крепкую взбучку. Если бы у него сейчас в руках была плетка, то она, без всяких сомнений, была бы использована им по назначению. У него в голове даже мелькнула мысль – как часто он пускал ее в ход и как странно, что уже столько недель он не пользуется ею. Причем в такой момент, как сейчас! Отсутствие плетки Гарольд ощущал почти как физическую боль. Чем крепче наказывать тех, кто этого заслуживает, тем скорее у них выработается уважение к нему. Пара хорошо направленных ударов плеткой – и Роберт, этот непутевый охотник за юбками, держал бы себя в руках все оставшееся время их путешествия. И тогда не пришлось бы долго и обстоятельно объяснять этому идиоту, как надлежит вести себя.

– Как ты думаешь, что она сделает в первую очередь, когда мы причалим к Мадейре? – прошипел Гарольд, обращаясь к сыну.

Роберт отнял руку от своей щеки и озабоченно посмотрел на Гарольда.

– Ты имеешь в виду… что она может попытаться вернуться назад? – И его лицо тут же просветлело: – Но ведь ее приданое у нас. А это – самое важное!

– Давай, кричи погромче, чтобы тебя слышали все на корабле!

– Но, отец…

– Отец, отец, – передразнил его Гарольд. – Может быть, ты хоть один-единственный раз попытаешься использовать свои мозги, а не то, что у тебя в штанах? Я разве недостаточно ясно объяснил, что нам нужно на самом деле? Ну?!

– Наследник, который будет продолжать нашу династию, – ответил Роберт голосом, похожим на монотонный звук шарманки. Его слова прозвучали почти как молитва, которую он довольно часто слышал и поэтому мог, не раздумывая, тут же повторить ее.

Гарольд заскрипел зубами.

– Заметь, ты сам сказал это, – добавил он с ледяным сарказмом.

– Но, отец, ты все время повторяешь мне и рассказываешь, что нам нужен наследник, но ведь твой наследник – это я! – Роберт снова перешел на жалобный тон, который только испытывал терпение Гарольда и еще сильнее раздражал его.

Однако разум взял верх над желанием крикнуть в лицо своему сыну постыдную правду: много лет назад он, Гарольд, отказался от надежды, что Роберт когда-нибудь окажется достойным того, чтобы продолжить дело жизни своего отца и сохранить его приличествующим образом. И однажды – теперь он уже не смог бы сказать точно, когда это произошло, – он вынужден был признать, что из Роберта никогда не получится настоящий хозяин поместья. Он был пригоден только для одного-единственного дела – заниматься любовью со всеми женщинами, которые только попадались ему на пути. И Гарольду казалось, что Роберт никогда в жизни не имел никаких иных интересов, настоящих интересов, которые были бы полезны для дела. Для этого молодого человека главным было то, с какой бабой он переспит в следующий раз. Ну и, кроме того, его интересовали охота и бессмысленное коллекционирование пистолетов и стрельба из них.

– Ошибочно думать только в пределах одного поколения, – холодно произнес Гарольд. – Нам нужно планировать далеко на будущее. Уже сейчас нам принадлежит почти четверть обрабатываемой земли на Барбадосе. До того, как я когда-нибудь умру, это должна быть как минимум половина земли. А моему внуку когда-нибудь будет принадлежать вся земля. Не только поместье Rainbow Falls[6], а весь остров.

Роберт поперхнулся. Ему было понятно, что сказал отец: он определенно был совсем не тем человеком, который мог бы добавить к семейному состоянию недостающую половину. Да, он был даже не в состоянии просто выдержать пару дней на плантации, не говоря уже о том, чтобы основательно проверить записи в бухгалтерских книгах или проконтролировать поступление товаров, хотя это ни в коей мере не могло чрезмерно напрячь его способности.

Мальчик – и по этому поводу Гарольд Данмор не строил ни малейших иллюзий – просто оказался жалким неудачником. Однако он был его плотью и кровью, его единственным законным сыном – и, насколько Гарольд мог припомнить, единственным вообще. Сыну стоило только внести свой вклад в то, чтобы длившаяся долгие десятилетия мучительная работа была не напрасной. Пусть даже этот его вклад заключался в том, чтобы он размножался многообещающим образом. Гарольд не потерпит, если Роберт перечеркнет тщательно подготовленный план, особенно учитывая, чего это стоило ему. Отсутствие хозяина в Рейнбоу-Фоллз в течение нескольких месяцев, неприятное и тяжелое путешествие, тщательный подбор подходящей кандидатуры – все это потребовало немалых усилий. Будущая невестка должна была быть не просто какой-то там девушкой. Таких здесь, на Барбадосе, имелось великое множество – в основном это были ирландские девушки, попавшие на остров по долговому контракту, – и среди них даже встречались девственницы, что, впрочем, в большинстве случаев длилось недолго. У него самого было несколько таких служанок, однако ему никогда бы не пришло в голову сделать одну из них супругой Роберта. Нет, у него были совершенно четкие представления о том, какой должна быть мать будущего владельца плантации и поместья Рейнбоу-Фоллз, и посему его выбор весьма скоро пал на Элизабет Рейли. У нее было то, что у лошадей называют «породой». Он даже мысли не допускал, чтобы сравнивать ее с этими бескровными созданиями из хорошего дома, которые на лондонских балах встречались с джентльменами-дворянами.

Элизабет была не только леди с первоклассным генеалогическим древом, она прежде всего была сильной и необычайно смелой. К тому же эта девушка обладала незаурядным умом, ясным взглядом на вещи и железной волей. Она излучала неукротимую страсть не только в телесном смысле, но и как человек, который, не раздумывая, отдаст все силы на дело, которое для него является самым важным. Если его внуки унаследуют хотя бы половину ее способностей, то Гарольду больше не придется беспокоиться о продолжении того, что он успел создать и собирается создавать в дальнейшем. То, что она, кроме всего, принесла с собой огромное приданое, было как бы карамельной заливкой для торта. Гарольд, все это время постоянно наблюдавший за ней, пришел к выводу, что он выбрал бы ее даже без денег.

– Но, отец, если мы хотим наследника, я должен исполнять свой супружеский долг. – Роберт посмотрел на отца, словно ожидая аплодисментов. Очевидно, он сам считал этот аргумент очень хитрым.

Гарольд ответил на его взгляд сердитой репликой:

– От того, что ты пытался сделать с ней, наследники не родятся.

Роберт покраснел так, что румянец на щеках проступил даже сквозь загар.

– Это было… Собственно, я хотел…

– Ты оставишь ее в покое, – грубо перебил его Гарольд. – Если ты и дальше будешь навязывать ей свою волю без оглядки на обстоятельства и ее самочувствие, то она рано или поздно сбежит назад в Англию. А потом можешь считать, что это было самое длительное время, когда у тебя была супруга!

– Но в первую брачную ночь ей понравилось, – возразил Роберт. Он не хотел так быстро сдаваться. – Сначала она этого боялась, но затем ей самой стало нравиться!

В Гарольде снова пробудилось желание надавать сыну тумаков. Судя по всему, этот балбес ничего не хотел понимать.

– Сейчас, за все время этого плавания, ты к ней больше не подойдешь. Во всяком случае, не с теми намерениями, чтобы залезть к ней под юбку, как к какой-то ирландской сучке. Ты будешь обращаться с ней вежливо и внимательно, как с леди. Так, как заслуживает будущая мать твоего сына.

– Но как же у нее будет ребенок, если я не…

– По крайней мере будь любезен, потерпи, пока мы не прибудем домой, где вашим супружеским ложем будет настоящая кровать, а не грязный сундук или вонючий мешок с кормом.

И снова Роберт покраснел.

– А если тебе так уж невмоготу, то можешь воспользоваться одной из француженок. Но горе тебе, если ты сделаешь это посреди дня. Как только мы снова окажемся на Барбадосе, ты можешь поступать там так, как хочешь, самое главное – чтобы это происходило не у нее на глазах. Я был бы последним человеком, если бы запретил тебе это.

И Гарольд как бы между прочим добавил:

– Но если ты еще раз попробуешь ухлестывать за Фелисити, я буду пороть тебя плеткой до тех пор, пока у тебя на спине не останется ни кусочка кожи.

