Эскизы на фоне миражей. Писательские размышления об известном, малоизвестном и совсем неизвестном (В. В. Рунов, 2014)

Новая книга кубанского писателя представляет собой очерки о людях, оставивших яркий след в нашей истории: полководцах, актёрах, политических деятелях. Это «известные, малоизвестные и совсем неизвестные» факты из жизни адмиралов флота Советского Союза И.С. Исакова и С.Г. Горшкова, адмирала Г.Н. Холостякова, маршалов Г.К. Жукова и К.К. Рокоссовского, артиста А.Н. Вертинского, руководителя строительной отрасли Кубани Б.Н. Пономаренко и других выдающихся личностей ушедшего времени. Это произведение – взгляд заинтересованного человека, внимательный, всё видящий, окрашенный индивидуальностью собственного мнения. Важно и то, что размышления писателя идут на уровне литературного мастерства самой высокой пробы. Текст публикуется в авторской редакции.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Эскизы на фоне миражей. Писательские размышления об известном, малоизвестном и совсем неизвестном (В. В. Рунов, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Не осуждай меня, Прасковья…

…Окаменела память,

Крепка сама собой.

Да будет камнем камень,

Да будет болью боль.

Александр Твардовский, 1946 г.

Под сенью подмосковных вечеров

Сейчас, пожалуй, немногие помнят, что до 1965 года 9 мая как праздник Победы не отмечался. Так, отделывались торжественными собраниями в Кремле, на одном из которых Хрущёв однажды появился в военном мундире с двумя звёздочками на золочёном погоне. Ещё в сорок третьем году ему, как члену Военного совета Сталинградского фронта, было присвоено звание генерал-лейтенанта, но щеголять в том «облекло» пришлось недолго. После освобождения Киева его снова отправили «на гражданку», и уже в должности предсовмина Украины, а затем – первого секретаря ЦК компартии республики до конца войны он занимался восстановлением порушенной до фундаментов «батькивщины».

Сталин, а тем более не раз приниженный им Никита Сергеевич (особенно за харьковскую катастрофу), не считали нужным парадно отмечать день капитуляции фашистской Германии, поскольку за девять дней до этого советская держава традиционно «гуляла» Первое мая, что считалось «международным праздником всех трудящихся».

В этот день на улицах и площадях страны, особенно на главной, Красной, звучали всеоглушающие громы оркестров, грозно печатали шаг парадные армейские коробки, двигались многотысячные ликующие народные массы.

В столице «действо», естественно, носило генеральный характер. Оно проходило перед мавзолейной трибуной, с которой одинаково унылым «фетром» махало народу улыбающееся правительство. Эти порядки были заведены ещё при жизни Сталина. По всем радиостанциям Советского Союза звучала вдохновляющая песня братьев Покрасс (из которых один потом сбежал в Америку), где были слова:

…Солнце майское, светлее

С неба синего свети,

Чтоб до вышки Мавзолея

Нашу радость донести.

Чтобы ярче заблистали

Наши лозунги побед,

Чтобы руку поднял Сталин,

Посылая нам привет…

Шествие почему-то называлось демонстрацией. Демонстрацией народной любви ко всему, что его окружало. Этакое звучное проявление массового ликования по отношению к стране, правительству, партии, вокруг которой требовалось ещё теснее сплотиться, что, собственно, в тот замечательный весенний день показательно и происходило. Не явиться на демонстрацию считалось проявлением крайнего неуважения в целом к обществу, а значит, оценивалось плохо, со всеми последующими выводами.

Но если говорить честно, то была пора, когда во многое, предначертанное классиками марксизма-ленинизма, ещё верилось. Тем более неукротимый Никита Сергеевич всем идущим за ним вообще пообещал коммунизм, причём в ближайшее время.

Чего скрывать, советские люди любили этот праздник, где ароматные прелести весны сливались в единый душевный порыв музыкой надежды, где понятие «маёвка» ещё отдавало победительной романтикой пролетарского товарищества, искренностью отношений друг к другу, особенно в праздничные дни, которых было мало, а выходной – только воскресенье. Во всё остальное время – ударный труд во имя обещанного коммунизма.

Я сам множество раз охотно шагал в том сообществе, вначале среди одноклассников, потом однокурсников, затем сослуживцев. А когда стал работать телерепортёром, метался с микрофоном среди ликующих шеренг, восторженной глупостью вопроса: «Как настроение, товарищи?!» – вызывая дружелюбное «ржание» слегка поддатого люда в предвкушении выпивки уже за праздничным столом. Часто на природе, на тех самых «маёвках», где многое сближало и радовало людей разных слоёв и поколений. Прежде всего, иллюзиями цвета майских тюльпанов.

Ну а через девять дней, слегка взгрустнувшие, мы с теми самыми тюльпанами шли к могилам павших, омываясь светлыми слезами скорби и радуясь, что всё самое страшное позади, а впереди такая прекрасная, такая длинная мирная жизнь, без сообщений Совинформбюро, без похоронок и сурового «Вставай, страна огромная!». Тем и ограничивали память о минувшей войне, искренне считая, что никакой другой войны уже никогда не будет, поскольку после таких испытаний, что вынес народ, и высочайшей убедительности нашей победы она просто невозможна.

Вот это, как ни странно, оказалось основным и, как бы сегодня сказали, историческим заблуждением. Но именно оно тогда и вселяло уверенность, что столь артельно и так дружно мы однажды дотопаем до «светлого будущего», о чём часами «гутарил» со всех трибун Никита Сергеевич, пока не опустил страну до очередной карточной системы и без малого – до термоядерной войны.

Но осенью 1964 года к власти пришёл Л.И. Брежнев и почти сразу реально улучшил повседневную жизнь впавшего в уныние общества. Сделал он это достаточно просто, но радикально, решительно «раскассировав» неприкосновенные госрезервы, заготовленные на «чёрный день». По расчётам ещё сталинских стратегов, «чёрный день» в нашей стране предполагался продолжительностью не менее пяти лет, то есть что-то равное по срокам минувшей войне. Леонид Ильич единым махом сократил его до двух, а образовавшиеся излишки, прежде всего – продовольственные, тут же выбросил на рынок, что сразу создало новому руководителю государства репутацию реального народного заботника. К тому же он прекратил всякие рассуждения о коммунизме, а нацелил общество на так называемый развитой социализм.

Никто не знал (да и особо не интересовался), что это такое, но, глядя на прилавки, где вдруг появились забытые продукты: сливочное масло, сахар, белый хлеб, сгущённое молоко и даже колбаса, все дружно согласились, что по всем показателям Брежнев лучше, чем поднадоевший шумной бесшабашностью Никита Сергеевич, неутомимо раскачивающий «древо» противостояния двух ядерных систем и даже умудрившийся поставить атомные ракеты на расстоянии простого пушечного выстрела от берегов Америки.

Почти сразу после вступления в должность Леонид Ильич напомнил товарищам по Политбюро, что через полгода исполняется двадцать лет со дня Победы в Великой Отечественной войне, и предложил отметить это событие грандиозным военным парадом, неким повторением того легендарного, что состоялся на Красной площади 24 июня 1945 года.

В ту пору (за исключением Ф.И. Толбухина и Л.А. Говорова, умерших ранее) ещё здравствовали все командующие фронтами. В добром здравии были многие активные участники войны, прошедшие от первых пограничных выстрелов до победных залпов в Берлине и Праге, до того самого дня, что по сию пору мы отмечаем «со слезами на глазах». Теперь практически единицы остались из тех, кто вступал в бой в июне 41-го года. Самому молодому в любом случае уже за девяносто. Скоро они вообще уйдут в вечность…

Так вот, повторю, парад предполагался грандиозный. В Москву пригласили всех Героев Советского Союза. На Красную площадь, несмотря на прошедший накануне первомайский парад, снова вывели войска, историческую и современную боевую технику, а главное – впервые вынесли Знамя Победы, тот самый сатиновый флаг, что младший сержант Мелитон Кантария и рядовой Михаил Егоров подняли над поверженным Рейхстагом. Они его должны были нести и в этот раз.

Родственники маршала Жукова рассказывали, что, получив приглашение на торжественное заседание в Кремле, посвящённое 20-летию Победы, Георгий Константинович немало взволновался. Он долго сидел в одиночестве на дальней скамейке в дачной лесной глуши, о чём-то думал, держа в руках яркую открытку с приглашением в Кремль, где не бывал больше пятнадцати лет, из которых восемь находился практически под домашним арестом, а уж под постоянным приглядом – так точно.

Торжественное заседание, посвящённое 20-летию Победы, состоялось за день до парада. На нём присутствовали все легендарные полководцы. Они сидели за столом президиума плечом к плечу, в сиянии золота погон и серебре наград, так славно оттенявших голубизну парадных мундиров. Всех поалфавитно и громогласно представили, а когда очередь дошла до Жукова, зал встал. Вынужден был встать и генеральный секретарь ЦК КПСС…

Свидетелем тому был Константин Михайлович Симонов, замечательный писатель и один из основных летописцев войны. Он писал:

«Возникла стихийная овация… Ему аплодировали с такой силой и воодушевлением, что казалось, в тот день и час была, наконец, восстановлена историческая справедливость, которой в душе всегда упорно жаждут люди, несмотря ни на какие привходящие обстоятельства. Думаю, что Жукову нелегко было пережить эту радостную минуту, в которой, наверное, была и частица горечи, потому что, пока не произносилось его имя, время продолжало неотвратимо идти, а человек не вечен…»

Тот памятный, особенно по сердечному накалу, вечер и часть ночи Жуков провёл в Доме литераторов. Он успел съездить на городскую квартиру, переоделся и, чтобы не смущать писателей, пришёл в штатском. Только огненный рядок из четырёх золотых звёзд оттенял лацкан столь непривычного для Жукова пиджака. Но это как раз и сближало с ним, позволяло даже приобнять улыбающегося маршала. Все знали, что улыбка удивительно преображала обычно суровое жуковское лицо…

Это была воистину замечательная встреча, наполненная воспоминаниями, впечатлениями, открытостью души и сердца. Каждому из присутствующих (а это были известные всей стране люди) хотелось прикоснуться к Жукову, пожать ему руку, словно в извинение, а может быть, даже во искупление неправедных поступков других, облечённых не ограниченной никем и ничем (а уж тем более – совестью) властью.

Казалось, что опала завершилась и великий русский полководец выйдет, наконец, из тени, получит дело, достойное его заслуг и масштаба личности. Увы, не случилось… Брежнев ещё долго слышал всесокрушающую овацию в его присутствии, но не в его честь, и сделал для себя соответствующие выводы. Видать, уже в ту пору у него были какие-то свои, пока глубоко скрытые соображения о собственной роли в Великой Отечественной войне.

Торжество завершилось, и Жукова снова возвратили в подмосковную Сосновку, в казённый, пустынный, старый дом, где редко звучали телефонные звонки и ещё реже появлялись гости, тем более писатели или журналисты. Чья-то недобрая, но могущественная рука держала ту «дверь» запертой, приоткрывая её редко, только в крайнем случае и всегда неохотно.

Такой случай произошёл однажды, когда Симонов и кинорежиссёр Василий Ордынский задумали снять киноинтервью с прославленными полководцами войны И. Коневым, К. Рокоссовским, Г. Жуковым, героем Смоленского сражения генералом М. Лукиным, другими участниками битвы за Москву для документального фильма «Если дорог тебе твой дом».

Предполагалось Георгия Константиновича снова пригласить в деревню Перхушково, в тот самый дом (он сохранился) на берегу безвестной речушки, где в период самых тяжёлых боёв стоял командный пункт фронта и откуда он управлял войсками. Это было знаковое место, и Симонов хорошо помнил, как был здесь зимой 41-го с писателем Василием Ставским, очень известным в те годы журналистом и писателем. Со Ставским Жуков подружился ещё на Халхин-Голе, где командовал группировкой советских войск в победоносных боях с японцами, за что и получил первую Золотую Звезду.

С ноября 41-го года в деревне Перхушково командующий обороной Москвы держал свой штаб. Он дружески принял гостей, уделил им внимание, хотя обстановка была крайне напряжённой. Накануне большая группа противника, числом где-то около полка, преодолевая глубокие сугробы, прорвалась к штабу фронта.

В молчаливом берёзовом лесу завязался жестокий бой, в котором, кроме подразделений охраны, приняли участие почти все штабные офицеры. Жуков приказал поставить на пороге станковый пулемёт с заправленной лентой, а рядом с развёрнутой картой положил автомат. На недоумённый вопрос гостей ответил:

– Ежели командующий призывает: «Ни шагу назад!» – то сам в первую очередь должен эту заповедь исполнять…

В середине шестидесятых годов, когда возникла идея фильма «Если дорог тебе твой дом», в Перхушково уже мало что напоминало батальное прошлое. Но дом, откуда Жуков командовал войсками, сохранился, выделяясь на фоне той же белоствольной рощицы. Там располагался какой-то охраняемый объект, и попасть в бывший штаб фронта оказалось проблематично. Но, как вспоминает Симонов, начальник объекта, узнав гостей, а тем более – цель их приезда, на свой страх и риск широко распахнул ворота и лично сопровождал киношников, показывая, где и как можно будет подключить аппаратуру, куда принять съёмочную группу, как разместить спецмашины, не веря ещё в удачу, что воочию увидит самого Жукова – человека-легенду.

– Режиссёр Василий Ордынский и оператор Владимир Николаев загодя оживлённо примерялись к будущей съёмке, – рассказывал Константин Михайлович, – планировали: «Здесь будет сидеть Жуков, сюда и сюда поставим софиты, там будет дежурить осветитель с матовой лампой-пятисоткой…»

Авторов переполняли творческие планы, тем более все фронтовые маршалы охотно откликнулись на предложение принять участие в создании кинокартины, и среди них – преступивший личные обиды организатор разгрома немцев под Москвой Георгий Константинович Жуков.

Но замыслы творцов разрушил один-единственный человек, зорко следивший с партийной «колокольни» за чистотой «ленинской правды» (в его понимании, конечно). Это был Алексей Алексеевич Епишев, почти четверть века возглавлявший Главное политуправление Советской армии и Военно-морского флота. Родом из астраханских рыбаков, перед войной он возглавлял Харьковский обком партии и ещё с тех пор с Брежневым был на дружеской ноге. Он его – Лёша, тот в ответ – Лёня, при встрече обязательно объятья…

Однажды апрельским днём, ещё в студенческие годы, в Свердловске, я увидел его случайно возле помпезного здания Уральского военного округа. Он стоял в окружении одноликих генералов, покрытых листовым золотом кокард и погон. Надутый дядька с толстым купеческим лицом цвета лабазной гири, на котором неукротимая властность темнела ничего хорошего не обещавшим взглядом из-под козырька огромной фуражки в «патриаршем» сиянии.

Напротив находился спортзал СКА, и мы, гурьба молодых ребят, радуясь жизни, выскочили на первую весеннюю пробежку. А тут он! Наш тренер, могутный и размашистый балагур Олег Вадимыч (для нас – просто Димыч), враз стал ниже, тише и уже, выдохнув, как в предсмертный час:

– Епишев…

А вот отец мой его знал лично, но вспоминал тоже не без ощутимого ужаса. Дело в том, что перед войной папа был назначен начальником Нижнетагильского перевозного депо, а осенью 1941 года в Тагил представителем ЦК ВКП(б) по организации новых промышленных мощностей прибыл с Украины тридцатитрёхлетний большевик (он об этом напомнил сразу и всем) Алексей Епишев. Вскоре по указке Москвы его избирают первым секретарём Нижнетагильского горкома.

