Четвертая дверь
Поль Альтер, 1987

«Четвертая дверь» – первая книга о приключениях доктора Алана Твиста, на страницах которой читателя ждут невероятные события, граничащие с самой настоящей магией, – убийства в запертой комнате и преступники, не оставляющие следов. В небольшой английской деревне происходит череда загадочных убийств. Сначала в запертой комнате на чердаке особняка Дарнли обнаруживают обезображенное тело его владелицы. С тех пор никто из арендаторов этого особняка в нем долго не задерживался. Все из-за царящей там жуткой атмосферы – скрип шагов на чердаке, мерцающий свет в окнах нежилой комнаты… Однако семейной паре Латимеров столь мрачная репутация Дарнли только на руку – лучшего дома для Элис Латимер, известной своими талантами медиума, просто не найти. Но первый же спиритический сеанс в особняке завершился жестоким убийством, произошедшим все в той же запертой и опечатанной комнате на чердаке, да еще с подменой тела – на месте убитого оказался человек, которого уже несколько лет считали погибшим! С каждой новой главой загадок становится только больше, а события приобретают мистический оттенок…

Оглавление

  • Часть первая
Из серии: Доктор Алан Твист

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Четвертая дверь предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

С благодарностью Ролану Лакурбу, чьей превосходной работой «Гудини и его легенды» (издательство «Techniques du Spectacle», Страсбург) я воспользовался при написании глав, освещающих жизнь Гудини.

П.А.

Часть первая

Глава 1

Свет посреди ночи

В тот день я рано отправился к себе в комнату, вознамерившись приятно скоротать вечерок за книгой. Но едва я устроился, как сразу услышал осторожный стук в дверь — лучшего момента моя сестрица, разумеется, найти не могла.

Хотя в свои восемнадцать она уже была чрезвычайно обаятельной девушкой, иногда я задавался вопросом, понимает ли Элизабет это сама. В последние месяцы она еще сильнее похорошела, что не осталось незамеченным Джоном Дарнли, который повсюду, но как-то нерешительно, волочился за моей сестрой. А та, несомненно польщенная его стараниями, имела виды на Генри Уайта, нашего соседа, по совместительству являвшегося и моим лучшим другом. Генри же, несмотря на обычную напускную самоуверенность, удивительно стеснялся девушек. Правда, только слепой не заметил бы, что Элизабет покорила и его.

— Я тебя не отвлекаю, Джеймс? — спросила она. Ее рука застыла над дверной ручкой.

— Конечно, нет, — многозначительно вздохнул я, не отрывая глаз от книги.

Элизабет села на мою кровать, склонив голову и нервно переплетя пальцы. Она немного помолчала, а затем подняла на меня большие карие глаза.

— Джеймс, нам нужно поговорить.

— Да?

— Да. О Генри.

Я знал, что последует дальше: мне жизненно необходимо будет выступить посредником между двумя людьми, слишком гордыми или слишком застенчивыми, чтобы обнажить свои чувства.

Элизабет вырвала книгу у меня из рук и резко повысила голос:

— Ты будешь слушать, Джеймс?

Пораженный такой внезапной переменой тона, я посмотрел на нее, попутно зажигая сигарету. Впрочем, мысли мои занимало лишь то, как бы выпустить идеально круглое кольцо дыма. В детстве я больше всего любил выводить сестру из себя, сохраняя равнодушие, когда она находилась на взводе. Расчет состоял в том, что Элизабет от гнева сама накрутит себя до бешенства. Стыдно признаться, но сноровка у меня еще сохранилась. Впрочем, в этот раз, не желая выслушивать очередную истерику, я смягчился.

— Слушаю внимательно.

— В общем, Генри. Он…

— Генри, — с понимающим видом повторил я. На ее лице промелькнуло удивление. — Одну минуту.

Я встал, шагнул к книжному шкафу, вытащил оттуда увесистую энциклопедию и, положив ее на колени, серьезно заявил:

— Раз уж эта тема вызывает такой интерес, я взял на себя труд написать скромненькую восьмисотстраничную монографию. Вот первый том…

Еще чуть-чуть — и сестра задохнулась бы от ярости. Я перехватил ее только у двери. Окончательно Элизабет успокоилась минут через пять.

— Ладно, продолжай, старший брат не бросит тебя в беде. — Старше ее, надо сказать, я был всего на год, но прозвучало эффектно.

Она набрала в грудь воздуха и выпалила:

— Я люблю Генри.

— Очень хорошо. Скажи что-нибудь поновее.

— Генри тоже любит меня.

— И про это я в курсе.

— Но он слишком застенчив, чтобы открыться.

— Просто подожди немного. Вот увидишь, пройдет время, и…

— Мне как-то неудобно делать первый шаг. Да и не в моих это правилах. Разве я похожа на..?

— «Ах, он примет меня за одну из тех девиц, которые…» Давай не будем уходить в такие дебри.

Наступила тишина. Элизабет яростно потерла глаза.

— Три дня назад я действительно думала, что он наконец-то поцелует меня. Мы брели по тропинке к лесу. Стало темнеть, и я пожаловалась ему на холод. Генри приобнял меня за плечи, повернулся и — клянусь, Джеймс, — чуть не поцеловал! Причем он очень хотел — его выдал взгляд. Но что же учудил Генри? Нагнулся, поднял откуда-то с земли старую бечевку и сказал: «Элизабет, смотри фокус!» И завязал дюжину узлов.

— А потом?

— Потом, — продолжила она, еле сдерживая слезы, — он снял туфли и…

— И?

— Снял носки.

— Элизабет, даже не продолжай, я догадаюсь сам. Генри развязал узлы пальцами ног!

— Именно, — простонала сестра. — Он даже не прикоснулся ко мне!

Я не смог сдержать улыбку:

— Старина Генри весь к твоим услугам!

— Не смешно.

— Да ладно, сестренка, как ты не понимаешь? Он ведь пытался развлечь тебя, даже — осмелюсь сказать — очаровать. Это у него манера такая…

— Я бы предпочла, чтобы он просто меня поцеловал, — скорчила она гримасу.

Удивительный парень наш Генри. Он показал, насколько отличается от остальных еще при рождении, появившись на свет преждевременно и поменяв тем самым планы всей семьи. Однако его мама души в нем не чаяла, и, купаясь в ее щедрой любви, заботе и внимании, мальчик в мгновение ока превратился в крепкого, непоседливого юношу с неуемной энергией. Его страстью стали цирк и акробатика, и, несмотря на запрет, наложенный отцом, известным писателем, Генри частенько бегал к местному шапито и бесился с труппой. Он и там продемонстрировал недюжинный талант жонглера, акробата, ловкача и фокусника. По прошествии нескольких лет его родители, наконец, смирились с неизбежным, и с того момента каждые долгие каникулы Генри исчезал из дома на несколько недель и колесил по городам вместе с цирком. Там он зарабатывал себе на карманные расходы, хотя отец великодушно выделял ему неплохое пособие, но главным для моего друга было — и остается по сей день — страстное, почти патологическое, желание везде стать первым. Развязывание узлов ногами — в этом весь Генри.

Изо всех сил сдерживая смех, я успокоил сестру:

— Подожди до следующего раза. Он просто прикрывает робость, пытается поразить тебя своими талантами.

— Я верю. Только настроение у меня испорчено до сих пор. Послушай, Джеймс, ты должен с ним поговорить. Разумеется, сдержанно, благоразумно, но ему необходимо понять. Иначе…

Я вскинул бровь.

— Иначе я приму предложение Джона, — бесстрастно продолжила Элизабет. — Конечно, перспективы открываются не самые великолепные. Да, он простой механик, но в нем есть определенный шарм, так что…

— Почему ты взваливаешь все на меня? Я не твой личный… Бетти! — вскричал я. — Проси о чем хочешь, только не об этом! Генри ревнивый до невозможности. Он будет метаться, как тигр, и никогда меня не простит. А я не хочу терять лучшего друга!

— Ревнивый? Отлично! — воскликнула она. — Только вот он едва выказывает интерес ко мне, с чего бы тут ревновать? В любом случае…

Не договорив, сестра неожиданно залилась слезами. Я тактично хранил молчание.

— Я люблю Генри, Джеймс, но сколько можно ждать? Ты обязан помочь. Его родители уехали в Лондон, и он сейчас на хозяйстве в доме один. Пожалуйста, поговори с ним, объясни…

— Ладно, — устало прервал ее я. — Схожу, посмотрю, что можно сделать, но заранее ничего обещать не буду. — Часы показывали почти девять. — Так. Наверное, Генри еще не спит.

Элизабет подошла к окну и отодвинула занавеску.

— Света в окнах нет, но… О Джеймс! ДЖЕЙМС! — внезапно взвизгнула она.

В два прыжка я подлетел к ней.

— Там… Я видела какой-то проблеск, — испуганно пролепетала Элизабет.

— Где? Кроме фонаря, ничего не горит.

Она показала на дом Дарнли.