В этот раз кровь схлынула со щек Роберта. Лишь отпечаток руки от пощечины ярко горел на фоне внезапной бледности. Роберт хорошо знал, что его отец никогда не произносит пустых угроз. И все же он сделал попытку, пусть даже слабую, как-то возразить:

– Отец, я бы никогда… Я дорожу Фелисити как своей собственной кузиной…

Однако Гарольд уже повернулся, чтобы пойти в кают-компанию, где находились некоторые из пассажиров. Для него разговор был закончен. Своего сына он просто оставил стоять на месте.

10

Уильям Норингэм проклинал себя за то, что выбрал неподходящий момент, чтобы воспользоваться уборной. Ему пришлось терпеливо сидеть среди вонючих испарений, пока Гарольд Данмор закончит свою карающую проповедь, и это было жестоким испытанием. Но еще неприятнее было бы навлечь на себя гнев Данморов, неожиданно появившись перед ними и тем самым дав понять, что он слышал каждое их слово. Так что он предпочел пару лишних минут вдыхать вонь. А она действительно была ужасной! Половина пассажиров страдала от поноса, и никто из них даже не старался посмотреть на то, что он оставляет после себя, не говоря уже о том, чтобы, воспользовавшись ведром, опорожнить его. Там, откуда прибыли эти пассажиры, имелись слуги, которые заботились об уборке того, что оставляли после себя их господа. Здесь же, на борту, никто из них не чувствовал себя в ответе за это. Так что вонючая бочка наполнялась до тех пор, пока капитан или кто-то из офицеров не вызывал на бак матроса и давал ему приказ забрать полную емкость и принести пустую. Устанавливалось это ведро для фекалий в одной из сколоченных из грубых досок будок, которую плотники в начале плавания соорудили недалеко от кают-компании. Это пришлось сделать из уважения к чувству стыда пассажиров, в особенности дам. Размещавшиеся на корме моряки обычно в такой роскоши не нуждались – они обходились ведром, стоявшим в углу на открытой палубе, а простым матросам было еще лучше: они испражнялись прямо в гальюн или в трюмное пространство.

Принимая во внимание болезнетворные испарения отвратительных испражнений, Уильям с удовольствием последовал бы примеру матросов, однако присутствие дам, естественно, исключало такое поведение. Услышав удаляющиеся шаги, он, не мешкая ни секунды, покинул уборную. Роберт, услышав скрип двери, резко повернулся и скривился, увидев Уильяма.

– Ты, – презрительно произнес Роберт. – Ну что, достаточно услышал?

– Вы не говорили ни о чем таком, чего бы я не знал, – заявил Уильям, и это соответствовало действительности. – Это корабль. И тут не так уж много можно утаить.

Роберт сжал кулаки. Покрасневший от злости, он, казалось, готов был немедленно кинуться в драку. Обычно он не особенно выказывал свое раздражение, поскольку привык давать выход накопившимся чувствам иным способом, но если его выводили из себя, то мог и ударить. Несколько слуг и рабов в поместье Рейнбоу-Фоллз имели несчастье убедиться в этом, но, естественно, то были мелочи по сравнению с жестокостью, с которой обращался с ними его отец.

Уильям спокойно смотрел на Роберта. Молодой человек мог раздувать щеки сколько душе угодно, но вступить в единоборство против более сильного он никогда не решится, для этого у него не хватит мужества. Они оба знали, что Уильям лучше ездит верхом и более метко стреляет, а от тяжелой работы на плантациях сахарного тростника его кулаки стали крепкими, как дерево. Да и плечи у него были намного шире, чем у Роберта. И, кроме того, он был на пару лет старше и, соответственно, опытнее. Он отвернулся и пошел к трапу, чтобы подняться на ют.

Наверху у поручней он увидел Элизабет Данмор. С момента отплытия на прошлой неделе они виделись редко, потому что она из-за своей тяжелой морской болезни большую часть времени проводила в своей каюте. Он с некоторой робостью приблизился к ней и поклонился.

– К вашим услугам, миледи! Как приятно видеть вас снова в добром здравии.

Она от неожиданности резко повернулась к нему:

– Лорд Норингэм! – Ее улыбка была несколько вымученной. – В добром здравии – это преувеличение. Сейчас это не более чем попытка вернуться к норме. Но все-таки я уже довольно много минут выдержала здесь, а это намного больше, чем мне удавалось раньше. – Она указала на фок-мачту, стоявшую перед ними, и добавила: – Столько же времени, сколько понадобилось матросам там, наверху, чтобы поднять этот парус.

Уильям проследил за ее взглядом. Высоко над ними по вантам, словно муравьи, ползали матросы. Они передвигались по реям под громкие команды боцмана, чтобы поднять брамсель.

– Это внушает надежду, – сказал он. – Они уже давно выполняют свою работу. Может быть, вы сегодня даже будете присутствовать на обеде в каюте капитана.

– Я не хочу слишком рано радоваться, – возразила она. – Но в любом случае я себе это запланировала.

Он незаметно посмотрел на нее. Ее лицо было бледным от перенесенных тягот, и, без сомнения, она даже потеряла в весе. В ней трудно было узнать ту цветущую юную девушку, которая в Портсмуте вместе с Данморами взошла на борт корабля «Эйндховен». Однако ее подбородок был воинственно вздернут, а храбро подставленное ветру лицо свидетельствовало о том, что она не так-то легко сдастся. В этом тоже выражалась ее жизненная позиция, которая, разумеется, очень понадобится ей, если принять во внимание, в какую семью она попала, выйдя замуж.

– Вы уже давно живете на Барбадосе? – спросила его Элизабет.

– Почти всю мою жизнь. Мои родители прибыли туда еще в первый год колонизации.

– Значит, более двадцати лет назад?

Уильям кивнул:

– Сначала мой отец. Он находился в поисках земли, пригодной для возделывания. Раньше в Англии наша семья обладала значительными земельными наделами, однако мирная жизнь при правлении Карла была едва ли возможна. Если он не развязывал очередную войну или не распускал парламент, то требовал денег и солдат. Страна буквально истекала кровью в междоусобных войнах. Люди становились все беднее, и уже почти не оставалось достаточно еды для всех.

– Многие крестьяне вообще не могли платить за аренду, ведь так? – Элизабет внимательно смотрела на него, как будто для нее ответ на этот вопрос был очень важен.

– Да, вы правы. И наступило время, когда моему отцу все это надоело. Однажды какой-то путешественник с восторгом рассказал ему о возможностях, которые открываются на островах Вест-Индии, и мой отец отправился туда, чтобы собственными глазами на все посмотреть. В то время Барбадос был еще совершенно безлюдным.

– А разве там раньше не жили туземцы?

– В то время – уже нет. Говорят, что они сбежали от людоедов, но и тех тоже не было на Барбадосе, когда мой отец впервые ступил на этот остров. Возможно, они и жили там раньше, но, когда у них закончилась еда, переселились.

Элизабет засмеялась, и Уильям, словно очарованный, увидел, как при этом изменилось ее лицо. Она вдруг стала иной – такой, что было просто невозможно не восхищаться ею. Она показалась ему более смышленой и внимательной, чем все остальные женщины, которых он до сих пор знал. Казалось, что в теле этой девушки заключена какая-то особая энергия, – таким живым был интерес, светившийся в ее взгляде, и такой естественной была ее радость.

– Короче говоря, когда мой отец попал на Барбадос вместе с парой дюжин других искателей приключений, желавших поселиться там, то обнаружил идеальные условия для земледелия. В те годы первые колонисты Америки начали зарабатывать на табаке целые состояния, и отец тоже хотел поступить так же. Он вернулся в Англию и продал наше имение, кроме последнего фамильного дома, в котором еще недавно жила моя бабушка. Затем он забрал с собой мою мать, мою сестру Анну и меня, посадил на фрахтовый корабль вместе со всеми нашими пожитками. Вот так я попал на Барбадос.

– Значит, можно сказать, что там ваша родина?

– Никакая иная страна не могла бы быть ближе моему сердцу, – сказал Уильям. Его самого удивила глубина чувств, охвативших его при этом. Это ощущение было даже сильнее, чем та тоска, которая недавно овладела им в Лондоне, когда ему надоели холод и безрадостность английского климата и такое же неприветливое окружение.