В то время небольшой рубленый морозный городок, некогда вотчина уральских заводчиков Демидовых, становится сосредоточием гигантских предприятий, прежде всего, по выплавке металла и производству танков. Сюда из-под обстрелов и бомбёжек спешно эвакуируют большую часть Харьковского завода, которую поглощает уже знаменитый тогда Уральский вагоностроительный завод, самое крупное промышленное предприятие в мире (причём по сию пору), где всегда на пять вагонов приходилась пара танков.

Вскоре и без того безграничная власть «партийного вожака» дополняется обязанностями заместителя народного комиссара СССР по так называемому среднему машиностроению (по сути – танковому). Епишев лично следит за отгрузкой боевой техники, и любой звонок по этому поводу начальнику локомотивного депо вполне мог оказаться для моего батюшки последним.

– Ох и крут был! – приговаривал папа, вспоминая те времена, подчёркивая, что когда его откомандировали в распоряжение Ленинградского фронта и он прибыл на станцию Бологое в качестве начальника прифронтового депо, то почувствовал явное облегчение, хотя немец бомбил Октябрьскую железную дорогу, единственную живую ниточку, связывающую осаждённый Ленинград с Большой землёй, со свирепостью и методичностью маньяков.

Потом и сам Епишев отправляется на войну (правда, на короткое время). Становится даже членом Военного совета Сталинградского фронта, но после победы возвращается на руководящую партийную работу, сначала секретарём ЦК по кадрам в Киев, а потом первым «партийным парнем» в Одессу. Заметьте, несмотря на определённую биографическую пестроту, чётко просматривается магистрально выдержанная тенденция – Епишев всегда появляется там, где надо навести «строгий большевистский порядок».

Видимо, по этой причине в 1951 году он нежданно-негаданно становится заместителем министра Государственной безопасности СССР, и снова по кадрам. Причина столь неожиданного перемещения понятна. К той поре, выполнив с избытком зловещую роль, в страшную и им же созданную Сухановскую тюрьму угодил главный костолом страны Виктор Абакумов.

Его опасались все, даже Лаврентий Берия, который постарался, чтобы его «выкормыш» оказался в состоянии «железной маски» – без звания, роду и племени, только под номерным знаком, в ледяной одиночке, закованный в кандалы. Даже на допросы его водили с кожаным мешком на голове. Странно, но Абакумова арестовали ещё при зловещем Сталине, а вот расстреляли при «добреньком» Никите Сергеевиче. Когда волокли к «стенке», бывший главный «смершевец» только и успел прохрипеть:

– Я всё расскажу ЦК!

В этом, видать, и крылась основная причина суровости приговора.

На Епишева тогда была возложена чистка МГБ от абакумовских кадров. Стоит ли сомневаться, что «щепки летели» далеко и в разные стороны. На место уволенных (а многих – и арестованных) в массовом порядке назначают партийных работников, не имеющих никакого представления об оперативной работе. Считалось, что партийная прозорливость вывезет в любом случае…

Но как только умер Сталин, Епишев в роли того же «первого парня» снова очутился в Одессе-маме. А дальше события развиваются почти трагикомично. Хрущёв вдруг присовокупляет к его генеральскому чину ранг Чрезвычайного и Полномочного посла и направляет свежеиспечённого дипломата в Румынию, а затем в Югославию, где после смертной ссоры двух «Осипов» (Сталина и Тито) Никита Сергеевич пытается «склеить побитые горшки». Как уж там их «клеил» его личный посланник, трудно сказать, но возле «вечного» югославского президента (представляете, три десятка лет «на троне») он задержался недолго, меньше, чем на год. Говорят, «любимца нации», улыбчивого Иосипа Броз Тито раздражала вечно мрачная физиономия советского диппредставителя, да и сталинско-эмгэбешное прошлое – тоже. И тогда вновь последовало это ставшее в жизни Епишева волшебным «вдруг».

Вдруг, к тому же беспрецедентно – в третий раз, его призывают на военную службу, причём на должность, что не входит даже в систему подчинения министру обороны, – начальником Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота, в просторечье ГлавПУР. Срочно присваивают звание генерала армии (выше только звание маршала Советского Союза, к которому он стремился, но так и не получил) и предоставляют самые широкие полномочия, поскольку ГлавПУР одномоментно является и структурным отделом ЦК КПСС. Все назначения внутри армейских политструктур производятся исключительно по линии Центрального Комитета партии, а значит, лишь с простым оповещением министра.

На этом «блуждания» «стойкого большевика» по карьерным лабиринтам завершаются. Они, генсеки (Хрущёв, Брежнев, Андропов, Черненко), министры (Малиновский, Гречко, Устинов, Соколов), менялись, а Епишев оставался, и так продолжалось 25 лет. Тут «забронзоветь» и дед Мазай может, а уж такой, как Епишев, – тем более. Стал прямо-таки в мраморном исполнении.

Только Горбачёву хватило решимости отправить, наконец, 77-летнего «большевика» (как он подчёркивал о себе – «с большой буквы») в отставку, где тот пробыл, увы, недолго. Через три месяца взял и помер, оставив о себе память как раз на уровне своей малоприветливой и вечно недовольной внешности. В гробу лежал с таким же выражением, но там хоть по делу…

В собирательной характеристике, которую Епишеву дают современные историки, есть строки:

«Имел полную власть в армии… Сторонник самых догматических и ортодоксальных взглядов, категорический противник упоминания о репрессиях, о культе личности, о неудачных операциях периода Великой Отечественной войны. При этом всегда твердил: “Кому нужна ваша правда, если она мешает нам жить?” Жёстко и активно выступал против “неправильных” произведений в литературе и искусстве. Даже если авторам удавалось добиться разрешения на выпуск не нравившихся Епишеву фильмов или книг, запрещал их пропаганду и демонстрацию в армии…»

К сему надо добавить, что именно Епишев стал горячим сторонником ввода советских войск в Афганистан. За год до этого, в семидесятилетний юбилей, ему дали звание Героя Советского Союза. Правда, он рассчитывал и на маршальский чин, но Политбюро посчитало, что после Брежнева давать маршала Советского Союза другим как-то не очень пристойно. Когда, например, Леониду Ильичу присвоили Ленинскую премию в области литературы и искусства за его «Малую Землю», то в постановлении того года значилась только одна фамилия – Брежнев.

В итоге маршала Епишеву не дали, но он, однако, не угомонился и «из кожи вон лез», чтобы любым способом лишний раз погромче заявить о себе как о военном стратеге. Поэтому афганское вторжение, переросшее в масштабную трагедию для нашей страны (а для Афганистана – тем более), было именно таким случаем. Это как раз у него, в ГлавПУРе, придумали расхожую легенду об интернациональной помощи, о которой, кстати, никто не просил, кроме передравшихся между собой местных сатрапов.

И вот такой человек в течение долгих лет реально решал судьбу Георгия Константиновича Жукова, лично отслеживая все попытки вывести опального полководца из тени забвения. Однажды (вспоминает тот же Симонов) случай их свёл на дне рождения маршала И.С. Конева. На званом ужине присутствовало несколько легендарных полководцев, уже сильно пожилых и не имеющих в армии реальной власти, в первую очередь, конечно, Жуков. Пришедший поздравить виновника торжества Епишев вёл себя по-хозяйски раскованно, подчёркивая свою особую роль в современных вооружённых силах. Барственно откинувшись на спинку кресла, вдруг пустился в рассуждения – как и чем должен был заниматься в бою военачальник.

«На этом вечере, – пишет Симонов, – считая, что он исполняет свою, как видно, непосильно высокую для него должность, вдруг произнёс длиннейшую речь поучительного характера.

Стремясь подчеркнуть причастность к военной профессии, стал разъяснять, что такое военачальник, в чём состоит его роль, и в частности – что должны и чего не должны делать на войне командующие фронтами. В общей форме его мысль сводилась к тому, что доблесть командующего состоит в управлении войсками, а не в том, чтобы, рискуя жизнью, ползать по передовой на животе, чего он не должен и не имеет права делать. Оратор повторял эту полюбившуюся ему, в общем-то, здравую мысль на разные лады, но всякий раз в категорической форме. С высоты своего служебного положения он поучал сидевших за столом бывших командующих фронтами тому, как они должны были себя вести тогда, на войне.

Стол был праздничным, а оратор был гостем за этим столом. В бесконечно отодвигавшемся конце своей речи он, очевидно, намерен был сказать тост за хозяина. Поэтому его не прерывали и, как водится в таких неловких случаях, молчали, глядя в тарелки. Но где-то уже почти в конце речи, при очередном упоминании о ползании на животе, Жуков всё-таки не выдержал.

– А я вот, будучи командующим фронтом, – медленно и громко сказал он, – неоднократно ползал на животе, когда этого требовала обстановка, и особенно когда перед наступлением своего фронта в интересах дела желал составить личное представление о переднем крае противника на участке будущего прорыва. Так вот, признаюсь, было дело – ползал! – повторил он и развёл руками, словно иронически извиняясь перед оратором в том, что он, Жуков, увы, действовал тогда вопреки этим застольным инструкциям. Сказал и уткнулся в свою тарелку среди общего молчания, впрочем, прерванного всё тем же оратором, теперь перескочившим на другую тему.

Даже сам не знаю, почему мне так запомнился этот мелкий штрих в поведении Жукова в тот вечер. Скорей всего, потому, что в его сердитой иронии было что-то глубоко солдатское, практическое, неискоренимо враждебное всякому суесловию о войне, особенно людей, неосновательно считающих себя военными».

И хотя Симонов в своей публикации ни разу не упомянул имя того оратора, но все ведали, что это Епишев. Только он был способен поучать полководцев, хотя многие знали, что однажды «ползание на животе» для заместителя Верховного Главнокомандующего едва не закончилось трагически. Дело было под Курском, где Жуков вводил в круг обязанностей только назначенного на должность командующего Воронежским фронтом генерала Н.Ф. Ватутина. Ввод этот означал, как всегда, «елозенье» по окопам и траншеям под бомбёжками и артобстрелами.

Тогда противник загнал Жукова и группу сопровождающих его командиров в траншею. Но мина навесно прошипела над самой головой. В мгновение офицер по особым поручениям (по сути – охранник) Николай Бедов бросился к маршалу и силой положил его на землю. Взрыв грохнул почти рядом. Контузия тогда не миновала Жукова. С той поры он стал неважно слышать, особенно на левое ухо. Крепко оглушило и Бедова.

А под Крымском весной 43-го года, во время прорыва «Голубой линии», заместитель Верховного Главнокомандующего несколько дней лично руководил войсковой операцией, наблюдая в бинокль со своего КП за безуспешными неберджаевскими атаками дивизии полковника И.И. Пияшева. Немцы, по напору атакующих догадываясь, что где-то рядом таится «могущественная рука», бомбили по площадям, пытаясь нащупать командный пункт русских, в итоге перемешав многострадальную станицу Крымскую и окрестности в дымные руины…

Стоит ли оценивать величину разочарования Симонова и Ордынского, когда на их творческую заявку, предусматривающую воссоздание событий обороны Москвы в реальных «интерьерах» – Кремле, кабинетах Генштаба, на станции метро «Кировская», куда после первых бомбёжек были тайно перемещены службы оперативного управления, в том же Перхушкове, других командных пунктах, откуда шло руководство сражавшимися войсками, – из ГлавПУРа пришла казённая бумага, лаконично предписывающая «ограничиться киноматериалом, снятым во время войны…» И подпись (словно в назидание): «Гвардии полковник Плохой».

Симонов и Ордынский после мучительных раздумий решились показать отписку Жукову, ожидая бурю негодования. Безусловно, Георгий Константинович обиделся и даже возмутился, но не настолько, чтобы похерить саму идею фильма.

– Они думают, что на фронте у меня было время сниматься в кино, – молвил он с видимой горечью, усиленной ещё и физической болью. Накануне ходил на рыбалку и, поскользнувшись на мостках, сильно разбил ногу. – Но картина такая нужна. Нужна, как воздух. Пройдёт время, уйдут участники войны, свидетели тех событий… Тогда неизвестно, что ещё придумают, – Жуков усмехнулся, – эти «плохие»… И прочие нехорошие люди-людишки, коих во все времена предостаточно… – маршал поднял голову и твёрдо, по-жуковски сказал: – Отступать не будем! Надо снимать…

– А где? – хором спросили автор и режиссёр.

– Давайте тут, у меня… Авось найдём тихий уголок для беседы… И потом, тоже зона обороны Москвы. Вон половина сосен осколками посечена…

На том и порешили. Но обнаружилась одна закавыка. За забором простирался дачный участок Дмитрия Степановича Полянского, в ту пору члена Политбюро, председателя Совета Министерств РСФСР.

– Вы с ним не встречаетесь? – осторожно поинтересовался у Жукова Симонов. – По-соседски, за рюмашкой, например, – пошутил писатель.

– Да нет, как-то не приходилось… Я с ним лично мало знаком. Да видимо, и ему не особо интересен, – добавил Жуков с усмешкой и спросил: – А нам-то он чем помешает? Дача моя, с кем хочу, с тем и вожусь…

Симонов промолчал, но выводы для себя сделал.

– Надо бы как-то по-тихому «обозом» нашим сюда просочиться, – посоветовал он Ордынскому. Тот понимающе кивнул.

«Кинообоз» – штука громоздкая (особенно тогда). Лихтваген, тонваген, камерваген – всё здоровенные автофургоны, и не заметить их трудно. А узнать, зачем они здесь, наверняка захочется.

Суть проблемы в том, что о Дмитрии Степановиче ходила не совсем добрая молва как о человеке, полном неукротимой отвязанности в борьбе со всякими отклонениями от большевистских догм. Более того, в пользу подобных действий у него был и весомый аргумент: родился день в день с Октябрьской революцией – 7 ноября 1917 года. Кому, как не ему, знаменовать облик и содержание человека новой социалистической формации. Долгое время у членов Политбюро существовала почти традиция – перед подъёмом на трибуну Мавзолея в честь очередной годовщины Октябрьской революции сердечно трясти руку и взасос целовать именинника, отчего счастливый безмерно Дмитрий Степанович как-то по особому сиял в гранитном обрамлении ленинской усыпальницы, выше всех поднимая шляпу, посылая демонстрантам свои личные приветы.

Полянский – конечно, не Епишев, да и выглядел куда более привлекательно: высокий, стройный, почти всегда с радушной улыбкой на приятном лице. Но, тем не менее, любую «подлянку» мог совершить, что называется, «на голубом глазу», то есть с «чистой партийной совестью».

Так однажды произошло с известным сценаристом, драматургом, поэтом и бардом Александром Галичем, который угодил в «ощип», не ведая, что с ним происходит, как говорится, ни сном ни духом. Дело в том, что незадолго до этого зятем Полянского стал молодой симпатичный актёр театра на Таганке Ваня Дыховичный (будущий известный режиссёр, правда, известным он стал, когда уже был в разводе). Ваня был другом Владимира Высоцкого и всех, кто будоражил Москву бардовскими песнопениями, где лёгкое покусывание властей считалось хорошим тоном для, как сейчас говорят, «продвинутой молодёжи». К слову, Галич был не столь молод, но пользовался в той среде непререкаемым авторитетом, поскольку не столько покусывал, сколько откровенно кусал.

Но радушный Ваня (Ваня – он и есть Ваня), восторженный поклонник всех вольнодумствующих и одновременно любимый зять члена Политбюро, решил сделать тестю приятное и пригласил его на песенный вечер Владимира Высоцкого, совсем не предполагая, что между театральным и партийным «сходняками» лежит непреодолимая пропасть. Ежели туда упасть, то костей уж точно не соберёшь, и совсем не важно, кто тебя спихнёт – звероподобный Епишев или обаятельный Дмитрий Степанович. Слава Богу, в тот вечер по какой-то причине не пришёл Высоцкий, и заменить его решили магнитофонными записями Галича.

