Лучшая неделя Мэй
Роушин Мини, 2007

События, описанные в этой книге, произошли на той странной неделе, которую Мэй, жительница небольшого ирландского города, никогда не забудет. Мэй отлично управляется с садовыми растениями, но чувствует себя потерянной, когда ей нужно общаться с новыми людьми. Череда случайностей приводит к тому, что она должна навести порядок в саду, принадлежащем мужчине, которого она никогда не видела, но, изучив инструменты на его участке, уверилась, что он талантливый резчик по дереву. Одновременно она ловит себя на том, что глупо и безоглядно влюбилась в местного почтальона, чьего имени даже не знает, а в городе начинают происходить происшествия, по которым впору снимать детективный сериал.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Лучшая неделя Мэй предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Roisin Meaney

The Last Week of May

Copyright © THE LAST WEEK OF MAY 2007 by Roisin Meaney

© Деге М., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

© GeniusKp / Shutterstock.com

События, описанные ниже, произошли в период между предпоследним понедельником и последним воскресеньем июня, невзрачного, каким обычно бывает июнь в Ирландии. Эти события были разбавлены короткими дождями и омыты лучами бледно-желтого солнца (в июне в Ирландии все выглядит именно так).

В нашей истории, случившейся в начале лета, приняли участие примерно двадцать действующих лиц, хотя, наверное, младенец не в счет. Некоторые участники почти все дни слонялись без дела, изредка появляясь и не меняя ход событий — за исключением, наверное, несчастного Бернарда. Но все случившееся с Бернардом свершится позже и, будем надеяться, закончится благополучно. Будем на это надеяться.

Познакомьтесь, это Мэй О’Каллахан — молодая женщина тридцати трех лет, вокруг которой и разворачиваются события нашей истории. Мэй — дочь Филипа, которую тот постоянно третирует, а также любимая племянница Хильды, лучшая подруга Ребекки, соседка Бернарда и Шона, работодатель Пэм — не волнуйтесь, очень скоро вы со всеми ними познакомитесь! — и (если бы только ее разбитое сердце об этом догадывалось) объект мечтаний Пэдди. Живя бок о бок с людьми, которые составят ей компанию на этой неделе, Мэй еще не догадывается, что в промежутке между понедельником и воскресеньем она совершит три важных открытия и кое-чему положит конец.

Итак, перед вами история последней недели июня… и последней недели Мэй.

Понедельник

В первой половине дня на всей территории ожидается дождь, в течение дня погода постепенно наладится. В ночное время ожидается сильный дождь. Температура воздуха поднимется до 14–16 градусов.

Мэй

Звук трактора, вот на что это было похоже. Звук такой же раздражающий, хрипло громыхающий, вгрызающийся в ее сон. Она открыла один глаз, часы на радио показывали 4:18. Каждый день оставлять стакан воды на его тумбочке — это просто пустая трата времени. Он никогда к нему не прикасается, предпочитая своим кашлем будить Мэй где-нибудь посреди ночи.

Мэй научилась не обращать на это внимания, смирилась с тем, что каждую ночь хотя бы один раз ей приходится просыпаться. «Это то же самое, что жить в одном доме с младенцем», — мысль пронеслась в голове до того, как она смогла от нее отделаться, и Мэй почувствовала знакомый прилив грусти.

Сегодня утром, если дождь сбавит обороты — а Мэй слышала, как капли непрерывно колотили по крыше, — ее ждет работа в саду Пола и Франчески, которые живут всего лишь через два дома вниз по улице. Никакой стрижки газона, это подождет до более сухой погоды, а вот маки, которые уже отцвели, надо бы срезать, и большую цветочную клумбу под эркером неплохо было бы прополоть, а это Мэй делать любила, даже в дождь. Ей нравился аромат, исходившей от влажной почвы. И сорняки доставать легче. Выдергивать их — это же одно удовольствие.

Во второй половине дня Мэй ожидало мытье окон в другой части города, если ехать от дома Марджори, то это вверх по дороге. Возможно, Мэй заглянет к ней на обратном пути. Марджори всегда выглядела такой счастливой, когда могла с кем-нибудь поболтать, и ее так интересовали любые новости, которыми делилась Мэй. Возможно, причиной было то, что ее собственная дочь-подросток уделяла ей крайне мало времени — каждый раз, когда Мэй с ней пересекалась, Джуд казалась угрюмой и неразговорчивой. Бедная Марджори.

Завтра, а потом и в пятницу покраска стен для Кармел Гэннон — это хорошо, что появился новый клиент. Спасибо Пэм за то, что порекомендовала Мэй своей подруге.

Много работы, ей будет чем заняться. Прошло уже три года, а Мэй до сих пор удивлялась тому, как все сложилось после решения оставить офис доктора Тейлора. Не сказать что ей не нравилось там работать, отвечать на звонки и фиксировать время посещений, отправлять корреспонденцию и заполнять бланки — в общем, обеспечивать бесперебойную деятельность небольшого хирургического кабинета.

Но именно там, в офисе доктора Тейлора, она встретила Джерри, именно там все началось. И когда все закончилось, после того, как Джерри своим уходом просто уничтожил все то, что их связывало, после того, как Мэй смогла как-то собраться и начать выкарабкиваться, она осознала, что не может даже допустить мысль о том, чтобы продолжить работать в этом месте.

Ее решение было воспринято без радости. Доктор Тейлор не хотел, чтобы она уходила, и сделал все, что мог, чтобы уговорить ее остаться, но Мэй была непреклонна, и в конце концов у него не осталось выбора, кроме как отпустить ее, выплатив компенсацию за 2 недели и подарив симпатичный набор хрустальных бокалов, который, по-видимому, выбрала его жена.

Конечно, отец Мэй высказал массу опасений. «Ты только что купила дом и бросаешь постоянную работу? Ты с ума сошла? Как ты будешь выплачивать кредит?»

Как обычно, Эйдин оказалась более понимающей, но даже ей потребовалось время, чтобы принять решение дочери.

«Мэй, доченька, а вдруг ты не сможешь быстро найти новую работу? Как ты будешь оплачивать взносы за дом? Мы, конечно, тебе поможем, но…»

«Ма, ну правда, все в порядке. — Мэй улыбнулась. — Последние годы я жила очень экономно, у меня есть накопления». Она не стала уточнять, что накопления были сделаны для того, чтобы оплатить расходы по свадьбе и медовому месяцу. Не стоило ворошить все снова. «Со мной все будет в порядке, правда. Подождите и увидите, что я очень скоро найду новую работу».

И Мэй знала, что Эйдин видит ее насквозь, видит, как сильно напугана дочь, как сильно Мэй боялась, что все пойдет не так и ей придется продать дом и искать другое место жительства — или даже на какое-то время вернуться к родителям и снова терпеть ворчание Филипа. Эта мысль часто не давала Мэй уснуть в собственной кровати в собственном свежевыкрашенном доме.

И в один прекрасный день, когда она просматривала раздел с объявлениями газеты «Килпатрикп Пост» (три письма, в которых она откликнулась на вакансии секретаря, остались без ответа), Мэй прочла: «Требуется уборщик», а ниже — «Требуется садовник для несложной работы в саду», а в следующей колонке — «Требуется маляр» и в конце страницы — «Требуется мойщик окон».

И Мэй сказала себе: «Я же умею все это делать».

Она делала уборку в собственном доме, разве нет? Мыла окна и так далее. Так что она может сделать уборку где-то еще. И с уходом за садом тоже проблем не будет. Едва она стала достаточно взрослой, чтобы держаться за палец Хильды, Мэй всегда ковыляла вслед за своей тетей, когда они исследовали просторный сад позади дома, а Хильда свободной рукой показывала на цветы и рассказывала:

— Это называется душистый горошек, Мейзи. Понюхай, правда, приятно пахнет? Видишь те оранжевые цветочки, вон там? Это настурции. Их очень легко выращивать, посмотри, они могут расти прямо на стене. А видишь там большие цветы? Это люпины. Правда, они похожи на башню Рапунцель?

Мэй кивала и тянула свою детскую ручку к цветам, чтобы их погладить, а Хильда не запрещала трогать цветы. И каждый раз, когда Эйдин брала Мэй в гости к Хильде, Мэй требовала прогулки в саду. Хильда подарила Мэй на ее пятилетие пакетик с семенами разных цветов, которые они вместе и посадили в длинный темно-синий горшок.

Горшок стоял на подоконнике в спальне Мэй до тех пор, пока маленькие зеленые ростки не окрепли — теперь их можно было пересадить в грядку, которую Филип специально выкопал за домом, в дальней части поросшей мхом лужайки. И когда один за другим распустились цветы, Мэй притащила из кухни стул, водрузила его на густую траву, уселась перед цветами и начала читать им свои книжки с рассказами про Энн, Бена и их собаку Полли, которая вечно попадала в неприятности. «Нет, Полли, нет, — читала она. — Плохая собака, Полли».

И теперь, когда Мэй смотрела на цветы, она не переставала удивляться тому чуду, благодаря которому эти маленькие коричневые твердые катышки — так похожие на катышки грязи, которые мама собирала веником и бац — в костер, — превращаются в яркую, разноцветную, благоухающую красоту.

Всю свою жизнь Мэй обожала ухаживать за садом. Она узнала от Хильды все, что было можно, а после уже сама находила нужную информацию, если возникала такая необходимость. От выращивания цветов Мэй перешла к кустарникам и на свое десятилетие попросила в подарок две карликовые яблони, так как их сад был слишком мал для настоящих деревьев. Она привела в порядок лужайку, избавившись от мха и засеяв ее газонной травкой вперемешку с цветами ромашки, и, когда выдавался солнечный денек, растягивалась на лужайке лицом вниз, вдыхая сладкий аромат травы.

А малярные работы? Мэй умела красить. Разве не она только что целиком выкрасила свой новый дом? Ее спальня — в богатом бежевом цвете, тесная ванная комната — в бледно-голубом, напоминающем цвет утиного яйца, остальные части дома выкрашены в цвета, которыми Мэй любовалась в саду: лавандовый, белый, нежно-желтый, а также цвет розовой ракушки.

В общем, Мэй решила откликнуться на все подходящие вакансии. Она взяла ручку и подготовила пять отдельных откликов, а затем на всякий случай написала свое собственное объявление:

«Уход за садом, малярные работы, мытье окон, уборка в доме, любые другие предложения рассматриваются. Доброжелательный и надежный сервис, разумные цены».

И прежде чем успеть задуматься о том, действительно ли она хочет стать эдаким мастером на все руки, Мэй уже каждый понедельник работала в саду у Пола и Франчески, а на очереди стояли три дома, которые нужно было покрасить, и два сада, которые нужно было привести в порядок.

В течение последующих двух недель к ней обратились несколько человек, которые узнали про нее от своих друзей. А потом позвонила какая-то женщина и спросила, занимается ли Мэй выгулом собак, а какой-то мужчина поинтересовался, может ли она очистить сарай от мусора, а еще один искал кого-нибудь, кто будет помогать с глажкой.

Через шесть недель Мэй начала просто отказывать обратившимся к ней или объяснять, что в данный момент она занята под завязку, поэтому перезвонит чуть позже.