– С тех пор я всего лишь дважды посетил Англию, – сказал он. – Один раз после смерти моего отца – пять лет назад, когда мне пришлось поехать туда, чтобы уладить вопросы, связанные с наследством, а второй раз – несколько недель назад. Моя бабушка умерла в конце прошлого года, и я, решив вопросы наследства, продал нашу старую семейную резиденцию. Тем самым оборвалась последняя ниточка, связывавшая меня с Англией.

Элизабет задумчиво кивнула. Ветер развевал один из ее локонов прямо перед глазами девушки. Она нетерпеливо смахнула волосы с лица и заправила прядь за ухо. Ее жест показался Уильяму одновременно и решительным, и импульсивным.

– И вы никогда не скучали по Англии? – поинтересовалась она.

– Я был еще маленьким, когда мы приехали на Барбадос. Таким маленьким, что почти не помню этого путешествия. – Уильям рассмеялся. – Но я, как бы там ни было, помню, что моей маме все время было плохо. При этом она клялась всем вокруг, что никогда больше ее нога не ступит на борт корабля.

– Ох! – Элизабет состроила забавную гримаску. – Мне уже чуть-чуть легче, оттого что я, как выяснилось, не единственная, кого сразила морская болезнь.

– У моей матери, очевидно, отягчающим обстоятельством было то, что она во время плавания уже была беременной. Этого ребенка она потеряла позже, а вскоре и сама умерла.

Он тут же пожалел, что сказал ей об этом, потому что Элизабет взглянула на него с ужасом. Очевидно, ее испугала даже сама мысль о ее собственной беременности. Он торопливо сменил тему:

– Посмотрите, это, случайно, не кок? Он имеет довольно злобный вид, не так ли?

Элизабет повернулась в указанном направлении, и они вместе стали наблюдать за тем, как толстый моряк в забрызганной жиром одежде вскарабкался по трапу и, остановившись перед вахтенным офицером, коротко, но почтительно поприветствовал его, притронувшись к своей шапочке. Затем он пошел далее к трапу, который вел к возвышению на корме. Кок действительно выглядел очень сердитым. Сразу же после этого они потеряли его из виду, однако было невозможно не слышать, как он стал возиться там возле клетки с курами.

Над их головами раздалось дикое кудахтанье, которое так же резко оборвалось. Когда кок спустился вниз по трапу, в его руке безжизненно болталась курица. Кок выплюнул через борт коричневую струю жевательного табака, а потом, широко расставляя ноги, прошел мимо Элизабет и Уильяма. При этом он бормотал себе под нос какое-то голландское ругательство.

Для Уильяма это ругательство показалось похожим на проклятие, в котором попадались такие слова, как «женщина», «корабль» и «суп», – по всей видимости, причиной дурного настроения кока было именно сочетание этих трех вещей. Детали этой взаимосвязи остались, однако, невыясненными.

– Это, наверное, мой ужин, – сказала Элизабет. – Мой свекор непременно хочет, чтобы мне приготовили куриный суп для укрепления моих желудочных нервов.

Ее голос прозвучал неуверенно. По ней было видно, что она еще не преодолела свой страх, вызванный словами Уильяма.

– А где находится ваша плантация на Барбадосе? – спросила она, словно пытаясь обратиться к другим мыслям.

– Недалеко от Хоултауна, это на западной стороне острова.

– Вы там до сих пор выращиваете табак?

– Нет, мы в последние годы полностью перешли на сахарный тростник, как и большинство других плантаторов. На севере и востоке острова все еще есть поля табака и индиго, однако они тоже постепенно сокращаются. Конкуренция в Вирджинии слишком сильна, там, кажется, табак растет лучше, чем на Барбадосе.

– А у вас тоже есть дом в Бриджтауне, как у Данморов?

– Нет, мы, то есть моя мачеха, сестра и я, живем в поместье Summer Hill[7]. Так же называется и наша плантация. Мы чувствуем себя там очень хорошо. Три года назад я распорядился построить новый дом.

– Может быть, я когда-нибудь смогу нанести вам визит. – Элизабет остановилась, потому что ей пришло в голову, что она, возможно, переступает границы приличия, и добавила: – Вместе с моим супругом.

– В любое время, – ответил Уильям, чуть заметно смутившись. – Если, конечно, ваш супруг найдет дорогу в Саммер-Хилл.

– Что вы хотите этим сказать? – удивилась она. – Неужели ваше поместье находится в каком-то потаенном месте?

Виновато улыбаясь, Уильям покачал головой:

– Извините, мое замечание было глупым. Конечно, не найти Саммер-Хилл невозможно, потому что на острове не так уж много хорошо укрепленных дорог. Нет, я имел в виду скорее определенные… определенные внутренние предубеждения. Вы должны знать, что между Данморами и Норингэмами… как бы это сказать… установились не совсем дружеские отношения. – И храбро добавил: – Они не особенно любят друг друга.

– А почему?

Уильям пожал плечами.

– Этого уже никто точно не знает, – сказал он. – По всей видимости, эта неприязнь коренится где-то глубоко в прошлом. Однажды мать обмолвилась, что между отцом и Гарольдом Данмором когда-то возникла ужасная ссора, но из-за чего – она мне так и не сказала. С тех пор Данморы относятся к нам с неприязнью. Конечно, на таком острове, как Барбадос, совершенно избегать друг друга невозможно, тем более когда такие люди, как Данморы и Норингэмы, имеют общие интересы. Мы покупаем товары у одних и тех же продавцов, ходим в одну и ту же церковь. Мы встречаемся на общих праздниках, и у нас есть общие друзья. У Роберта и у меня был один и тот же учитель, а стрелять и фехтовать мы научились у одного и того же оружейного мастера. Все довольно хорошо знают друг друга, потому что остров не особенно велик.

– Неужели Роберт никогда не говорил с вами о возможной причине такой вражды?

– Вражда – это слишком сильно сказано. Норингэмы, вообще-то, ничего не имеют против Данморов. «За исключением того, что Гарольд – презирающий людей деспотичный автократ, – добавил он мысленно, – а Роберт бабник и развратник».

Но вслух он продолжил:

– Это скорее как бы… холодная дистанция.

На этом довольно осторожном описании отношений Уильям и остановился. Элизабет вскоре сама поймет, что ей полезно было знать о Данморах. С одним из неприятных аспектов она уже познакомилась, да и остальные вскоре раскроются.

– Роберт просто придерживается той же позиции в наших отношениях, что и его отец, – он не любит меня и не делает из этого тайны. Честно говоря, я, со своей стороны, не могу сказать, что когда-либо искал его дружбы. Но тем не менее я от всего сердца приглашаю вас в Саммер-Хилл, в любое удобное время, когда вам этого захочется. Анна будет в восторге от женского общества. Ей часто бывает одиноко там, наверху, в холмах. Она определенно обрадуется, что у нее появится подруга.

– Я приеду в гости к вашей сестре, – сказала она, и Уильяму показалось, что она говорит совершенно серьезно и ее решение не зависит от того, что по этому поводу будут думать ее свекор и супруг. – Если Роберт не захочет поехать со мной, то меня может сопровождать моя кузина Фелисити.

– Мы ей будем рады так же, как и вам.

Кузина как раз стояла справа по борту под натянутым над частью юта тентом, спасавшим пассажиров от солнца. Темные локоны Фелисити растрепались на ветру, а милое круглое личико порозовело от морского воздуха. С нею была одна из француженок. Они вели оживленную беседу на родном языке француженки. Время от времени Фелисити начинала хихикать, а затем смущенно оглядывалась по сторонам. Казалось, что молодая француженка разболтала ей какую-то пикантную тайну.

Гарольд Данмор взошел по трапу на палубу. На его лице появилось хмурое выражение, когда он увидел обеих молодых женщин. Уильям знал, что настроение Данмора испортится окончательно, едва он заметит, в каком обществе находится его невестка.

Не будь рядом с ним Элизабет, он быстро ушел бы отсюда, но Уильям не мог позволить себе просто так взять и оставить даму в одиночестве. Поэтому он не сдвинулся с места.

Гарольд шел прямо к ним, не обращая больше внимания на Фелисити и француженку.

– Похоже, тебе стало лучше, – приветливо сказал он Элизабет и одновременно одарил Уильяма таким взглядом, что того бросило в озноб.