Как я уже говорил, в отличие от вечно мрачного начальника ГлавПУРа, Полянский производил на окружающих обманчиво приятное впечатление. Когда надо – этакого задушевного «демократа», иногда даже «своего парня», как в случае на Таганке. Мне когда-то рассказывал Олег Владимирович Геращенко, бывший помощник Полянского в бытность его первым секретарём Краснодарского крайкома партии (пробыл он им недолго, всего один год, по-моему, 1958-й), как встречу Нового – 1959-го – года, по желанию «хозяина», отмечали в актовом зале крайкома, по-семейному, с жёнами, мужьями, с приглашением всего коллектива, от секретарей приёмных до первого секретаря. И ёлка была…

– Как славно мы тогда пели! – восторженно вспоминал Олег Владимирович.

Правда, после отзыва Полянского в столицу навсегда «расстриженный» из партработников и «сосланный» на студию телевидения рядовым редактором, Геращенко неустанно учил нас, молодняк, как правильно «Родину любить». Мы, дети «оттепели», по его мнению, всё делали не так, а главное – болтали много. Тогда уже болтали все, кроме крайних ортодоксов, вроде самого Геращенко, страдавших от того, что времена мертвящего страха уже канули.

В ту пору мы ещё не читали Булгакова (поскольку его не печатали) и ничего не знали о смысле коллективных песнопений под руководством «товарища» Швондера. А всё так и было, и совсем не мешало спустя несколько лет «приятному со всех сторон» Дмитрию Степановичу Полянскому возглавить расправу над демонстрацией протеста рабочих местного завода по поводу повышения цен в Новочеркасске, закончившейся расстрелом: сначала демонстрантов – прямо на улице, а потом «зачинщиков» – в старой новочеркасской «крытке», спецтюрьме на окраине города, огромном кирпичном узилище с мрачным прошлым ещё с пугачёвских времён.

Тогда, на Таганке, Полянский до конца дослушал Галича и даже понимающе хмыкнул по этому поводу, но на следующий день проинформировал «товарищей по партии», какие безобразия творятся под боком у «трудовой Москвы». Реакция последовала незамедлительно. Сначала Галича показательно вышибли из Союза писателей, потом из Союза кинематографистов, а затем выгнали вообще из страны. Больной, после трёх инфарктов, с грошовой пенсией, он доживал век на окраине Парижа. Но несмотря на инвалидность, скончался не на больничной койке, а погиб более чем загадочно, от удара электрическим током. Хотя в молодости, в ташкентской студии Арбузова, совмещал актёрство с обязанностями театрального осветителя.

Как известно, не он первый, не он последний, причём во все времена. Только иногда это происходит и в Лондоне. Проницательный Солженицын, хорошо зная подобные «штучки», вообще «забежал» в Вермонт, американскую глушь, что почище нашей Сибири будет. Боялся…

Так что опытный и не раз «битый» Симонов готовил съёмки в Сосновке почти как войсковую операцию, тайно доставляя громоздкое оборудование на дачу бывшего заместителя Верховного Главнокомандующего. За несколько дней до этого вдвоём с режиссёром наведались, выяснили, что ни сторожа, ни садовника там нет. Двухэтажный дом охраны давно пустовал, поэтому решили трогаться с восходом, пока «честной» народ ещё почивает. С кольцевой дороги «гуськом» свернули в лесную глушь и осторожно подъехали к зелёным дощатым воротам. Водитель головной машины торопливо распахнул их, и машины кавалькадой, друг за другом, тихо втянулись под кроны вековых сосен. Только тогда, стерев со лба пот, вздохнули более-менее облегчённо…

Беседа с Жуковым вошла в фильм, а потом и в историю нашего отечества, оставив потомкам реальный образ великого полководца, уже пожилого, но ещё крепкого, решительными жестами подчёркивавшего свой рассказ о минувшем, которое его собеседники, особенно Константин Симонов, фронтовой корреспондент «Красной Звезды», знали не понаслышке.

Утро разгорелось в жаркий солнечный полдень, режиссёр и писатель скинули пиджаки, а маршал так и остался в фуражке и кителе, словно подчёркивая стремление остаться в памяти именно в том образе, который через годы в разных художественных фильмах потомки будут пытаться воспроизвести силой актёрского вдохновения. Лучше всех это получалось у Михаила Ульянова, часами, бывало, рассматривавшего хронику с участием маршала, где Георгий Константинович почти всегда суров и непреклонен. Таков он и в исполнении Ульянова, вдохновенно игравшего, увы, лишь одну краску. Дочери Жукова, обижаясь, говорили, что отец чаще был другой – радушный, весёлый, внимательный к гостям и домочадцам, да и вообще к близким людям.

Писательница Елена Ржевская, во время боёв за Берлин принимавшая участие в поисках Гитлера, а потом и в опознании его трупа, в годы опалы Жукова несколько раз бывала у него на даче и осталась немало удивлённой, когда встретила совсем иного человека, привычный образ которого у неё тоже ассоциировался с представлениями о грозном командующем 1-го Белорусского фронта, где она воевала в должности переводчицы армейского штаба.

Жукова тогда заинтересовала история, которую Ржевская изложила в журнале «Знамя», в публикации под названием «Берлин, май 1945». Речь шла о сугубо засекреченной операции, связанной с опознанием трупа Гитлера. Настолько тайной, что Жуков и не подозревал, что Гитлера уже в мае 45-го года нашли в состоянии обугленного фрагмента и только по зубным коронкам определили – это то, что осталось от бесноватого фюрера.

Ржевская какое-то время даже носила в полевой сумке коробку с челюстью Гитлера. Носила до тех пор, пока в одной из частных клиник не обнаружили рентгеновские снимки и золотые коронки, которые не успели фюреру надеть. «Смершевцы» под руководством полковника НКВД Горбушина разыскали даже медсестру, некую Кете Хойзерман, которая держала во рту Гитлера зеркало, пока доктор Блашке пилил золотой мост в верхней челюсти. Хойзерман, осмотрев содержимое коробки, признала: да, это зубы фюрера…

Удивить Жукова чем-то было очень трудно, почти невозможно, но после рассказа Ржевской он не скрывал своего потрясения.

– Не может быть, чтобы Сталин об этом знал, – решительно опроверг он гостью. – Я был очень близок к нему. Он не раз меня спрашивал: «Где же Гитлер?»

– А когда спрашивал? – задаёт вопрос Ржевская.

– В июле, числа девятого или одиннадцатого… Не помню уже точно…

– Должна вас огорчить, Георгий Константинович, к этому времени Сталин уже давно всё знал. Более того, с помощью Серова провёл проверку, удостоверился.

– Но ведь он меня постоянно спрашивал: «Когда найдёте?»

– Очевидно, давал понять, что не знает.

– Зачем?..

Этот вопрос Жуков, скорее, задавал не Ржевской, а самому себе, тем более что разговор происходил более чем через двадцать лет после войны, 2 ноября 1965 года…

Вообще это довольно запутанная и малообъяснимая история, почему Сталин скрыл от Жукова очевидность факта убийства Гитлера. Любознательного читателя, которого интересуют подробности, я отсылаю к воспоминаниям Ржевской под названием «В тот день, поздней осенью», где она делится впечатлениями о Жукове той поры, когда уже окончательно рухнула надежда, что с приходом к власти Брежнева опала как-то смягчится.

Леонид Ильич выбрал, пожалуй, худший её вариант – забвение. Из записок Елены Моисеевны Ржевской я бы выделил для себя лишь одну любопытность, которая рисует образ совсем другого человека по сравнению с тем, что играл Ульянов. Во время разговора в комнату вбежала раскрасневшаяся девчушка в пальто и вязаной шапочке. Это была Маша, младшая дочь Жукова.

«…С разбега – к отцу, ещё на расстоянии показывая в приоткрытой ладошке яйцо.

– Нашла? – заинтересованно включился он, на равных деля с ней её занятия и радости.

Она утвердительно кивнула и, не задерживаясь, проворно метнулась к буфету.

Я спросила:

– Чьё это? – мне оно показалось маленьким, чуть ли не голубиным.

– Куриное, – удивился моему вопросу Георгий Константинович. – У нас десять курочек. Завели. Ей интересно. Она так радуется, когда найдёт, – с какой-то особой углублённой серьёзностью говорил он.

Он прожил так масштабно, что дробное, житейское едва ли попадало раньше в его поле зрения. И вот десять курочек…

А живая, сероглазая, с ясным лбом девчушка мчится к сказочно-гигантскому буфету и, как ни в чём не бывало, кладёт на него найденное яйцо…»

Безусловно, Жуков был многосложным человеком, у которого сумма выдающихся качеств подчас трудно понималась, и тем более – принималась, особенно теми, кто сам прост, как куриное яйцо. Он как радужная голограмма – под разными углами разный, но всегда ослепительно яркий и ни на кого не похожий. Херувима из него делать, конечно, не следует, тем более время было совсем не для херувимов, но и лишнего придумывать не стоит, особенно о его жёсткости.

В годы опалы ни разу ни перед кем не снял шапку, даже когда, возможно, и ждали этого (Епишев, например). Ждали, что придёт, о чём-то попросит, поклонится, может быть, голову повинную опустит. Для ничтожеств это всегда повод унизить великих милостью, поиграть в одолжение, показать, что «на этом свете вы без нас вообще ничто».

Единственный раз Жуков письмом обратился к Хрущёву (так как тот лично не принимал), когда вознамерились отобрать дачу в той же Сосновке. Да и не с просьбой вовсе, а напоминанием, что есть постановление Совета Министров СССР за подписью Сталина о предоставлении ему государственной дачи в пожизненное пользование. Хрущёв приказал порыться в архивах. Порылись, бумагу нашли и только тогда отстали. Зато когда 18 июня 1974 года Георгий Константинович скончался, ровно через неделю (даже девять дней не дали отметить) его семнадцатилетнюю дочь-сироту и старуху-тёщу с дачи выселили. Говорят, Брежнев распорядился…

Эпоха ведь наступала прелюбопытная. Никто тогда и в страшном сне представить не мог, что так славно играющий ямочками на загорелых щеках, бесконечно обаятельный «новый» Ильич сам имеет притязания на особое место в истории Великой Отечественной войны. Объяви он в году 65-м в подробностях, чем «сердце успокоится», за сумасшедшего свободно бы сочли…

С точностью до наоборот

Юбилейный парад 9 мая 1965 года страна восприняла с огромным воодушевлением. Он словно перебросил новый мост между героикой прошлого и надеждой на будущее. Основной задачей было вернуть народу память о том дождливом июньском дне 1945 года, когда весь мир увидел во всей победительной красе блистательных гренадёров, что на своих штыках принесли мир Европе, в прах сокрушив могущественного врага. Именно тогда мы доказали, что молодая страна, появившаяся на обломках царской империи, которой от роду всего-то двадцать восемь лет и кою гнобили все, кому не лень, выстояла в самом страшном испытании. И вот сейчас, под грохот победных барабанов, рослые гвардейцы бросают к ногам народа вражеские штандарты. Воистину исполинское было зрелище… В честь 20-летнего юбилея предполагалось такое же, а может быть, даже ярче. Готовились к нему более чем серьёзно. Чеканились юбилейные медали, отливались Золотые Звёзды для новых Героев Советского Союза, чей подвиг только через время проступил с необходимой отчётливостью.

Страна тогда впервые узнала о подпольщиках, разведчиках, партизанах, заслуги которых были скрыты обстоятельствами, нередко такой степени запутанности, что приходилось тщательно разбираться в завалах слухов, предположений, бывало, весьма противоречивых, очищая имена и факты от наслоений, иногда даже осознанных наветов. После войны некоторые так из-за славы и разошлись. Хлеб и шинель делили, а вот славу так и не смогли…

В итоге открывались такие человеческие истории, которые заставляли самых ярких творцов «браться за перо». Именно тогда кинорежиссёр Сергей Николаевич Колосов, сам, кстати, фронтовик, ухватился за судьбу простой девушки из Брянской области Ани Морозовой, участницы подпольной организации, минировавшей вражеские самолёты. Так появился первый советский многосерийный фильм «Вызываем огонь на себя», захватывающий рассказ о действиях Сещенской диверсионной организации, ценой жизни её участников уничтожившей десятки гитлеровских бомбардировщиков, которые разлетелись в полёте на мелкие осколки.

В указе Президиума Верховного Совета СССР, опубликованном за день до юбилея, из девяти фамилий новых Героев восемь были с припиской «посмертно». Роль Ани Морозовой сыграла супруга Колосова, блистательная Людмила Касаткина, получившая после этой картины звание народной артистки СССР.

Другой видный художник, писатель Евгений Воробьёв, пишет захватывающий роман «Земля, до востребования» – о трагической судьбе разведчика, полковника Льва Маневича, руководителя подполья в гитлеровских концлагерях, в частности, в одном из самых страшных – Маутхаузене. По этому роману тут же был поставлен художественный фильм, где главную роль играл Олег Стриженов.

Не обошли вниманием и полководцев. Тогда звания Героя были удостоены генерал армии П.Ф. Батицкий, главный маршал артиллерии Н.Н. Воронов, генерал армии А.Л. Гетман, адмирал флота С.Г. Горшков, адмирал флота Советского Союза И.С. Исаков, генерал армии В.В. Курасов, главный маршал бронетанковых войск П.А. Ротмистров и вице-адмирал Г.Н. Холостяков. Указ вышел за два дня до юбилея, и это естественным образом сконцентрировало внимание общества на этих людях, тем более что все они были известны не только армии и флоту, но и простому народу.

Боюсь, современному читателю эти имена мало что говорят, а между тем за каждым из них – действительно наша славная боевая история, не раз подтверждённая на полях самых жестоких сражений: в битвах под Москвой, за Сталинград, Ленинград, на Малой Земле, под Курском, во время освобождения европейских столиц и, конечно, при взятии Берлина.

Из этого списка чуть позже я выделю четверых, а пока обращу внимание на тот факт (на который, кстати, сразу намекали околокремлёвские знатоки), что половина «номинантов» на высшее государственное звание – так или иначе из числа близких Брежневу людей, хорошо ему знакомых. Леонид Ильич вообще отличался трогательной привязанностью к друзьям, привечал земляков, помнил старых приятелей, а по фронтовой поре – тем более.

Из того перечисления по меньшей мере трое (Горшков, Исаков, Холостяков) воевали рядом с Брежневым. Хотя если быть уж совсем точным, то не они с ним, а он возле них, поскольку в то время он – хоть и неординарный (до войны – крупный партработник), но всего лишь полковник, а они (особенно адмирал Исаков) – командующие воинскими соединениями и даже флотами.

Скажем откровенно, начальник политотдела штаба армии – не Бог весть какая фигура, особенно когда рядом такие «монстры», как Лазарь Каганович, член Политбюро, личный представитель Верховного на Северо-Кавказском фронте, которого боялись больше, чем немцев, помня его «доблести» во время коллективизации, особенно на Кубани при расказачивании.

История сохранила письмо Брежнева, писанное в самый разгар боёв за Малую Землю, в июле 1943 года. Почтительные тон и лексика не оставляют сомнения, что Леонид Ильич очень хотел уважить вниманием и подчеркнуть заслуги «грозного Лазаря»:

«Вам, дорогой Лазарь Моисеевич, мой горячий фронтовой привет!