Зарабатывать она стала больше, чем у доктора Тейлора.

Ее рабочий день стал длиннее, так как приходилось по вечерам выгуливать собак, а иногда выпадала тяжелая работа — отскребать годами копившуюся грязь, разбирать завалы на пыльном чердаке и вытаскивать оттуда мусор, соскабливать бесконечные слои краски с затейливых кованых ворот, — но Мэй ни секунды не сожалела о своем решении уволиться из офиса доктора Тейлора.

Она ценила ощущение свободы, которое получила, начав работать на себя, она сама решала, на какую работу соглашаться, а на какую нет. Ей нравилось встречаться с новыми людьми и каждый день работать в разных местах. В один прекрасный день ей стало очевидно, что жить впроголодь или продавать свой дом не придется, она научилась даже получать удовольствие от неопределенности, от незнания того, что принесет ей следующая неделя. Мэй вложила деньги в покупку комплекта дорогих кистей, складной стремянки, которую можно было перевозить на велосипеде, и набор приспособлений для мытья окон.

У нее появились постоянные клиенты — каждый понедельник: утром — Пол и Франческа, а затем во второй половине дня — мытье окон в другой части города. Утро каждой среды было занято для уборки в доме Ребекки.

— Тебе не нужен уборщик — вас всего двое, ты и Брайан. — Мэй прекрасна знала, почему ее лучшая подруга просила сделать уборку. — Я понимаю, что ты стараешься мне помочь, но…

Ребекка оставалась непреклонной:

— Помоги, у меня нога. Мой дом как верхушка айсберга, ты же знаешь. Ты когда-нибудь видела, чтобы я делала уборку? А Брайан, храни его Господь, не отличит один конец пылесоса от другого. Если ты не будешь приходить, то либо будет приходить кто-то другой, либо мы утонем в бардаке.

Мэй сложила руки.

— Как так получилось, что раньше ты никогда не говорила о том, что тебе необходим уборщик? Как так получилось, что, как только я начала этим заниматься, он тебе внезапно понадобился?

Ребекка вздохнула:

— Спасибо моей работе, все теперь у меня вызывают подозрение; мне и в голову не могло прийти впустить в дом незнакомца, который будет рыться в моих шкафах. А ты же знаешь все мои грязные секретики, поэтому ты идеальный уборщик. Давай три часа в неделю на твоих условиях, и я обещаю выгнать тебя пинком под зад, если ты начнешь халтурить.

В конце концов Мэй согласилась и стала проводить утро каждой среды в доме Ребекки, разбирая бардак, который выглядел очень подозрительно — похоже, он был тщательно организован Ребеккой накануне.

А по утрам в четверг она шла в дом к Пэдди О’Брайен. Последние несколько месяцев она приходила в дом к мужчине, с которым ей до сих пор так и не удалось познакомиться. К мужчине, который пил кофе без кофеина, оставлял чашу с киви и сливами на столешнице за стопкой книг по кулинарии и который, судя по куче инструментов и досок, наваленных у запасного выхода, работал кем-то вроде плотника, а в ванной пользовался мылом с приятным яблочным ароматом.

Свой самый первый в жизни флакончик духов Мэй нашла под рождественской елкой в одиннадцать лет. Духи назывались «Фруктовый сад», а стеклянный флакончик был в форме яблока; она вытащила пробочку, капнула светло-зеленую жидкость на запястье и вдохнула. С того самого дня аромат яблок напоминал ей о Рождестве.

Довольно скоро появилось достаточно постоянных клиентов, чтобы денег хватало для оплаты основной части счетов. А в остальное время Мэй брала разовые заказы, которые продолжали появляться. Звонил телефон, и разговор начинался примерно так: «Вы меня не знаете, но недавно вы красили у моих друзей дом…»

Она улыбнулась в темноте. Не так уж и плохо все получилось. Потом она повернулась на другой бок и попыталась заснуть.

Пэдди

В последний момент перед тем, как проснуться и открыть глаза, он снова увидел ее. Она приходила к нему во сне каждое утро, всегда улыбаясь своими сладкими губами, которые он жаждал поцеловать. Ему стало интересно, как ей удается приходить в тот самый момент, когда он еще не отошел ото сна, еще не сообразил, что «тик-так» — это тикают его часы на шатком прикроватном столике, не успел узнать теплый запах мягкой подушки и почувствовать, как скомкалась простыня под ним.

И когда он начал возвращаться в реальность, образ Мэй стал медленно растворяться, ее лицо, как мордочка Чеширского Кота, понемногу исчезало: сине-зеленые глаза пропали, карамельного цвета волосы растаяли, восхитительный смеющийся рот — все исчезло без следа, не осталось ничего, закрытые глаза Пэдди созерцали лишь темноту.

Она хоть когда-нибудь думала о нем? Задавалась ли она вопросом, встретятся ли они сегодня? Или она ни разу не подумала о Пэдди так, как он думал о ней?

В таком небольшом городишке, как Килпатрик, они могли пересечься в любой момент. Пэдди часто видел, как она проезжала мимо него на своем голубом велосипеде, а ее волосы развевались на ветру. Или сидела на корточках, склонившись над цветочной клумбой, или шла следом за газонокосилкой.

Забавно, что в то единственное утро, когда они точно не могли встретиться, Мэй вошла в его дом в качестве работника, нанятого для работы в саду с девяти утра до полудня. За последние восемь месяцев она превратила заросший кусок земли за домом в настоящий сад с кустарниками, цветочными клумбами и маленькой дорожкой, посыпанной гравием, которая начиналась от веранды и вела вверх, к японскому саду камней.

Мэй постепенно скрыла уродливую стену позади сада, пустив по ней какое-то ползущее растение, название которого Пэдди не мог вспомнить — он ничего не понимал в садоводстве, — а что-то, что она посадила рядом с запасным выходом, вечерами источало восхитительный аромат. Пэдди постепенно начал замечать бабочек около зацветшего фиолетовыми цветами кустарника, а не так давно в зарослях, которые он предположительно окрестил лавандой, начали жужжать пчелы.

Многие кустарники, которые она посадила, сейчас цвели разными цветами — золотисто-желтыми и светло-оранжевыми, нежно-розовыми и темно-алыми. Он взял за привычку выходить по вечерам, чтобы просто стоять, прислонившись к задней стене дома, и вдыхать наполненный ароматами воздух. Пора приобрести два шезлонга — или, может быть, смастерить деревянную садовую скамейку.

Ему было интересно, что подумала Мэй о столике для птиц, который он установил на лужайке на прошлой неделе. Пэдди был доволен тем, каким получился этот столик, и тем, что потратил на него столько времени. Правда, Пэдди продолжал забывать насыпать какой-нибудь корм — он даже и не предполагал, что птицы так высоко оценят симпатично собранный столик и горстку еды на нем.

Мэй никогда не брала ничего из холодильника Пэдди, никогда даже не делала себе чашку чая, несмотря на то что в самое первое утро он оставил ей соответствующую записку.

Он вытянул перед собой руку и взглянул на часы. Он никогда не заводил будильник, у Пэдди вообще никогда не было никакого приспособления, предназначенного для того, чтобы прерывать его сон. И зимой и летом он просыпался либо за пять минут до, или через пять минут после половины шестого утра. Сегодня часы показывали «после» — без двадцати пяти шесть, за окном виднелось дождливое, серое июньское утро. Пора вставать.

Пэдди отбросил простыню и одеяло, встал с кровати и почувствовал неровность коврика, который сделала своими руками его сестра, участвуя в проекте «Ремесла» в ее педагогическом колледже. Коврик был слеплен непрофессионально — Изольда была очень далека от любой формы ремесленных искусств. Красные, розовые, фиолетовые ленты неуверенно плутали по всей длине, то напоминая толстые огурцы, то вдруг становясь похожими на тоненькие карандашики; нити разных цветов путались между собой, бессовестно влезая на чужую территорию и непонятным образом прокладывая себе путь. Алая бахрома по краям была подрезана криво и походила на всклокоченную неровную челку на рисунке дошкольника, который изобразил свой автопортрет.

Но Пэдди коврик нравился. Ему была мила эта очаровательная нелепость, а на некоторые несовершенства он не обращал внимание. Главное, его сделала Изольда, которую он любил. Она сидела в крошечной сырой квартирке, в которой они тогда жили в Лимерике, ругалась, пытаясь проткнуть грубую ткань тупой иголкой, и постоянно делала перерывы, чтобы быстро почесать лицо. «Я уже чешусь как ненормальная от этой проклятой работы». А потом она снова склонялась над недоделанным ковриком, который расползался цветным пятном на ее коленях.

Пэдди зевнул, снял с себя серую футболку и бросил ее на кровать. Потом подцепил большими пальцами рук резинку от шорт, стянул их с себя и оставил валяться на полу. После чего проследовал в ванную комнату, вытащил шланг от электрического душа и включил воду.

Пэдди стоял под теплыми потоками, позволяя им намочить и расплющить волосы на голове, чувствуя, как вода струится по груди, животу и стекает по ногам. Когда он потянулся за гелем для душа, ему вдруг показалось, что он услышал приглушенный крик. Пэдди замер, держа тюбик в руке и высунув голову из потока воды.

Снова крики, одиночный длинный визг, скрежет тормозов и — ба-бах — звук взорвавшегося автомобиля. Все слишком драматично, чтобы исходить откуда-нибудь еще, кроме как из телевизора мистера Кеннеди, расположенного за стеной.

Пэдди выдавил на руку гель и взбил его в мыльную пену, которой принялся растирать шею, плечи, подмышки, грудь, живот, бедра и все, что было между ними.

Мэй O’Каллахан. Горячая вода продолжала литься. Ванная начала наполняться паром с нежным яблочным ароматом.

Филип

Он схватил деревянную ручку и начал трясти ее снова и снова. Дурацкий маленький колокольчик затренькал в его руке. Разве кто-то может это услышать?

— Мэй?

Где его завтрак? Она не должна заставлять его ждать, ведь он пожилой человек. Особенно если он уже давным-давно проснулся.

— Мэй?

Филип раздраженно закашлял и с трудом вылез из кровати. Эти подушки слишком плоские — как ему может быть удобно в кровати, если ему не на что опереться? Он неуклюже уперся в них локтем.

Открылась дверь, и появилась Мэй, неся поднос.

— Доброе утро. Как спалось?

Каждый раз с одним и тем же вопросом, каждый раз делает вид, будто ее интересует ответ. Филип заворчал и демонстративно посмотрел на поднос.

— Вот, пожалуйста. — Она поставила поднос на одеяло. — Поправить подушки?

Она подошла, чтобы их поправить, но он нетерпеливо отмахнулся.

— Все с ними нормально.

Снова вареное яйцо. Он надеялся, что на этот раз оно хотя бы не было сварено вкрутую, как в прошлый. И тост снова нарезан этими дурацкими узкими ломтиками, как будто он маленький мальчик.

Она налила чай из маленького чайника.

— Сегодня сыро.

Как будто он сам не слышал, что идет дождь, как будто он был не только старым и беспомощным, но еще и глухим. Он взял нож и срезал верхнюю часть яйца. На палец капнуло желтым — это хорошо. Он посмотрел на поднос, а потом взглянул на Мэй.