— Мне точно не почудилось. Неясный свет, он зажегся всего на секунду, в той самой комнате, где миссис Дарнли…

Я тщательно осмотрел хорошо знакомый пейзаж. Мы жили на краю небольшой деревеньки близ Оксфорда, и дорога, проходящая слева, заканчивалась как раз возле наших владений. От нее вела в лес и там исчезала грязная проселочная тропа, по сторонам которой находилось еще по одному дому. Правый принадлежал Уайтам, левее же, на самом перекрестке, располагался мрачный и неприветливый особняк Дарнли из красного кирпича. Вход в это высокое здание с остроконечной крышей скрывала внушительная изгородь, а по стенам вилась грязноватая мантия плюща. Единственной усладой для глаз служила великолепная плакучая ива. Она смягчала тревоги куда больше, чем богатое разнообразие тисов, сосен и других хвойных деревьев по другую сторону дома, в ветвях которых мрачно завывал ветер. Тягостное впечатление от этого зловещего участка ощущалось почти физически, и моя сестра со свойственным лишь ей воображением окрестила его «Грозовой Перевал». Само здание в одночасье приобрело дурную репутацию за год или два до начала Второй мировой войны. Джону тогда еще не исполнилось двенадцать.

Его отец, Виктор Дарнли, управлял собственной фабрикой, и жизнь у них текла как по маслу: дело процветало, а в семье царили мир и согласие. Виктор очень гордился сыном и женой, приятной, скромной женщиной, которую в нашей деревне уважали все. Однажды, вернувшись октябрьским вечером из Лондона, Дарнли-старший застал свое жилище в необычайной тишине. Отсутствие Джона удивления не вызвало: он иногда заигрывался у друзей, однако супруга в такой час почти всегда находилась дома. Виктор поспрашивал соседей, но женщину никто не видел, и к тому времени, когда он нашел сына и вернулся к себе, стояла уже глубокая ночь. Он обыскал дом самостоятельно. Одна комната на верхнем этаже, переделанная под кладовку, была заперта изнутри. Охваченный ужасом, Виктор взломал дверь. Картину, представшую перед его глазами, он так никогда и не смог забыть. Жена лежала на полу в огромной темной луже. Пальцы правой руки сжимали кухонный нож, на обоих запястьях кровоточили раны. Все ее тело будто изрезал мясник. Поскольку засов на двери задвинули, а окно заперли изнутри, единственным объяснением могло служить самоубийство. Но какое самоубийство!

Возможно, у миссис Дарнли случилось помутнение рассудка, внезапный и крайне жестокий приступ. Ни одна душа, включая ее мужа и сына, не смогла придумать хоть сколь-нибудь рациональное объяснение ее поступку. И, как ни прискорбно, с того дня Виктор Дарнли впал в глубокую депрессию. Молчаливый от природы, он превратился в совершенного затворника, у которого оставалось немного сил лишь на уход за садом и домашнее хозяйство. Бизнес стремительно пришел в упадок, и единственным выходом стала сдача дома внаем. Виктор с сыном переселились на первый этаж, а два верхних заняли квартиранты. С последними, впрочем, дела тоже складывались не лучшим образом. Первые двое жильцов без предупреждений и объяснений съехали через полгода. Затем наступила война, и здание отошло под нужды армии, что, конечно же, повлекло за собой вечную беготню взад-вперед. Когда, наконец, на землю пришел мир, Виктор вновь сдал верхние этажи, на сей раз молодоженам, с восхищением мечтавшим устроить там семейное гнездышко. Но и их счастье долго не продлилось: новоиспеченная супруга быстро угодила в больницу с нервным срывом и отказалась возвращаться в дом. Туда заселялись и другие пары, но ни одна из них надолго не задерживалась. Причины отъезда оказывались на удивление схожими: подозрительная атмосфера, туманные предчувствия, возрастающее напряжение и — не в последнюю очередь — странные звуки, доносившиеся с чердака. В итоге особняк приобрел зловещую славу, а у Виктора наступили трудности с поиском новых жильцов. Два этажа оставались незанятыми четыре месяца, но, кажется, наконец-то туда решились въехать некие супруги Латимер. Эта новость стала плодотворной темой для деревенских пересудов.

— Свет погас, но я определенно видела какое-то движение в четвертом окне, там, где миссис Дарнли покончила с собой. Эй, Джеймс! Вставай! Чего ты молчишь?

— У тебя богатое воображение. Ты же знаешь, в ту комнату не ступала ничья нога с тех пор, как…

Сестра резко перебила меня:

— Я тут подумала, Джеймс… Ты знаешь ту пару, которая к ним въезжает?

— Мистер и миссис Латимер, вот и все, что мне удалось выведать. Ни одна душа их здесь еще не видела. Если бы кто-нибудь знал хоть каплю больше, с той скоростью, с какой разносятся слухи по нашей деревне, маме давно бы уже растрезвонили.

Элизабет вздрогнула, отодвигаясь от окна.

— У меня мурашки от этого дома. Никогда даже не спрашивай меня, хотела ли бы я там жить! Бедный Джон! Ему вообще не везет, правда? Сначала мать потеряла голову и наложила на себя руки, а сейчас и у отца шарики за ролики заехали. Удивляюсь, как он еще окончательно не тронулся. Ужасное место!

— Верно, но у Джона стальные нервы. Он не терял самообладания даже во время бомбежек, и…

Она вновь прервала меня:

— Джеймс, хватит уже. Пожалуйста, давай больше не будем затрагивать эту тему. Война кончилась три года назад, и мне тяжело ее вспоминать.

— Да я не о том. Я всего лишь хотел сказать, что Джон — приличный, серьезный малый, на которого всегда можно рассчитывать. Он смог бы сделать счастливой любую девушку.

— Не хочу ничего слушать! Я знаю, к чему ты ведешь! Мне он очень нравится, но…

— Но ты любишь Генри. Ты любишь его, он любит тебя, вы любите друг друга, и оба боитесь в этом признаться. — Я натянул плащ. — К счастью, у тебя есть старший брат, а он вечно берет на себя всю грязную работу!

Элизабет положила руки мне на плечи и посмотрела в глаза одновременно с благодарностью и тревогой.

— Только не будь слишком прямолинейным, Джеймс, а то он подумает, что я тебя подослала.

— А ведь ты даже не планировала! — сердито огрызнулся я. — Не волнуйся, не с полным тупицей живешь. Обставлю все в лучшем виде. Можешь идти сообщать родителям о помолвке!

С этими словами я вышел из дома.

Глава 2

Кошмарный сон

Я взял с собой ключ на случай, если вернусь очень поздно, но уже за порогом меня охватило тревожное предчувствие. Оно появилось неожиданно и беспричинно, и, хотя я быстро взял себя в руки, полностью избавиться от него не удалось. Сгущающийся туман еще сильнее снижал видимость, а слабое сияние уличного фонаря только резче подчеркивало зловещие контуры особняка Дарнли. Я вгляделся в этот призрачный дом, стараясь найти хотя бы слабое мерцание, но тщетно. Кругом царила тьма.

Я выдохнул, толкнул калитку и вышел на грязную тропу, пытаясь собраться с мыслями. Самые простые объяснения часто оказываются истинными. Что ж, прикинем. После того как миссис Дарнли покончила с собой, ее муж потерял вкус к жизни. Затем с чердака начал доноситься шум и стали появляться огни. Я уже слышал про них от Генри, еще до разговора с Элизабет. Мой друг даже расспросил Джона, но тот лишь озадаченно пожал плечами. Насколько он знал, с момента смерти матери наверху никто не появлялся.

Что из этого следует? Разгадка вызывающе очевидна: под покровом ночи Виктор поднимается в роковую комнату в надежде встретить там призрак жены, с чьей смертью он до сих пор не смирился. Уже хорошо.

Так, предаваясь рассуждениям, я прошел около сотни ярдов, разделяющих наши с Уайтами жилища. А затем в соответствии с вековыми традициями три раза постучал в дверь.

Генри долго не отворял.

— Джеймс, ты вовремя. Я тут уже заскучал.

Несмотря на небольшой рост, Генри был более мускулистым, чем большинство сверстников, хотя со стороны и выглядел довольно плотным. Его широкая голова увенчивалась темной копной вьющихся волос, разделенных посередине пробором, а добрый взгляд излучал одновременно силу и теплоту.

Мы крепко пожали друг другу руки и прошли в гостиную.

— Буду с тобой честным, — сказал я самым обыденным тоном, — я тоже не знал, чем заняться вечером.

— Предлагаю выпить за совпадение! — дружески подмигнул Генри.

Я опустился в кресло с заговорщической улыбкой, немного смущенный своим враньем. Мой друг прошел к бару. Вскоре оттуда раздалось тихое ворчание.

— Предатель! — Это предназначалось Уайту-старшему. — Опять запер лучший виски в стол!

Генри загромыхал ручками ящиков.

