Трясина Ульт-Ягуна. Роман

Петр Алешкин

В произведениях Петра Алешкина всегда острые ситуации, конфликты с неожиданными поворотами, поэтому критики считают, что он привнес в русскую литературу новый прием – поток действия. В романе «Трясина Ульт-Ягуна» автор показал, как неумолимая судьба свела в тайге несколько человек с неустроенной жизнью. За плечами у каждого своя незаконченная любовная история, которые завершаются в тайге у одних трагически, у других – счастливо.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Трясина Ульт-Ягуна. Роман предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© Петр Алешкин, 2016

ISBN 978-5-4483-3396-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Таежный десант

Советская литература была богата художественными произведениями о тайге и о людях, работающих, живущих в ней, преобразовывающих природу и вообще о героях трудовых буден. Особняком стояли авторы, которых сибирская земля породила: В. Распутин, В. Астафьев, Г. Марков, к примеру, а также те, кто жил и работал в ней профессионально, хотя и произрос на другой земле: профессиональный охотовед и замечательный русский стилист А. Скалон, все тот же В. Ломов.

А имена тех, кто бывал в Сибири в так называемых творческих командировках от творческих Союзов и прочих общественных организаций, где писатели наши не вылезали из-за пиршественных столов и потому не были в состоянии оглянуться на окружающий их мир из-за пьянок, чередующихся с похмельными синдромами, отписывались томами лжи и духовной проказы, можно перечислять до бесконечности.

Пожалуй, единственное из произведений, подобных псевдолитераторов, которое осталась в моей памяти, был очерк А. Битова о его поездке в творческую командировку на Камчатку. Поглядел нынешний мэтр тридцать лет тому назад полутрезвым оком в дымящуюся дыру Ключевской сопки, позавидовал спящему рядом с ним не протрезвевшему поэту Г. Горбовскому — и все впечатления.

Сам я, побывав на Сахалине в творческих командировках дважды, писать об этом острове отказался. Ибо не понял я сущности островитян, не разобрался в их проблемах за пару месяцев занятий невесть чем — и писать об островитянах, которых искренне полюбил, посчитал бестактностью и бесстыдством. А о Сибири писал только взглядом человека из экспедиций: лесоустроительной, геофизической, геодезической.

И вот передо мной — книга человека, рожденного в селе Масловка Тамбовской области, затем — работяги в Сибири и, наконец, многолетнего жителя Москвы. Название у книги намеренно некоммерческое «Трясина Ульт-Ягуна». И сюжет, что называется, «жизненный», без замысловатых выкрутасов, рождаемых высосанной из пальца фантазией авторов. Читаешь — и с первых строк романа видишь мир настоящей тайги, людей, которые собрались обустраивать дикую глухомань. И все это и живет, и дышит, и даже пахнет со страниц книги:

«Вертолет летел над осенней тайгой. Изредка он вздрагивал и мелко трясся словно лошадь, которая подрагивает кожей. Отгоняя занудливых мух… Он прислушивался к неровному гулу мотора и дребезжанью какой-то железяки в углу за наваленными в кучу мешками, лопатами, топорами, и ему казалось, что вертолет не выдержит тряски и развалится. Резко пахло бензином. Это еще больше увеличивало тревогу…».

Мир не выдуманный, легко узнаваемый, настолько реальный, что порой забываешь, что сидишь в европейском столичном городе на диване, читаешь при свете ночника роман — ибо руки, ноги сами так и просятся в работу, так и хочется проявить богатырскую удаль, показать свое умение валить сосны, копать и обустраивать землянки, строить дома. Ибо едва ли не с первых строк романа «Трясина Ульт-Ягуна» погружаешься не только в существо человеческих проблем, волнующих героев книги, но и принимаешь естественный порядок вещей, уклад жизни крохотного строительного отряда, высадившегося в дикой тайге с заданием заложить там… новый город.

Да, да именно так. Словно новоявленные Петры Первые на новой Неве решили несколько человек создать новый Санкт-Петербург на реке Ульт-Ягунке. Да так создать, что веришь, что воспетое Пушкиным действие для ребят с опухшими от перепоя лицами и мозолистыми руками — дело обычное. Просто работа у них такая — возводить новые города. В глуши, среди болот и комаров, с вертолетной лишь связью с внешним миром, даже без рации. И вместе.