— Соль?

Она снова забыла. Такая простая вещь, а она никак не может запомнить. Он приложил все силы, чтобы сохранить спокойное выражение лица, и ему удалось сдержать вздох.

— Извини.

Филип слушал торопливый топот ее шагов на лестнице и с горечью вспоминал завтраки, которые ему готовила Эйдин. Нежная овсяная каша, сверху политая ложечкой джема из черной смородины. Каждое воскресенье — две жирные сосиски, которые он разрезал вдоль и ел вместе с толстыми кусками свежеиспеченного, еще теплого, только что из печки, домашнего черного хлеба, сдобренного томатной пастой.

Или, как ни странно, селедка, восхитительно соленая, компанию которой на тарелке составлял жареный на гриле томат, разрезанный пополам.

Картофельная запеканка, запеченная до золотистой корочки, сверху — кусочек масла, немного соли и горчицы. От воспоминаний у Филипа потекли слюнки.

Он посмотрел вниз на маленькое белое яйцо, важно торчащее из фарфоровой патошницы, и издал тяжелый вздох. Достаточно громкий для того, чтобы Мэй, которая как раз заходила в комнату, его услышала.

Мэй

Она убрала остатки завтрака, вытряхнула влажное кухонное полотенце и повесила его на ручку плиты. Потом выглянула в большое окно, находящееся над раковиной, как всегда внимательно изучила сад, но Одинокого Джорджа под дождем не оказалось, что было, в общем-то, ожидаемо. Собиралось ли небо проясняться?

По большому счету это не имело значения, у Мэй было все необходимое для любой погоды. С крючка на задней двери она сняла желтый дождевик и положила его поверх рюкзака, в котором находились зеленые резиновые сапоги и непромокаемые штаны, садовые перчатки, лопатка, садовая вилка, секатор и синяя пенка на тот случай, если придется работать, стоя на коленях.

Мэй намазала маслом два кусочка хлеба, положила между ними толстый ломоть ветчины и приправила майонезом. Смешно, конечно, не приходить на обед домой, когда работаешь всего через два дома, но и одного приема пищи в компании его мрачной старой физиономии ей было более чем достаточно. Гораздо приятнее съесть сэндвич на ходу.

Она прикрыла веки и почувствовала сухость в глазах. Вода в стакане на тумбочке осталась нетронутой, как, впрочем, и всегда. Его не волнует то, что он заставляет ее бегать по лестнице туда-сюда, чтобы принести эту чертову соль, его не волнует то, что соль плохо влияет на его давление. Обслужи его правильно, если…

Нет, она не должна так думать; маме это не понравилось бы. Мэй почувствовала знакомый прилив грусти, когда вспомнила о матери, которую похоронила восемнадцать месяцев назад. Она дотронулась до маленькой молочно-белой ракушки на золотой цепочке, которую носила на шее. Каким-то образом это всегда успокаивало. Такая красивая вещица, такая нежная. В сотый раз Мэй захотелось узнать, кто же сделал ей этот подарок.

Она услышала звук поворачивающегося во входной двери ключа. Пэм, точно вовремя, как всегда.

— Привет, я пришла.

Голова Пэм появилась из-за кухонной двери.

— Доброе утро, Мэй. Ужасная погода. — Пэм сняла свой сухой пиджак и повесила его на спинку стула. — Убедись, что ты надежно упакована.

Мэй улыбнулась.

— Естественно, остальным же не так повезло, как тебе с твоим водителем.

Каждое утро муж Пэм, Джек, подвозил ее на работу.

— И то верно. — Пэм рылась в своей сумке. — Я принесла тебе рецепт лосося, про который рассказывала — изучи его, посмотрим, что ты скажешь.

— Отлично, спасибо.

Мэй без энтузиазма планировала на вечер предстоящего воскресенья ужин для Филипа. Он не заслуживал, а вероятно, и не хотел никакого празднования, но она не могла оставить незамеченным его восьмидесятилетие. Скромный ужин, только члены семьи — и Ребекка, которая обычно не нуждалась в приглашении на подобные мероприятия, — и, разумеется, Хильда, тетя Мэй, если та сможет. Хильда была одной из немногих, кому удавалось неплохо ладить со своим зятем.

Пэм, конечно, тоже будет присутствовать, поскольку поможет готовить ужин. Мэй умела многое, но вот готовка не была ее сильной стороной.

Она подняла рюкзак.

— Ну все, я ухожу. Удачи с брюзгой.

Пэм улыбнулась.

— Все будет в порядке. Поговорим с тобой завтра.

Бернард

Он нагнулся, поцеловал Шона в голову — какие шелковистые волосы — и провел тыльной стороной ладони по его небритому подбородку.

— Не перетрудись сегодня — полегче с количеством слов.

— Ха-ха. — Шон бросил кусок банана себе в тарелку и потянулся за мандарином. — А ты не забудь купить пармезан. — Он произносил «пар-ме-зааан», что, по секрету, забавляло Бернарда.

Проходя по тропинке через сад, Бернард заметил Мэй, которая выходила из ворот соседнего дома.

— Так, мисс О’Каллахан, какую шалость вы замышляете сегодня?

— Утром — работа в саду, а после обеда — мытье окон: как видишь, никаких шалостей. — Мэй посмотрела на небо. — Знаешь, я думаю, дождь прекращается. Как Шон?

— Такой же, как всегда — талантливый, эгоистичный и прекрасный, — и все еще влюбленный в меня, хвала небесам. Одинокий Джордж передает привет.

Мэй улыбнулась.

— В самом деле?

— Конечно, скучает по тебе как ненормальный. — Бернард посмотрел на часы. — Ого, мне пора бежать, поболтаем позже. Если вечером ты ничем не занята — не считая, конечно, прогулки с этими твоими животными, — заскакивай на бокал вина. В полвосьмого.

— Думаю, у меня получится, спасибо, Бернард.

Еще одна возможность отдохнуть от Филипа; Мэй готова была соглашаться на любые варианты, которые ей предлагались. А ее соседи были приятной компанией, они мило подшучивали над упрямством Филипа, дразнили Мэй по поводу того симпатичного почтальона, в которого она втюрилась и который, по мнению Шона, подходил ей просто идеально.

Она посмотрела вслед отъезжающему белому фургону и затем развернулась лицом к соседнему дому.

Франческа

— Давай, дорогая, возьми свою коробочку для завтраков. Можешь ее достать?

Пол улыбнулся, когда Лючия встала на цыпочки, чтобы снять с кухонного стола желтую пластиковую коробку.

— Эй, да ты стала высокой.

Скрывшись за газетой, Франческа подумала: «Как твой отец». Она опустила газету и сказала:

— Поцелуйчик.

Лючия прижалась своим липким ротиком к ее щеке, и Франческа обняла ее за плечи, на которые уже был надет плащ.

— Веселись, детка. Увидимся позже. Не снимай плащ, покуда не зайдешь в школу.

— О’кей, чао, мама.

Пол наклонился и слегка коснулся своими губами губ Франчески.

— Встретимся около шести, хорошо?

Франческа снова подняла газету.

— Хорошо.

Франческа услышала их голоса на улице, услышала, как хлопнули двери машины. Как только двигатель завелся, она бросила газету, подошла к кофеварке и вновь наполнила чашку. Затем села за стол, достала тонкие коричневые сигареты, закурила и стала наблюдать за тем, как новая помощница по хозяйству загружает посудомоечную машину.

— Сначала сполоснуть, помнишь?

Пол

Он медленно ехал по подъездной дорожке, дворники бегали по стеклу. Когда машина повернула на основную дорогу, он сказал дочери:.

— Посмотри, дорогая, вон идет Мэй. Помаши ей ручкой.

Лючия подняла руку, и Мэй, которая только что свернула на дорожку, отправила ей воздушный поцелуй и подтянула повыше рюкзак, который висел у нее на плечах, задев маленькую застежку на тонкой золотой цепочке с ракушкой, из-за чего та расстегнулась.

Когда машина Пола исчезла за поворотом, расстегнутая цепочка начала медленно и неслышно сползать по складкам свободной серой кофты, съехала вниз по блеклым и испачканным краской джинсам и еле слышно плюхнулась на землю, угодив в мелкую лужицу, которая образовалась на тропинке прямо рядом с домом Пола и Франчески…

…Спустя пятнадцать минут Пол привел Лючию в классную комнату для самых маленьких учеников начальной школы, он снял с дочки мокрый плащ, осторожно пробрался сквозь рой двадцати семи других малышей четырех лет от роду и их родителей и повесил плащ на крючочек, который был помечен именем Лючии. Пол знал наверняка, что за ним наблюдали.

После того как он повесил плащ на крючок, Кармел звонким голосом учительницы начальных классов сказала:

— Доброе утро.

Пол повернулся, улыбаясь.

— Доброе утро, мисс Гэннон. Как поживаете?

Уголком глаза он видел парочку мамочек, топтавшихся рядом с дверью и смотревших в его сторону. Им было любопытно, о чем это он говорит с симпатичной учительницей. Или, возможно, им бы хотелось, чтобы вместо учительницы он поговорил с ними. Он расправил фиолетовые рукава непромокаемого плаща Лючии.

— Лучше, чем когда-либо. — Кармел понизила голос, продолжая улыбаться так же лучезарно. — Ты придешь?

— Ммммм. В четверг смогу. В четыре часа, хорошо?

Громкий плач заглушил общее жужжание голосов. Кармел быстро развернулась.

— Эй, что там происходит? — Она проложила путь сквозь скопище малышей туда, откуда доносился плач, оставив Пола прикидывать, что в четыре часа будет самое то.

На выходе он, минуя самую привлекательную мамочку, случайно споткнулся и на мгновение коснулся рукой ее груди. Он почувствовал, как под его прикосновением ее грудь немного напряглась.

— Мне безумно жаль — умоляю, простите меня.

Выходя из класса, он чувствовал на себе их взгляды.

Мэй

Она обошла дом с задней стороны и помахала темноволосой девушке, которая работала рядом с раковиной на кухне — должно быть, новая помощница. Через секунду открылась дверь, и возникла Франческа, как всегда элегантная в своем ярком цветном платье и темно-бордовых шлепанцах. Струйка дыма поднималась вверх от тонкой коричневой сигареты, которую Франческа держала в левой руке. Все это сопровождалось ароматом кофе.

— Мэй, ты собираешься работать под дождем?

Мэй улыбнулась.

— Я немного прополю, а дальше посмотрим. Думаю, дождь заканчивается.

На фоне подчеркнуто женственного образа Франчески она терялась. Желтому дождевику явно недоставало гламура.

Франческа пожала плечами.

— Может, сначала выпьешь кофе?

— Нет, благодарю.

Мэй представила себя рядом с Франческой и по-думала, что на ее фоне будет выглядеть как большой желтый клоун.

— Я лучше начну.

…Через полчаса, когда дождь наконец-то закончился, Мэй услышала, как сзади открылись ворота, она оторвала взгляд от наполовину прополотой цветочной клумбы и обернулась.

Это был он, он шел по садовой дорожке, неся в руке пачку конвертов.