— И впрямь закрыто! Ну как это называется? Никакого доверия! Но если ты думаешь, что меня остановит такая смехотворная защелка…

Он достал откуда-то обычную скрепку и быстрым движением руки открыл дверцу. Немногие замки могли противостоять его ловким пальцам. Мне вспомнились первые опыты Генри в искусстве взлома. Тогда он экспериментировал с буфетом, где мать хранила банки с вареньем.

— За грустные осенние вечера! — провозгласил мой друг, торжественно поднимая бутылку над головой.

— А если твои родители вернутся раньше? Не думаю, что мистер Уайт обрадуется, увидев налет на свой неприкосновенный запас.

— Ничего он не сделает. В его возрасте любое беспокойство вообще нежелательно. Значит, так. Я поищу сигары, а ты займись напитками.

— На один палец или на два? — с серьезным видом осведомился я.

— Наливай, не стесняйся. — Это означало «до краев».

Генри исчез. Я взял один из журналов, лежащих на столе, и опустился в кресло. На полях издания знакомым почерком было написано несколько строк.

— Генри, — спросил я его, когда тот вернулся, — зачем ты мараешь бумагу, комментируя новости?

— В смысле? Ты не знаешь?

— Не знаю чего?

— Читать без пометок — все равно что есть не жуя.

Он улыбнулся.

— Эту фразу любит повторять папа, хотя меня она уже порядком бесит. Могу клятвенно утверждать: жить в семье с творческим фанатиком нелегко. Иногда он с головой погружается в работу на два или три дня, иногда, пока отдыхает, трещит с нами на совершенно разные темы. Мама-то привыкла, но, откровенно говоря, у меня нервы не такие крепкие.

Артур Уайт был известным писателем. Вообще-то, сначала он занимался различными медицинскими исследованиями, по результатам которых поступил в интернатуру под руководство известного врача с Харли-стрит[1], а затем решил завести и собственную практику. Пока уточнялись разные тонкости, Артур, дабы убить время, начал сочинять рассказы. К его удивлению, их напечатали в одном из самых популярных лондонских еженедельников, причем успех оказался оглушительным. Восхищенный издатель порекомендовал Артуру бросить медицину в пользу литературной карьеры, и тот внял этому благоразумному совету. Слава и известность пришли быстро. Кроме рассказов, которые новоиспеченный знаменитый прозаик припас для журнала, Артур писал детективы, приключенческие романы и научную фантастику, а также не гнушался довольно пикантными историческими новеллами. Он страстно желал, чтобы и сын пошел по его стопам, но увлечения Генри лежали в другой плоскости.

Мы молча потягивали виски маленькими глотками.

— Сегодня нас никто не потревожит, — сказал мой друг после небольшой паузы. — Отец пригласил маму в театр в Лондоне, а потом они поедут к друзьям. Вернутся не ранее двух, если не трех.

Я понимающе хмыкнул — до ночи бутылка еще успеет опустеть. Тут мне вспомнилась непосредственная цель визита, поэтому пришлось сосредоточиться на том, как перейти к деликатной теме. Задача оказалась не из легких, но Генри, к великому счастью, сам положил конец моим мучениям. Он заговорил с притворным равнодушием, но в понизившемся голосе все же чувствовалось волнение:

— Джеймс, есть небольшое дельце, которое мне хотелось бы с тобой обсудить. Оно касается… твоей сестры.

Я постарался разыграть удивление. Генри поднял бутылку и вопросительно вскинул бровь. После моего кивка он разлил напиток и опустился в кресло. Какое-то время мой друг задумчиво смотрел на стакан, а затем залпом осушил его. Он несколько раз набирал в грудь воздух, решаясь заговорить, но слова будто не могли вырваться наружу. Тщетно пытаясь скрыть смущение, Генри стал раскуривать сигару.

Я мягко подтолкнул его:

— Что она натворила на этот раз?

— Ничего, абсолютно ничего. На самом деле, здесь и кроется проблема. На днях я чуть не поцеловал ее, но в последний момент передумал.

— Почему? — вскрикнул я.

— Мне она очень нравится.

— Ну? И чего же ты тянул?

Увидев, что Генри опешил от такого вопроса, я прочистил горло и продолжил более спокойным тоном:

— В самом деле, к чему здесь скромности? Есть мужчина, есть женщина, которые нравятся друг другу. Такое бывает. Иногда они целуются. Это абсолютно нормально. Естественно. Все мы люди. Ты меня слушаешь, Генри? Нет? Тогда сначала: когда мужчина и женщина…

Я снова почувствовал, что перегибаю палку, поэтому резко осекся и как можно осторожнее продолжил:

— Генри, старина, ну почему же ты ее не поцеловал, раз неровно к ней дышишь? И не надо так на меня таращиться. Почему?

Мой друг, явно пораженный, оставался неподвижен. С трудом сглотнув несколько раз, он пролепетал:

— Это я и пытаюсь втолковать тебе, Джеймс. Слушай. С тобой все в порядке? Если ты не умеешь пить, лучше…

— Я? Не умею пить? Издеваешься?

Я схватил бутылку, вновь наполнил стакан под тревожным взглядом Генри и подал ему сигнал последовать моему примеру.

— Я уже хотел поцеловать ее, когда внезапно… — Слова давались ему с трудом. — Внезапно… Я засомневался.

— Вот как?

— Да, черт возьми. За-сом-не-вал-ся.

— Ладно, я не глухой, понимаю. Но какая муха тебя укусила?

Генри потер лоб и потупился.

— Я боялся, что Элизабет не испытывает таких же чувств ко мне, и нашел изящный способ все выяснить.

Изящный способ все выяснить? Я слушал, не веря своим ушам. Развязать веревку ногами — куда уж изящнее? Мне понадобилось собрать всю волю в кулак, чтобы не расхохотаться. Я стал мелкими глоточками прихлебывать виски, но это лишь вызвало приступ икоты. Пришлось отпить побольше.

— Генри, — вздохнул я, — могу ответственно заявить: чувство, которое испытывает к тебе Элизабет, называется как угодно, только не дружбой.

Я подождал, пока до Генри дойдет смысл моих слов. Тот не сразу обрел дар речи.

— Ты имеешь в виду, что…

— Да она влюблена в тебя, разве ты еще не понял?

— Влюблена? В меня? — пробормотал Генри, боясь осознать услышанное. — Джеймс, ты же говоришь это не просто ради… Ты точно знаешь?

— Все совершенно очевидно, хотя Элизабет и не приходила ко мне, дабы лично сказать… — Я лгал с легкостью, пугающей меня самого. — Она не выставляет чувства напоказ, но я не идиот. Все симптомы налицо.

— Джеймс, — оборвал меня Генри, — ты уверен, что твоя сестра любит именно меня? Почему не Джона, например? Она в последнее время так на него смотрит…

Что-то дикое и жестокое промелькнуло во взгляде моего друга — это рвалось на свободу заточенное где-то в глубине души свирепое чудовище по имени Ревность. Я даже боялся представить, что случилось бы, если б Генри когда-нибудь застал Элизабет в объятиях Джона.

Я успокаивающе поднял руку.

— Поверь, старик, все в порядке. Она любит именно тебя. Уж я-то прекрасно знаю, что творится в ее милой головке. Ну а с Джоном, — я пожал плечами, — они хорошие друзья, не более того.

Опьяненный счастьем Генри тут же предложил тост за неудачу Джона. Затем мы выпили за Элизабет, самую красивую девушку во всем Соединенном Королевстве. Наши головы кружились от восторга, и это чувство крепло все сильнее, пока тянулась ночь. Полностью обретший уверенность в себе Генри хвастливо начал расписывать свое будущее. Он станет самым лучшим акробатом и жонглером. Вселенная падет к его ногам. «Генри Уайт, Великий Такой-то, совершивший То-то». Чем дальше, тем больше. Сплошные «я, я, я» и ничего кроме. Его разглагольствования стали порядком меня раздражать.

Вообще старина Генри был порядочным и благопристойным парнем, но его одержимость находиться в центре внимания иногда откровенно бесила. Он показывал мне разные цирковые штучки, но, хотя его талант не подлежал сомнению, стремление ко всемирной славе явно воспринималось как нечто нереальное. И, несмотря на нашу крепкую дружбу, я не горел желанием лицезреть свадьбу родной сестры и фанатичного трюкача.

Мои опасения немного развеялись с осознанием того факта, что Генри пьян в стельку. Он не остался в долгу и отметил, насколько «хорош» я сам. Несколько секунд мы сердито смотрели друг на друга, а потом оба, словно по команде, расхохотались. Я с трудом поднялся на ноги, дабы предложить тост за королевскую семью. Генри в точности повторил мои телодвижения и шлепнулся назад в кресло. И хоть мы оба уже лыка не вязали, мой закадычный друг нашел в себе силы заглотить последнюю порцию виски за возлюбленную. Я вздрогнул, представив, как она открывает дверь и застает нас в таком состоянии. Интересное впечатление сложилось бы у нее об утонченном брате!

— Что ты делаешь? — пробормотал я. Генри подбрасывал в воздух небольшой резиновый предмет.