Вчера к нам в армию прибыла группа лекторов ЦК ВКП(б) во главе с тов. Митиным. Это большая помощь. Мы с тов. Митиным сегодня ночью прибыли на Малую Землю. Это та земля, которая бригадами, организованными Вами, в феврале отвоёвана у врага. Сегодня тов. Митин сделал доклад для руководящего состава войск десантной группы. После доклада долго беседовали о боевых делах и, конечно, тепло вспоминали Вас и Ваше участие в подготовке десанта. Сейчас о Малой Земле поётся много песен, сложено немало рассказов и написано много стихов. Товарищи пишут Вам письма, я присоединяю свои чувства к их словам и сам, пользуясь случаем поездки тов. Митина, пишу эти строки на Малой Земле. Работаю начальником политотдела 18-й армии. Работой доволен, это стихия. Не забыл Ваших указаний и школы совместной работы. Подробно с нашими делами познакомился тов. Митин, наша просьба к нему – передать Вам всё, что он видел и что ему передавали для Вас.

С приветом, уважающий Вас Л. Брежнев».

Вообще лекторов, особенно ГлавПУРа, Леонид Ильич боялся, как огня. Летом 1942 года, когда вступил в силу знаменитый приказ № 227 о расстреле всех, кто бросает без команды боевые позиции, лектор ГлавПУРа полковой комиссар Синявский прибыл на Южный фронт, тот самый, что под ударами немцев безостановочно покатился из-под Харькова, бросая оружие и оставляя сотни тысяч наших солдат и офицеров в окружении, а значит, в плену.

На Синявского, главным образом, была возложена обязанность проверяющего выполнение приказа № 227. В итоге вот что он доложил в ГлавПУР:

«…Ответственные работники политуправления Емельянов, Брежнев, Рыбанин, Башилов не способны обеспечить соответствующий перелом к лучшему в настроениях и поведении (на работе и в быту) у работников политсостава фронта, несмотря на ответственность положения. Подвержены в своей значительной части беспечности, самоуспокоенности, панибратству, круговой поруке, пьянке и т. д.».

И такого мнения о «Лёне» (для друзей, по крайней мере, на фронте, он был почти всегда Лёня) не он один. Позже другой проверяющий, полковой комиссар Верхотрубов, характеризует его ещё круче:

«Черновой работы чурается. Военные знания т. Брежнева – весьма слабые. Многие вопросы решает как хозяйственник, а не как политработник. К людям относится не одинаково ровно, склонен иметь любимчиков».

Ты только погляди, какие проницательные комиссары случались в Красной армии – у Леонида Ильича «любимчики» были до конца жизни! Это, кстати, потом трансформировалось в «ленинскую» теорию о «бережном отношении к кадрам», что постепенно превратилось в родственно-приятельский хоровод и довело страну «до ручки».

Быть может, с военной точки зрения Брежнев был не очень силён, но труса, однако, не праздновал. Дважды высаживался на Малую Землю, хотя для подтверждения личной храбрости и одного было достаточно. Это «действо» смертельно опасное, процентов десять десантников гибло ещё при высадке. Не случайно даже на боевых картах Мысхако значились такие наименования, как Долина смерти, Тропа смерти и Смертный откос.

Но вот тонкостями психологии, особенно в сфере человеческих «слабостей», Леонид Ильич владел превосходно. Никогда не загружал начальство депрессивной информацией, всегда и везде оставался улыбчив, доброжелателен, причём ко всем, что к генералу, что к рядовому. Очень гостеприимен, по-южному хлебосолен. Попасть в землянку к начальнику политотдела армии считалось большой удачей – тут и анекдотец свежий (как правило, из еврейского быта), и стол, хоть и из подручного горбыля сколоченный, но не по-армейски обильный. Наркомовские сто грамм обязательно будут усилены местной «сливянкой». В Марьиной роще, что под Геленджиком, её гнали из дички в таком количестве, что генерал Леселидзе однажды даже приказ осуждающий издал. А к сливянке всегда огурчик найдётся свеженький да солёненький, шашлычок, истекающий жиром (где только баранов брали?). Да и барышни в связистках при штабе у «Лёни» мелькали проворные, этакие шалуньи, ухоженные, словно и не на войне вовсе.

Сам полковник – красавец на загляденье: строен, белозуб, чернобров, голубоглаз. К тому же певун, плясун, что украинского гопака, что кавказской лезгинки. Чего и говорить, несмотря на нелестные отзывы проверяющих, солдаты и офицеры его уважали за доступность, простоту общения и даже любили.

В сентябре 1974 года в Новороссийске, когда генеральный секретарь ЦК КПСС лично приехал вручить героическому городу Золотую Звезду, я сам видел, как он стоял, обнявшись с ветеранами-малоземельцами, облитый слезами, своими и чужими. Время было душераздирающее, такую войну пройти и остаться живым. В боях за Новороссийск только один из трёх защитников такой судьбы удостоен…

Словом, Брежнев – если и вождь, то уж точно не Сталин, друзей у которого по жизни никогда не было, да и быть не могло. Сверстники рябенького «Оськи» по горийскому детству затаились, кто где мог, опасаясь «длинных рук» злопамятного Кобы. Не дай Бог, попадёшь на глаза. Возьмёт и припомнит, как дразнили и поколачивали тщедушного сына прачки и сапожника с вечно завязанным горлом и совсем не по-детски горящими жёлтыми кошачьими глазами.

В России всякий вождь (если уж совсем не дурак, вроде Павла I) строит систему управления, прежде всего, «под себя». Не у всех получается, но те, у кого выходит, как правило, остаются «на троне» надолго.

Сталин был у власти почти 30 лет, выгнув «параболу» воздействия на общество простую, но гениальную по исполнительности, контролю, результативности и радикальной реакции на непослушание, или, как сейчас говорят, инакомыслие. В сердцевине её была заложена жестокость, и как следствие – неотвратимость наказания, нередко самой крайней мерой – смертью. Страх гнал людей к любой заявленной им цели, поскольку никого и никогда не жалели, и под «топор» мог попасть любой, какие бы заслуги перед Родиной ни имел.

У Брежнева, который пробыл у власти на десять лет меньше Сталина, всё оказалось с точностью до наоборот – повсеместно декларировалось «бережное отношение к кадрам». Поэтому стоит ли удивляться, что «кадры», особенно из ближнего круга, очень быстро «рассобачились». Стали обрастать «хозяйством», кумовством, возможностями, связями, в благодарность славословить «дорогого Леонида Ильича», особенно за право получить кусок кабанятины после удачной охоты генсека, что оценивалось как признак особого государственного доверия.

Но не надо упрощать Леонида Ильича до этакого добродушного «дяденьки с колхозной пасеки». Обнимаясь и плача с ветеранами, он всегда был начеку, замечая даже лёгкую тень опасности, заходившей в его сторону с любой стороны, а уж тем более – от персоналий, особенно от того, перед кем в прошлом Леонид Ильич сгибался и лебезил.

Так было с Жуковым, так было с Хрущёвым, которому обещанные после снятия с должности пенсионные льготы через месяц были уменьшены втрое. А уж как показательно это получилось с Кагановичем, которому он писал в 43-м году: «Не забуду Ваших указаний, дорогой Лазарь Моисеевич, и дружной совместной работы!» Когда стал генсеком – всё мгновенно забыл! А Лазарь-то просил ведь всего ничего – восстановить в партии, из которой его исключил ещё нелюбимый ими всеми Хрущёв.

Лазаря можно понять! Ведь он в Российской партии большевиков с 1911 года, с того времени, когда Лёня Брежнев у себя в Каменке ещё бегал в коротких штанишках (а по бедности, может, даже и без оных). А чуть позже, в самый разгар Первой мировой войны, Каганович от имени большевиков вовсю «мутил воду» в той же «брежневской» Екатеринославской губернии в качестве руководителя так называемого Союза сапожников, к тому же нелегального. Он и являлся настоящим сапожником там же, в Екатеринославле (позже – Днепропетровске), откуда, в сущности, Брежнев и пошёл в рост. Кто знает, может, и папе, мастеровому Илье Брежневу, набойки на праздничные сапоги набивал?

В отличие от Жукова, Каганович никогда не комплексовал от унижений. Правда, многие из них исходили от Сталина, а потом от Хрущёва, первых лиц государства. Увы, такое терпят многие, даже за честь почитают. Маршал Блюхер, когда его расстреливали от имени Сталина, перед дулом кричал: «Да здравствует Сталин!» Ужас какой-то!..

По ночам у себя на квартире, что на восьмом этаже Фрунзенской набережной, под матерчатым, ещё «кремлёвским» абажуром, старый (83 года), больной, плохо видящий, Лазарь Каганович почти на ощупь водит пером по бумаге, положенной на разлинованный жирными полосками листок:

«Уважаемый Леонид Ильич! Я вновь вынужден беспокоить Вас по тяжкому для меня делу – вопросу о восстановлении меня в правах члена партии.

Я написал обращение в Президиум XXV съезда КПСС и посылаю его Вам в надежде, что Вы не просто передадите его, а по существу поможете положительному решению… Мне тяжко жить на склоне лет вне партии, которой я отдал свою жизнь, и я очень прошу Вашей помощи… С товарищеским приветом, Л.М. Каганович, г. Москва, 19 февраля 1976 г.».

Опираясь на трость, большой, грузный, некогда всесильный Лазарь, именем которого даже назывался Московский метрополитен, ковыляет на почту, где его знают, но относятся плохо – надоел! Глядя на адресат, кочевряжатся, пытаются отговорить, требуют заполнить какие-то бумажки, а он, как назло, очки забыл. Просит у посетителей, наконец, какая-то сердобольная старушенция суетливо достаёт свои, захватанные пальцами, перевязанные суровой ниткой.

Несмотря на унижения, пишет, пишет и пишет, старательно складывая рукописные копии в архив. «Старый кадровик» (как себя часто называет) бережно хранит все бумажки, авось пригодятся. Зря! Никто ему не отвечает, ни «уважаемый Леонид Ильич», которому старик даже осмелился напомнить о совместном участии в боевых действиях под Новороссийском («…Я с удовлетворением вспоминаю нашу работу по организации десанта на Малую Землю и Ваше письмо ко мне с Малой Земли», – и так далее), ни Андропов, ни тем более Черненко, я уже не говорю о Горбачёве.

Только Всевышний, видать, пожалел старика, наградив долгой жизнью. В конце концов, пережил их всех, «стойких ленинцев» (Горбачёв не в счёт, потому как не стойкий и вообще, как потом выяснилось, «казачок засланный»). Пережил генсеков, от Сталина до Черненко включительно. Так 25 июля 1991 года беспартийным и помер, полтора года не дотянув до ста лет. Одна радость – вместе с той самой партией, которой служил с исступлением сторожевого пса, месяца не дотянув до её массовой кончины…

Инициативный вы наш!

Среди героев юбилейного 1965 года значился человек, фамилию которого, говорят, Брежнев внёс в список лично. Это был Павел Батицкий, почти земляк генерального (тоже с Украины, из Харькова). Как и Брежнев, трудовую жизнь начинал «фабзайцем», то есть с фабрично-заводского училища.

Огромного роста и довольно устрашающей внешности (брови – Брежнев позавидует), Батицкий попал в армию в четырнадцать лет, был зачислен воспитанником в Харьковскую военно-подготовительную школу (что-то вроде прообраза суворовского училища). По жизни их пути ни до войны, ни во время войны не пересекались. Подполковник Батицкий вступил в бой в первый день, будучи начальником штаба моторизованной дивизии в Прибалтийском особом военном округе, а закончил войну в Праге, командиром стрелкового корпуса, в тридцать три года став генерал-майором. Стал бы и Героем Советского Союза, да отбрил однажды по рации высокопоставленного политработника, причём, в основном, с употреблением слов полового значения. Тот обиделся и не поленился – смотался на «Виллисе» в штаб армии и лично порвал представление, уже готовое идти наверх.

Позже маршал Бирюзов подтвердил в служебной аттестации, что генерал Батицкий – «командир волевой, инициативный, настойчивый, но иногда проявляет высокомерие, горячность и недостаточно выдержан в обращении с подчинёнными». Как видите, и не только с подчинёнными, злоупотребляя теми же определениями, что стоили ему Золотой Звезды.

И ещё ходила за Павлом Фёдоровичем одна не всеми однозначно оценённая молва, что именно он расстрелял Лаврентия Берию. А поскольку «решительный и инициативный», то сам предложил себя на роль палача, когда полковники из конвоя решительно отказались от этой «чести». Прокурор Роман Руденко аж подрастерялся:

– А кто же?..

Тогда из тени подземелья вышел Пал Фёдорович, находившийся там в роли начальника охраны. Огромный, как буреломный медведь, сиплым голосом пробасил:

– Чё с ним церемониться… Позволь мне, Андреич. Я на фронте не одного гада на тот свет отправил…

– Ну, давай! – не без удивления, но облегчённо согласился генпрокурор.

Батицкий достал из кармана просторных галифе трофейный «парабеллум», передёрнул затвор и со словами: «Ну, голубь, лети!» – засадил Лаврентию Павловичу промеж выпученных глаз две пули, почти автоматно, одну за другой. Берию никто не жалел, но «инициативу» Батицкого, особенно в армии, многие осудили, посчитав, что не дело генералу исполнять подобные функции.

А вот Леонид Ильич, который, как известно, в аресте Берии тоже принимал участие (хотя и не сильно это афишировал), напротив, зауважал Павла ещё больше. Поэтому с учётом фронтовых заслуг предложил внести его в число военачальников, представляемых на высокое государственное звание (тем более что его уже, как вы помните, представляли). К тому же Брежнев припомнил, что участникам ликвидации Лаврентия поначалу Золотые Звёзды были обещаны. Да говорят, после благополучного исхода завозражали Жуков и особенно – организатор операции, генерал-полковник Кирилл Москаленко. Им хорошо: у Жукова – три звезды, у Москаленко – одна, но вторую ему за Берию уж точно не дадут. Словом, проблему наград похерили. И без того неделю пили от радости, что с такой лёгкостью расправились с «монстром», от которого исходила смертельная опасность для всех. Опоздай на день, он бы их всех порешил, не задумываясь. Тут уж – кто кого.

Но говоря откровенно, Хрущёв услугу своего «лепшего» друга не забыл. Кирилл Семёнович, который более десяти лет ходил в генерал-полковниках, через месяц получил генерала армии, а через полтора года – маршала Советского Союза. Как видите, совсем недурно! Жукова тоже отметили – выдвинули министром обороны, членом Политбюро. Правда, ненадолго – чуть больше двух лет. Уж больно опасным показался Хрущёву…

Про остальных участников бериевской акции просто забыли (да и дело-то долгие годы оставалось сугубо тайным), а вот Брежнев вспомнил и посчитал нужным восстановить справедливость – дать Батицкому Звезду Героя.

Словом, дали! Зато на следующий год именно «инициативный» Батицкий предложил той же награды удостоить «дорогого» Леонида Ильича. Безусловно, удостоили, но не ко дню Победы, а к 60-летнему юбилею, 18 декабря 1966 года. Это была первое брежневское «золото» Героя Советского Союза. Потом добавили ещё три, и все, заметьте, 18 декабря (1976-го, 1978-го, последнее – за год до смерти). А в начале 1978 года вообще от восторга «сошли с катушек» и наградную планку генсека усилили орденом «Победа», самой высокой полководческой наградой. Это было чёрте что и алмазный бантик сбоку!