Казалось, какие-то потаенные мысли омрачали его настроение и он вынужден был скрывать это за фасадом притворного дружелюбия.

– Капитан по моей просьбе приказал коку подать к ужину свежий куриный суп.

– Спасибо большое, – сказала удивленная Элизабет.

– Как я вижу, лорд Норингэм взял на себя задачу составить тебе компанию.

– Да, это было очень любезно с его стороны. Он пригласил Фелисити и меня приехать в гости к его сестре Анне.

– Какая предупредительность! Посмотрим, захочешь ли ты воспользоваться этим приглашением.

– Обязательно воспользуюсь. Я слышала, что общественная жизнь на Барбадосе для молодых женщин немного… ограничена.

На это Данмор ничего не ответил, однако его злость можно было буквально пощупать. Когда же взор Гарольда переместился на Фелисити и француженку, в его глазах вновь вспыхнула ярость. Казалось, потребность низвергнуть на кого-нибудь гром и молнии и сурово наказать едва не душила его. Кулаки мужчины сжимались и разжимались, словно ему было очень трудно сдерживать себя. В конце концов он резко выдохнул и отвернулся от них.

– Увидимся за обедом, – коротко бросил он через плечо, прежде чем уйти вниз по трапу.

– Да, – с грустью произнесла Элизабет, поворачиваясь к Уильяму Норингэму, – теперь я понимаю, что вы имели в виду. Похоже, он и в самом деле не может терпеть вас.

– Рано или поздно можно научиться как-то жить с этим.

– А может, стоит научиться забывать старые раздоры и снова сблизиться по-дружески?

– Никогда не нужно терять надежду, – с улыбкой сказал Уильям.

– Я сделаю все возможное, чтобы ваша семья и Данморы похоронили свою старую вражду! – заявила она.

На это Уильям ничего не ответил, потому что знал, что некоторые вещи, как ни старайся, изменить невозможно. Вздохнув, он надолго погрузился в размышления. Открытое приветливое лицо Элизабет, притягательная сила ее высокой фигуры и храбрая беззаботность замечаний произвели на него настолько сильное впечатление, что он полностью забыл о времени.

Целая стая дельфинов появилась в море. Они, играя, показывались на поверхности воды, выпрыгивали высоко в воздух и тут же, описав блистающую серебром дугу, уходили в воду, прорываясь через волны, которые поднимал корабль. Искусство дельфинов не могло оставить равнодушной Элизабет, которая раньше не видела ничего подобного.

– Вы посмотрите! – возбужденно воскликнула она. – Они как будто танцуют!

Ее восторг согрел Уильяму сердце, и его симпатия к этой юной женщине еще больше усилилась, причем настолько, что ему пришлось призвать себя к осторожности. Однако он ни на один-единственный миг не захотел бы отказаться от общества Элизабет.

И лишь когда матрос, который стоял наверху фок-мачты в своей смотровой бочке, громко закричал, что на горизонте появилась земля, внимание Уильяма было отвлечено от девушки.

На горизонте обозначилась береговая линия Мадейры.

11

Приблизительно через пять недель корабль «Эйндховен» попал в мертвый штиль и очутился посреди гладкого, как стекло, моря. Некоторое время перед этим корабль шел очень хорошо, ветер буквально нес их вперед, а паруса были надуты так сильно, что едва не рвались от силы пассата, уносившего их на юг. Затем погода изменилась и корабль отнесло в сторону. Капитану Вандемееру понадобилось несколько дней, чтобы опять вывести корабль на нужный курс. Элизабет волей-неволей осознала, насколько опасен их путь и какой силой обладает океан, в бесконечных просторах которого «Эйндховен» был не более чем мельчайшей пылинкой, беззащитной перед стихиями. А затем корабль попал в штилевой пояс, которого все боялись, – в зону вблизи экватора, где почти не бывало ветров. «Эйндховен» уже больше недели еле-еле продвигался вперед, подталкиваемый только слабым ветерком, чтобы в конце концов попасть в абсолютный штиль.

За это время запасы воды значительно уменьшились. На юте все чаще и чаще стали жаловаться по поводу того, насколько малыми были порции питьевой воды, которую раздавали пассажирам, и насколько отвратительным и гнилым был ее вкус. От соленой еды, состоявшей из вяленой трески, солонины и сушеных бобов, жажда только усиливалась. Тем не менее оставшиеся запасы воды пришлось строго контролировать, чтобы люди, находящиеся на корабле, не остались совсем без питья. Фелисити по секрету сказала Элизабет, что капитан в такое время особенно должен опасаться бунта команды. Матросам могло взбрести в голову, что бесполезных, с их точки зрения, пассажиров лучше выбросить за борт. Или отправить туда же находящихся в грузовом трюме животных, каждое из которых расходовало значительно больше воды, чем человек.

Когда Элизабет услышала это, она тут же обратилась к капитану, исполненная беспокойства, что ее Жемчужина может подвергнуться опасности. Однако Никлас Вандемеер сказал, что пока повода для беспокойства нет и что ему уже приходилось проводить «Эйндховен» через штилевой пояс, причем еще с меньшими запасами воды. При этом не пришлось жертвовать ни человеческой жизнью, ни жизнью животных. Ей не оставалось ничего иного, кроме как поверить ему. Но выделенную ей порцию воды она с той поры пила с особой осторожностью, экономя каждый глоток, чтобы ее хватало на целый день, потому что обнаружила, что жажда становилась намного сильнее, если она выпивала всю порцию за один раз. Как бы там ни было, за это время Элизабет полностью преодолела морскую болезнь. С того дня, когда свекор приказал накормить ее куриным супом, у нее больше ни разу не было рвоты.

Но вместе с тем пророческим образом подтвердилась мысль, пришедшая ей на ум во время разговора с Уильямом Норингэмом, – тогда у нее внезапно появилось предчувствие, что она, возможно, беременна. Сначала у нее не выходил из головы рассказ Уильяма о своей матери. Потом Элизабет стала считать дни до того момента, когда у нее должны были начаться месячные. Обычно все происходило очень точно и крайне редко случалось, чтобы ей приходилось ожидать их на день дольше. Когда месячные не наступили в первый раз, она отнесла это на счет утомленности от дороги и плохого состояния здоровья. Однако затем ей с каждым днем становилось все лучше и лучше, она снова могла есть, и вся еда оставалась в ней. Она могла теперь целыми часами стоять у поручней или сидеть на одном из сундуков, которые были привязаны канатами к палубе перед каютами, и смотреть на волнующееся море. Теперь даже сильная качка корабля не приводила ее желудок в беспокойное состояние. В то время как то один, то другой пассажир при волнении на море вынужден был бороться с приступами тошноты, Элизабет, казалось, теперь была свободна от этого, как будто ее длившиеся неделями страдания после отплытия из порта выработали у нее иммунитет против морской болезни.

Но месячных у нее все же не было. В конце концов на это обратила внимание даже Фелисити – как бы там ни было, они вместе делили тесное пространство маленькой каюты и скрыть что-либо друг от друга было просто невозможно.

Однажды утром, когда Элизабет хотела надеть рубашку, кузина произнесла вслух то, что она думала сама:

– Ты в положении, – сказала Фелисити. Это прозвучало как бы между прочим.

Элизабет вздрогнула и не решилась что-либо ответить.

– У тебя уже два раза подряд не было месячных. – Окруженная сумеречным утренним светом, пробивавшимся через иллюминатор их каюты, Фелисити сидела на одном из сундуков и расчесывала свои длинные волосы.

Несмотря на ранний утренний час, уже было очень душно, а воздух был неприятно спертым и таким плотным, что его, казалось, можно было резать на части.

Элизабет натянула рубашку через голову, чтобы не отвечать.

– От кого ребенок? – пожелала узнать Фелисити.

У Элизабет так сильно задрожали руки, что она не смогла справиться со шнуровкой своего корсета.

– Я не знаю, что ты имеешь в виду. От кого же, как не от Роберта…

– Не будь смешной, – перебила ее Фелисити. – Я точно знаю, когда это случилось. В конце концов, это я помогала тебе раздеваться после твоей последней конной прогулки… той самой. И я видела, как ты мылась в бадье. Лиззи, меня не обманешь. Я догадалась, что случилось. Не забудь, что произошло со мной в прошлом году.