— Играю с мячиком.

После еще одного взрыва смеха он объяснил:

— Это для одного из моих особых трюков. Покажу на днях.

— Нет, давай прямо сейчас, — потребовал я.

— Тут нужно правильно сосредоточиться и…

Генри притих и тут же заснул. Я чертыхнулся и решил последовать его примеру. Бессознательное состояние поначалу казалось сущим блаженством.

Женщина толкает коляску, в которой плачет ребенок. Он немощно стонет, но что ему нужно, не понять. Детский плач становится громче, однако мать невозмутимо продолжает везти свою ношу. Стоны превращаются в крик. Младенец надрывается, охваченный неведомым горем. Он просит помощи, но никто не может его услышать. У ребенка странное лицо — таких лиц не бывает у новорожденных. Оно взрослое, его черты мне знакомы… хорошо знакомы… Это Генри!

Я проснулся в холодном поту. Комната находилась в кромешной тьме. Голова у меня жутко болела, а перед глазами все ходило ходуном, словно где-то внутри черепа бесконтрольно кружилась карусель, и это невыносимое мельтешение никак не получалось усмирить.

Адскую свистопляску успокоил внезапный стон, раздавшийся совсем рядом. Я прислушался. Ничего. Может, то ужасное видение еще не прекратилось? Мне с трудом удалось сощуриться. Кажется, в темноте виднелся чей-то силуэт, но где я вообще находился? Однозначно не у себя в постели. Я лихорадочно соображал, кончился ли сон.

Наконец мой разум ухватил нить ночных событий. Черт возьми, ну и похмелье! Я попытался вспомнить пригрезившийся кошмар, но очередной стон заставил меня содрогнуться. В комнате явно кто-то всхлипывал. Поскольку в доме находились только мы с Генри, значит… Он рыдал, совсем как в моем сне. Стоны превратились в бессвязные завывания. Бедный старина Генри, ему, наверное, тоже привиделась похожая жуть. Он в истерике начал бормотать: «Нет, только не это! Мама, не покидай нас, я тебя умоляю!» Неожиданно он встрепенулся и крикнул:

— Что случилось, Джеймс?

— Я здесь, Генри, успокойся. Ты просто еще не оправился от дурного сна. Все кончилось. Не двигайся, сейчас мы впустим сюда немного света.

Я с трудом дотянулся до лампы, едва не свалив ее на пол, и подошел к другу. Генри выглядел жутко: лицо его было белым, словно мел, глаза покраснели. Я положил руку ему на плечо и попытался утешить:

— Мне и самому приснился кошмар, — заставил я себя улыбнуться. — Мы явно сами напросились, как считаешь?

Казалось, он меня не слышит.

— Я видел что-то чудовищное, но хуже всего…

— Сны редко бывают смешными.

— Самое худшее — я не могу вспомнить…

— Тогда чего волнуешься? Сиди, я сделаю кофе. Увидишь, тебе сразу полегчает.

— Джеймс! — вскрикнул Генри, с ужасом глядя на часы.

Я тревожно посмотрел на него:

— Что такое?

— Уже почти полчетвертого!

— Ну и?

— Мои родители еще не вернулись!

— Ты же сам говорил, их до трех утра можно не ждать, — сказал я настолько сдержанно, насколько мог.

— Да-да, ты, конечно, прав, — признал Генри. — Тем более дорога длинная. Не знаю, что со мной творится.

— С тобой… или скорее с нами? — Я с улыбкой кивнул на пустую бутылку из-под виски и пошел готовить кофе.

После третьей чашки Генри немного пришел в себя.

— И вправду отпустило. Но я бы многое отдал за то, чтобы вспомнить тот сон. Никогда в жизни не чувствовал себя таким потрясенным, и…

От резкого телефонного звонка я подпрыгнул на месте.

Вжавшийся в кресло Генри с ужасом посмотрел на меня. Он поднялся, нерешительно прошел к аппарату и снял трубку. Затем, глубоко вздохнув, поднес ее к уху.

Мое недавнее гнетущее ощущение мгновенно усилилось. Подавив тошноту, я зажег сигарету и уставился на голубоватую струйку дыма.

Генри положил трубку. Он помолчал всего несколько секунд, показавшихся мне невыносимыми. Рука его все еще лежала на телефоне. Наконец, он как-то неестественно дернулся и повернул ко мне голову. Его усталое, бескровное лицо перекосилось, искаженное невыразимой болью. Мой лучший друг смотрел пустыми глазами куда-то сквозь меня. Его губы еле двигались.

— Мама погибла в аварии.

Глава 3

Необычное самоубийство

Артур Уайт не справился с управлением, возвращаясь из Лондона в третьем часу, и машина перевернулась. Около двадцати минут груда железа почти в тонну весом лежала на спине писателя, пока компания прохожих с неимоверным трудом не вытащила его. Другого в подобных обстоятельствах парализовало бы на всю жизнь, но Артур благодаря незаурядным физическим данным выбрался невредимым. К сожалению, травмы его супруги оказались несовместимыми с жизнью. Она умерла около пятнадцати минут четвертого.

Уайты познакомились еще в ту пору, когда Артур надеялся добиться успеха на медицинском поприще. Луиза работала старшей сестрой при одной из его юных пациенток с неизлечимой болезнью. Хотя оба круглосуточно дежурили у кровати девочки, спасти ее не удалось — она скончалась у них на руках, когда влюбленные уже готовились оформить свои отношения. Они поженились тайно, никого не оповещая.

Я видел фотографии с их свадьбы. Уайты и в самом деле были красивой парой. Темноволосый, высокий, сильный Артур и его стройная, изящная белокурая жена прекрасно дополняли друг друга. Добрая и искренняя улыбка Луизы дарила тепло каждому встречному. Эта женщина не умела печалиться. Ее обожали все, особенно дети. Я частенько придумывал самые идиотские предлоги, чтобы заскочить к Генри, ведь в их доме меня всегда ожидал радушный прием.

Артур каждый день занимался гимнастикой у себя в гостиной, а затем уходил на часовую прогулку, которую никогда не пропускал, даже при самой плохой погоде. В это время мы тоже прокрадывались к нему потренироваться. Миссис Уайт отлично знала, как любят куролесить мальчишки, но просила лишь об одном — ставить вещи на место до прихода мужа. А за хорошее поведение она вознаграждала нас маленькими гостинцами — я до сих пор помню ее горячие булочки с домашним джемом. Ничего вкуснее не пробовал.

Жизнь в деревне, где каждый любил Луизу, буквально остановилась после известия о ее гибели. Безутешный Артур винил в этой катастрофе себя. Генри и вовсе зачах. Он боготворил семью, особенно мать, и страшный удар серьезно подкосил его. После того рокового вечера мой друг окончательно замкнулся.

Похороны миссис Уайт прошли в непривычной атмосфере. Только Виктор Дарнли сохранял хладнокровие. В его глазах читались жалость, сочувствие к друзьям, но я до сих пор помню те потрясшие нас слова во время соболезнований: «Не угнетай себя, Артур, будь счастлив ради нее. Смерть — еще не конец. Боль, которую ты чувствуешь сегодня, я уже испытывал. Не думай, что твоя потеря невосполнима. Прими ее, и Луиза еще к тебе вернется. Поверь, старина, вы обязательно встретитесь».

— Бедный Генри, ему непременно надо помочь. Нельзя оставлять человека в таком состоянии. Я уже пытался поговорить с ним, но он ничего не желает слышать.

Эти слова произнес другой наш приятель, Джон Дарнли. Большой рыжеволосый парень, очень добродушный, всегда готовый прийти на выручку любому.

Мы втроем — я, Генри и Джон — каждую субботу по вечерам захаживали в паб — старейшее здание в деревне. Нынешняя неделя исключением не стала, но Генри посидел с нами совсем недолго, да и то почти не раскрывал рта.

Часы показывали около девяти. Стул, который обычно занимал Генри, пустовал, все прочее оставалось по-старому. Мы любили наш паб, его большой зал с низкими потолками и огромными балками, прокопченными целыми поколениями курильщиков, его дубовые панели и древний бар, где подавали лучшее бочковое пиво в графстве. За стойкой, как обычно, торчал Грозный Фред — неисправимый балагур, душа любой компании. Он наполнял стаканы пенистой жидкостью — коричневой или янтарной — под незатихающий гвалт собравшихся. Пелена сигаретного дыма стала такой густой, что тусклое сияние настенных светильников практически не могло ее разогнать. Ночь почти вступила в свои права, но мы ничего не замечали. Все наши мысли и заботы читались в глазах Джона.

— Джеймс, ты не считаешь, что ему могла бы помочь Элизабет? Нужно всего лишь одно твое слово.

Не знаю, с каким трудом он решился высказать это предложение, но оно в полной мере отражало его благородную душу. Я понимал, что Джон сходил с ума по моей сестре и мог таким образом навсегда ее потерять.

Я покачал головой.