Мэй улыбнулась.

— Доброе утро.

Сердце внезапно заколотилось — как это нелепо, в тридцать-то три. Ведет себя как какая-то влюбленная шестнадцатилетняя девчонка. Она надеялась, что Шон не наблюдал за ней из окна соседнего дома; иначе сегодня вечером он ей все выскажет.

— Доброе утро. — Почтальон улыбнулся ей в ответ, слегка покраснев. — Миленькая работа у вас тут, в грязи.

Мэй подумала: «Я, должно быть, выгляжу как пугало».

— Меня все устраивает.

При снятом капюшоне ее волосы, наверное, торчали во все стороны.

— Это хорошо. Нет ничего лучше, чем немного испачкаться. — Он протолкнул письма в прорезь. — Вы навели здесь красоту.

Она смотрела ему вслед. У него были очень светлые волосы, почти белые. И карие глаза под темными бровями — это, по идее, должно было выглядеть неправильно, но не выглядело.

Скорее всего, у него, как у большинства мужчин его возраста, есть жена, которая ждет его дома.

«Вы навели здесь красоту». Мэй стало любопытно, а как же выглядит его сад.

Пэм

Она добавила кусочек масла в миску с порезанной, только что сваренной морковью и теперь смотрела, как оно растекалось, оставляя за собой желтый след. Затем положила две ароматные картофелины на десертную тарелку, подошла к входной двери и позвала:

— Мистер О’Каллахан? Обед на столе.

Когда Пэм достала с решетки гриля второй кусок отбивной из баранины и положила на его тарелку, то услышала, что Филип медленно выползает из гостиной. Пэм изобразила улыбку на лице как раз в тот момент, когда он добрался до кухни.

— Вот, пожалуйста. На этот раз вышло хорошо.

Она поставила тарелку на стол и пододвинула Филипу стул.

Филип бросил свою палочку и с трудом начал взбираться на стул. Пэм стояла позади, но не помогала. Она подождала несколько секунд, пока он двигал стул ближе к столу, а потом сказала:

— Все в порядке?

Он что-то пробурчал в ответ, и она наклонилась, чтобы поднять его палочку и прислонить ее к соседнему стулу. Пэм быстро перепроверила, все ли стоит на столе: соль, соус, масло, стакан воды.

— Я пойду приберусь наверху, если вам ничего не нужно.

Он разломил вилкой одну картофелину, но, как только начал ее чистить, она развалилась на мелкие кусочки, которые выскользнули из рук и шлепнулись на десертную тарелку. Шмяк.

Пэм повернулась к кастрюле.

— У меня есть еще.

Но он ответил:

— Нет, нет, не суетись, не нужно, — и принялся собирать дымящиеся кусочки и перекладывать их один за другим на свою тарелку. — Не нужно готовить лишнее — это просто перевод продуктов.

Он подцепил ложкой морковку, положил в свою тарелку и, не глядя на Пэм, взял соусник.

— Я подумала, что Мэй захочет обжарить парочку вечером.

Филип не ответил, он отрезал кусочек от отбивной, положил ее вместе с несколькими кусочками моркови в рот и начал громко пережевывать. Пэм развернулась и пошла через гостиную по направлению к лестнице.

О господи, он все время такой раздраженный. Как Мэй удавалось его выносить? По крайней мере, Пэм в три часа уходила домой, и основную часть времени ей не приходилось с ним общаться — и, к счастью, он не путался у нее под ногами, когда она делала уборку и готовила ему еду.

Она открыла дверь в спальню и задержала дыхание — в нос ударил затхлый воздух. Пэм оставила дверь широко открытой и распахнула окно — дождь к этому времени как раз прекратился. Она сняла одеяло и верхнюю простыню и убрала бутылку с водой, которая была еще теплой. От кровати несло запахом несвежести с примесью мочи.

Дыша ртом, Пэм расправила простыню и стряхнула маленькие крупинки песка, которые скопились в изножье кровати. Она взбила три подушки и перестелила простыню и одеяло. Вытряхнула его пижаму — почему он не разрешает ей менять пижаму чаще одного раза в неделю? — и небрежно свернула ее, прежде чем положить под подушки. Потом прошлась по поверхности тумбочки, стирая пыль, взяла стакан и бутылку, отнесла в ванную и вылила воду. Затем она пошла за пылесосом.

Пришлось тащить пылесос в его комнату левой рукой, что было неудобно и непривычно, правой Пэм поддерживала шланг. Рука не болела, она просто немного затекла. Завтра и следа не останется.

Джек не хотел причинить ей боль, конечно, нет. Его просто немного занесло, он просто не так все понял, вот и все. Вспомни, каким виноватым он выглядел, когда появились синяки, причем появились так быстро. Никогда не подумаешь, что такие синяки могут появиться от того, что он ее просто крепко схватил. Он так нежно потом держал ее руку и целовал каждое пятнышко. Так мило, он иногда был очень милым.

Просто он слишком сильно любил ее.

Думая об этом сейчас, Пэм могла понять, почему он так расстроился, могла представить, как он воспринял то, что симпатичный мужчина подвез его жену из магазина домой, шутил и смеялся, когда нес ее сумки к входной двери. И сумки-то не были очень тяжелыми — Пэм легко могла донести их сама.

Идя по дорожке обратно к машине, он крикнул: «До встречи, Пэм», да так, что все его услышали, а потом уехал. Это может расстроить любого мужа, разве нет?

Джек не слушал, когда Пэм сказала:

— Но это же Шон. Он живет по соседству с Мэй, он гей.

Он не слушал, а только крепко сжимал ее руку, его лицо было напряжено, а потом Пэм тихо сказала:

— Джек, пожалуйста, мне больно.

Он не ослабил хватку. Он изучающе смотрел на ее лицо.

— Ты с ним близко знакома?

Пэм осторожно покачала головой.

— Я едва его знаю. Однажды случайно увидела, как он выходил из дверей соседнего дома, когда я была у Мэй, вот и все.

— Но тогда откуда тебе известно, что он педик?

Его лицо выражало недоверие.

Пэм посмотрела прямо на него.

— Что? — Ее пальцы уже болели. — Пожалуйста, Джек…

— Откуда ты знаешь, что он гомосексуалист, — его рот скривился, когда он произнес это слово, — если ты видела его только однажды, когда он выходил из двери соседнего дома? Он вовсе не похож на гея.

Пэм сморщилась.

— Пожалуйста, любимый… Наверное, Мэй как-то об этом обмолвилась, я не помню…

Ни в коем случае сейчас нельзя было признаться, что она частенько болтала с Шоном через забор, когда выбрасывала мусор или вешала белье. Джеку это бы очень не понравилось.

— Значит, ты ее спросила. Тебе понравилась его внешность, и ты стала о нем расспрашивать. — Он резко дернул ее руку, и Пэм закусила губу. — Так?

— Пожалуйста, Джек, пожалуйста… ты скандалишь на пустом месте.

— На пустом месте? Моя жена шутит и смеется с каким-то типом, вылитым Бредом Питтом, и это называется «на пустом месте»?

Если бы кто-нибудь другой сравнил Шона с Бредом Питтом, Пэм рассмеялась бы.

— Джек, Шон — гей, я клянусь. Он живет со своим парнем, Бернардом. Я встретила Шона в супермаркете, и он предложил мне помощь, потому что собирался дождь…

Джек выглянул в окно.

— По мне, так погода хорошая.

Но он наконец отпустил ее руку, Пэм закатала рукав и увидела красные следы, которые оставили его пальцы, осторожно потрогала их и почувствовала боль.

Произошло то, чего она так боялась. То, что однажды должно было произойти.

Джек смотрел на нее, не меняя выражения лица.

— Я не хочу, чтобы ты принимала помощь от мужчин, ясно?

Пэм, взглянув на него, поняла, что он примет только один ответ, и дала ему именно этот ответ:

— Хорошо, я не буду.

Никакой помощи от мужчин. Никаких топиков или платьев с декольте. Никаких вечеринок или походов в пабы с подружками. Макияж можно только тогда, когда она выходит куда-то вместе с Джеком. Список запретов становился все длиннее.

Потом она отошла от него и прошла через кухню, обставленную дизайнерской мебелью, которую он купил ей прошлым летом. К тому моменту, когда подошло время вынимать из духовки фирмы Стенли пирог с ветчиной и яйцами, на руке проявился ряд сероватых отметин, и Джек изменился до неузнаваемости.

Он вошел на кухню, неся джин с тоником, которые с робкой улыбкой протянул Пэм.

— Прости меня, дорогая, я знаю, что иногда перегибаю палку, просто я так боюсь тебя потерять.

Он открыл стальную дверцу большого холодильника, достал баночку «Гиннесса» и наполнил один из тех хрустальных бокалов, которые они купили во время январской распродажи.

Джек посмотрел на Пэм поверх дверцы, ожидая, когда осядет пена.

— Ты в порядке?

Когда Пэм ничего не ответила, он поставил стакан на столешницу и взял ее руку, произнеся: «Шшшш». Пэм вздрогнула и попыталась отодвинуться. Джек аккуратно приподнял ее рукав и покачал головой, когда увидел синяки.

— Господи, прости меня.

Джек прикоснулся губами к ее руке и начал целовать каждый синяк, при этом гладя большим пальцем ее запястье. Потом он поднял голову, и Пэм увидела слезы у него в глазах.

— Я чудовище. Ты сможешь простить меня?

— Да, — сказала она, повторив все предыдущие «да», сказанные ею ранее. «Да, я прощаю тебя за то, что ты настоял на том, чтобы мы ушли из ресторана, в котором отмечали нашу годовщину, потому что тебе показалось, что я смотрела на какого-то мужчину в другом конце зала. Я прощаю тебя за то, что ты не впустил меня в дом, когда я поздно вернулась после похода в кино с Кармел. Я прощаю тебя за то, что ты бросил в меня бутылку пива, когда я начала с тобой спорить по поводу помады. Я прощаю тебя за то, что ты сжег мой любимый топ, так как, по твоему мнению, он выглядел вызывающе. Да, я прощаю тебя за то, что ты поставил на мне клеймо своими пальцами. Я прощаю тебя. Я тебя прощаю».

Пэм поставила пылесос на место и спустилась вниз, чтобы убрать со стола, со страхом пытаясь вспомнить, что ей нужно было купить по пути домой.

Мэй

Сегодня Марджори выглядела такой уставшей и измученной — эти темные круги под глазами. Никогда не подумаешь, что ей всего сорок семь.

Мэй помнила истории, на ходу придуманные Марджори и рассказанные ей и мальчикам, когда Марджори была их няней, истории про поющих свинок и фиолетовых слонов. Она помнила песни, которые Марджори мгновенно сочиняла, и танцы с играми, которые она придумывала.

Она была такой жизнерадостной, когда встретилась с Эйдин в клубе любителей горных прогулок, в тот момент Эйдин, беременная Уильямом, искала себе помощницу для присмотра за четырехлетней Мэй и двухлетним Каталом.