Закончилось всё, как и следовало ожидать. При Горбачёве орден «Победа» отобрали, многоярусного «Героя» осмеяли анекдотами, пародистами испинали. Видать, чтобы эпоху унизить, а самого Леонида Ильича – в первую очередь. Не знали мы тогда, неразумные, что «казачок засланный» старается не «за просто так». Поёт, как петух на станичном заборе, да всё с чужого голоса…

Даже канцлер ФРГ Гельмут Коль в воспоминаниях выражал удивление, описывая переговоры в Архызе о воссоединении Германии, во время которых на вопрос: «Сколько всё (то есть вывод советских войск и прочее, с этим связанное) будет стоить?» – генсек переглянулся с «верным нукером» Шеварднадзе и назвал сумму… смехотворную. За «три копейки», сукин сын, продал всё, над чем страна горбатилась во имя своего могущества и спокойствия. И побежали гвардейские полки быстрее, чем в сорок первом, бросая «нажитое» годами. Даже Коля удивила дешевизна, да и спешка тоже. А почему нет? Ведь это было откровенное предательство национальных интересов, за что и получил «Миша» свои «сребреники» в виде Нобелевской премии. Обидно… за Нобеля!

Бросали военные городки, полигоны, аэродромы, клубы, ремонтные базы, обжитые квартиры, разворовывая и за гроши отдавая то, что стоило миллиарды. Бежали, в прямом смысле слова, «во чисто поле». Я помню, как вертолётная часть, что прибыла на Кубань из Западной группы войск, первые месяцы зимовала прямо в боевых машинах…

А в сентябре 1974 года, во время визита Брежнева в Новороссийск по случаю вручения знаков отличия города-героя, я своими собственными ушами слышал, как с трибуны городского стадиона, где проходил митинг, первый секретарь Ставропольского крайкома, тогда мало кому известный Михаил Горбачёв, пронзительно кричал на всю Цемесскую бухту о выдающейся роли «дорогого Леонида Ильича в Великой Отечественной войне», ни разу не упомянув ни Сталина, ни Жукова, ни тем более уж Кагановича, да и вообще никого.

Разве можно было в ту пору поставить рядом с генеральным секретарём ещё кого-то другого? Это был парад какого-то языческого идолопоклонства. В заключение, сияя пятнистой лысиной, будущий «лучший немец» добавил, глядя в сторону растроганного до слёз Брежнева, что труженики Ставрополья в том году перевыполнили всё, что возможно и невозможно. Но особых успехов добились в производстве баранины и росте поголовья баранов. Только через десяток лет стало ясно (по крайней мере, мне!), каких «баранов» он имел в виду…

Настоящий адмирал

Однако вернёмся всё-таки в солнечный май 1965 года, когда новое поколение уже не знало ужасающих подробностей войны, и многое виделось в радужных ореолах радости, тем более что каждому фронтовику давали юбилейную медаль «Двадцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», а с ней – надежду, что, наконец, пришло время более предметно вспомнить о самом славном событии в истории нашей Родины и значении его в судьбах тех, кто, не жалея жизни, сражался за свободу и независимость Отечества. Медаль ту вручали не только участникам войны, но и всем, кто в то время носил военную форму. Даже воспитанникам суворовских и нахимовских училищ, подчёркивая связь времён и поколений, незыблемость героических традиций. Надо упомянуть, что в хрущёвские времена вся героика страны была, в сущности, сведена к достижениям в космосе, и к прошлому возврата практически было немного.

Считалось, что подведена итоговая черта, и всё наше лучшее устремлено вверх и в будущее. Не берусь судить, насколько это справедливо (думаю, здесь нет факта противопоставления, а есть чистый «Никиткин» волюнтаризм), но в ту пору публичное государственное признание ещё «стреляло» по цели, и люди не стеснялись своих наград, носили их с гордостью, особенно Золотые Звёзды Героев.

Это вызывало всеобщее уважение – от мала до велика. Сегодня (как бы это помягче выразиться) – не шибко «катит», и тому есть веская причина. Я, например, поздравление с награждением орденом Почёта и приказ об увольнении из системы ВГТРК получил в одном конверте. Такова, видать, цена нынешнему «почёту». Вот ежели бриллиантовый знак «Газпрома» в петлицу или, на худой конец, золотую карту Центробанка в карман – вот это реальная весомость! И не только духовная. Точнее, главным образом, не духовная, особенно если в переводе на условные единицы.

Из числа новых Героев того юбилейного года обществом, особенно в среде ветеранов, был отмечен Иван Степанович Исаков, адмирал флота Советского Союза (звание, приравненное к маршалу СССР), один из четырёх маршалов-армян, отдавших жизнь службе в Советской армии. Все как один – отважные люди и замечательные патриоты: маршал Советского Союза Иван Баграмян, главный маршал бронетанковых войск Амазасп Бабаджанян и маршал авиации Сергей Худяков (Арменак Ханферянц).

Дотошный читатель вправе спросить – если Исаков, то почему армянин? Дело в том, что по рождению он Ованес Исаакян, появившийся на свет 22 августа 1894 года в Аджикенде Карской области Российской империи (ныне территория Турции).

Его отец, Степан Исаакян, техник по строительству железных дорог, хорошо помнил, что такое турки для армян, и для спокойствия решил переделать фамилию на Исакова. Тем более что к этому времени женился на эстонке Иде Лауэр из Дерпта. В результате этакого армяно-эстонского «союза» и появился красивый мальчик Ванюша, который свободно говорил на армянском, грузинском, эстонском, русском, а потом – на английском и немецком языках, но всегда подчёркивал в анкетах, что он не армянин и не эстонец, а русский моряк.

Судьба Ивана Степановича Исакова воистину уникальна и удивительна. Сталин, который, как известно, вообще избегал превосходных оценок, однажды, со значением подняв указательный палец, весомо подчеркнул:

– Настоящий адмирал! Умница, хотя без ноги, но с головой.

Что касается значимости подобных сталинских определений, то мне сразу приходит на память телеинтервью с Николаем Константиновичем Байбаковым – легендарным, но к той поре уже бывшим председателем Госплана СССР.

– Сталин вызвал меня глубокой ночью, – рассказывал он, – и, не предлагая сесть, сразу сказал, что на Северном Кавказе складывается угрожающая обстановка, и не исключено, что немец со дня на день выйдет в районы кубанской нефтедобычи. «Вам надлежит вылететь в Краснодар, на месте определить ситуацию, а по её конкретике принять меры. Если положение действительно безвыходное, то необходимо немедленно уничтожить всю систему добычи и переработки нефти. Ну а если, как уверяют меня Будённый и Каганович, ещё есть возможность отстоять Кубань, мобилизуйте все силы, чтобы нефтедобычу сохранить, несмотря на систематические бомбёжки», – он отошёл к столу, надломил для трубки две папиросы, закурил и, не поворачиваясь ко мне, медленно произнёс: «Если вы, товарищ Байбаков, оставите врагу хоть одну скважину, мы вас расстреляем… Но если немец не войдёт на Кубань, а вы порушите хоть единую вышку, мы вас тоже будем вынуждены расстрелять». «Товарищ Сталин, вы не оставляете мне шанса», – только и молвил я, – продолжал Николай Константинович, которому тогда «стукнуло» всего 33 года, но он уже исполнял должность первого заместителя наркома нефтяной промышленности СССР, причём был одним из двух тогдашних замов. – Тогда не принято было их иметь десяток, – рассказывал Байбаков, – даже заместителей Верховного Главнокомандующего на всех этапах войны было всего два – Жуков да Василевский.

– Видимо, значение имело не число, а умение, – встрял я.

– Это уж точно! – подтвердил мой собеседник. – Сталин постучал пальцем себя по виску и сказал: «Вот тут ваш шанс, товарищ Байбаков. Идите! Мне доложил Поскрёбышев, что самолёт ждёт на Центральном аэродроме. Захватите с собой специалистов, кого считаете нужным…»

В тот день в рамках интервью на студии телевидения, а потом во время уютного ужина, состоявшегося благодаря щедрому гостеприимству гендиректора кубанского филиала «Роснефти» Дмитрия Георгиевича Антониади, на отраслевой базе отдыха, что приткнулась к берегу обмелевшего ныне Шапсугского водохранилища, мы много говорили об операции по уничтожению нефтедобычи на Кубани, о пережитом ликвидаторами во время ухода в горные леса под прицельным пулеметным огнём.

Вдруг Байбаков упомянул имя Исакова, подчеркнув, что на Северо-Кавказском направлении собралось в ту пору много военачальников, в том числе и морских. Исаков туда прибыл в качестве заместителя Командующего и члена Военного Совета фронта.

– Человек был отчаянный, нередко лично бывал на передовой. Даром что в недавнем прошлом – профессор Военно-морской академии, – не переставал удивляться Байбаков. – Причём сначала казалось, что человек он учёный, аудиторный, кабинетный. Впоследствии мы, госплановцы, не раз обращались к его трудам, особенно когда занимались подготовкой документов о послевоенном развитии военно-морского флота. Когда я ознакомился с его работой «Беломорско-Балтийская водная магистраль», написанной ещё в тридцатые годы, был искренне удивлён той аргументированной убедительностью, с которой он показал значение нового водного пути для манёвра силами флота между театрами военных действий. Более того, выкладки были подтверждены практической переброской боевых кораблей под его командованием с Балтийского на Баренцево море, что послужило основой для создания вначале флотилии, а потом и Северного флота, самого боеспособного в годы войны. Тут, на Кубани, с Исаковым произошла большая трагедия, – Николай Константинович протянул руку в сторону синеющих на горизонте предгорий. – На пути в Туапсе из района Апшеронска, где удалось остановить противника, на Гойтхском перевале адмирал попал под бомбёжку и был тяжело ранен. Чуть не погиб! Его оперировали в палатке медсанбата, ногу пришлось ампутировать по бедро…

Позже я узнал, что ранен был не только Исаков. Под удар того пикировщика попал штабной транспортёр, где находились командующий фронтом генерал Тюленев и представитель Ставки Каганович. Оба получили ранения, не столь тяжкие, как Исаков, но всё равно серьёзные, требующие госпитального лечения… Однако когда через много лет всех участников войны поголовно награждали орденами Отечественной войны, о Кагановиче даже не вспомнили, хотя по статусу ему, как фронтовику, получившему ранение, был положен орден первой степени.

Вот наше вечное проклятие – показательная неотвратимость за ослушание! Ведь Кагановича исключили из партии большевиков за то, что он в компании с другими членами Политбюро (так называемая антипартийная группа) воспротивился хрущёвскому волюнтаризму. Что это такое? Могу объяснить. Это «политика, не считающаяся с объективными законами исторического процесса, с реальными условиями и возможностями, определяемая субъективной волей и произвольными решениями осуществляющих её лиц».

Проще говоря – чё хочу, то и ворочу! За это через несколько лет, похитрее сплотившись, Хрущёва и погнали как раз те, кто в компании с ним обличал ту самую антипартийную группу во всех смертных грехах, а Кагановича – в первую очередь.

Честно говоря, я что-то и не припомню, чтобы наш очередной «вождь» так уж сильно считался с «объективными законами исторического процесса». Да и вообще с законами, рано или поздно сам превращаясь в единый и неделимый «закон» на все случаи жизни.

Но это к слову, чтобы показать нашу основную субъективную избирательность, когда одному – орден «Победа» ни за что и главная премия впридачу за литературное произведение, писанное кем-то иным, а другому – проклятия и забвение очевидного и заслуженного.

Я нисколько не обеляю Кагановича, он «гусь лапчатый» ещё тот. Как, впрочем, и все они. Но то, что именно Лазарь Моисеевич организовал и осуществил бесперебойные железнодорожные перевозки промышленности и населения в дни массовой эвакуации на восток, особенно в первые месяцы войны, – это факт очевидный, а в тех условиях – почти невероятный по масштабам и оперативности выполнения.

Как, впрочем, очевидно, что судьба адмирала Исакова – это уникальная по насыщенности жизнь отдельного человека, вписанная во все потрясения самого страшного века, не миновавшая ни единого крутого поворота.

А ведь поначалу ничто подобного не предвещало. Матери с малолетними детьми после ранней смерти отца пришлось уехать к брату Петру в Тифлис, где сын стал обращать на себя внимание не только внешностью (он был высок, строен), но и серьёзным отношением к учёбе, в которой более всего уделял внимание математике. Однако вскоре было подмечено, что красивому юноше совсем не чужд некий чувственный романтизм. Он любил в одиночестве бродить по пахнущим пряностями улочкам старого города, уходить к Сионскому собору, вслушиваться в загадочный рокот Куры, воды которой отдавали запахами серы. Иногда с томиком Бараташвили подолгу сиживал в аллеях ботанического сада, что окутывает кронами подножья Нарикалы, древней крепости, на стенах которой при живом юношеском воображении вполне можно было представить отблески вражеских факелов и штурмовые лестницы завоевателей.

Пойди дело так и дальше, быть бы Ване Исакову поэтом или философом, да помешал Пётр Лауэр. Брат матери бредил морем и тем же «заразил» племянника, в сердце которого избыток духовных смятений вполне вписывался в вещую пушкинскую строку:

О, сколько нам открытий чудных

Готовит просвещенья дух,

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, парадоксов друг…

В самый разгар Первой мировой войны подстёгнутый «сараевским выстрелом» Иван Исаков вдруг покидает знаменитую петербургскую «техноложку» (технологический институт, о котором мечтала мама) и переходит в гардемаринские классы, военно-морское училище младшего комсостава, навсегда связав жизнь с флотом. Выпускается мичманом по первому разряду как раз к развязке мировой войны, считая, что места ему в ней уже и не найдётся. Кто тогда, окромя большевиков, знал, что одна бойня вскоре перейдёт в другую, невиданную по жестокости Гражданскую, когда под влиянием химер брат пойдёт на брата? Боже мой, скольким юным, только отсчитывающим первые удары сердца казалось в ту пору совсем не то, что в конце концов случилось!

Весной семнадцатого года Иван на несколько суток приехал домой в отпуск, уже имея в кармане предписание прибыть в качестве корабельного ревизора на эсминец «Изяслав». Юный мичман вступал в свою первую офицерскую должность, несмотря на неистребимый романтизм, совсем не предполагая, что три десятка лет спустя станет одним из трёх высших флотоводцев могущественной морской державы.

Ида провожала на вокзале, сдержанно оросив материнской слезой отворот чёрной шинели. Сыну, высокому голубоглазому красавцу, поразительно шла морская форма: кокарда на фуражке, золотые погоны, кортик у бедра. Несмотря на всю растревоженность материнского сердца, она и в малой степени не чуяла, какие испытания ждут её драгоценного отпрыска в самое ближайшее время. Да и сам он не предполагал, хотя и понимал, что всё складывается непросто – эскадренный миноносец «Изяслав» зачислен в передовой ордер…

Есть на Балтике такое проклятое место – Моонзундский архипелаг, состоящий из четырёх крупных и свыше полутысячи мелких островов. Неосведомлённый человек, попавший сегодня в те места, тут же вступит со мной в спор: мол, более покойных и благословенных просторов трудно представить.

Тихая, пасторальная сельская жизнь погружена в тишину, напоенную морской свежестью, подчёркнута редкой цветовой гармонией бескрайних лугов, голубизной рыбных озёр и огромным небесным куполом с грудами кучевых облаков, подсвеченных неярким северным солнцем. Море подходит к порогам уютных домиков, где живут работящие люди, связанные с миром неторопливыми паромными переправами, на которых доставляют на материк плоды своего труда – лучшие по качеству продукты: рыбу, мясо, молоко, сыры, овощи. Всё свежее, здоровое, чисто вымытое, аккуратно уложенное.