— Элизабет, которая без малейшего повода льет слезы ведрами? Не считаю. Те, кого она пытается утешить, обычно заканчивают еще большими рыданиями. — И, немного помолчав, я уверенно продолжил: — Генри придет в себя. Время лечит любые раны, даже такие. Иначе люди никогда бы не выжили.

Я осекся, поняв, насколько бестактно это прозвучало по отношению к Джону.

— Время лечит любые раны, — задумчиво повторил тот, глядя куда-то в стену. — Ну, может быть, отчасти. Скажем так, оно позволяет шрамам зарубцеваться.

Мне захотелось дать себе пинка. Вот ведь сморозил! Но проклятые слова уже вырвались, и Джон стал вспоминать ту ужасную ночь.

— В тот вечер я играл с Билли. За мной зашел встревоженный отец. Он искал меня, но сообщил, что пропала и мама. Мы вернулись домой и, хотя все там перерыли, найти ее нигде не могли. А потом папа ушел на чердак, и через минуту оттуда раздался такой крик, какого я никогда в жизни не слышал. Я тоже побежал наверх. Дверь в конце, четвертая дверь, была открыта, из проема брезжил свет. Там, в комнате, я увидел отца. Он стоял на коленях перед лежащей на полу мамой.

— Прости меня, Джон, — пробормотал я. Но он словно не слышал:

— Папа с тех пор стал другим и не оправился по сей день. Мы потеряли буквально все. Мне, пятнадцатилетнему мальчишке, пришлось бросить учебу и пойти работать, чтобы нас прокормить. — Он посмотрел на свои огрубевшие руки. — Впрочем, даже нужда не страшнее смерти. Если бы с мамой произошел несчастный случай — это одно. Но самоубийство — совсем другой разговор, да какое самоубийство! Она обезумела за несколько часов. Видел бы ты ее — такое в самом страшном сне не привидится. Одно время ходили слухи, что где-то по соседству завелся маньяк, но комнату изначально заперли изнутри. Сколько раз я просыпался среди ночи, задавая себе вопрос: почему мама так поступила? Почему? Ты знаешь, я никогда не рассматривал всерьез версию о сумасшествии. И тем не менее… — Джон вздохнул, — ты прав, Джеймс, время лечит все. В любом случае…

Он сглотнул, не в силах продолжать.

Я крыл себя последними словами. Ну какой черт тянул меня за язык? Единственное, что теперь я мог сделать — лишь угостить друга сигаретой в качестве хотя бы малейшего утешения. Спасибо, Джеймс, ты полный идиот.

Джон, видимо, прочитал мои мысли, потому что, когда он заговорил вновь, голос стал звучать спокойнее:

— Ты не виноват, дружище. Это неизбежность. Генри лишился матери десять дней назад, а я — десять лет. Два соседа, два осиротевших друга. Тут сложно не уловить связи.

Его нарочито беззаботный тон не изменил моего мнения о себе как о человеке, не способном пользоваться мозгами.

Джон бодро хлопнул меня по спине.

— Не мучай себя, Джеймс, что было — то прошло. Сейчас лучше подумать о Генри!

Он подал знак Фреду, и тот поставил перед нами две кружки с пенящимся пивом.

— Моя очередь угощать, парни, — пробасил он с дружеской улыбкой. Его речь и жесты не поддавались описанию. Несмотря на непрекращающийся гомон, каждый зашедший в этот бар быстро понимал, кто здесь главный.

Фред посерьезнел. Он приобнял нас за плечи и быстро заговорил:

— Вы не должны позволить Генри замкнуться. Его обязательно нужно растормошить! Я понимаю, что он пережил, но…

Кто-то зашумел, требуя выпивки.

— Должен покинуть вас, парни, — кивнул Фред и зарычал куда-то вглубь: — Иду! Иду!

— Прошлой ночью приехали Латимеры, — сообщил Джон после нескольких глотков пива.

Смерть миссис Уайт заставила меня забыть о новых жильцах особняка Дарнли. Я уже видел их издали, но толком не разглядел.

— И кто они? Чем занимаются?

— Ему около сорока, светловолосый, по виду — страховой агент. Она — настоящая красавица: жгучая брюнетка с неотразимой улыбкой. По прикидкам, ей где-то под тридцать пять. Жалко, что замужем! — подмигнул Джон.

— А в общении?

— Тоже приятная, хотя мы не успели толком поговорить.

— А они ничего не упоминали о…

— Шуме по ночам? Таинственных огнях на чердаке? Других идиотских выдумках?

— Ну, Джон, только не притворяйся. Вряд ли все предыдущие жильцы были дураками. И тем не менее ни один из них не остался у вас именно из-за этого.

Джон покачал головой, на его губах появилась ироничная улыбка.

— Я прекрасно понимаю: у нашего дома зловещий вид и мама покончила с собой именно здесь. Да и отец ходит, будто помешанный, хотя он вовсе не такой псих, каким представляют его окружающие. Человек вообще любит дать волю воображению — оно создаст любой повод для испуга. Но давай по сути. Скрипит ступенька? Так они сделаны из дерева. Слышно именно в ночное время? Очевидно, все спят, и в деревне мертвая тишина. Ну а насчет шума и таинственных огней могу тебя уверить — лично я ни с чем подобным ни разу не сталкивался.

— Но твоя спальня на первом этаже, — заметил я. — Как ты можешь услышать то, что творится на чердаке, или увидеть оттуда свет?

— Согласен, — кивнул Джон. — Но туда ни одна душа вообще не ходит. Ну хорошо, пусть даже те истории небеспочвенны. В таком случае, кто там буйствовал? Кому в голову могла прийти мысль разыгрывать из себя привидение? Абсурд!

Я промолчал. Не имело смысла описывать ему мою теорию, хотя она и казалась мне единственно правдоподобной. Ту самую, в которой Дарнли-старший, надеясь, что его жена когда-нибудь появится, поднимался в кромешной тьме туда, где она оставила семью. Более того, при подобном ракурсе предельно ясным становилось и сказанное Артуру: «Луиза к тебе еще вернется. Вы обязательно встретитесь». Но как объяснить это Джону? Лишь одна тема — умственное расстройство мистера Дарнли — действительно могла ранить его, а моя версия событий основывалась именно на ней. Нет, уж лучше молчать. Я достаточно напортачил за один вечер.

Внезапно мои размышления прервал голос Джона:

— Вчера я помогал новым жильцам заселятся.

Я достал из пачки сигарету. Джон немного поколебался, а затем продолжил:

— Миссис Латимер заговорила с моим отцом…

— Так-так, — я чиркнул спичкой.

— Пока мы с мистером Латимером таскали вещи.

Я затянулся и выпустил кольцо дыма в потолок.

— Так вот, мы поднимались и спускались, а папа стоял в холле вместе с миссис Латимер.

Мои пальцы непроизвольно барабанили по столу.

— Мы внесли чемоданы на второй этаж.

Я глубоко вздохнул.

— А затем, оставив сумки в комнате, вновь спустились по лестнице. И тогда…

— И тогда… — эхом отозвался я, пытаясь скрыть волнение.

— Я случайно услышал обрывок разговора. Между папой и миссис Латимер, разумеется.

Потеряв терпение, я треснул кулаком по столу.

— Да о чем же они говорили?

— Я не слышал начала, но, думаю, отец рассказывал ей о том, почему предыдущие жильцы так быстро съезжали, — шумы, огни и так далее. На это миссис Латимер ответила — и ее слова показались мне очень странными, не знаю даже, как их понимать.

Я кашлянул и спросил самым спокойным тоном, на который был способен:

— Что же такого она сказала?

— Слово в слово: «Я не боюсь духов, наоборот…»

— «Наоборот»?

— Именно так: «наоборот». Тут она увидела нас и смутилась. Пожелала папе спокойной ночи и ушла к себе.

— Они ей нравятся.

— Прости?

— Она не боится духов, наоборот, ей нравится их присутствие.

— Что за нелепость! Кому могут нравиться подобные вещи? Дико как-то.

— А мы вообще живем в диком мире, — вздохнул я.

Мне вспомнилась ночь, проведенная в доме Генри неделю назад. Тогда мой друг внезапно пробудился от кошмара, причем во время сна он плакал и бормотал сквозь всхлипы: «Нет, только не это! Мама, не покидай нас, я тебя умоляю!» Как раз около пятнадцати минут четвертого, именно в тот самый момент, когда она погибла!

— Ты про аварию с Уайтами? — нахмурившись, спросил Джон.

— Да. В смысле, нет, — поправился я. — Нет, ничего. Я сам не понимаю, что несу. Слишком устал.

Джон предложил разойтись по домам. Я не возражал.

Глава 4

Письмо к Луизе

— Дорогой, у меня страшно болит голова!

— Милая, ну прими аспирин!

— Я уже выпила четыре таблетки, не помогают они!

— Не волнуйся, — промурлыкал папа, поправляя галстук. — Поспеши, любимая, а то мы опоздаем!

— Я не пойду, — простонала мама. — У меня слишком сильная мигрень.