Марджори была одной из первых, кто позвонил Мэй, когда та оказалась в одиночестве. «Я встретила на улице твою маму, она мне рассказала про тебя, и я хочу спросить, не могла бы ты помочь мне как-нибудь с уборкой — если мы будем все делать вместе, это займет пару часов».

Так они договорились, что Мэй придет к Марджори в ближайший выходной день. Состояние ужасной запущеннности и убогости, в котором находился маленький домик Марджори, шокировало Мэй. Она старалась не выдать своего ужаса, когда Марджори показывала ей маленькие, тесные комнатки и темный, узкий холл. Воздух был спертым, как будто окна в этом доме открывали очень редко, и Мэй почувствовала запах лука и грязных носков.

Марджори не могла скрыть своего смущения. «Боюсь, я все тут немного подзапустила, Мэй. Дом нуждается в том, чтобы его хорошенько оттерли, а у меня нет возможности этим заняться. Но, я думаю, если сегодня мы сможем справиться с самой сложной частью, потом мне будет проще поддерживать дом в приличном состоянии».

Казалось, она живет одна. Не было никакого намека на то, что в доме жил кто-то еще, пока они не подошли к закрытой двери на втором этаже.

«Это комната Джуди — она нас не впустит, поэтому мы можем не обращать на эту комнату внимания». Марджори говорила шепотом, и Мэй, идя за ней по лестничной площадке, задумалась о том, почему дочь Марджори никак не помогает матери по хозяйству.

Три часа они чистили, драили и терли, и в итоге маленький домик стал выглядеть и пахнуть значительно лучше. Пол и окна сияли, кухня была вымыта и приведена в порядок, старая ванна блестела, даже видавшая виды мебель, которую Мэй протерла и отполировала, стала выглядеть чуть менее убого.

И за все эти три часа ни одного звука из-за закрытой двери и ни одного признака присутствия дочери Марджори.

За чаем, на котором настояла Марджори, Мэй узнала, что Джуди так и не устроилась на работу, больше двух лет назад окончив среднюю школу.

— Я переживаю за нее, Мэй, у нее нет никаких целей. Она почти весь день проводит в кровати, она до ужина не выходит из комнаты, а потом, вечером, идет гулять со своим парнем Кэтлином и еще бог знает с кем и возвращается под утро.

Слушая рассказ няни, видя ее обеспокоенное лицо, Мэй испытывала огромную жалость к Марджори и свою полную беспомощность. Ну что она могла сделать? Что она могла предложить Марджори? Мэй с радостью убирала бы здесь регулярно, приходила хотя бы на час или на два, но она понимала, что с деньгами здесь туго, и была уверена, что если предложит свою помощь бесплатно или по более низким расценкам, то только смутит Марджори.

Но Мэй могла просто заходить в гости и слушать. Возможно, присутствие кого-то, с кем можно поделиться своими переживаниями, как-то поможет Марджори. Поэтому после своего первого визита Мэй взяла за правило раз или два в месяц заходить к Марджори, и та ей всегда очень радовалась.

Когда Мэй приходила, Джуд часто оказывалась дома, но встречались они редко — дверь комнаты Джуд оставалась плотно закрытой, иногда оттуда грохотала музыка.

И каждый раз Мэй, сидя за ветхим кухонным столом напротив женщины, которая пела ей колыбельные после приснившегося кошмара или учила песенке «Мой милый живет за океаном», узнавала о жизни Марджори все больше.

Марджори Грейс стала няней для детей О’Каллахан, будучи восемнадцатилетней, и проработала у них восемь лет, до тех пор, пока не познакомилась с Тони О’Ди — мужчиной, за которого через два года вышла замуж, находясь в интересном положении. Мужчиной, который сбежал, когда Джуди было всего восемь месяцев. Он прихватил из ночного клуба, где работал вышибалой, выручку и женщину, с которой там познакомился. Марджори осталась без гроша в кармане и без работы — в свое время Тони настоял на том, чтобы она бросила работу, так как нужно было растить Джуд и ухаживать за ним. Но спустя несколько недель после его исчезновения она нашла работу в большом супермаркете рядом с домом, где и работала по сей день, шесть дней в неделю, зарабатывая на жизнь для себя и Джуд.

Когда Мэй поделилась историей Марджори со своей мамой, Эйдин сказала, что она в курсе того, что произошло.

— В течение нескольких лет то тут, то там до меня долетали сплетни, но я не чувствовала себя вправе это обсуждать.

Мэй покачала головой.

— Бедная Марджори, ей пришлось нелегко. А ее дочь, кажется, просто пустое место.

— Я слышала разговоры о ней — похоже, она связалась с какими-то отморозками. Представляю, как это беспокоит Марджори.

Когда Эйдин скончалась, Марджори зашла к Мэй домой. Она принесла пакет с яблоками и апельсинами и успокаивала Мэй, убаюкивая ее так, как будто той снова было восемь и она плакала после стычки с одним из братьев.

Сегодня Марджори выглядела более уставшей и более утомленной, чем обычно, и Мэй снова захотелось что-нибудь сделать для нее.

— Итак. — Марджори подняла чайник и наполнила до краев две чашки. — Появился ли какой-нибудь приятный джентльмен за последнюю неделю?

Мэй подняла чашку и улыбнулась. «Вы навели здесь красоту».

Нет, она не будет рассказывать про почтальона.

— Нет, никого. Я собираюсь уйти в монастырь, если меня, конечно, возьмут.

Марджори пододвинула к Мэй блюдо с печеньем.

— Даже и не мечтай. Ты слишком красивая. Мужчинам нужно проверить зрение.

Открылась дверь на кухню, и появилась голова Джуди.

— Когда ужин? — Она взглянула на свою мать, совершенно не обращая внимание на Мэй. Одна сторона ее носа была проколота и украшена золотой штангой, губы были темно-фиолетовыми, а каштановые волосы выглядели немытыми.

Марджори спокойно посмотрела на нее.

— Через полчаса, доченька. Попей с нами чаю.

Но Джуд уже скрылась из виду.

— Нет, спасибо.

Хлопнула дверь, и Мэй услышала, как Джуд поднимается по лестнице. Марджори пожала плечами, и Мэй подумала, что, наверное, есть вещи и похуже, чем жизнь со старым ворчуном.

Франческа

Она захлопнула ноутбук, дождавшись, пока погаснет экран. Затем взяла кипу листов, лежащих рядом с компьютером, и сложила их в аккуратную стопку. Краем глаза она заметила какое-то движение за окном, это был Бернард, который отпирал ворота; он возвращался домой к своему прекрасному бойфренду, неся в руках оранжевые цветы, но Франческа не смогла разглядеть, какие именно.

Она положила стопку бумаг обратно на стол и прошла по комнате, направляясь к своему коврику для йоги, чтобы восстановить душевные силы, израсходованные за день. Она расстегнула пуговицы своего темно-фиолетового кашемирового кардигана, сняла его и бросила на полосатый матрас. Расстегнула молнию красной шерстяной юбки и стянула ее, та свалилась на пол, образовав бесформенную пирамиду вокруг ног Франчески. Шагнув за пределы этой пирамиды, Франческа подняла юбку и положила ее рядом с кардиганом. Затем сняла черные туфли, за ними последовали чулки и оставшаяся часть нижнего белья, после чего Франческа легла на коврик. Забавно, снять с себя всю одежду — это так просто, но это дает ощущение такой свободы.

Франческа закрыла глаза и начала глубоко дышать, представляя горячее солнце Италии, аромат базилика и жасмина, мягкие прикосновения волн Адриатического моря, теплый песок между пальчиками ног. Она медленно подняла руки над головой и полностью вытянулась, делая глубокие вдохи, чувствуя, как тянутся пальцы, руки, плечи, ребра, живот, бедра, ноги, лодыжки, пальцы ног, кости и оживают мышцы всего тела.

Франческа продолжала тянуться и три раза вздохнула медленно и глубоко. Затем расслабилась, перевернулась, оперлась на колени и медленно встала, чтобы принять позу «Приветствие солнцу».

Сорок пять минут спустя, свежая после душа и благоухающая, облаченная в зелено-розовое шелковое кимоно, Франческа вошла на кухню. Лючия за столом рисовала картинку, а Мариетта резала приятно пахнущий лук. Пучок тимьяна лежал на столешнице, рядом с ним — кусочки курицы, чеснок уже шипел на сковородке.

Увидев Франческу, Лючия бросила фломастер, схватила что-то, висящее на цепочке, и вытянула руку. «Посмотри, мама, что я нашла».

Франческа поднесла ладонь под маленькую ракушку и приподняла ее, чтобы лучше рассмотреть.

— Симпатичная.

Не больше, чем ноготок у ребенка, полупрозрачная розовая ракушка, без видимых недостатков, если не считать отверстия, в которое была вдета цепочка.

— Где ты это нашла?

Лючия махнула рукой в сторону фасада.

— На улице, там. Можно я оставлю ее себе?

Франческа пожала плечами.

— Думаю, можно, мы же не знаем, кто ее потерял.

— Спасибо, мама. — Лючия захлопала в ладошки. — Я подарю ее мисс Гэннон.

Франческа отвернулась, чтобы скрыть свое недовольство. Мисс Гэннон то, мисс Гэннон се. Похоже, учительница Лючии все делала исключительно правильно. «Мисс Гэннон говорит, что нужно чистить зубы вверх-вниз. Мисс Гэннон говорит, что черный хлеб полезнее белого. Мисс Гэннон рисует на доске чудесные рисунки. Мисс Гэннон может быстро-быстро назвать все буквы алфавита задом наперед. Мисс Гэннон смешная, когда рассказывает истории».

И каждый день что-то новое. «Мисс Гэннон рассердилась на Робби за то, что он разрисовал свою книжку. Мисс Гэннон подстригла волосы, и они стали золотиться. У мисс Гэннон дома нет детей, поэтому мы ее дети понарошку. Мисс Гэннон принесла нам булочки, которые сама испекла, а сверху посыпала желтым и оранжевым».

Почти всегда Лючию в школу отвозил Пол, когда ехал на работу, но Франческа тоже несколько раз в течение года встречалась с Кармел. Невзрачное лицо, короткие рыжеватые волосы с неудачно выкрашенными в медный цвет отдельными прядями и мальчишеская фигура, никакого намека на женственные округлости. Плоская грудь, худые бедра, тощий зад.

Франческа гордилась своей пышной, упругой грудью и роскошными бедрами. Ей нравилось, как они, плотно обтянутые юбкой, которая подчеркивала все линии и округлости, покачивались при ходьбе. Она получала наслаждение от того, что чувствовала взгляды мужчин, обращенные на ее аппетитное тело, ей нравилось, как они сначала смотрели на ее лицо, а потом опускали взгляд ниже, следуя за плавными линиями туда, где начинался вырез кардигана и взору открывалась нежная, как атлас, кожа. Франческа знала, что они будут продолжать смотреть ей вслед, когда она пройдет мимо.

Похоже, учительница Лючии не была замужем: иначе зачем использовать в ее адрес обращение мисс? Тогда она вполне может оказаться лесбиянкой. Но это не то, о чем принято спрашивать учительницу своей дочери — и в любом случае Кармел Гэннон меньше всего интересовала Франческу. Она была вне интересов Франчески. Пусть Пол продолжает заниматься этим; он выглядел вполне довольным, отвозя Лючию в школу, и, безусловно, не был единственным представителем мужского рода, который с учетом современных реалий появлялся в классной комнате начальной школы.