Элизабет поперхнулась. Фелисити никогда не говорила о том, что случилось с ней при нападении шотландцев. Она лишь знала от своего отца, что мужчины сделали с Фелисити нечто очень плохое. Служанки шептались об изнасиловании, однако Элизабет боялась досаждать Фелисити вопросами о деталях происшедшего, тем более что ни от кого не могло укрыться, что Фелисити просто хочет забыть о том, что произошло. Поскольку в остальном – телесно и духовно – ее кузина производила впечатление вполне нормального, здорового человека и намного сильнее страдала от потери своих родителей, убитых мародерами, Элизабет в конце концов убедилась, что Фелисити пришла в себя после унижения и позора.

Однако теперь, пристально посмотрев на свою кузину, сидящую перед ней на дорожном сундуке, Элизабет вдруг с горечью осознала свою ошибку. Потная, немытая, в вонючем нижнем белье, исхудавшая от плохой пищи, со слипшимися прядями, вяло свисавшими вдоль лица, и грязными босыми ногами, Фелисити мало чем напоминала себя прежнюю, однако все это не могло отвлечь внимания Элизабет от дикого гнева, горевшего в ее глазах. Воспоминание о том, что с ней сделали шотландцы, доводили ее до ярости. Будучи молодой и здоровой, Фелисити довольно быстро преодолела физические последствия случившегося, однако в ее душе остались глубокие раны, которые, возможно, никогда не заживут.

Молчание длилось так долго, что Элизабет больше не выдержала.

– Меня не изнасиловали, если ты это имеешь в виду, – сказала она упавшим голосом.

– Я знаю. Да сохранит меня Бог, но я знаю эти признаки, а у тебя ничего такого не было.

Элизабет испугалась, увидев страдание в глазах своей кузины.

– Мы… мы никогда не говорили о том, что с тобой произошло, – запинаясь, произнесла она. – Когда твои родители… И когда ты… Отец сказал, что это будет ненужным мучением для тебя, что лучше не спрашивать, не растравливать твою душу… Но я часто спрашивала себя, как… – Она замолчала, не имея сил сказать это вслух.

– Их было трое. Один из них схватил меня и швырнул на пол. Он взял меня силой и при этом обеими руками держал мою голову так, чтобы я видела, как второй шотландец перерезал моей матери горло, а третий пронзил мечом моего отца. Потом эти двое присоединились к тому первому выродку и тоже стали меня насиловать. На них была кровь моих родителей и моя собственная кровь, и они творили со мной такие отвратительные вещи, что не хватит слов, чтобы описать их.

Прерывающимся голосом Фелисити добавила:

– В конце концов боль стала такой страшной, что я потеряла сознание. Когда я снова пришла в себя, они уже убежали.

– О боже, – прошептала Элизабет. – Я ведь не знала…

– Нет, конечно нет. Да и как? Ведь твой отец не хотел, чтобы я об этом говорила. «Все пройдет», – так он сказал. И еще: «Король в этом не виноват, дитя мое». И он снова и снова повторял и утверждал, что эта проклятая свинья Стюарт не виноват в том, что оплаченные им шотландские банды убийц вырезали всю мою семью, а у меня самой отняли честь. И еще он сказал: «Не говори с моей дочерью об этом, потому что она милая, невинная девочка, которая и без того очень страдает из-за смерти своей любимой матери и своих сестер».

Лицо Фелисити изменилось, и она с горечью произнесла:

– Поэтому я обязана была хранить молчание о том, что случилось со мной.

И снова повисла тяжелая тишина. Корабль мягко покачивался из стороны в сторону, и это было едва заметно в скованном штилем океане.

– Ты… ты сердишься на меня? – после довольно продолжительной паузы робко спросила Элизабет.

Фелисити устало покачала головой.

– Нет, ради Бога, не на тебя! На твоего отца я, верно, была обижена, но однажды я поняла, что и он ни в чем не виноват. Не он несет ответственность за мои страдания, а этот проклятый король. И конечно, шотландцы. Но в первую очередь те мерзавцы, которые так поступили со мной и с моими родителями. Каждый день я взывала к Богу, молясь о том, чтобы все они вместе попали в ад. Именно поэтому, когда король взошел на эшафот, у меня текли слезы благодарности.

Она замолчала, а затем призналась:

– Я желала того же твоему отцу, Лиззи.

Элизабет все еще не могла постичь всю глубину этого откровения, когда кузина вернулась к началу их разговора:

– Что касается твоего состояния, то у меня в этом нет ни малейшего сомнения. Скорее сомнение есть в том, как это могло случиться. Или, точнее говоря, из-за кого. Кто это был?

– Почему же ты спрашиваешь меня об этом только сейчас? – невольно вырвалось у Элизабет. И, чуть успокоившись, она добавила: – Почему ты сразу не поинтересовалась на этот счет, хотя, по твоим словам, для тебя все было понятно?

– Я не хотела, чтобы на твоей свадьбе случилось еще что-нибудь, – просто ответила Фелисити. – Я все отдала бы за то, чтобы навсегда покинуть Англию. Мне было тяжело выносить присутствие твоего отца. Со временем, может быть, это отношение и улучшилось бы – как я уже сказала, я осознала, что это не его вина, – однако разум и чувства зачастую противоречат друг другу. У меня было лишь одно желание – убраться из Англии как можно дальше. Лучше всего – на другой конец света. Поэтому я сделала вид, что ни о чем не догадалась. Свадьба, первая брачная ночь, отъезд – все должно было пройти, как запланировано. Так оно и было…

Она подняла взгляд на Элизабет.

– Это был тот капитан, правда?

Элизабет смогла лишь удрученно посмотреть на свою кузину.

– Лиззи, я видела твое лицо, когда ты мне рассказывала, как он спас тебя в толпе возле эшафота. Кроме того, я слышала, как ты расспрашивала своего отца о нем.

– Ты подслушивала?

– Дверь была наполовину открыта. Лиззи, ты действительно очень дерзкая девочка! Мне начинает казаться, что у тебя есть пагубная склонность к авантюризму.

И Фелисити снова перешла на свой привычный легкий тон, который был причиной того, что многие считали ее поверхностной и наивной девушкой, интересовавшейся только красивыми платьями и другими безобидными вещами, которые, как предполагал весь мир, радуют сердце женщины.

– Один Бог знает, как сильно я ненавижу себя за эту роковую ошибку, – сокрушенно произнесла Элизабет.

Однако Фелисити снова удалось удивить ее.

– Да не стыдись ты этого! – неожиданно заявила она. – И тем более не мучайся из-за Роберта. Храни свои воспоминания о капере, не испытывая угрызений совести. Если, конечно, это радостные воспоминания.

Элизабет почувствовала, как кровь прилила к ее щекам.

– У меня будет ребенок, а я не знаю, кто его отец. Что же тут радостного?

– Много чего, – возразила Фелисити. – Потому что существует достаточно большая вероятность, что это – не Роберт.

– Ты хочешь, наверное, сообщить мне что-то о Роберте? – спросила Элизабет. – Неужели то, что он по ночам ходит к девочкам-француженкам?

– Ох… Значит, ты знаешь…

– Не могу сказать, что меня это радует, однако я благодарна ему хотя бы за то, что он оставил меня в покое.

Фелисити обратилась к другим проблемам, которые, хотя и не были настолько серьезными, но угнетали ее не меньше. Она подняла подол своей нижней юбки и понюхала его:

– Тьфу! Мне кажется, я была не слишком осторожной в уборной. От меня несет, как от клоаки. Напомни мне, чтобы я спросила капитана Вандемеера, сможет ли его кок нагреть котел морской воды. Я просто должна постирать себе несколько вещей, пусть даже на них потом образуется соляная корка.

Она тяжело вздохнула, а затем понюхала свои волосы.

– Ах, что бы я только не отдала за горячую ванну! – Она с убитым видом отпустила прядь своих волос, которую держала в руках. – Как все это ужасно! Никлас сказал, что если находишься в море долгое время, то потом уже не чувствуешь вони. Человек становится просто тупым в этом отношении. Мне еще до этого далеко. Наверное, мы скорее доберемся до цели, прежде чем я потеряю свой нюх.