— Что? — сердито вскрикнул отец. — Что значит «не пойду»? Артур Уайт, нашел в себе силы устроить прием, на котором будут даже Латимеры. Чужие люди! Неужто мы не поддержим соседа? Давай соберись, и пойдем потихонечку.

Мама побледнела, затем оглядела отца с ног до головы и отрезала:

— Я сказала, мне плохо. Не пойду!

Наступила тишина.

Отец, уже готовый взорваться, с трудом сдержался и даже заставил себя улыбнуться.

— Любимая, — твердо начал он, взяв маму за руку. — Нет ничего хуже постоянной мигрени, уж мне-то ты можешь поверить. Я и сам часто мучаюсь от нее, особенно по вечерам, просто не всегда тебе говорю. Но отклонить приглашение Артура никак нельзя. Ему действительно нужна наша помощь, ведь еще трех недель не прошло со дня той жуткой аварии. Он не поймет, если мы не придем, а я дорожу нашей дружбой.

Ответом на эту тираду было лишь мамино каменное выражение лица.

— Ты все?

— В смысле?

— Закончил свою речь?

— Прости? — спросил отец, притворившись, будто не понимает.

— Мы не идем, только и всего. Джеймс и Элизабет за нас извинятся. Артур нисколько не обидится.

— «Мы»? — вскричал папа, теряя терпение. — Теперь уже «мы»? Что это значит?

— Ты и я, и прекрати прикидываться дурачком. Актер из тебя никудышный.

Отец напыщенно ответил:

— А это меня нисколько не задевает. Можешь оставаться здесь, Госпожа Бессильная, но при чем тут я? Собирайтесь, дети!

Его голос дрогнул от напускного негодования и реального гнева.

— Ты оставишь больную женщину одну на милость какого-нибудь маньяка? Вспомни, что пишут в газетах. — Мамины глаза вспыхнули от ярости.

— Собирайтесь!

Отец величественно прошел к двери, но на полпути замедлил ход и свернул к бару. Там он плеснул себе чистого виски, одним махом опрокинул рюмку и угрюмо произнес:

— Джеймс, Элизабет, идите одни!

Мама снова одержала победу.

— Не забудь ключ, — напомнила мне сестра, когда я закрывал входную дверь.

— Ладно, ладно, — буркнул я. — Господи, он липкий!

День выдался особенно теплым, если учесть, что был конец сентября. Несмотря на прогнозы, предсказывавшие суровую зиму, на юг страны пришла жара.

— Похоже, ночью будет гроза, — заметила Элизабет, критически оглядывая себя. — Как я выгляжу, Джеймс?

— Неплохо.

Я, конечно, поскромничал. На самом деле в белом шелковом платье она смотрелась роскошно. Ее и без того стройная талия казалась еще тоньше. Чудесные туфли на плоском каблуке, элегантная кружевная шаль, скрывавшая скромное декольте и обманчиво простая прическа довершали картину.

— Только, — посоветовал я, — слегка промокни платком губы. Вот, так лучше.

— Думаешь, я понравлюсь Генри?

— Непременно. Кстати, раз уж напомнила, как успехи у вас двоих?

— Думаю, хорошо, но, кажется, он охладел ко мне.

— О?

— Наверное, надо было позволить ему поцеловать меня.

Я молча ждал, что последует дальше.

— Пару дней назад я решила навестить Уайтов, — серьезно поведала сестра. — Генри опять заговорил о матери, о том, как много она для него значила. Мы немного поболтали. Он выглядел таким несчастным, что я стала его утешать. И наконец Генри обнял меня.

Пора бы уже, подумал я.

— И поцеловал.

Наконец-то! Теперь я мог со спокойной душой уйти в тень.

— По крайней мере хотел, только я не разрешила. Рано еще. Джеймс, что не так? Думаешь, я поступила неправильно?

Я схватился за голову, не веря своим ушам.

— Элизабет, только не говори…

— Боюсь, да. Но Генри не расстроился, а тут же начал извиняться. А мне теперь неловко: вдруг он превратно понял мой отказ? Что думаешь, Джеймс?

К тому времени мы подошли к дому Уайтов, и я избавился от необходимости отвечать. Мне уже до тошноты надоело копаться в их отношениях.

Артур Уайт открыл дверь. Несмотря на горе, он встретил нас вполне приветливо.

— Заходите, ребята. Какая ты красивая, Элизабет! Это платье тебе очень к лицу.

— О, спасибо, мистер Уайт, — кокетливо улыбнулась моя сестра, заливаясь краской.

— А где родители?

— У мамы жуткая мигрень, и…

— Ваш отец не захотел оставлять ее одну. Прекрасно понимаю. Никогда не знаешь, что может случиться. — Его голос ослаб. — Проходите в гостиную. Джон и Генри уже там.

Когда мы вошли в комнату, две пары глаз жадно уставились на Элизабет. Та поздоровалась с Виктором. С момента смерти миссис Уайт лицо Дарнли-старшего постепенно стало приобретать здоровый цвет. Пару раз Виктор даже выбрался из своей берлоги повидать Артура, хотя долгое время вел совсем затворническую жизнь.

Обычно немногословный, на этот раз он принялся осыпать Элизабет комплиментами. Та почти мурлыкала от восторга, лишь искорки в глазах выдавали ее напускную застенчивость. Чтобы скрыть смущение, Джон монотонно повторял приветствия, стараясь держаться небрежно. Генри же, лишившийся дара речи, глядя на мою цветущую сестру и слушая дифирамбы Виктора, смог только выдавить: «Добрый вечер, Элизабет».

— Генри, не стой, как истукан, — прогремел властный голос его отца. — Обслужи друзей!

Дверной звонок снова ожил.

— А это наши особенные гости! Я открою, — сказал Артур и исчез.

Виктор представил вошедших. Патрик Латимер при знакомстве произвел на меня хорошее впечатление, но я не мог понять, стоит ли так безоговорочно доверять интуиции. А вот его жена Элис сразу приковала все взгляды к себе. Красивая и полностью осознающая свою красоту, миссис Латимер выглядела очень элегантно и даже, на мой вкус, немного вызывающе. Совершенно покоренный Генри пожирал ее глазами, что не ускользнуло от внимания моей сестры. Когда Элис присела рядом с ним, Элизабет даже побелела от гнева.

Пытаясь скрыть замешательство, мой друг обратился к привычному занятию. Он стал дурачиться и показывать фокусы, демонстрируя цирковое мастерство во всем блеске. Латимеры были поражены. Элис обмерла от восхищения и этим, естественно, только вдохновила Генри. Находясь в центре внимания, он сиял от удовольствия и гордости.

— Кажется, у Генри возвращается вкус к жизни, — ехидно шепнул я на ухо сестре.

— Замолкни, предатель, — прошипела она.

Немного раздраженный Артур положил конец выступлениям сына, попросив его подать канапе, а сам занялся шампанским. Я с радостью для себя отметил, что хозяин дома не поскупился.

Драгоценная жидкость заискрилась в бокалах гостей, а затем такой же блеск появился у них глазах. Вечер, безусловно, удался, и даже Артур, казалось, немного расслабился. Только Элизабет мучилась от ревности.

— Я прочитала почти все ваши книги, мистер Уайт. Как у вас получается придумывать такие занимательные сюжеты?

— Моя дорогая, я обретаю вдохновение в чтении. Мое кредо: читать без пометок — все равно что есть не жуя.

— Ого! Оригинально! Непременно запомню.

Поддержал разговор даже Виктор:

— Артур — писатель, опережающий время.

— Ну, не преувеличивай. Я всего лишь…

— Превосходное шампанское, Артур. Не возражаешь?

— Виктор, дружище, прошу, не стесняйся! Мой дом — твой дом.

— Генри! Вы просто сногсшибательны! Как у вас так получается?

— Мадам…

— Зовите меня Элис.

— Элис, если честно, это такой дар. С самого детства я…

— А вы умеете заинтриговать…

— Как же та женщина меня раздражает! Ее платье просто вульгарно, а уж сколько в ней лицемерия… Неужели миссис Латимер и вправду так привлекательна, Джон, что все глаз с нее не сводят?

— Ну, она недурна, но на любителя. Скажем так, не в моем вкусе. По сравнению с тобой, Элизабет, проигрывает вчистую. Ты сегодня выглядишь особенно восхитительно.

— Не дразни меня!

— Клянусь, неужели я стану лгать? Посмотри мне в глаза, возможно, они скажут тебе больше, чем я когда-либо смогу…

— О Джон!

Внезапно в наш дивный вечер вмешалась гроза. Когда за окном разразился ливень, Элис вскочила со стула:

— Я знала! Сегодня весь день стояла такая жара! Я ненавижу, терпеть не могу грозу!

Небо озарила вспышка молнии, сопровождаемая басистым раскатом грома.

Элис дрожала. Муж бросился к ней.

— Дорогая, как ты? Может, приляжешь? С вашего позволения, мистер Уайт.