Франческа почувствовала, что ее дергают за рукав.

— Мама, посмотри, это мальчик, который кричал: «Волк!», а это все его овечки…

Франческа склонилась над рисунком Лючии, а Мариетта в это время посыпала курицу и овощи, которые лежали в кастрюле, тимьяном. И вот это все — темные, блестящие, спадающие на стол волосы Франчески, ее гладкая, украшенная браслетом рука, обнимающая плечи Лючии, пока девочка болтала и показывала ей картинку, Мариетта, возвышающаяся над плитой, дразнящий аромат трав и жареного чеснока, теплая кухня — все это ожидало Пола, когда он вошел в дом.

Пол

И за мгновение до того, как Франческа подняла голову и заметила его, до того, как Лючия сползла вниз со стула и помчалась к нему, он задался вопросом, почему всего этого ему недостаточно.

Мэй

«Проклятие». Она не могла потеряться. Должно быть, она просто запуталась где-то в складках одежды. Мэй стянула с себя свитер и потрясла его, тщательно прощупав каждый рукав. Стоя на корточках, уткнувшись лицом в ковер, она обшарила весь пол. Потом сняла с себя белую футболку и встряхнула. Не может быть, чтобы ракушка потерялась. Расстегнула молнию на джинсах, Мэй сняла их и снова все вытряхнула. Ключ от входной двери Кармел выпал из кармана джинсов и приземлился на ковер, издав еле слышныйстук.

Мэй сидела на полу, а вокруг нее была разбросана одежда. Ракушка пропала, она действительно потерялась. Как Мэй могла ее потерять? Она не могла потеряться.

Мэй на коленях подползла к туалетному столику, выдвинула верхний ящик, пошарила под сложенными там джемперами и достала конверт. Совершенно обычный конверт, белый, на котором было написано только ее имя.

Было написано «Мэй». Хотя, когда она взглянула на конверт в первый раз, ей показалось, что было написано «Мея», так как почерк был неразборчив. Казалось, что отправитель — кто он? — очень торопился или очень волновался.

Она обнаружила конверт там, на полу прихожей, сразу за входной дверью, он лежал и ждал ее возвращения домой одним холодным февральским днем. Она почти наступила на него, практически поставила на него свой ботинок. Наклонилась, подняла, перевернула и прочла: «Мея».

Внутри объемного конверта вместо письма или записки она нашла пузырчатую пленку, замотанную в маленький комок, под ней оказалась свернутая в несколько слоев салфетка, заклеенная скотчем. Очень легкая, почти невесомая. Было ли там что-то внутри? Или это шутка, кто-то пошутил, отправив ей свернутую салфетку? Но вдруг Мэй почувствовала что-то плотное, какую-то неровность. Там, внутри, что-то было. Мэй оторвала скотч и медленно развернула в руке салфетку, в самом центре которой и обнаружила ракушку.

Маленькая. Без изъянов. Висящая на милой золотой цепочке. Прекрасная, хрупкая, жемчужно-розовая ракушка на цепочке — и больше ничего. Ничего, что бы дало понять, кто отправитель. Ни какого-нибудь сообщения, ничего, кроме ее имени на конверте. Мэй. Мея.

И никакого почтового штампа. Кем бы он ни был, он пришел сюда сам. Прошел по дорожке, поднял крышку почтового ящика и бросил конверт.

Мея — эта необычная версия ее имени ей нравилась.

Это не могло быть подарком на день рождения — до него оставался почти месяц. И в любом случае ни Катал, ни Уильям не будут дарить ей ничего анонимно. Да и вряд ли ее братья или их жены подарят ей ракушку. Их подарки всегда были более практичными, например, что-нибудь для работы в саду: тележка, сеялка, решетка; либо что-нибудь для дома (после того, как Мэй его купила).

В тот год, когда она в третий раз провалила экзамен по вождению, окончательно отказалась от этой затеи и купила подержанный велосипед, Катал подарил ей велосипедный шлем и набор для ремонта шин. В прошлом году Уильям прислал ей подарочный сертификат местного магазина, торговавшего красками.

А отец на ее прошлый день рождения, уже после смерти мамы, подарил ей деньги. Именно Эйдин всегда выбирала для Мэй подарок от себя и отца — это мама много лет назад подарила ей на Рождество духи с ароматом зеленого яблока. И, сколько Мэй себя помнила, каждый раз текст на рождественском подарке «Нашей дорогой и любимой Мэй» был написан маминым округлым почерком.

Если бы Эйдин была жива, она могла бы подарить Мэй цепочку с ракушкой. Это был подарок из разряда тех, которые выбирают для самых любимых людей.

Но Эйдин умерла от рака полтора года назад, а из остальных, о ком могла подумать Мэй, никто не стал бы присылать ей просто так, без повода это прекрасное украшение.

И лишь несколько дней спустя, когда она совершенно для других целей сверялась с календарем, выяснилось, что украшение-то она получила 14 февраля, в День святого Валентина.

Когда Мэй показала украшение своей лучшей подруге, Ребекка задалась вопросом, почему никогда ничего подобного не происходило с ней.

— За всю свою жизнь я получила две валентинки, одну — от мамы, а вторую — от этого ублюдка, за десять дней до того, как он сбежал. Причем на валентинке был наклеен ценник, а мое имя было написано неправильно, с одной буквой «к». Очень романтично.

Ребекка Донеган забеременела семнадцать лет назад, в возрасте шестнадцати с половиной. Через неделю после того, как она сообщила радостную новость своему бойфренду, Деклану Гэйгену, с которым встречалась уже шесть месяцев, а жила по соседству всю жизнь, тот собрал свои вещи и первым же самолетом улетел в Англию. Когда Ребекка поняла, что он сбежал, она постучала в дверь его родителей и все им рассказала, но его мать обозвала Ребекку лгуньей и захлопнула перед ее лицом дверь.

Четыре месяца спустя, когда Ребекка получила школьный аттестат, к ней домой пришла убитая горем Пэтси Гэйген, которая сообщила, что Деклан наконец признался в своем отцовстве. И поэтому, сказала Пэтси, она и ее муж хотели бы участвовать в жизни внука и просят Ребекку их простить, если она сможет.

Она смогла. Когда через восемь недель родился Брайан, такой маленький, розовенький и абсолютно лысый, он стал центром вселенной для своих двух бабушек и двух дедушек.

— Мне даже не дают на него взглянуть, — жаловалась Ребекка своей подруге, — за исключением ночного сна.

Мэй не испытывала никакого сочувствия.

— Их можно понять. Он для каждого из них первый внук, а первых внуков всегда балуют.

Ребекка усмехнулась.

— Ты такая же, как и они. Тоже возишься с ним все время. Мне не нужно было предлагать тебя в крестные.

На самом деле она пережила период бессонных ночей и видела Брайана достаточно, чтобы позаботиться о его здоровье и правильном воспитании; когда он пошел в школу, она решила получить профессию, которая нравилась ее отцу и пугала мать.

Ребекка была лучшей подругой Мэй уже почти тридцать лет, с тех пор, как они познакомились в младшем классе монастырской школы Килпатрика. Ребекка была крупной и некрасивой, черты ее покрытого веснушками лица — грубыми, а тонкие светлые волосы не желали ни быть прямыми, ни виться как следует, плюс ко всему у нее были кривые зубы, которые она никогда не пробовала исправить. Деклан был первым бойфрендом Ребекки, после него было еще два потенциальных ухажера, но никто из них не задержался, узнав о существовании Брайана.

Однако Ребекка Донеган была боец. Какую бы неприятность ни насылала на нее судьба, Ребекке как-то удавалось смотреть вперед, находить свой путь и двигаться дальше. Она напоминала Мэй детские пластмассовые игрушки-неваляшки, с круглой утяжеленной нижней частью, благодаря которой они принимали вертикальное положение каждый раз, когда их толкали в сторону.

Вот Ребекка и была такой неваляшкой — в школе не обращала внимание на задир, которые дразнили ее из-за зубов, спокойно пережила свою беременность и лишь однажды, когда Деклан сбежал, плакала на плече у Мэй. Справилась Ребекка и с тем, что в течение долгих месяцев мать Деклана при виде нее демонстративно переходила на другую сторону улицы.

И если Мэй оказывалась в беде, Ребекка всегда была рядом. Когда Мэй в третий раз провалила экзамен по вождению, Ребекка заявилась с двумя бутылками каберне совиньон, и на середине второй бутылки они уже подсчитывали, сколько денег сэкономит Мэй в течение каждого «безмашинного» года. А на следующий день, когда похмелье отступило, они отправились за покупкой подержанного велосипеда.

Когда Мэй после разрыва с Джерри Сканлоном рыдала и говорила, что больше никогда в жизни не посмотрит на другого мужчину, Ребекка снова была рядом с ней, держала ее за руку и подтверждала, что, конечно же, все без исключения мужчины сволочи. Когда умерла Эйдин, Ребекка была с Мэй повсюду, отвечала на звонки, готовила сэндвичи, бегала в магазин за молоком.

И, конечно же, в радостные минуты она тоже была рядом — и искренне восхищалась, когда Мэй показала ей свое украшение.

— Ну у тебя должно быть хоть какое-то предположение, кто мог это прислать. — Ребекка держала цепочку и смотрела, как медленно вращалась висящая на ней ракушка. — Ты должна была понять, кто положил на тебя глаз.

Но Мэй лишь покачала головой.

— Честно, я понятия не имею. А если бы имела, ты бы уже все знала, ты умеешь вытягивать информацию из людей.

— Ну они сами мне все рассказывают. — Ребекка кивнула. — Это же еще круче — нам нужно выяснить, кто отправитель. Покажи еще раз конверт, а я применю свои блестящие способности в дедукции. — Она уставилась на три буквы, написанные на конверте. — Писал тот, кто пользуется дешевой шариковой ручкой.

Мэй засмеялась.

— Отличная работа — это нам очень поможет. — Она забрала у Ребекки цепочку и аккуратно взяла ракушку большим и указательным пальцами. — Кто-то, у кого дешевая шариковая ручка и прекрасный вкус.

Ракушка была прекрасна, и теперь она исчезла. Она, наверное, соскользнула с ее шеи в течение дня. Но Мэй ее найдет. Возможно, ее уже нашли. Утром Мэй заглянет к Полу — не стоит беспокоить его сейчас, а потом она заглянет в дом, где мыла окна, а потом, завтра вечером, по пути домой зайдет к Марджори.

Мэй сняла с крючка свой домашний халат, просунула руки в рукава и вышла, чтобы принять душ.

Пэдди

Он наклонил банку и вылил остатки «Гиннесса» в стакан, наблюдая за водоворотом из светло-коричневой жидкости, который постепенно замедлял темп и становился более темным. Пэдди наслаждался этими минутами — основная часть дня уже завершена, ужин на подходе, а после выпитого пива голодный желудок издает негромкое приятное урчание.