Сегодня, однако, мало кто помнит, что умиротворённая морская даль скрывает в глубинах Моонзунда страшные нагромождения корабельного железа, оплетённые водорослями осколки грандиозных побоищ. Их было несколько, но одно из самых жестоких – летом 1915 года, когда германская эскадра пыталась прорваться в Рижский залив. Цель – подавить основные базы российского флота, для чего было стянуто возле горловины Ирбентского пролива (по нему битва и получила название) более сотни кораблей. Из них 10 линкоров, 12 крейсеров и москитная туча эсминцев, почти восемь десятков, проворных, как осы, скопом готовых нанести убийственный укус любому.

Русские корабли, среди которых был и «Изяслав», немедленно вступили в бой, который определить можно только как смертный. В ходе его огнём в упор были потоплены несколько самых наглых германских эсминцев. Однако их место тут же занимали другие.

Но когда крупнейший корабль, линкор «Мольтке», получил торпеду в правый борт, а вместе с тем – реальную опасность уйти на дно, немцы поняли, что стремление прорваться в залив им обойдётся слишком дорого. Они стали отводить силы, оставив в балтийских глубинах несколько судов, искалеченных минами и артиллерийским огнём защитников Моонзундского архипелага.

В этом дымном кошмаре и состоялось боевое крещение мичмана Исакова, который проявил себя столь блистательно, что когда пришла пора командам разбираться с царскими офицерами по законам пролетарской революции, матросская масса единогласно избрала его своим вожаком. Он стал одним из первых советских морских офицеров и к началу Великой Отечественной войны был уже адмиралом, занимая должность заместителя наркома, по сути – второго на флоте человека.

Сталин относился к нему с особым уровнем доверия. Ему нравились спокойные, взвешенные и немногословные доклады Исакова, которые, как правило, касались перспектив развития военного флота. Когда обсуждалась проблема строительства Беломорско-Балтийского канала, Исаков был одним из немногих, кто настаивал на ускоренном его завершении, представив в правительство записку, где обосновывал стратегическую необходимость этого водного пути. Он считал, что в случае необходимости можно будет оперативно перебросить часть балтийских сил в зону Северного Ледовитого океана, откуда открывался путь в любую часть света. Кроме того, писал о важности развития промышленного судостроения в приполярной зоне, подчёркивая, что, с одной стороны, это позволит под прикрытием отдалённости безопасно строить корабли любого тоннажа и назначения, с другой – создаст возможность освоения огромных северных пространств, опираясь на энергетическую базу, что сформируется вокруг верфей и потянет за собой всё остальное, прежде всего – развитие заполярных городов, которые дадут судостроению новые кадры корабелов и мореходов.

В сущности, так и произошло – сегодня именно на Дальнем Севере находится основная оборонная судостроительная база России, со стапелей которой сходят атомные субмарины, радикальное оружие, что заставляет оголтелых помнить о неотвратимом возмездии…

К лету 1942 года война из события перешла в будни, с пониманием, что так будет долго. Быстро испарилось ликование от разгрома германских войск под Москвой. Враг, преодолев иллюзии блицкрига, с весны следующего года навалился на Советский Союз с удесятерённой силой, декларируя на всех углах, что от этой страны надо оставлять только пустыню. Гитлер выделяет Восточный фронт из своей многолапой агрессии как главный, нацелив туда основные силы и ресурсы покорённой им Европы. Но как ни старался, война всё равно приобретала вязкий, затяжной характер, и в её котле свежие дивизии из рейха исчезали, как клёцки в раскалённом вареве…

19 июня 1942 года, за трое суток до годового отсчёта войны, Сталин принимает у себя высшее руководство военно-морского флота, адмиралов Кузнецова и Исакова.

Когда в 2008 году тиражом всего 350 экземпляров были опубликованы журналы записей лиц, лично принятых Сталиным, картина минувшего стала принимать вид документальной завершённости. Сразу стала понятна степень вранья, которым оперировали идейные «перевёртыши», утверждавшие, что в дни начала войны Сталин запил с горя, спрятался в дачном схроне, откуда чуть ли не силой его вытащил Жуков.

Нет-нет, я не оголтелый поклонник Сталина, я просто сторонник правдивой трактовки очевидности. А факты говорят, что 22 июня 1941 года рано утром, в 5 часов 45 минут, ровно через час после нападения Германии, в кремлёвский кабинет вождя вошли высшие персоны страны: председатель правительства В.М. Молотов, нарком внутренних дел Л.П. Берия, нарком обороны С.К. Тимошенко, начальник ГлавПУРа Л.З. Мехлис, начальник Генштаба Г.К. Жуков, члены совнаркома А.И. Микоян и Л.М. Каганович.

Начинается напряжённая работа, люди заходят – выходят. Читаешь лаконичные записи журнала – и видишь, как появляются другие, ответственные за разные отрасли руководители. В полдень кабинет покидает Молотов. Через полчаса возвращается и сообщает, что посол Германии, граф Шуленбург, вручил ему официальную ноту о начале войны.

Вскоре Молотов снова уходит, на этот раз надолго, и страна, затаив дыхание, слушает по радио выступление председателя Совета народных комиссаров, транслируемое из студии Центрального телеграфа (это в двух шагах от Кремля), о вероломном нападении фашистской Германии. Для миллионов советских людей жизнь разрублена на «до» и «после». Именно он, Вячеслав Михайлович Молотов, от имени Советского правительства объявил о начале Отечественной войны. Великой её сделают время и многонациональный советский народ…

На следующий день, уже в половине четвертого утра, в том же кабинете с участием различных персон, в частности, генералов А.Д. Жихарева, Н.Ф. Ватутина, руководителей народного хозяйства Н.А. Вознесенского, А.И. Шахурина, И.М. Зальцмана, снова начинается активная работа по всесторонней мобилизации страны на борьбу с врагом. И так практически каждый последующий день, по многу часов. Где тут растерянность, где дача, где схрон, запой? Язык бы поганый вырвать!

Исаков появился в кабинете Сталина на 363-й день войны. По всему фронту, от Полярного круга до Чёрного моря, идут тяжёлые и упорные бои. Накануне пришло страшное сообщение из Воронежа – двухмоторный «Хейнкель» угодил полутонной бомбой в скопление детей, собранных в городском парке, – только погибших триста! Сталин чернее тучи:

– Кто позволил собрать такое количество детей в одном месте? Почему ПВО ясным днём «проворонила» налёт немецкой авиации?

От сталинских «почему?» мороз по коже…

Разговор с моряками идёт о судьбе Севастополя. На столе утренняя сводка, из которой следует, что войска Манштейна вышли к Северной бухте, перерезан участок железной дороги в районе Волчанска. Положение крайне тревожное. Начальник оперативного управления Генштаба, генерал Павел Бодин, желая «подсластить пилюлю», доложил, что Генеральный штаб, подведя итоги года войны, свидетельствует об объективных успехах Красной армии – отборные германские войска в значительной степени уже перебиты.

– Если привести только людской ущерб, – говорит Бодин, – мы потеряли четыре с половиной миллиона человек против десяти миллионов немцев…

Безусловно, это крайне сомнительное сравнение. Присутствующие всё понимают, но молчат, хотя бы потому, что безмолвствует вождь. В том едином тягостном молчании крылась, скорее, надежда, чем сомнения, и это, как ни странно, примиряло всех: и военных, и штатских, вождя и его окружение. Сталин сознавал, что, несмотря на успокаивающие реляции Бодина, с потерей Крыма обстановка на левом фланге фронта, особенно на Северном Кавказе и на Черноморском побережье, резко обострится.

Продолжая, Бодин добавляет, что «немец» за год войны потерял на советско-германском фронте более 30 тысяч артиллерийских орудий, 24 тысяч танков, 20 тысяч самолётов, против наших, соответственно: 22 тысяч пушек, 5 тысяч танков и 9 тысяч самолётов. Воистину – святая ложь! Потери наши огромны, значительно больше германских, особенно в личном составе армии и боевой авиации, главным образом, в первые недели войны уничтоженной на земле.

Сталин тогда принял решение: для усиления организации противостояния проникновению врага на Кавказ направить туда генерал-лейтенанта Бодина и вице-адмирала Исакова. Первого – начальником штаба формируемого Закавказского фронта, второго – представителем Ставки под Новороссийск, наказав ему главное: с возможной потерей Севастополя сохранить во что бы то ни стало боеспособность Черноморского флота как основной ударной силы, спасти корабли и личный состав.

Через пять месяцев, точнее – 2 ноября 1942 года, Павел Иванович Бодин, не пожелав пасть на землю во время свирепой бомбёжки, погибнет под Владикавказом в ходе тяжёлых оборонительных боёв, когда танковые клинья Клейста будут таранить наши обескровленные стрелковые дивизии в районе северо-осетинских ущелий. Его тело завернут в бурку и отвезут в Тбилиси, где похоронят со всеми воинскими почестями. Бодин пополнит собой список павших советских генералов, количество коих к той поре, конечно же, превышало число убитых генералов противника. Их участь и наше возмездие были ещё впереди…

Там же, в Тбилиси, почти родном ему городе, в те дни умирал Исаков, раненый во время бомбёжки под Туапсе за две недели до гибели Бодина. Обездвиженный, без малых надежд на поправку, он находит силы и пишет лично Сталину:

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Если придётся умереть, прошу назвать моим именем один из эсминцев. Буду продолжать бить ненавистного врага!..»

В тот же вечер телеграф отстучал ответ:

«Товарищу Исакову. В случае кончины лучший корабль ВМФ будет носить ваше имя. Желаю поправиться. Ваш Сталин».

Вопреки очевидному, случилось невероятное – Исаков поднялся. Отныне он всегда будет прикован к костылям, короткий обрубок культи не позволит приладить протез. И так четверть века – единственный в мире безногий флотоводец.

А корабль его именем всё-таки будет назван, из новой серии больших противолодочных (БПК). Он вступил в строй 13 декабря 1970 года, через три года после смерти адмирала, и служил Родине до июня 1993 года, почти четверть века. С ним связаны многие доблести нашего флота, особенно во время боевых дежурств в Атлантике и Средиземном море. В апреле 1975 года БПК «Адмирал Исаков» участвовал в грандиозных морских учениях «Океан», проводившихся под командованием министра обороны СССР, маршала А.А. Гречко, лично знавшего Ивана Степановича по боям под Новороссийском.

За время дальних походов «Адмирал Исаков» прошёл 30 тысяч морских миль, но самое удивительное, почти мистическое, с ним произошло в конце биографии, когда он был уже разоружён, списан и продан на слом. Это было время, когда «гайдары» и «чубайсы» напропалую дербанили всё, что составляло мощь и державность государства. Отлично помню, как со всего Северо-Кавказского военного округа тащили в Кущёвскую, на танкоремонтный завод, сотни бронемашин, обречённых на утилизацию. Буквально завалили станичные подходы танковой сталью, которую небольшой заводик, давясь и захлёбываясь, «грыз» день и ночь. Спешили в угоду заокеанским «друзьям» оголить границы и рубежи.

Но первыми «под раздачу» попали всё-таки боевые корабли. Да какие! Летом 78-го года с закадычным приятелем Юрой Дмитриевым мы отдыхали под Севастополем во флотском пансионате, куда нас «по блату» пристроил Ланя, знакомый врач из Сочи. За каждым гостиничным номером был закреплён вёсельный ялик, на котором разрешалось выходить в море на рыбную ловлю.

Какая ловля, когда прямо перед нами проходили учения авианесущего крейсера «Киев»! Это было воистину зрелище богов! Над стальной, нереальных размеров махиной зависали истребители вертикального взлёта. В неправдоподобном режиме, словно опрокидывая закон всемирного тяготения, с опорой на огненную струю, они медленно начинали разгон, с грозным рёвом проносясь над нашими головами и растворяясь в ясном до звона черноморском небе.

Начальник пансионата, бывший морской лётчик, с которым по вечерам на оплетённой крымской «изабеллой» веранде мы пили ледяной рислинг, рассказывал, что «Киев» – это не корабль, а чудо, не имеющее аналогов.

– Ни в одной стране ничего подобного нет! А самолёты – и того краше! «Як-38» – единственный в мире корабельный штурмовик вертикального взлёта и посадки. Это державный парад могущества нашей технической мысли! – повторял отставной полковник в отношении корабля, и особенно – его самолётов. – У них такая тяговооружённость, что обеспечивает возможность взлёта любого характера – от обычного с разгоном до вертикального, со сказочной маневренностью в воздухе. «Тридцать восьмой» способен нанести прицельный удар с любой высоты, от 12 километров до нескольких метров, по сути, почти с воды. А таких «птичек» на борту – полсотни. Спасения от них нет! – подытожил ветеран, подымая тост за процветание морской авиации.

Через полтора десятка лет, в пору руководства ГТРК «Кубань», в моём председательском кабинете появляются двое моложавых мужчин, представляются отставными военными моряками. Говорят:

– С недавних пор живём на Кубани, смотрим ваши программы. Они нравятся нам смелостью, гражданской позицией, и именно вам хотим передать кассету, которую сняли сами. За качество не ручаемся, но суть происходящего ясна…

– Народ должен знать, что произошло с его флотом! – добавил при прощании бывший штурман авианосца «Киев», того самого, что выпускал на наших с Юркой глазах в героическое севастопольское небо всесокрушающие машины, созданные великим Александром Яковлевым, слава Богу, не дожившим до подлого умерщвления своих «птенцов»…

Кассета снята в одной из узких и мрачных камчатских бухт, в глубину которых, подальше от людского глаза, загнали собратьев – «Киев» и «Керчь», два сильнейших в мире авианесущих крейсера. С них содрано уже всё, что можно содрать, а многое просто на глазах подрывается. Вот прямо в кадре на куски разлетается командирская рубка, летят в тартарары пульты управления полётами, ещё какие-то сложные приборы, системы, экраны, ракетные установки, оружие, в которые страна вкладывала ум, сердце и трагическую память о своей неготовности к прошлой войне.

Наконец, вижу, как двух исполинов, полуразбитых, со срезанными мачтами, словно боевых слонов с вырванными бивнями, волокут добивать на заморскую «скотобойню»… Проданные за гроши индийским купцам авианосцы тянут сквозь залив на стальных тросах вдоль мрачных сопок. Боевые корабли – беспомощные, жалкие до горьких слёз, которые и удержать не могут экипажи, силой преступных приказов согнанные на берег…

Однажды наступила очередь и «Адмирала Исакова». Как принято, его тоже предварительно растерзали, а потом на аркане поволокли через параллели и меридианы в далёкую страну, чтобы расплавить «на иголки» в чужеземных мартенах. Но на то он и «Исаков», чтобы сопротивляться злому року до последнего. Где-то посреди бушующего океана взбунтовался, оборвал путы и необъяснимо быстро исчез в пучине, камнем упав в одну из океанских впадин.

Говорят, сталемагнат из списка «Форбс» волосья рвал в смоляной бороде, вытирая сопли эксклюзивной чалмой. Ещё бы, как корова языком слизала миллионы баксов. Есть от какого горя слёзы лить! И это только стоимость разрушенного металла.

Мы тогда много чего нужного и дорогого превратили в железный лом. А вот «Адмирал Исаков» предпочёл гибель позору, можно сказать, единственный из всех «пленённых»…

После ранения Иван Степанович на фронт не вернулся, но из флота не ушёл. Сталин оценил мученический подвиг, и несмотря на стопроцентную инвалидность, к удивлению многих, подписав приказ, в кадрах армии оставил. Отвечая на недоумение, тогда и подчеркнул:

– Без ноги, но зато с головой!

Ему это виделось как обстоятельство крайне важное и необходимое для послевоенного развития военно-морских сил. Исаков, в отличие от большинства строевиков, подчас храбрых и исполнительных, но закостеневших в уставных догмах, являлся не просто многоопытным практиком, но и талантливым теоретиком, знатоком применения флота в современных войнах. Флота, способного покинуть замкнутость внутренних морей и, вопреки привычному, выйти на просторы Мирового океана.