— Конечно-конечно. Вам плохо? Я по образованию врач, хотя больше не практикую. Если я могу чем-нибудь помочь, дорогая…

Элис не ответила. Она смотрела вперед безжизненным взглядом, руки у нее дрожали. Патрик уложил супругу на диван. Дыхание молодой женщины было очень тяжелым и таким учащенным, что платье буквально трещало по швам. Гроза разыгралась еще хлеще. Хотя занавешенные французские окна, выходящие на пустошь, скрывали зазубренные лезвия молний, все же вспышки света на черном, как уголь, небе сверкали друг за другом настолько быстро, будто не прекращались вовсе. Безжалостная, разъяренная стихия бушевала под аккомпанемент ревущего грохота, словно предвещающего конец света.

Никто не издавал ни звука. Гроза все сильнее неистовствовала, но мы больше перепугались за Элис. Молодая женщина словно оцепенела.

— Не волнуйтесь, — наконец нарушил молчание ее муж. — Она медиум. Возможно, кто-то ее позвал. Но ей нужен полумрак, нельзя ли приглушить…

— Могу выключить люстру, — кивнул Генри, однако его голос дрожал. — Нам хватит и лампы у окна.

— Тогда, — возразил Патрик, — свет будет бить ей в глаза. Лучше оставить вон ту, возле книжного шкафа.

Генри повиновался. Комната погрузилась в темноту. Гости окружили диван. Грудь Элис слабо поднималась и опускалась под звук гортанного хрипа. Веки женщины подрагивали.

Патрик жестом призвал всех к молчанию.

Мы затаили дыхание. Губы лежащей разомкнулись, и послышались странные слова:

— Эта земля туманна. Все здесь — лишь сумрак и мгла. Нельзя верить тому, что предстает перед глазами. Обитателям сих мест неведома жизнь, они лишь тени, захваченные временем…

Ее голос стих.

— Дорогая, — мягко спросил Патрик, — ты видишь что-нибудь еще?

Спустя мгновение Элис негромко продолжила:

— Увы, нет. Дымка рассеивается, и тени отступают. Темно. Хотя подождите. Из тумана вырисовываются силуэты. Две женщины. Одна из них говорит с другой. Она… она пытается ее удержать. Теперь я четко их вижу. Ее тело изрезано… на запястьях раны. Дрожащий палец показывает прямо на меня, словно хочет в чем-то обвинить. Нет, лица не разглядеть, но оно пугает.

— Это Элеанор, — прошептал Виктор. — Моя жена хочет что-то нам сообщить.

Смертельно побледнев, он подошел ближе к Элис.

— Это Элеанор, миссис Латимер. Я уверен, я тоже пытался с ней связаться. Она хочет поговорить с нами. Не упустите ее, прошу вас!

Элис закрыла глаза.

— Миссис Латимер, я вас умоляю!

— Лучше на нее не давить, — прошептал Патрик. — Это может быть опасно…

Но голос его жены снова зазвучал, уже четче:

— Та женщина исчезла, но ее подруга не спешит к ней присоединиться. Кажется, она в замешательстве, будто не знает, куда идти. Она… она хочет, сказать кому-то… Нет, не так. Ей нужен один конкретный человек, которого она особенно ждет. Он… находится здесь. Высокий, хорошо сложенный, прошедший с ней часть пути…

Все уставились на Артура. Тот будто окаменел.

— Она хочет поговорить с ним. Наедине.

Наступила тишина.

— Это ведь вы, мистер Уайт, — произнес Патрик, задумчиво глядя на жену. — Вы долго прожили в браке, и теперь ваша супруга хочет что-то рассказать…

Яркая вспышка промелькнула на небе, осветив лицо Артура, на котором застыло недоверчивое выражение. Патрик подождал, пока молния исчезнет, и продолжил:

— Не хочу напрасно вселять надежду, мистер Уайт, но, может, и получится. Мы уже проводили подобный опыт раньше, и, кажется, сегодня Элис особенно чувствительна.

Виктор вцепился в плечо друга:

— Артур, ты должен попробовать!

Тот потупился и кивнул.

— Правда, не могу гарантировать успех, — выдохнул Патрик Латимер. Он вынул из кармана платок и вытер лоб. — Если честно, эксперимент закончился удачно только один раз, несколько лет назад. Мы тогда только поженились.

Можете задать вопрос вашей супруге, мистер Уайт. Такой, чтобы ответ на него знала она одна. Но только не произносите вслух. Напишите на бумаге где-нибудь в отдельной комнате. Листок положите в конверт, заклейте его и как-нибудь пометьте. Или, если хотите, запечатайте воском. Лишь бы ни одна душа не могла увидеть.

Моя жена подержит конверт, а затем… Там увидим. Повторяю, вероятность успеха невелика. Но лучше поторопитесь, Элис может выйти из транса в любое мгновение.

Артур ушел.

Патрик возвел руки к небу.

— Пожалуйста, друзья, давайте сохранять тишину. Одно слово может все разрушить.

Хозяин дома появился через десять минут, показавшихся нам вечностью.

— Вот, — сказал он, вручая конверт Патрику. Тот показал его другим гостям. На задней стороне, сверху виднелась восковая печать, а по краям были поставлены подписи.

Генри прошептал мне на ухо:

— Отец коллекционирует редкие монеты. Одной из них он и сделал оттиск.

Патрик наклонился к жене и вложил конверт ей в руки.

— Дорогая, передай той женщине послание от мужа.

Пальцы Элис сжались и разжались, конверт выпал из ее рук. Патрик поднял его и положил на кофейный столик.

— А теперь, — объявил он, подходя к окну, — остается ждать, пока не кончится гроза.

Он не договорил. Ослепительная вспышка чудовищной силы, сопровождаемая страшным раскатом грома, пригвоздила нас к месту. Комната погрузилась в кромешную тьму.

— Генри, — раздался властный голос Артура, — похоже, пробки выбило. Пойди, взгляни.

— Я мигом.

— Не суетитесь, — продолжил хозяин дома. — Миссис Латимер все еще в трансе, и любое резкое движение может серьезно ей навредить.

Через несколько минут лампа вновь зажглась, и вошел Генри. Оставшиеся, казалось не шевелились вовсе.

— Действительно пробки, — сообщил мой друг. — А Элис… миссис Латимер пробудилась?

— Нет, — ответил Патрик, глядя куда-то себе под ноги. — Но это ничего не значит. Давайте просто подождем.

Виктор, не сводивший глаз с конверта на столике, повернулся к другу.

— Не теряй надежды, Артур. Я чувствую: все получится.

Далекая вспышка вновь озарила небо, и в комнате опять стало темно. Наступившая тишина ощущалась почти физически.

Генри заговорил первым.

— Я все налажу, папа. Я могу добраться до щитка с закрытыми глазами.

— Принеси лучше свечи, Генри, и канделябр из коридора. Кто знает, сколько продлится гроза? Лишь бы с миссис Латимер ничего не случилось.

Патрик кашлянул, прочищая горло.

— Конечно, темнота помогает ей сконцентрироваться, но скачки напряжения — мало ли как они отразятся? — Он снова кашлянул, уже громче. — Гм! Зачем себя обманывать? Подобные вещи редко заканчиваются удачно. Хотя именно сегодня Элис казалась особенно настроенной на контакт. Но перебои с электричеством…

— Должен признать, мистер Латимер, на мгновение я действительно вам поверил. Но будем честными — общение с загробным миром невозможно. Всю жизнь…

— Артур, — прервал его Виктор, — ты совершенно в этом не разбираешься.

Свет вновь зажегся.

Элис по-прежнему лежала на диване. Казалось, ничего не могло потревожить ее сон.

— Простите, мистер Уайт, но все впустую, — с сожалением сказал Патрик. — Я бужу ее.

Он подошел к жене и стал мягко гладить ее по голове, приговаривая что-то на ухо.

— Подумать только, а ведь я действительно начал надеяться… — грустно покачал головой Артур. — По-моему, гроза заканчивается.

В комнату вернулся Генри, неся канделябр с зажженными свечами.

— Готово! Но Элис…

Все моментально повернулись к молодой женщине, вышедшей из транса. Миссис Латимер запустила руку в волосы и заговорила. Она захлебывалась от избытка эмоций:

— Боже мой! Где я? Что… Патрик!

Муж сжал ее руки.

— Ничего, дорогая, все уже закончилось. Ты упала в обморок.

Элис закрыла лицо руками.

— О! Боже мой! Я испортила такой прекрасный вечер! Это все гроза, мне следовало учесть… Патрик, почему ты про нее не напомнил? Простите, мистер Уайт, я…

— Прошу, не извиняйтесь, дорогая. Все в порядке.

— Ты что-нибудь помнишь, милая? — спросил Патрик, помогая ей встать.

— Я разговаривала? — внезапно осведомилась Элис, широко распахнув глаза.