Пэдди достал из холодильника креветки и положил их на плиту; голос Кэтрин Дон Ланг доносился из CD-плеера и почти что заглушал звуки работающего у мистера Кеннеди телевизора. Сегодня не было слышно никаких выстрелов или криков, лишь спокойные голоса. Наверное, передача о природе или что-то посерьезнее, вроде шоу-викторины.

Сегодня Мэй, из-за дождя розовощекая и с капельками воды на лице, была похожа на маленькую девочку, завернутую в огромный дождевик.

Пэдди собирался бросить креветки на сковороду, но услышал, как кто-то колотит по входной двери.

— Это я.

Он выключил плиту и направился в прихожую.

— Подожди.

Светло-коричневые волосы Изольды были убраны в небрежный пучок и перевязаны чем-то, что Пэдди принял за красный носок. На ней была длинная темно-зеленая юбка и голубой кружевной кардиган, под которым виднелось что-то вызывающе-розовое, а на ногах красовались тряпичные ботинки. Вкус у его сестры был очень оригинальным.

— Просто заскочила проведать тебя. — Она прошла мимо него прямиком на кухню. — Мммм, что готовишь?

Пэдди включил плиту и встряхнул сковороду.

— Да так, небольшая зажарка. — Он бросил на сковороду креветки, и они громко зашипели. — Думаю, ты не откажешься от бокала вина?

— Ха-ха. — Изольда открыла холодильник и заглянула внутрь. — Отлично, тут как раз есть начатое. — Она достала наполовину опустошенную бутылку. — Как ты выносишь этот непрекращающийся вой телевизора? — Изольда начала доставать пробку, и та скрипнула. — Он что, никогда его не выключает?

— Иногда. Меня это не напрягает.

Мистер Кеннеди был почти глухим стариком-пенсионером. При встрече с Пэдди он всегда неуверенно улыбался, как будто бы видел знакомое лицо, но никак не мог вспомнить, где они раньше встречались, а когда разговаривал, то орал так, будто глухим был Пэдди.

Пэдди привык к постоянным звукам телевизора, доносящимся из соседней квартиры, — иногда он им даже радовался, так как они напоминали, что через стену живет другая живая душа. О том, как звали мистера Кеннеди, Пэдди не имел ни малейшего представления.

Он поднял створку полки над головой и вручил Изольде бокал.

— Так. — Она зевнула, наполняя бокал. — Господи, я разваливаюсь на части. Твое здоровье. — Она подняла бокал и сделала большой глоток. — Мммм, хорошее вино. Напомни еще раз, сколько дней осталось до праздников?

— Четыре. — Пэдди улыбнулся, добавив немного кисло-сладкого соуса, из-за чего в сковородке все снова громко зашипело. — Тебя хватит? — Он поднял стакан с «Гиннессом» и отхлебнул.

— С трудом. Не знаю, пойду ли в четверг на вечеринку в честь завершения учебного года — не уверена, что останутся силы. — Изольда застонала, что-то вспомнив. — О господи, мне же еще в четверг к стоматологу. — Она сделала еще один глоток. — Ненавижу стоматологов.

Пэдди постарался принять сочувствующий вид.

— Бедная Иззи. Поход к стоматологу после такого долгого и трудного рабочего дня. — Он накрыл рис крышкой и снял его с плиты. — Что на этот раз? Опять целых три с половиной часа?

— Не начинай. — Изольда взболтала свой бокал и теперь наблюдала, как вино стекает вниз по стенкам. — Хотелось бы мне, чтобы ты денек проработал в классе. Очень скоро ты бы сбежал обратно к своей дурацкой работе. — Пока Пэдди промывал рис, она заглянула внутрь скворчащей сковородки. — Ммм, пахнет просто божественно.

— Может, останешься?

Изольда покачала головой.

— Благодарю, но я только что положила в духовку очень питательную замороженную пиццу. Своей готовкой ты застыдил меня окончательно.

Пэдди достал тарелку с нагревшейся полки над плитой и положил на нее рис.

— Это намного проще, чем ты думаешь.

— Ты постоянно это говоришь. — Изольда разглядывала его, смотря поверх своего бокала. — Когда же ты собираешься осчастливить какую-нибудь везучую женщину? Я не имею в виду осчастливить в спальне, так как ничего не знаю о твоих способностях в этом вопросе.

Пэдди усмехнулся и только успел открыть рот, как она спешно добавила:

— И у меня нет никакого желания об этом знать, старший братец.

Пэдди положил немного креветок поверх риса. Ему часто хотелось рассказать Изольде о своих чувствах к Мэй. Ему было интересно посмотреть на реакцию сестры.

— Серьезно, ты потрясающе готовишь. — Изольда подцепила из сковородки креветку и принялась жевать. — Умм. И к тому же ты неплохой человек. И стоишь тут, тридцатипятилетний и одинокий. Сколько прошло времени после твоего расставания с Хлое — год? — Изольда задумалась. — Постой, даже больше — почти полтора. И ты продолжаешь жить отшельником.

Пэдди улыбнулся.

— Ты тоже пока не остепенилась.

— Пока нет, но я еще молода, и потом, я выхожу в люди гораздо чаще тебя. И у меня иногда случаются приятные моменты. — Изольда залпом допила то, что оставалось в бокале, затем изобразила отрыжку, ставя бокал в раковину. — Признак хороших манер на Ближнем Востоке или где там еще.

— Как мне повезло с младшей сестрой, она у меня настоящая леди.

— А еще живет через три дома и может присмотреть за своим старшем братцем. Все, мне пора. — Изольда обняла брата и потрепала по волосам. — Это так несправедливо, что старший брат — единственный в семье, кому достались светлые волосы. Сообщи, когда соберешься снова готовить такой ужин, только заранее.

На полпути к двери она развернулась, как будто ее осенило:

— Ой, кстати, мы тут собираемся в пятницу в китайский ресторан. Пойдешь с нами?

Пэдди посмотрел на нее с подозрением.

— Мы — это женская компания?

Она пожала плечами.

— Вообще-то будут только Триш и Кэт. И ты прекрасно знаешь, что Триш считает тебя милашкой.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Извини, но в пятницу у меня неотложное дело. Закрой дверь, когда будешь уходить.

Изольда ушла, а Пэдди выглянул в окно. Мутное солнце уже садилось, небо было раскрашено в бледно-розовые и серо-синие тона. Завтра, может быть, распогодится. Он взял в руку вилку.

Ему нравилось готовить, нравилось экспериментировать с ароматами, находить удачные сочетания. Когда он жил вместе с Хлое, именно ему в основном приходилось готовить. Это было оправдано тем, что он возвращался домой раньше, но Пэдди подозревал, что, приходи он позже, ничего бы не поменялось. Хлое не интересовалась кулинарией, она считала бессмысленным тратить столько времени на приготовление того, что потом будет съедено так быстро. Однажды она ему сказала:

— Если бы я жила одна, меня бы полностью устраивала микроволновка. Максимум десять минут, и еда готова, для меня этого достаточно.

После этих слов Пэдди крепко схватил ее, зачерпнул ложкой немного томатного супа из кастрюли и поднес ложку к губам Хлое.

— Ты живешь не одна. Ты живешь со мной, и ты будешь есть нормальную еду, а не всякую дрянь из микроволновки. Теперь попробуй и скажи, не нужно ли добавить базилик.

— Решай сам.

Она подула на ложку и втянула содержимое в рот. Затем поцеловала Пэдди, и теплая жидкость оказалась у него во рту.

— Мммм. — Он проглотил и задумался. — Не могу понять. — Он облизал ее губы. — Может, попробуем еще разок?

А потом, спустя четыре года после знакомства, он решил сделать Хлое предложение и был так уверен, что она скажет «да», что отвез ее на выходные в Донегол, где снял коттедж на берегу реки. В первый вечер они поужинали в ресторане, но Пэдди решил дождаться второго вечера, сам приготовил свежевыловленную скумбрию, обжарив ее на слабом огне, и открыл бутылку хорошего белого вина, которую тайком припрятал в холодильнике.

Хлое вернулась из ближайшего магазина и принесла мороженое «Магнум», которое предполагалось на десерт, и газету, чтобы почитать утром в кровати; они расположились за столом возле окна, Пэдди зажег свечу и разложил по тарелкам рыбу, кусочки печеного картофеля и мини-морковку. А потом, когда на столе остались недоеденный ужин и обертки от «Магнума», Пэдди достал маленькую бархатную коробочку и спросил Хлое, выйдет ли она за него замуж.

Она перевела взгляд с его лица на коробку. И даже не пошевелилась, чтобы взять ее.

— Это то, что я думаю?

Пэдди улыбнулся.

— Возможно.

Хлое продолжала сидеть, не прикасаясь к коробке. Тогда он открыл коробку и протянул ей.

— Если оно не такое, как ты хочешь, то мы можем его поменять. Я узнавал.

— Ах, Пэдди. — Хлое прикрыла рот рукой, потом убрала руку. — Зачем?

Он достал кольцо из белого золота, украшенное одиноким крупным бриллиантом, и потянулся к ее левой руке.

— Прекращай болтать, женщина, лучше надень его. Я знаю, что это твой размер — я измерил твое серебряное.

Но почему она не улыбалась?

Хлое отодвинула руку, не дав ему дотронуться.

— Подожди. Ты действительно… ты серьезно? Это не шутка?

— Шутка? Ты думаешь, это шутка? — Он почувствовал первый укол беспокойства. — Разве ты этого не хочешь?

Она молча смотрела на него.

Пэдди положил кольцо на стол, его начал сковывать страх.

— Хлое, уже почти четыре года. Мы не можем жить так вечно.

— Почему нет? — Она протянула руку, обхватила пальцами его запястье и крепко сжала. — Я думала, что мы счастливы. — Она посмотрела на кольцо, лежащее на столе и разделяющее их. — Я никогда… Замужество никогда не входило в мои планы. Я думала, ты это знаешь, ты должен был это знать.

— Что ты имеешь в виду? Откуда я мог это знать? — Внутри он ощущал что-то леденяще-холодное. — Все женятся. Это нормально, когда любишь кого-то.

Она быстро затрясла головой, еще сильнее сжав его запястье.

— Пэдди, я действительно люблю тебя, ты это знаешь. Я просто не хочу… я терпеть не могу все эти свадебные штуки. Я никогда не представляла себе, что выхожу за кого-то замуж. Ты знаешь про моих родителей, как ужасно у них все…

— Но это же не значит…

— Послушай, разве у нас не все в порядке? Разве ты не будешь счастлив, если все останется так, как есть? — Она все еще сжимала его руку. Его пальцы уже были холодными.

Снаружи небо становилось все темнее. Внезапный порыв ветра дернул створку окна между ними. Пэдди аккуратно освободил запястье от рук Хлое, взял бутылку вина и собрался наполнить ее бокал. Когда она отказалась, покачав головой, Пэдди опустошил бутылку, вылив в свой бокал все, что там оставалось.

— Господи, помоги пережить этот момент. — Хлое поднесла руки к своему лицу и прижала ладони к щекам. Она глубоко вздохнула. — Прости меня, дорогой.

Пэдди поднял бокал и быстро осушил его. Вино оказалось кислым. Пэдди покачал головой.