Он долечивается в Сочи, но не на госпитальной койке, а в служебном кабинете, который ему определили при армейском санатории имени Фабрициуса, где до глубоких сумерек горит лампа – адмирал трудится над рукописями научных монографий, в частности, об участии флота в Великой Отечественной войне. Более того, утверждается в научной сфере – становится членом-корреспондентом Академии наук СССР. При выборах достойного этого звания, собрание академиков, в отличие от случаев, когда в их сообщество стремились прорваться люди из малонаучных кругов (партийные чиновники и иже с ними), проголосовали за Исакова единогласно, а главное – единодушно.

И было за что! Иван Степанович успешно руководил работами по созданию «Морского атласа», без которого сегодня не обходится ни один мореход, за что получил Сталинскую премию первой степени. Казалось бы, приоритеты определились – его исследования по военно-морскому оперативному искусству и прогнозированию будущего флота признаются как крупный вклад в советскую военную доктрину. Особенно по части создания надёжного оборонительного щита и влияния сильного океанского флота на мировые процессы, прежде всего, политические.

Было признано, что разработки Исакова в этой области следует рассматривать как стратегически важное прогнозирование, крайне необходимое для обороны страны. Никто и не сомневался, что так пойдёт и дальше – научная среда, симпозиумы, конференции, дискуссии, где «седина в бороду» только подчёркивает уважительность общества к «бессмертным» (так во Франции именуют членов Академии наук). Но как часто бывает в нашей непредсказуемой действительности, так только предполагалось.

Сталин, чтобы снять сомнения о будущем Исакова, за год до окончания войны последовательно награждает его двумя орденами Ушакова I степени и присваивает высшее в ту пору звание адмирала флота. Это когда на погонах одна, но самая большая звезда. Более того, по завершении боевых действий назначает начальником Главного штаба ВМФ, а затем и заместителем Главнокомандующего военно-морским флотом страны.

В ту пору должность главкома исполнял Николай Герасимович Кузнецов, личность почти легендарная, но, в отличие от Исакова, испытавшая на себе всю силу давления – сперва Сталина, а потом (ещё в большей степени) Хрущёва. Говорят, в обоих случаях не без участия Георгия Константиновича Жукова, который почему-то Кузнецова недолюбливал, а к флоту, по общему мнению, относился (как бы это помягче сказать) не очень справедливо…

Это особенно важно подчеркнуть, поскольку через пару лет после смерти «вождя народов» Никита Сергеевич, словно в укор сталинским маршалам, вводит новое звание – адмирал флота Советского Союза. Это когда на погонах рядом с самой большой звездой стал размещаться рельефный Государственный герб, а на шее избранника – бриллиантовая звезда.

В тот же день это звание присвоено Николаю Кузнецову, главнокомандующему ВМФ, и… находящемуся в отставке Ивану Исакову. Не скрою, сие действие вызвало в военно-морской среде некое недоумение – как ни крути, но всё же инвалид, да и в возрасте. К тому времени Исакову уже перевалило хорошо за шестьдесят…

Но через год события раскрутились так, что Кузнецов вообще был разжалован (причём во второй раз), понижен до вице-адмирала и изгнан из армии с убийственной формулировкой: «Без права дальнейшей работы на флоте». Это произошло в феврале 1956 года и было обусловлено трагической гибелью в севастопольской бухте крупнейшего советского линкора «Новороссийск».

Интересующихся этой историей я отсылаю к своей книге «Стрельба на поражение», где описал её достаточно подробно, уже тогда утверждая, что гибель «Новороссийска» (бывшего «Юлия Цезаря», флагмана итальянского флота, заполучённого нами после войны как трофей) – дело рук подводных диверсантов известного такими проделками князя Валерио Боргези, ещё при капитуляции Италии поклявшегося на распятии, что «Чезаре» никогда не будет плавать под чужим флагом (недавно это подтвердил последний из живых участников операции).

Разъярённый Хрущёв обвинил тогда командование ВМФ во всех смертных грехах. Ещё бы! Исполинский корабль перевернулся рядом с причальной стенкой, погубив более шестисот моряков, главным образом – молодых матросов, только-только призванных на службу. Действия командиров действительно были бестолковы, особенно командующего Черноморским флотом вице-адмирала Пархоменко. Но при чём тут Кузнецов, который в то время вообще находился в отпуске по болезни?

Тем не менее, Николай Герасимович, по общему мнению, выдающийся флотоводец и вполне приличный человек, в расцвете сил и лет со скандалом на уровне Политбюро отправлен в отставку, и звание его высокое ему вернули лишь при Горбачёве, когда он уже давно покоился на Новодевичьем кладбище.

Это вообще у нас на уровне национальных развлечений – сначала показательно испинать, а потом, через долгое время (чаще – чтобы досадить тем, кто пинал), возвеличить до названия улиц и монументов на столичных площадях. Так произошло и с Кузнецовым. Сегодня самый мощный российский корабль, тяжёлый авианесущий крейсер, на котором только одного экипажа две тыщи человек, носит название «Адмирал флота Советского Союза Кузнецов».

Моряки нескольких поколений старались вернуть Николаю Герасимовичу честное имя, да всё безуспешно. Брежнев сопротивлялся. Говорят, в большей степени под влиянием своего давнего приятеля, главнокомандующего ВМФ Сергея Горшкова, третьего (и последнего) адмирала флота Советского Союза, который почему-то и слышать не хотел обо всей этой истории. Может быть, чем-то его когда-то обидел бывший начальник? В России это чувство лелеют, как правило, до конца жизни, что и произошло с Горшковым. Только после его кончины дело чуть-чуть сдвинулось, особенно когда ходатайство заслуженных моряков поддержал маршал Советского Союза С.Ф. Ахромеев – он переговорил с Горбачёвым. Толку, правда, было немного. Тот по обыкновению включил свою «шарманку» и пустился в рассуждения о смысле жизни вообще. Тогдашний главком ВМФ СССР В.Н. Чернавин (кстати, усилиями того же «Горби» – последний), улучив момент, обозначил проблему ближайшему «наперснику» генсека, Анатолию Лукьянову.

Этот с неподдельным интересом выслушал. Он, кстати, не только большущий партийный чиновник (секретарь ЦК КПСС), но и поэт. Чтобы не вызывать в обществе оторопь, выступал под псевдонимом Осенев, иногда Днепров. Правда, Днепрова потом пришлось отставить, поскольку узнал, что под этим именем пытается «войти» в кинематограф первый заместитель председателя КГБ Семён Цвигун, автор сценариев художественных фильмов о войне, где главную роль играет кумир всех советских зрителей Вячеслав Тихонов, причём самого Цвигуна – под именем майора Млынского.

Горбачёв и Лукьянов – почти друзья, вместе учились в МГУ, на юридическом факультете. Иногда (даже на людях) он звал его Миня, тот его – Толик, что, впрочем, не помешало в августе 1991 года упрятать «Толика» в «Лефортово» за якобы причастность к изоляции «Мини» в крымском Форосе. На нарах «Толик» «парился» почти полтора года, обвинённый в «измене Родине, заговоре с целью захвата власти, превышении властных полномочий» и прочей чертовщине, к которой, по правде говоря, практически не имел отношения, хотя бы в силу мягкого и нерешительного характера. Как говорится, всякий может обидеть поэта! Вот и обидели…

Бывший друг «топтал» Лукьянова с такой силой, что даже Руслан Хасбулатов, главный сотоварищ Ельцина по разрушению СССР, пытался его подзащитить. Самое смешное (то есть совсем самое), что когда выпустили Лукьянова, то почти сразу на те же нары усадили… Хасбулатова, и тоже «за измену Родине». Сделал это уже Ельцин, добавив к традиционным обвинениям ещё и «организацию вооружённого бунта».

Что утешает – в нашей стране всегда есть возможность умереть от хохота. Правда, горького! Этим и спасаемся…

Но то было потом, а пока, удачно «словив» Лукьянова в кремлёвском коридоре, Владимир Николаевич Чернавин убеждает его в необходимости вернуться к «проблеме Кузнецова». Анатолий Иванович обещает, но говорит, как и принято в партийной среде, округло:

– Сказать ничего не могу. Позанимаюсь и дам знать…

Через месяц, когда Чернавин решил, что дело в очередной раз «швах», Лукьянов позвонил:

– Владимир Николаевич! Помните, мы с вами говорили о Кузнецове?

– Конечно, помню!

– Так вот, по этому вопросу я расцениваю ситуацию как небезнадёжную.

– Что же нам делать? – оживился адмирал. – Ждать или предпринять что-то?

– Я не ручаюсь, что получится, – остановил его сверхосторожный Лукьянов, – но думаю, что можно повторить заход с новыми предложениями.

– Тогда мы этим займёмся?

– Хорошо…

Однако и после этого «хорошо» суеты было ещё «выше крыши»: продолжительные хождения по высоким инстанциям, обсуждения на уровне коллегии Министерства обороны, снова переговоры с Лукьяновым, тот, в свою очередь, опять встречался с Горбачёвым, пока, наконец, Михаил Сергеевич не согласился подписать Указ об очередном присвоении (на этот раз покойному Кузнецову) звания адмирала флота Советского Союза. Произошло это как раз накануне развала СССР и изгнания из Кремля уже самого генсека, упразднения компартии и начала нового вселенского светопреставления.

Как видите, тоже очень смешно получилось, если ещё учесть, что Николая Герасимовича Кузнецова в первый раз разжаловали после войны, которую он, по общему мнению, закончил блестяще, став Героем Советского Союза. Был любим моряками и уважаем руководящими деятелями союзных государств антигитлеровской коалиции, особенно «владычицы морей» – Англии. Черчилль восхищался им, когда на Ялтинской и Потсдамской конференциях, где обсуждались вопросы войны и мира, общался с советником Сталина, высоким, подтянутым, элегантным моряком, прекрасно говорящим по-английски, а главное – в совершенстве владеющим флотскими делами.

А вот на Сталина после Победы накатила новая волна подозрительности, усиленная тем, что с фронта уже возвращались люди, уверенные в своей силе и правоте. Ему постоянно что-то казалось, особенно когда в кабинет входили не те довоенные, забитые страхом истуканы, а увешанные боевыми наградами, известные всему миру ратными заслугами герои, показавшие силу и отвагу на полях сражений.

Вождь использует любую возможность, чтобы показать, «кто в доме хозяин». Вот уже сидит в лубянском подвале главный маршал авиации А. Новиков, а в Суханской темнице, что в Подмосковье, выбивают показания из маршала авиации С. Худякова. Агенты Абакумова и Берии вьют хороводы вокруг людей из близкого окружения Жукова. Из «чуланов» снова извлекается «железная метла», та, что ещё до войны прошлась по советскому генералитету. Вновь наступает воистину страшное время. Мне даже кажется, что звёзды, что на погоны, что на грудь, чаще давали, чтобы потом их публично и с назиданием сорвать, лишний раз показав, что ценится только одно – «собачья преданность», и более ничего.

По одному звериному прищуру «хозяина» люди кидались на тех, с кем ещё вчера дружили, катались на лыжах по дачным пригоркам, собирали грибы, пили водку, гуляли по случаю дней рождения и пели, обнявшись, «Тонкую рябину», самую душевную послевоенную песню. Поводы искали с исступлённым рвением, особенно когда «побили горшки» с бывшими союзниками и перевели тех в разряд «главных злодеев». Сталин по-прежнему не мог жить без образа врага, завещая, кстати, это чувство и другим поколениям советских руководителей. Самые опасные враги, считал он, всегда клубятся возле «главного тела», то есть его.

В широкий обиход стало входить новое понятие – космополитизм. Как оказалось, это страшное слово означало идолопоклонство перед любым иноземным. Однажды на страницах «Правды» появилась статья, утверждавшая, что профессора Клюев и Роскина, открывшие радикальный способ лечения рака, передали за границу этот «важный государственный секрет».

Честно говоря, никакого секрета не было, как, впрочем, и самого способа, но шум поднялся вселенский. Даже вездесущий Константин Симонов тут же откликнулся пьесой «Чужая тень», что прошла по многим московским и провинциальным театрам. Преклонение перед иностранным, особенно западным, рассматривалось как осознанное предательство интересов коммунистической партии и советского государства.

Но одно дело – подмостки сцены, а совсем другое – подвалы жизни. Космополитов искали всюду, причём с помощью добровольных «активистов». А их у нас всегда полным-полно. Только скажи, и «сигналы» в инстанции пойдут валом.

Однажды в текущей почте ЦК выловили письмо морского офицера Алферова, адресованное лично Сталину. Он сообщал, что руководители ВМФ ознакомили англичан с тайнами изобретённой им парашютной торпеды, а заодно и передали карты морских подходов к советским портам. Глупость была очевидна – торпеда никогда не была секретной, поскольку самодельна и малоэффективна, а лоцманскими картами снабжали корабли союзников, что после войны с грузовыми рейсами посещали нашу страну. Но несмотря на очевидное, делу был дан ход…

Сталин по этому поводу учредил «Суд чести», который возглавил стареющий маршал Л.А. Говоров. Перед ним предстали четыре основных «виновника»: адмиралы Н.Г. Кузнецов, В.А. Алафузов, М.П. Степанов и Л.М. Галлер, высшие руководители советского военно-морского флота.

– Вопреки явным фактам политработник Кулаков произнёс грозную обвинительную речь, – вспоминает Кузнецов, – доказывая, что нет кары, которой бы мы не заслужили…

Но этим судилищем дело только начиналось. Перепуганный Говоров (он знал, что Сталину известно о его службе у Колчака) вынес вердикт – всех четверых передать для дальнейшего рассмотрения дела в военную коллегию Верховного суда СССР. Это уже без всяких игр «в честь и достоинство». Реально очень опасно.

За мрачно знаменитым председателем суда Ульрихом, невысоким румяным толстячком со слащавой улыбкой на лице, «подкрашенном» аккуратно подстриженными усиками, ещё со времён Тухачевского тянулась «слава» душегуба. Даже много лет спустя Кузнецов сторонился ходить Никольской улицей, где в старинном доме с зарешеченными окнами с товарищами по несчастью ожидал приговора.

Объявили его глубокой ночью. Такова была практика – ночью человек легче ломается, становится податливым, беспомощным, незащищённым, жалким, с обречённостью висельника впадая в прострацию. Так было и в этот раз, но, слава Богу, жизнь им сохранили. Алафузову и Степанову дали по десять лет, а Галлеру, легендарному Галлеру, ещё на «заре революции» решительно подавившему огнём главного калибра своего крейсера мятежный форт Красная Горка кронштадтской крепости и тем самым спасшему власть большевиков, – всего четыре. Кузнецова Сталин пожалел – его только разжаловали до контр-адмирала (то есть до одной малой звёздочки на погонах) и отправили служить на Камчатку. Это расценивалось как огромная удача!

В российских вооружённых силах, начиная от Петра, нет такого второго военачальника, который дважды был контрадмиралом, трижды вице-адмиралом, дважды адмиралом и столько же адмиралом флота Советского Союза. Последний раз, как вы уже знаете, посмертно. Пока это единственный случай, когда в воинском звании повышают покойника…

Не лишённое коварства поведение вождя в какой-то степени подтолкнуло к тому, что между Кузнецовым и Исаковым «пробежала кошка». Долгое время они служили рядом, душевно ладили, но житейские потрясения, что сопровождали судьбу Кузнецова, пройти бесследно, конечно, не могли. Щепетильный, особенно в человеческих и служебных отношениях, Николай Герасимович ни разу не пытался переложить предъявленные ему обвинения на кого-то другого. Так было и во время суда на Никольской, даже когда Ульрих приоткрыл ему лазейку, чтобы снизить наказание, а то и вообще его избежать.