— Очень сбивчиво, мы ничего не смогли разобрать. Тебе бы отдохнуть. Мистер Уайт, вы позволите? Любимая, аккуратнее…

Элис подошла к окну и оперлась рукой на подлокотник кресла. Неожиданно она пошатнулась, и муж бросился к ней. Оба одновременно рухнули в кресло, смахнув цветок с подоконника и зацепив стоящий рядом столик.

Раздался нестройный хор голосов, однако никто не двинулся с места. Патрик извинялся и рвался оплатить ущерб, но Артур и слушать не хотел. В конечном счете сошлись на том, что на днях Уайты придут в гости к Латимерам.

Внезапно Элис резко уставилась на конверт. Он по-прежнему лежал посередине кофейного столика. Артур осторожно взял его за уголок и сунул в карман пиджака.

Заметив этот жест, Элис ровным голосом произнесла:

— Да, Генри станет мудрым и благоразумным.

На несколько секунд в доме воцарилась тишина. Гости застыли с открытыми ртами. Патрик смотрел на жену, съежившуюся рядом с ним. Та потупилась:

— Дорогой, я не пойму, что со мной такое. Простите, несу сегодня всякий бред.

Джон и Элизабет, осторожно державшиеся в тени, рванулись к Артуру и подхватили его под руки. В этот миг он потерял сознание.

Хозяина дома усадили в кресло. Пока Джон похлопывал его по щекам, Генри принес стакан бренди.

— Папа, что на тебя нашло? Зря ты выпил столько шампанского.

Артур покачал головой и грубо оттолкнул Генри. Мелкие капли пота заблестели на его бледном лице. Не говоря ни слова, он запустил руку в карман, вытащил конверт, осмотрел со всех сторон, даже на свет, и передал сыну.

— Артур, — пролепетал Виктор дрожащим голосом, — ты же не хочешь сказать…

— Конверт не открывали, — перебил его Генри. — Это точно.

Артур прошел к письменному столу, порылся в ящике и извлек небольшой перочинный нож. В гробовой тишине он вскрыл конверт, вытащил оттуда сложенный листок бумаги, развернул его и показал гостям. Там, в самом центре, была написана всего одна фраза:

«Дорогая, думаешь, Генри когда-нибудь образумится?»

Глава 5

Отголоски мертвых

Приближался конец октября. Со времени появления духа миссис Уайт прошел месяц.

Разумеется, я подозревал подвох, трюк со стороны Латимеров — иначе как еще можно было истолковать настолько невероятное совпадение? Артур, скрытый от посторонних глаз, пишет на чистом листе вопрос, помещает его в конверт, который самолично и запечатывает. Все время, за исключением двух перебоев с электричеством, послание находится на виду. А затем… миссис Уайт отвечает мужу устами Элис. Женщины, принесшей весть из загробного мира.

Более того, конверт тщательно осматривался. Отворот не отклеивали, не разрезали, подписи с печатью тоже остались нетронутыми.

Но каким образом Элис смогла узнать вопрос Артура? Простое везение? Выстрел наугад? Исключено: слишком точным оказался ответ. Тогда как же?

Я вспоминал ночной кошмар Генри. Ровно в тот момент, когда погибла его мать, он проснулся, охваченный мистическим ужасом. А слова, произнесенные им в бреду? Я не мог объяснить их рационально. К тому же в последние две-три недели по деревне вновь поползли слухи о доме Дарнли. Кто-то видел свет в «роковой» комнате, иные со знанием дела рассказывали, как плохо спится Латимерам из-за странного топота.

К счастью, мою голову тогда занимали более важные мысли, сопряженные с первым годом обучения в Оксфорде, откуда я в итоге надеялся выйти со степенью бакалавра. Генри же провалил все, что только можно, и остался на второй год. Винить никого, кроме себя, он не мог: слишком уж редко посещал университет. Более того, и текущий учебный год грозил завершиться столь же печально. В последнее время удача совершенно отвернулась от Генри. После трагедии мой друг стал совершенно другим. Может, он запустил себя из-за смерти матери? Или страдал по Элизабет? Вряд ли. В любом случае, Генри будто отгородился ото всех. Споры с отцом стали почти обычным делом. Разум парня обуревало какое-то наваждение. Мы предполагали разные варианты, однако истины никто не добился.

Зная, что Генри доверяет мне, мои родители периодически расспрашивали о нем. Они часто высказывали дельные мысли, и я пытался передать их другу, но тот уклонялся от темы. Время от времени он напускал на себя беспечный вид, однако все мы понимали: это чистой воды лицемерие. Его настроение давно стало хмурым, а нервозность — заметной даже невооруженным глазом.

Я оторвался от размышлений и опустил взгляд на домашнее задание по французскому. Заботливая рука учителя не пожалела чернил и исчеркала красными отметинами почти весь мой текст. С некоторым раздражением я отбросил ручку, проклиная иностранную грамматику.

Часы показывали восемь. По субботней традиции, в бар уже следовало поспешить. Фред обиделся бы, если бы мы не пришли. По пути я решил заскочить за Генри.

Дойдя до особняка Уайтов, я услышал громкие голоса. Отец с сыном в очередной раз серьезно спорили. Я стоял, не решаясь сдвинуться с места, и не знал, как поступить, когда внезапно раздался скрип петель и на пороге показался Артур. Пылая от ярости, он с шумом захлопнул за собой дверь.

— Добрый вечер, мистер Уайт, — неуверенно поздоровался я.

— А, Джеймс, — пробормотал он с удивленным и одновременно раздосадованным выражением лица. — Добрый вечер, добрый вечер. — Голос его немного сипел. Подкрепив приветствие кивком, Артур торопливо отправился к владениям Дарнли.

Пока его силуэт все больше отдалялся, я отметил, что за последний месяц они с Виктором виделись почти каждый день. Эта внезапная близость выглядела довольно странно, ибо раньше их отношения оставались в рамках исключительно добрососедских. Мне захотелось обменяться мнениями с Джоном.

В комнате Генри горел свет. Я обошел дом по дорожке и заглянул внутрь. Мой нахохлившийся друг, сложив руки за спиной, сердито расхаживал по комнате. Внезапно он остановился, словно озаренный какой-то догадкой. Морщины исчезли со лба. Генри открыл ящик стола и вынул оттуда два резиновых мячика. Аккуратно поставив один из них на дверную ручку, он положил второй в карман.

Что же будет?

Генри отошел в угол комнаты, вынул из кармана мячик, несколько раз подбросил и поймал его, видимо, для того, чтобы лучше сосредоточиться, а затем с неожиданной силой швырнул вниз. Мячик отскочил от пола, от потолка, ударился о стену и попал точно по первому!

Браво, Генри! Вышло действительно мастерски.

Я побарабанил пальцами по окну и зааплодировал. Генри вздрогнул, но, увидев меня, улыбнулся.

Я показал ему на часы и сделал жест, будто умираю от жажды.

Фред налил две пинты пива и счел необходимым порадовать нас анекдотом. Я вежливо посмеялся и посмотрел на Генри. Тот тоже заставил себя улыбнуться.

— Генри, у тебя все в порядке? — спросил я его, когда бармен отошел.

Ответа не последовало.

— Почему ты все время ругаешься с отцом? — продолжил я, в полной мере осознавая свою бестактность.

Молчание начало меня раздражать.

— Из-за того, что заваливаешь экзамены?

— Нет. То есть да, но не только. Дело в деньгах. — Его глаза хищно блеснули.

— В деньгах? Но твой отец…

Генри поднял руку.

— Джеймс, — прервал он меня, — ты не сможешь понять, я не смогу объяснить. Прошу, не задавай больше вопросов.

— Элизабет?

Его пальцы сжались под столом: стрела попала в самое яблочко.

— Она порвала со мной, — сдерживая гнев, сообщил Генри. — И очень напрасно.

После того самого вечера, который мистер Уайт организовал в честь приезда Латимеров, Генри с Элизабет намеренно игнорировали друг друга. Пару раз Джон приглашал мою сестру на обед в один из лучших пригородных ресторанов, но Генри стоически молчал. Его гордыня пересиливала ревность.

— Да, наверное. Так как…

— Привет всем, — прервал нас хорошо знакомый голос.

— Здравствуй, Джон, — вяло откликнулся Генри и подал знак Фреду.

Джон, тоже уставший, тяжело опустился на стул.

— Тяжелый денек, — заметил Генри, разглядывая свои ногти.

— Да уж. Но ночь была еще тяжелее. В смысле, прошлая ночь, — Джон закрыл глаза и запустил пятерню в рыжие волосы.

Я ничего не понимал.

— Вам разве не сказали? — изумился он.

Возникла пауза.

— Странно, — продолжил Джон.

— Парни, пиво налито, — громко позвал Фред.

Он посмотрел на нас, но, не увидев привычной беззаботности и оптимизма, вздохнул и покачал головой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть первая
Из серии: Доктор Алан Твист

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Четвертая дверь предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Харли-стрит — улица в Лондоне, на которой с XIX в. обосновываются специалисты различных областей медицины. — Здесь и далее примеч. перев.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я