Элизабет чувствовала себя точно так же. Она с юта наблюдала за матросами, которые мылись перед воскресной мессой. Они на полубаке выливали на себя морскую воду, а затем натирали руки и ноги старыми корочками от сала. Это помогало против трещин на коже и даже якобы от самых плохих испарений тела. Однако очень мало кто из них прилагал усилия к тому, чтобы причесать свои буйно разросшиеся волосы, сбрить всклокоченную бороду или сменить изношенную одежду, – у большинства из них просто не было сменной одежды. Почти все они были ходячими рассадниками вшей и блох. Те из матросов, которые умели плавать, время от времени прыгали со спущенной на воду и привязанной к кораблю шлюпки в море, чтобы погрузиться в него полностью и смыть с тела пот и грязь. Затем они спокойно вскарабкивались снова на борт и удили рыбу, которой пополняли свое убогое меню.

Между тем «Эйндховен» продолжал стоять на месте из-за штиля, который держался уже много дней, а шлюпка находилась у него в фарватере, привязанная канатом. У матросов практически не осталось работы, кроме того, чтобы ежедневно драить палубы. Некоторые латали паруса и плели канаты, канониры выполняли свои обычные упражнения и иногда по приказу артиллерийского офицера стреляли из пушек боевыми зарядами, однако большую часть времени команда сидела без дела под лишенными парусов мачтами и реями. Они играли в кости и карты или ссорились, что время от времени приводило к кровавым стычкам, имевшим печальные последствия: наказание плетьми производилось чаще, чем раньше. Почти каждый день с баков доносились глухие крики истязаемых. Один раз кто-то из матросов даже погиб в поножовщине, а еще шесть умерли от болезней, причем, как объяснил капитан, от заражения крови, от непрекращающегося кашля и тяжелого поноса.

Из-за усиливающейся жары смертность среди членов команды возросла – лишь за последние три дня четыре тела были преданы морю.

Фелисити промокнула капельки пота между грудями и озабоченно произнесла:

– Никлас сказал, что надвигается ужасная непогода.

Элизабет заметила, что в последнее время кузина стала называть капитана только по имени, хотя, к огорчению Фелисити, ей пока не удалось установить с ним доверительные отношения. Всего один раз, как она недавно поведала Элизабет с горящими глазами, он даже положил ей руку на плечи. В другой раз он поцеловал ей руку. И не только это – он даже поцеловал ей кончики пальцев. В третий раз он уже был близок к тому, чтобы наконец по-настоящему поцеловать ее. Она уже почти почувствовала его губы на своих, но в последний момент стоявший на руле унтер-офицер обратился к нему с каким-то абсолютно неважным вопросом. И постоянно кому-то что-нибудь требовалось от капитана, даже во время этого штиля, когда не нужно ни маневрировать парусами, ни делать прокладку курса.

– Никлас даже говорил о сильном шторме, – продолжала Фелисити.

– Сейчас нет никакого ветра, – с сомнением возразила Элизабет. – Как он может предвидеть шторм?

– Никлас считает, что у моряка это в крови. Он сказал, что приближение непогоды просто чувствуется в воздухе. Тропические штормы часто возникают как будто из ниоткуда. Вот только что море было гладким и спокойным, а в следующий момент поднимается ветер, который в одно мгновение превращается в ураган.

Элизабет не хотелось в это верить по-настоящему. Уже много дней их окружало гладкое, как зеркало, свинцовое море, простиравшееся к горизонту. С тех пор даже малейший ветерок не коснулся парусов «Эйндховена».

Одевшись, они вместе вышли на палубу. Солнце больше не палило с неба, как за день перед этим, и действительно поднялся свежий ветер. Элизабет глубоко вздохнула, наблюдая за матросами, которые по приказу капитана поднимали паруса. «Эйндховен» снова начал движение – сначала медленно, а затем с все возрастающей скоростью. Он плыл все быстрее, а потом стал просто лететь по волнам. Рассекая носом верхушки волн, корабль то поднимался вверх, то падал вниз и вместе с ветром несся по волнам, разбрызгивая во все стороны морскую пену.

Никлас Вандемеер, широко расставив ноги, стоял на мостике и беспрерывно отдавал команды. Время от времени он подходил к пассажирам и предупреждал, что надвигается непогода и что им лучше бы уйти в каюты и надежно закрепить все свое имущество. Роберт и Гарольд Данморы не стали долго раздумывать, чтобы последовать этому совету.

– Во время плавания в Англию мы тоже попали в шторм, – сказал Роберт Элизабет. – Ты и Фелисити должны все плотно упаковать, потому что при сильном волнении ничего невозможно уберечь от воды.

– Ты считаешь, что волны будут такими высокими, что захлестнут даже верхнюю палубу? – с тревогой спросила Элизабет супруга.

Роберт кивнул.

– Да, вода заливает все и проникает даже в малейшие уголки. Иногда бывают такие волны с опрокидывающимся гребнем, что приходится привязываться, чтобы не быть смытым за борт. – Он схватил ее за руку. – Но не беспокойся. Я буду защищать тебя.

Его улыбка была настолько исполнена любви и казалась такой успокаивающей, что она непроизвольно ответила на его пожатие. Все прошлые недели Элизабет старательно избегала Роберта, так что он даже перестал повторять свои попытки сблизиться с ней тем образом, который был неприятен ей и отталкивал ее. Без сомнения, это была заслуга его отца, очень бдительно следившего за тем, чтобы Роберт больше не приставал к ней.

Однако забот у Элизабет от этого меньше не стало. То, что уже сейчас у нее появилось достаточно причин, чтобы избегать собственного мужа, не обещало для нее ничего хорошего в будущем. Не говоря уже об угрызениях совести, мучивших ее из-за роковой ошибки с Дунканом Хайнесом. Один лишь тот факт, что она сама не знала, от кого забеременела, приводил ее в отчаяние.

На этом фоне Элизабет воспринимала почти как облегчение то, что Роберт по ночам пользовался услугами французских девочек. Фелисити однажды с изрядным презрением высказала мнение, что все мужчины, независимо от того, женаты они или нет, беспомощны перед своими низменными инстинктами и вынуждены регулярно удовлетворять свои потребности у проституток. Однако вместе с тем она подчеркнула, что Никлас Вандемеер не опускается до такого рода аморальных извращений, поскольку он для этого, даже будучи настоящим образцом мужчины, слишком рассудителен и благоразумен.

Элизабет не хотела думать о том, что все, сказанное ее кузиной о мужчинах, может означать для ее дальнейшей совместной жизни с Робертом. Она пыталась внушить себе, что все будет хорошо, как только она обретет свой новый дом на Барбадосе.


В первой половине дня ветер постепенно усилился. Когда они вместе с остальными пассажирами сидели в кают-компании на скамейках, стоявших вдоль стены, и поглощали обычную скудную еду, состоявшую из чечевицы, солонины и корабельных сухарей, корабль стало раскачивать все больше и больше. Еда выплескивалась через края мисок, и пассажиры были вынуждены упираться ногами и спинами в стенки, чтобы не болтаться на скамейках взад и вперед.

Ветер уже не шумел, а яростно выл. Через деревянные стенки каюты было слышно, как хлопают паруса и скрипит корпус корабля под ударами волн, в то время как «Эйндховен» падал с одного высокого гребня волны в очередную впадину между волнами.

Корабль шел под всеми парусами. Никлас Вандемеер стоял, наклонившись над большим столом с разложенными на нем картами, и с помощью навигационных инструментов проводил вычисление курса. Он объяснил, что нужно воспользоваться ветром, пока еще можно. Иногда, как сказал он, удается таким образом убежать от шторма, хотя в данном случае это вряд ли можно предполагать.

– А это может стать ураганом? – спросила одна из молодых француженок на ломаном английском языке. – Такой тропический шторм, при котором могут потонуть даже большие корабли? – Она испуганно посмотрела на капитана.

– Ну, не будем говорить об этом, чтобы не накликать беду. Такой крепкий корабль, как «Эйндховен», конечно, не уйдет под воду, да и ураганы бывают не каждый день, – ответил Никлас, однако серьезное выражение его лица свидетельствовало о том, что за небрежным тоном капитана скрывается ложь.

Купцы встревоженно переглянулись.