– Вы не давали письменного разрешения на передачу торпеды? – спросил он, хорошо ведая, что такого документа действительно не было.

Кузнецов даже не знал, что чертежи собрались показать англичанам, дело ведь рутинное, даже без грифа. Так, забавы инициативного самоучки… Но гордый адмирал, вскинув голову, твёрдо ответил:

– Если письменное разрешение дал начальник штаба, значит, имелось моё устное согласие. Таков был порядок в наркомате…

После смерти Сталина их всех реабилитировали, но Льву Михайловичу Галлеру это уже не помогло. Старейший российский адмирал, царский капитан первого ранга, ещё за службу в императорском флоте имевший Станислава II степени с мечами, один из создателей советского флота, скончался в Казани в тюремной «психушке».

И в страшном сне мудрый вождь не мог предвидеть, сколь жестоко откликнется Казань и на его личную драму. Именно там, в крохотной квартире на 5-м этаже панельного дома, доживёт свой век всеми брошенный, спившийся, отвергнутый хрущёвской властью его сын Василий, разжалованный, лишённый пенсии и даже фронтовых наград.

Кузнецова, отправленного служить на Тихий океан, через год непредсказуемый вождь вдруг, как ни в чём не бывало, возвращает в столицу и снова поручает пост военно-морского министра. Судимость, правда, не снимает и звание повышает лишь на одну маленькую звёздочку, до вице-адмирала – «шоб жизнь мёдом не казалась»…

Масло в «разгорающийся огонь» подливает Вера Николаевна, супруга Кузнецова. С некоторых пор она недолюбливает Исакова, считая, что тот мог, но не защитил боевого товарища. Это не так. Был случай, когда Иван Степанович, чуя серьёзную грозу, пытался её предотвратить.

В 1946 году в Чите внезапно арестован командующий 12-й воздушной армии, маршал авиации Худяков. Для общества суть обвинения скрывалась, но некоторые слухи просочились. Якобы что-то было связано с Крымской конференцией «Большой тройки», состоявшейся в феврале 1945 года, где Худяков вместе с Кузнецовым присутствовали в качестве военных советников. В книге «Страна отношений» я довольно подробно говорил об этой трагической истории, но кое-что повторю.

После Ялтинской конференции, где определились многие «скрепы» послевоенного мира, сын Рузвельта, Элиот, прислал Сталину в подарок альбомы цветных (в ту пору очень редких для нас) фотографий, где были запечатлены в разных эпизодах «три богатыря»: Сталин, Рузвельт и Черчилль. Листая альбом, вождь обратил внимание, что на некоторых снимках за его спиной, сияя улыбкой, стоит невысокий военный. На одном из снимков – даже положив руки на спинку сталинского кресла…

– Кто это? – хмуро спросил вождь.

– Это маршал Худяков, – ответил генерал Власик, начальник охраны.

– А у нас что, протокол уже не соблюдается? – Сталин небрежно откинул альбом подальше от себя. Этот жест подвигнул ко многому…

Худякова в тайной Сухановской тюрьме допрашивал лично главный бериевский костолом Богдан Кобулов, восьмипудовый зверюга. Он и вышиб вместе с зубами маршала, что он – вовсе не Худяков, русский из Вольска, родом из семьи паровозного машиниста (так записано в анкетах), а сын армянского чувячника из Шушинского уезда Арменак Ханферянц. Этой тайны было достаточно, чтобы расстрелять маршала, доблестно сражавшегося ещё с Гражданской на стороне красных под именем Сергея Худякова, якобы приняв имя командира, павшего в бою…

О том, что в деле неким образом фигурируют фотографии с Ялтинской конференции, Исаков узнал случайно и посчитал долгом предупредить жену командующего, поскольку сам Кузнецов уже сидел на скамье в качестве подсудимого. Он позвонил Вере Николаевне, которую хорошо знал, и коротко, не вдаваясь в подробности и причинность, спросил:

– Вы мне доверяете?

– Конечно, Иван Степанович… Конечно! – взволнованно и торопливо повторила она. – Я вам верила и верю!

– Так вот, у вас есть фотографии с Крымской и Потсдамской конференций?.. Сожгите! Ничего не спрашивайте, а просто немедленно уничтожьте. До свидания!..

Вера Николаевна засуетилась, собрала все имеющиеся в доме альбомы, отобрала те, о которых говорил Исаков, по ходу, естественно, их рассматривала. Рассматривала и горевала. Ей, конечно, было жаль уничтожать снимки, где муж выглядит столь блистательно, в парадном мундире, на фоне крымских весенних пейзажей, среди людей, решавших актуальные мировые проблемы. Тем более что Николай Герасимович всегда не без гордости утверждал, что судьба подарила ему счастье участвовать в процессах послевоенного мироустройства, и в частности – создании Организации Объединённых Наций.

В конце концов, посетовав на превратности судьбы и даже всплакнув, Вера Николаевна фотографии не сожгла, а спрятала. Бедная и наивная женщина – если бы костоломы Абакумова стали что-то искать, достаточно было вложить хрупкие пальчики в дверной проём… Но до этого дело не дошло. Судя по всему, Исаков просто не знал в подробностях, почему в деле Худякова фигурировали снимки с Ялтинской конференции. Слышал что-то, но толком не знал… И слава Богу!

Но отпечаток на отношениях, точнее, осадок остался. Когда всё пронесло, и никто не явился с обыском, а тем более – не использовал ялтинские фотоальбомы против её мужа, Вера Николаевна решила предупреждение Исакова протрактовать как некие закулисные происки, осознанно вносящие разлад в их семью. А дальше всё пошло-поехало с учётом этих и других подобных предположений, на которые часто горазды любящие жёны, ищущие истоки невзгод совсем не там, где они возникают.

Вера Николаевна решила, что Исаков воспользовался моментом, чтобы ещё больше досадить мужу в роковой период его жизни. Почему? Ответить толком не могла, но мысль лелеяла и повторила потом не раз, рассказав даже адмиралу Чернавину в подробностях и лицах историю с фотографиями. Ситуацию усугубило и то, что мало предсказуемый Хрущёв вдруг принял решение вернуть Исакова на военную службу и тут же назначил его на должность начальника Главного штаба, а затем и заместителя командующего ВМФ.

Вот такая метаморфоза! Она, безусловно, наложила отпечаток на личные отношения двух выдающихся флотоводцев. Будучи людьми высокоинтеллигентными, к тому же связанными долгими годами совместной службы, они, конечно, не позволяли в отношении друг друга худого слова, но и хороших определений сторонились.

Николай Герасимович остаток жизни посвятил литературному труду, написав обширные тома о становлении и заслугах советского военного флота, подробно коснувшись сотни имён, но если на страницу попадал Исаков, то всегда как-то мимоходом, даже без малого упоминания о тяжелейшем ранении. Видимо, неизбывная обида всё-таки водила пером. В чём же она? Я думаю, в несправедливом отношении к нему сначала Сталина, а потом и Хрущёва.

В отличие от Исакова, Николай Герасимович никогда не был царским офицером, более того, происхождением из той самой лапотной среды, что ценилась тогда превыше всего, но сердце вождя он этим так и не растопил. Может быть, виновато его упрямство, когда речь заходила о проблемах флота, которые он постоянно обострял, невзирая на лица. Однажды Сталин даже бросил вроде шутливо:

– Почему, Кузнецов, ты всё время ругаешься со мной? Ведь органы уже давно просят у меня разрешения тобой заняться…

Присутствовавший Берия тут же блеснул исподлобья зловещим пенсне, которого все так боялись, а Кузнецов – вроде не очень…

В отставке Николай Герасимович писал много и довольно подробно, хотя как разжалованный отставник лишён был доступа к архивам, первоисточникам. В основном, писал по памяти, которая у него оказалась на уровне литературного дара самой высокой пробы. Однажды Симонов, заехав на дачный «огонёк», предложил:

– Николай Герасимович, почему вы в Союз писателей не вступаете? Подавайте заявление. У вас такие замечательные книги, столько хороших статей – мы вас примем…

В ответ Кузнецов только рассмеялся:

– Ну какой я писатель? Как вообще могу претендовать на это место?.. Надеюсь, вы шутите… Я пишу не романы, а документ о прожитом и пережитом, а это может каждый, кто захочет…

А вот Исаков воспользовался советом одного из владетельных «князей» советской литературы, коим был Симонов, и вступил в Союз писателей, где слыл литератором с хорошим художественным вкусом, чем немало гордился, считая своим долгом даже давать советы другим, в частности, тому же Кузнецову.

Адмирал Чернавин после очередного общения с супругой опального адмирала вспоминал:

«Его писательская работа вызывала настороженность у военных, особенно у моряков. Почему? Может быть, кто-то считал, что Николай Герасимович действительно скажет излишне много из того, что знал? Были и такие, кто не хотел этого… Вера Николаевна рассказывала мне такой эпизод, – вспоминает Чернавин. – Сразу после издания первой книги под названием “Накануне” к ним на дачу приехал Исаков. Был нездоров, но, тем не менее, приехал. При этом выглядел встревоженным и сразу, с порога, начал говорить о книге:

– Ты знаешь, Николай, у тебя неплохо получается. Но я вижу и недостатки. Надо, конечно, поправить.

Николай Герасимович промолчал.

– Ты не торопись писать о войне, – продолжил Исаков. – Отрабатывай каждую фразу, вникай в суть. У тебя хороший стиль, особенно слог неплохой…

И тут вмешалась Вера Николаевна:

– Иван Степанович, почему Николаю Герасимовичу не надо писать? Мы, наоборот, просим: пиши, пожалуйста, обо всём, о чём тебе хотелось бы поведать людям…

– Нет, так чохом нельзя. Вы не понимаете… – раздражённо возразил Исаков. Потом вдруг обратился к Вере Николаевне: – А вы сожгли тогда фотографии, как мы договаривались?

– Нет, Иван Степанович…

Тут Николай Герасимович нарушил молчание:

– Очень хорошо, что этого не сделала. У меня мало документов, а с помощью фотографий многое восстанавливается по памяти, что я и делаю…»

В отличие от предположений Веры Николаевны, причина крылась в чём-то другом. Точнее, в других, кого мемуары бывшего главкома не устраивали, а значит, и раздражали. Может быть, потому что не советовался, не испрашивал разрешений на оценки минувших событий, да и события, а главное – персоналии трактовал, как считал нужным. Особенно в период, что вошёл в историю как время массовых репрессий, а Кузнецов считал его этапом большой трусости и всеобщего страха.

«Помню, – пишет в своей книге, – я был в кабинете Сталина, когда он вдруг сказал:

– Штерн[1] оказался подлецом…

Все, конечно, сразу поняли, что это значит – арестован. Там, в сталинском кабинете, находились люди, которые Штерна отлично знали, дружили с ним. Трудно допустить, что они поверили в его виновность. Но никто не показал и тени сомнения. Такова была обстановка. Про себя, пожалуй, подумали: “Сегодня его, а завтра, быть может, меня”. Но открыто этого сказать было нельзя. Помню, как вслух и громко сидящий со мной Н.А. Вознесенский (председатель Госплана СССР. – В.Р.) бросил по адресу Штерна лишь одно слово: “Сволочь!” Не раз я вспоминал потом этот эпизод, когда Николая Алексеевича Вознесенского постигла та же участь, что и Штерна…»

Их обоих расстреляли: сорокалетнего генерал-полковника Григория Штерна – 28 октября 1941 года в Куйбышеве, поскольку Москва была уже на осадном положении, а заместителя председателя Совета Министров СССР Николая Вознесенского, сорокашестилетнего действительного члена Академии наук СССР, одного из советских экономистов мирового уровня, – уже после войны, 1 октября 1950 года, в ленинградских «Крестах», через пятнадцать минут после приговора. Даже папиросу не дали докурить…

Так вот, этим другим, которого воспоминания отставного главкома ВМФ немало раздражали, как раз и был третий (и последний) адмирал флота Советского Союза Сергей Георгиевич Горшков. Он-то более всех возражал против восстановления доброго имени Николая Герасимовича Кузнецова…

Последний адмирал Страны Советов

Одним из основных событий юбилейного 1965 года стало учреждение ещё одного высшего государственного звания – «город-герой». Указом Президиума Верховного Совета СССР накануне юбилея его были удостоены Москва, Ленинград, Одесса, Севастополь, Волгоград, Киев, а Брестская крепость получила звание «крепость-герой». Это произошло 8 мая, то есть на следующий день после присвоения индивидуальных героических званий: рядовым участникам войны – всем посмертно, полководцам – исключительно здравствующим. Более того, занимавшим на тот момент высокие государственные посты.

Особенно заметную должность занимал «свежий» Герой Советского Союза, адмирал флота Сергей Горшков, главнокомандующий ВМФ СССР и заместитель министра обороны. Этот очень примечательный человек в истории российского флота установил, по крайней мере, два абсолютных рекорда. Он исполнял высшую «судовую роль» почти 30 лет и был награждён немыслимым количеством орденов и медалей. Только иностранных почётных знаков у него имелось около шестидесяти.

Как пойдут корабли с визитом под флагом командующего, да ещё в «дружески-зависимую» страну, так ему сразу орден на парадную тужурку – какого-нибудь Шарнхорста первой степени, а то и Святого Александра с мечами, да ещё в золоте. С ума можно сойти! Ни Ушакову, ни Нахимову, ни даже светлейшему Григорию Александровичу Потёмкину, графу Таврическому, такого и не снилось. Весь секрет в том, что важным жизненным подспорьем для Сергея Георгиевича стало (вы догадались!) давнее приятельство с Леонидом Ильичом Брежневым. Они вместе воевали под Новороссийском, где контр-адмирал Горшков вообще одно время командовал обороной города.

Сменив Кузнецова, отправленного в отставку после гибели в севастопольской бухте линкора «Новороссийск», именно он, как ни странно, упорно препятствовал восстановлению Николая Герасимовича в высшем воинском звании. Очевидно, хотел оставаться единственным адмиралом флота Страны Советов. Тем более что когда 11 октября 1967 года Исаков скончался, ровно через пару недель (как раз накануне 50-летия Советской власти) Леонид Ильич сделал другу «королевский» подарок – произвёл его во флотского маршала. Более из живущих к этой «вершине» никто и не приближался.

А ведь, между прочим, в трагической истории с «Новороссийском» у самого Сергея Георгиевича тоже было кое-что существенно «в пуху». Незадолго до трагедии он сдал должность командующего Черноморским флотом вице-адмиралу В.А. Пархоменко и хорошо знал недостатки линкора. Во-первых, старьё: «Чезаре» вошёл в состав итальянского флота аж в 1913 году. На момент передачи СССР ему исполнилось 35 лет, к тому же корабль был изрядно побитый во время последней войны. Во-вторых, он был громоздким до такой степени, что для обеспечения его безопасности требовалась боеспособная флотилия, а её не было. В-третьих, вдруг выяснилось, что «Чезаре» имел серьёзные конструктивные упущения и вполне мог затонуть от попадания даже одной торпеды. И, наконец, он был страшно запущен и требовал серьёзного ремонта (лучше реконструкции), особенно если учесть, что у него начисто отсутствовала зенитная артиллерия и внутрикорабельная связь. А как без неё в чреве бесконечных трюмных лабиринтов?

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Эскизы на фоне миражей. Писательские размышления об известном, малоизвестном и совсем неизвестном (В. В. Рунов, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я