— Ничего страшного. Это моя ошибка. Забудь. — Он убрал кольцо в коробку, захлопнул ее и положил обратно в карман.

Хлое посмотрела на него.

— Правда? Мы все еще вместе? Ты сможешь это забыть?

— Конечно, смогу.

Конечно, он не смог. Примерно месяц он притворялся, что все в порядке. Они продолжали жить как обычно — или просто так казалось тем, кто их знал. Продолжали вместе есть, вместе спать. Каждые выходные встречались с общими друзьями.

Но все изменилось. Все.

В один прекрасный день, спустя пять недель после поездки в Донегол, Пэдди вошел в кабинет своего начальника и, будто наблюдая со стороны, услышал, как объявляет о своем увольнении, а потом сообщил Хлое о решении уехать из Лимерика. Он собирался на какое-то время переехать в Килпатрик, где за два года до этого Изольда нашла работу учительницы. Она его поддержит, пока он будет решать, что делать дальше.

Хлое рыдала. Она умоляла его не уезжать. Говорила, что любит, что не может вынести и мысли о том, что будет жить без него. Говорила, что очень сожалеет о том, что случилось в Донеголе — при этом предусмотрительно не употребляла слова «брак» или «предложение», — но ей не под силу изменить себя. Она со слезами умоляла принять ее такой, какая она есть, и пусть все идет так, как идет.

А Пэдди слушал, и обнимал ее, пока она плакала, и чувствовал себя опустошенным при мысли, что никогда больше ее не увидит.

Отработав положенные две недели, он собрал вещи и съехал с их арендованной квартиры. В Килпатрике ему пришлось спать на диване в комнате Изольды — вторую комнату она сдавала, — пока удалось найти новую работу и новое жилье.

И с каждым днем ему становилось все легче удержаться от желания взять телефон и сказать Хлое, что он совершил ужасную ошибку.

Сначала он нашел работу, а потом, через неделю, и убогий домишко, который на протяжении четырех месяцев ему приходилось делить с двумя бухгалтерами, те оставляли в раковине грязную посуду, а в холодильнике — пустые пакеты из-под молока. К тому моменту, когда дом по соседству с домом Изольды выставили на продажу, Пэдди окончательно решил остаться в Килпатрике. На оформление сделки ушло два месяца.

И с тех пор он жил здесь один. Он оберегал свое сердце, пытаясь всеми способами исцелить его. Держался на расстоянии от всех одиноких женщин, с которыми Изольда без устали старалась его знакомить. Даже не смотрел на них. Даже не пробовал найти кого-то. До того момента, пока Изольда, сама не подозревая, не привела в его жизнь Мэй О’Каллахан, а случилось это восемь месяцев назад.

Он с удивлением слушал Изольду, которая пыталась обрисовать свой подарок на его тридцатипятилетие.

— Повтори, что она будет делать?

Изольда ткнула в сторону длинного и узкого прямоугольника, расположенного позади дома, поросшего непролазными сорняками и какими-то пожухлыми и желтеющими пучками непонятно чего, похожего на чьи-то жалкие попытки разбить лужайку, а может быть, таких попыток и не было вовсе, к которому Пэдди за все пять месяцев с момента переезда сюда ни разу не прикасался. Единственное, что сделал Пэдди, — это вбил в землю два столбика, между которыми протянул веревку для сушки одежды.

— Она собирается избавить тебя от этих джунглей. Я попросила ее все это расчистить, так что у тебя не останется оправданий, чтобы не посадить этой весной деревья.

Пэдди засмеялся.

— Я? Буду сажать деревья? Да ты шутишь, правда?

Изольда пожала плечами.

— Ну ладно, тогда тебе придется продлить ей работу и позволить сделать это за тебя. Я заплатила ей за месяц вперед, три часа в неделю, а после — решай сам. — Она снова выглянула в окно. — Вообще-то у меня не было выбора — ты позоришь своих соседей.

Личный садовник — эта идея его заинтриговала. Интересно, какая она, эта женщина? Он представил себе крупную, мужеподобную даму с соломенной шляпой на голове и добротными резиновыми сапогами на ногах, которая управляется с нагруженной тележкой так же легко, как другие женщины с детской коляской.

«Ее зовут Мэй О’Каллахан. Мне про нее в школе рассказала Кармел. Подруга Кармел помогает Мэй по дому, и, судя по всему, она очень востребована в нашей округе — я имею в виду Мэй. Похоже, что она умеет делать уйму всего. Нам повезло, что удалось с ней договориться».

Мэй О’Каллахан: имя звучало как перелив колокольчика.

— Ну и когда она приступает?

— Она будет приходить по четвергам с девяти до двенадцати. Если ты дашь мне ключ, я передам его Кармел.

Дом Пэдди был средним в ряду трех домов, соединенных общей террасой; Мэй придется пройти через весь дом, чтобы попасть на задний двор.

Так все и получилось. На следующее утро Пэдди разузнал, где живет Мэй О’Каллахан, а через два дня он впервые увидел ее, проезжающую мимо на велосипеде. Она поймала его взгляд и улыбнулась, и Пэдди быстренько изменил придуманный портрет своего подарка.

Она не была мужеподобной, как раз наоборот. На целых шесть дюймов ниже него, волосы цвета меда, глаза показались Пэдди зелеными, а нежный рот напомнил лук Купидона. Безразмерный желтый плащ скрыл от Пэдди ее фигуру, а хорошо поношенные рабочие ботинки смотрелись на ее ногах неуклюжими. Она напомнила ему маленькую девочку, которая для участия в школьной постановке вырядилась в одежду старшего брата.

Когда в следующий четверг он вернулся с работы домой, то обнаружил записку, которая была прислонена к чаше с фруктами:

«Привет, Пэдди, с днем рождения! Я надеюсь, тебе понравился подарок сестры и у тебя есть знакомые, у которых можно одолжить трейлер. Мэй».

Он прошел через дом в сад и обнаружил, что участок уже прилично расчищен, а у задней стены стояла батарея заполненных пластиковых пакетов. Должно быть, Мэй пришлось постараться.

По мере того как проходили недели, Пэдди начал замечать за собой странности. С приближением четверга, после которого следовала новая порция преображений, с каждой случайной встречей с Мэй в течение недели — когда та или работала в чьем-то саду, или проезжала на своем синем велосипеде, или вечерами проходила мимо его дома, выгуливая различных собак, — он чувствовал, что внутри него все успокаивалось. Напряжение уходило, и он не мог объяснить причину. Впервые почти за год он почувствовал всплеск интереса к женщине, и этой женщиной была не Хлое. Образ Мэй начал посещать его в те моменты, когда он засыпал или когда пробуждался ото сна.

Наутро последнего, четвертого дня ее работы в саду, Пэдди оставил записку, так же прислонив ее к чаше с фруктами:

«Добрый день, Мэй, благодарю тебя за проделанную работу — ты смогла достичь значительных успехов. Могла бы ты и дальше приходить раз в неделю и делать то, что посчитаешь нужным, чтобы мой сад выглядел достойно? Я ничего не понимаю в растениях, поэтому буду рад предоставить тебе полную свободу действий. Покрою все понесенные в этой связи расходы, а также буду оплачивать работу по твоему текущему тарифу, если тебя устроит данное предложение».

Текст выглядел ужасно высокопарным и официальным, но это было лучшее, что он смог написать. Пэдди нацарапал внизу свое имя и принялся ждать ответа.

Она ответила так:

«Привет, Пэдди. Рада, что тебе понравился результат моей работы, хотя это только начало».

Господи, почему же его сердце так заколотилось?

«Я буду рада приходить к тебе по четвергам — тут еще много чего нужно расчистить. А через несколько недель погода начнет улучшаться, и мы сможем приступить к посадкам. Мы с тобой припозднились для посадки ранних растений, но есть еще много вариантов, чтобы украсить твой сад».

«Мы с тобой припозднились». Он уже давно не употреблял местоимение «мы». Он снова почувствовал это странное чувство легкости, представил ее лицо, представил, как она писала ему ответ, склонившись над листочком и время от времени убирая с лица прядь волос.

Когда наступил февраль и первые зеленые ростки пробились через взрыхленную почву, Пэдди понял, что пропал окончательно.

Мэй

Когда она выходила из дома, зазвонил ее мобильный. Она плотно закрыла дверь и, спускаясь вниз по дорожке, нажала кнопку «Ответить».

— Это ты? Привет.

— Мне скучно. Ты чем занимаешься?

Мэй улыбнулась.

— Я направляюсь к соседям посплетничать и выпить по бокалу вина.

Ребекка громко вздохнула.

— О господи, хотелось бы мне тоже там оказаться, эти двое — главные сплетники. Ты в чем?

— В своем голубом топе со шнуровкой по бокам и в белой юбке.

— Сойдет. А завтра вечером что делаешь?

Мэй задумалась, толкая калитку Бернарда.

— Иду в гости к тебе?

— Именно. И запомни все, что услышишь сегодня вечером, слово в слово. Брайан передает привет и напоминает о своем дне рождения на следующей неделе.

— Ма!

Мэй засмеялась, услышав возмущенный голос Брайана на заднем фоне.

— Передай ему, пусть не волнуется, я не забыла. Что бы я была за крестная, если бы забыла? — Она вдруг вспомнила. — О, представляешь, я потеряла свою цепочку с маленькой ракушкой.

— Что? Где ты ее видела в последний раз?

— Не помню. Я, как обычно, надела ее сегодня утром и заметила, что ее нет, совсем недавно, когда начала переодеваться, чтобы пойти в гости.

— Черт. Ты можешь заново посетить все места, где была сегодня?

— Смогу завтра утром. — Она дошла до двери и подняла руку, чтобы позвонить в звонок. — Ладно, я уже пришла. Встретимся в половине восьмого. Надеюсь, к этому времени я ее найду.

Когда она закончила разговор, в дверях появился Шон, а на руках у него возлежал Одинокий Джордж.

— Посмотри, кто к тебе пришел, Джордж.

Мэй улыбнулась и распростерла объятия.

Пэм

А что же случилась с Пэм Трейси, которая сидит в одиннадцать двадцать ночи на краешке своей ванны и тихо плачет? И что это за белая кассета с голубым окошком, которая лежит на краю раковины? Неужели она не счастлива, что забеременела? Разве у нее нет комфортабельного дома и мужа, который постоянно уверяет, что любит ее, и разве они не зарабатывают достаточно, чтобы воспитывать двух или трех детей?

Что же с ней не так?

Пэм вытерла глаза клочком туалетной бумаги и крикнула «Минутку!» своему мужу, который уже начал спрашивать, что она так долго делает в ванной, почему не идет в кровать.

Она включила холодную воду и ополоснула лицо, взяла тест, коробочку и бумажку с инструкцией, положила это все в пластиковый пакет, в котором тест был доставлен, скрутила его и засунула в мусорное ведерко, затолкнув вниз, спрятав под использованными салфетками, скомканными ватными дисками, втулками от туалетной бумаги, обрывками зубной нити и пустой бутылочкой из-под шампуня.

А потом Пэм пошла в кровать к своему мужу.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Лучшая неделя Мэй предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я