– Нам нужно быстро посмотреть на состояние груза, – заявил дядя капитана. Он и его партнер поспешно встали и, раскачиваясь, неверным шагом вышли из каюты. Элизабет перепугалась.

– Моя лошадь! – Она резко вскочила на ноги. – Я должна позаботиться о Жемчужине!

Гарольд Данмор удержал ее за руку.

– Я уже замостил отсек достаточным количеством соломы и подвязал лошадь под живот. Эта подпруга будет удерживать ее со всех сторон. Больше мы ничего сделать не в состоянии.

Удивленная такой предусмотрительностью и вниманием, Элизабет взглянула на своего свекра.

– Я благодарю вас, – сказала она несколько беспомощно.

Он молча кивнул и неохотно отпустил ее руку. Робкая тень улыбки, казалось, на какой-то момент смягчила грубые черты его лица, однако затем он снова погрузился в тяжелое молчание.

Шторм начался быстрее, чем его ожидали. Едва юнга, обслуживающий пассажирские каюты, успел убрать использованную посуду и остатки еды, как Вандемеер поспешно вышел наружу и громким голосом отдал команду взять часть парусов на рифы. Элизабет не выдержала дальнейшего пребывания в душной каюте. Она встала и устремилась к двери.

– Ты куда? – взволнованно спросила Фелисити.

– Я посмотрю, как там Жемчужина.

– Оставь это, – заявил Гарольд Данмор тоном, не терпящим возражений. – Я же сказал, что привязал ее. Кроме того, ты не должна одна спускаться в трюм. Там полно всякого сброда.

Но Элизабет уже стояла у двери и, судя по всему, не собиралась отказываться от своего намерения.

– Я буду осторожной.

Со своего места поднялся Уильям Норингэм.

– Я провожу вас, Элизабет.

Гарольд, бросив на него злобный взгляд, процедил сквозь зубы:

– Мы не нуждаемся в том, чтобы кто-то, воображающий себя важной персоной, заботился о нас.

Он тоже вскочил на ноги и при этом оттолкнул Уильяма, так что тот снова упал на скамейку. Молодой плантатор возмущенно пожал плечами, однако ничего не сказал.

Элизабет последовала за Гарольдом по большому трапу от кормы корабля к люку грузового трюма. Порывистый ветер трепал юбки Элизабет. Над ними на ветру громко хлопал парус на фок-мачте, часть команды уже висела на вантах, чтобы взять парус на гитовы. Остальные занимались тем, что поспешно привязывали канатами находящиеся на корабле шлюпки.

Гарольд пошел вперед в трюм корабля, освещая Элизабет путь фонарем, который он держал в высоко поднятой руке. Они шли мимо вонючих помещений для команды и многочисленных тюков и сундуков груза, пока не добрались до переднего трюма, где в своих отсеках были привязаны животные. Элизабет уже много раз проклинала себя, что вообще взяла Жемчужину с собой. В тесном отсеке кобыла была вынуждена беспомощно переносить болтанку корабля. День и ночь она находилась в тесноте, без единого проблеска света, без всякой возможности следовать своему инстинкту, который повелевал ей как можно быстрее убежать из этого места. Лошадь фыркнула и подняла голову, когда Элизабет подошла к ней. Вокруг ее губ была засохшая пена, а к ее ноздрям присохла грязная и липкая кровь. Она, очевидно, до крови растерла морду о необструганные доски своей тюрьмы. И шерсть на ней выглядела не лучшим образом – свалявшаяся, без блеска и разъеденная насекомыми. Жемчужина выглядела как старая кляча, которую отправляют на живодерню. Элизабет чуть не расплакалась от растерянности и злости. Она протиснулась мимо Жемчужины в ее тесный отсек и стала искать скребницу, однако свекор тут же сказал свое веское слово:

– Ты ее увидела, и этого достаточно!

– Но я хочу…

– Нет, – властно произнес он. – Сейчас мы пойдем наверх. Я не имею ни малейшего желания болтаться в этой вонючей дыре несколько часов.

– Я могу остаться здесь одна и позаботиться о Жемчужине!

– Нет, не можешь, – повелительным тоном заявил Гарольд. – Если лошадь испугается, она просто-напросто растопчет тебя копытами. Хотя, возможно, эти дикие безбожные матросы из кубрика еще раньше перережут тебе горло. Они сразу же нападут на тебя, как только ты останешься здесь одна. Как ты думаешь, что им придет в голову, когда они обнаружат тебя здесь? У многих из них уже много месяцев не было женщины!

Элизабет испуганно вздрогнула. Перед ее мысленным взором возникли кровавые картины издевательств над ее кузиной. Ее собственной фантазии, конечно, даже приблизительно не хватило на то, чтобы представить себе все детали, однако слова Фелисити настолько глубоко отпечатались в ее душе, что она почти ощущала опасность, о которой говорил Гарольд.

Он схватил ее за руку и крепко сжал:

– А сейчас идем, дитя мое!

В этот момент, как будто стремясь подчеркнуть его слова, корабль, подхваченный резким порывом ветра, со скрипом лег на борт. Жемчужина испуганно заржала, потеряв равновесие, однако опоясывающие ее ремни не дали ей упасть на бок. Гарольд захлопнул дверь стойла и потащил Элизабет за собой вверх на палубу. Из-за усиливающейся качки им пришлось крепко держаться за поручни трапа, но их все равно швыряло во все стороны, и они лишь с большим трудом добрались до верхней палубы. Ветер достиг силы урагана. От его резких порывов волосы Элизабет растрепались, упав ей на лицо, а юбки раздулись так, что ее чуть не унесло с палубы. Но Гарольд по-прежнему держал ее за руку и тащил на ют. Через пару минут она вырвала свою руку из его хватки.

– Я могу уже сама!

Шторм неистовствовал, однако она не поддавалась. Держась обеими руками за поручни трапа, Элизабет следовала за своим свекром, который под порывами ветра тоже едва удерживал равновесие, но упрямо шел назад, к кают-компании.

– Я ухожу в мою каюту! – крикнул Гарольд навстречу бушующему ветру.

Она кивнула и только собралась поблагодарить его, как он уже, не говоря больше ни слова, повернулся и стал карабкаться по трапу к своей надстройке.

Вместо того чтобы вернуться в кают-компанию, Элизабет остановилась на пути к рулевой рубке и уцепилась за рукоятку кабестана. Ее распущенные волосы развевались на холодном ветру. Свежий воздух имел привкус соли и дождя. Рулевой стоял у штурвала с искаженным от напряжения лицом. Элизабет увидела, что он с двух сторон привязан к кораблю канатами. Она содрогнулась при виде рулевого – ведь это не обещало ничего хорошего в ближайшие часы, однако вместе с тем ее охватило какое-то неведомое до сих пор возбуждение, яростное и неудержимое. Она ощутила дикое чувство свободы. Весь мир вокруг нее превратился в безграничную, заполненную штормом ширь, а от горизонта к ней надвигались бушующие, необузданные чудовища, которые собрались вокруг «Эйндховена» в виде пенных великанов, словно желая проглотить корабль в любой момент.

Никлас Вандемеер стоял у шканцев и громко отдавал приказы, которые боцман орал дальше команде, поддерживая свой голос пронзительным свистком. Матросы брали на рифы остальные паруса, закрепляя их для безопасности кофель-нагелями[8]. «Эйндховен» с шумом падал между высокими волнами, и его нос настолько глубоко погружался в воду, что Элизабет приходилось держаться за поручни изо всех сил, чтобы ее не снесло с палубы.

Начался дождь. Потоки воды, похожие на водопад, обрушились на корабль одновременно со всех сторон. От сильных порывов ветра образовалась непроницаемая стена дождя, и палуба превратилась в смертельно опасный наклонный спуск. Огромная волна, выше, чем все остальные, с грохотом перелетела через поручни и залила проход, ведущий к штурманской рубке. Элизабет на какой-то момент очутилась по колено в бурной воде и, судорожно хватая ртом воздух, громко вскрикнула, впрочем, скорее от неожиданности, чем от страха. Она так крепко держалась за ручки кабестана, что от напряжения у нее стали дрожать руки.

– Будет лучше, если вы уйдете в каюту, миледи! – крикнул ей рулевой через плечо.

Однако игра стихии – бушующего моря – полностью захватила бесстрашную девушку. Она, затаив дыхание, смотрела на вызывавшие ужас волны, эти огромные водяные горы, которые были почти в два раза выше корабля и каждый раз подбрасывали его вверх, будто скорлупу ореха. Они швыряли судно из стороны в сторону, словно оно было детской игрушкой. Фок-мачта гнулась с возмущенным треском, а Вандемеер продолжал орать свои дальнейшие приказы. Капитан тоже был привязан к кораблю канатом, обвив его вокруг бедер.

Небо приобрело какую-то странную враждебную окраску, оно буквально полыхало смесью пурпурного и зеленого цветов. Зеленоватым оттенком светилось также приближавшееся к кораблю чудовище, которое с громким ревом резко вздымалось из моря и жадно разевало свою пенящуюся пасть над «Эйндховеном».

Элизабет несколькими длинными прыжками добралась до кают-компании и только успела захлопнуть за собой дверь, как огромная волна с грохотом ударила по надстройкам. Корабль бросило в сторону, и он настолько сильно лег на бок, что Элизабет упала на пол и беспомощно заскользила по каюте. В то время как она отчаянно пыталась зацепиться за что-нибудь, до нее донеслись вопли француженок. Мужчины ругались, а один из них дрожащим и заикающимся голосом читал молитву. Вновь раздался заполнивший воздух грохот. Он был таким мощным, что даже шум урагана не мог перекрыть его. Это было нечто похожее на стон умирающего живого существа, который сопровождался предупреждающим гулом.

– Ради Бога, что это было? – закричала Фелисити.

Корабль накренился так сильно, что боковая стена каюты превратилась в пол, на который упали или скатились все пассажиры. Одна из француженок с криком повалилась на Элизабет, которая все еще со стонами пыталась уцепиться за что-нибудь. Дверь с грохотом распахнулась от удара следующей волны, и лавина воды, пенящаяся и серо-зеленая под светом подвешенной к потолку лампы, ворвалась в помещение, захватила людей и расшвыряла их в разные стороны так, что больше никто не мог понять, где низ, а где верх каюты. Люди цеплялись друг за друга, ударяясь телами, и каждый из них боролся за то, чтобы удержать голову над водой и с жадностью вдохнуть воздух.

– Рубить мачту! Рубить! – донесся через грохот бури голос капитана. – Топоры сюда!

Лампа с шипением потухла в потоках воды, хлынувшей обратно из каюты. В этот момент все смогли увидеть через проем выбитой волной двери, что произошло. Грот-мачта подломилась с одной стороны и теперь лишь беспомощно висела на канатах. Сейчас она могла увлечь вращающийся вокруг себя корабль вместе со всеми людьми вниз – во всепоглощающую пучину.

12

Корабль «Элиза» тоже попал в этот тропический шторм, однако он находился довольно далеко от его центра. Но тем не менее ураганные порывы ветра были такими сильными, что у Дункана Хайнеса и его команды хватало работы, чтобы спасти свой корабль от опрокидывания. Один из матросов при сворачивании топселя[9]упал в море и исчез в бурных волнах еще до того, как остальные поняли, что случилось. Другой пострадал при работе с поворотной лебедкой – белый шквал сбил его с ног и сбросил в шпигат, а пушка, которую он должен был закрепить, рухнула на него. Матрос потерял много крови, вытекшей у него изо рта, пока один из матросов смог затащить его под палубу.

Но все же им удалось идти под парусами, «Элиза» взлетала на гребне волн и падала с них, скользя глубоко вниз и сразу же вновь взлетая вверх, словно воздушный змей. Лихорадочно дрожа от волнения, Дункан наблюдал за кипящим морем и надвигающимися на корабль волнами с пенящимися гребнями. Вдруг словно из ниоткуда над бурлящей водой появился альбатрос, глаза которого, казалось, были сделаны из неподвижного темного стекла. В следующее мгновение, будто существо из иного мира, он умчался прочь, широко раскинув огромные крылья. Бурлящий хаос, казалось, совсем не трогал его. Прямо перед следующей водяной горой он взмыл наверх и исчез из виду. Дункан ликующе рассмеялся. Ему уже приходилось бывать во многих штормах под парусами, но он мог поклясться, что «Элиза» еще никогда не неслась так быстро и на таком крепком ветру, как в этот раз. Корабельный юнга чуть не выпал за борт, забрасывая поплавок лага[10].

Дикое чувство триумфа охватило Дункана, но оно прошло уже в следующее мгновение, когда под одним из новых порывов ветра стеньга[11]с громким треском вырвалась из своего крепления и, словно огромный, раскачивающийся из стороны в сторону буревестник, унеслась прочь, однако только до бугшприта, где она и застряла. Корабль сразу же потерял управление, и, когда чуть позже огромные, величиной с дом, волны обрушились на него, у Дункана мелькнула мысль, что команда не только потеряет «Элизу», но и сама уйдет на дно вместе с ней.

Дункан отвязал канат, которым он привязал себя за пояс к кораблю, и побежал по вздыбленной палубе на нос, хватаясь при каждом ударе волн обеими руками за все, что только попадалось ему на пути. Вместе с одним из матросов он вскарабкался на бугшприт, и они ножами и топорами начали обрезать запутавшиеся канаты. Находясь на расстоянии ширины ладони от бушующего моря и несколько раз чуть не упав в воду, мужчины со страшной силой крушили все, до чего могли добраться, пока не вырезали остатки стеньги из клубка канатов, и им снова наконец удалось поставить кливер[12]. Это было очень вовремя, потому что корабль уже повернулся бортом к ветру и раскачивался, словно старый пьяница, перед тем как впасть в бессознательное состояние. Дункан затаил дыхание. Следующая волна уже начинала вздыматься со стороны кормы. Казалось, что парус очень неохотно наполняется ветром, но вдруг он одним рывком надулся, и корабль, вновь выйдя на нужное направление, пошел своим курсом. Теперь ветер подгонял его, вместо того чтобы бросать из стороны в сторону. Им еще раз повезло: похоже, они спаслись от шторма.

Под порывами ураганного ветра Дункан с трудом пробрался через палубу. Один раз он поскользнулся и чуть не вылетел за борт. Боцман Джон Иверс вовремя успел бросить ему канат, и Дункану удалось схватить его. Дункан снова с трудом встал на ноги, вежливо поблагодарил боцмана и окинул быстрым взглядом нанесенный бурей ущерб. Два матроса погибли (раненый не выжил), полдюжины были ранены, и один из старослужащих опытных матросов получил тяжелую травму головы. Человек находился в бессознательном состоянии, и у него было сильное кровотечение – кровь лилась из ран, словно его зарезали. Один из матросов уже занимался тем, чтобы как-то перевязать его. На палубе царил хаос, однако все повреждения носили поверхностный характер. Много парусины было порвано, несколько частей рангоута сломано, междудонное пространство до отказа залито водой, но со всем этим можно было справиться.

Рулевой едва держался на ногах. Дункан приказал сменить его и выделил других людей для откачки воды. Вой ветра потихоньку стих и лишь временами возобновлялся, а через какое-то время пенящиеся воды снова приобрели приемлемый вид. Резкие порывы ветра сменились постоянным сильным бризом. А затем опять показалось солнце и Дункан смог взять новый пеленг и вывести корабль на правильный курс.

Некоторое время они шли курсом фордевинд[13], и вокруг корабля, насколько хватало глаз, было все более успокаивающееся море. Где-то в полдень впередсмотрящий крикнул с мачты:

– Корабль по курсу!

Дункан взял подзорную трубу. Может быть, ему повезет и это будет испанский корабль, отбившийся из-за шторма от своего конвоя. Им не помешала бы пара бухт канатов, да и от серебра он, конечно, не отказался бы. В подзорную трубу Дункан увидел сигнал бедствия на фок-мачте. Грот-мачта была сломана, а все шпигаты забиты изорванным такелажем. Корабль еле двигался вперед, почти потеряв маневренность, и на нем виднелись лишь уцелевшие обрывки парусов. По всей вероятности, корпус корабля тоже был поврежден. Это торговое судно вряд ли смогло бы оказать сопротивление, однако там нечего было грабить, по крайней мере Дункану: потерпевший бедствие корабль был «Эйндховеном».

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Унесенные ветрами надежд (Елена Сантьяго, 2012) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я