Последний факт — самый важный. Это императору Петру достаточно было ткнуть пальцем в болото и заявить, что здесь русскому народу «суждено в Европу прорубить окно» — и, гробя тысячи жизней, возник ныне ветшающий и полный крыс, давно уже не престольный град Петров. Для шести мужчин и одной женщины задача, поставленная перед ними Москвой, не выполнима теми мерами, какие были под рукой у царя Петра или у немецких рыцарей, велящих построить им замки на холмах, чтобы потом вокруг них прижились бывшие невольники-строители.

Герои П. Алешкина — десант. То есть группа людей, объединенных единой целью, имеющих каждый свои обязанности, находящихся в этой глуши добровольно, потому знающих одно самое главное для всякого полевика правило: надо жить и работать по принципу «один — за всех, все — за одного». Иначе — не выжить, иначе — с заданием не справиться, иначе — не десант это, а так — чума болотная.

Здесь северный и сибирский счета соединяются. Автор этих строк проработал двенадцать сезонов в экспедициях в глухомани Сибири, Дальнего Востока и Средней Азии, потому утверждаю ответственно: далеко не каждому дано быть настоящим мужчиной и в постоянном окружении одних и тех же лиц, там невозможно скрыть никому своей истинной сущности. Вольно или невольно, но с течением времени в каждом таком коллективе, какой описан в романе П. Алешкина, возникает конфликт, в основе которого лежит глубоко спрятанная от окружающих, но продолжающая жить в глубине каждого ложь. Или недосказанность, что, по большому счету, одно и то же.

А жить приходится в таежном десанте именно по большому счету. Петр Алешкин, сам проработавший несколько лет в подобных десантах, умелый плотник и настоящий русский мужик, знает это не по историйкам, выуженных их журналов и газет, а памятью натруженных мускулов и пережитых страхов, изношенным сердцем своим, наконец, и трудными воспоминаниями. Я не знаю, какие детали в этой книге являются слепком с его судьбы, даже догадываться не хочу.

Для меня главный герой романа Андрей Анохин — брат того самого Дмитрия Анохина, который стал героем романа П. Алешкина «Беглецы», внук того самого Егора Анохина, основателя рода, о судьбе которого написан первый роман серии «Русская трагедия». И друг-недруг его Михаил Чиркунов — прямой потомок того старика Чиркунова, которого в девяностолетнем возрасте убил за столом восьмидесятивосьмиилетний Егор Анохин.

Конфликт, рожденный в 1920 году, оказался вовсе не разрешенным смертью двух стариков семьдесят лет спустя. Он только внешне перегорел, как таежный мох в высохшем в жаркое лето болоте, а в глубине конфликт тлеет, ждет повода, чтобы взвиться вверх мощным пламенем, уничтожить все, что попадется ему на пути. То есть ненависть, как таковая, у П. Алешкина в «Русской трагедии» есть понятие метафизическое и одновременно настолько материальное, что именно она движет поступками людей.

Ложь и неосознанная ненависть — две дурные составляющие всякого человека, которые заставляют их поступать совсем иначе, нежели советует делать нам разум. Животная сущность бывшего поэта и бывшего любимца всей Масловки Михаила Чиркунова много сильнее его красивой и благородной наружности. Перед нами — словно слепок с бывшего писателя А. Битова, таскающегося ныне с неизменной пивной банкой в руке (не знаю уж, что там налито внутрь) по всякого рода тусовкам и салонам, литератора давно уже забытого в России, чуждого народам этой страны, поддерживающего мнение о себе, как о прозаике будто бы русском, только путем регулярного вливания в себя алкоголя. Чиркунов пьет не во Франкфурте и не в Париже, как его московский коллега, а лишь возле деревянной чайной в занюханном сибирском поселке, но… что это меняет? Сущность-то у них одна. Спившийся несостоявшийся гений — это не только личная трагедия художника, это — вполне законченный преступник, который порой может и не реализоваться в этом качестве, но, по сути, им остается до конца своих — после потери лица — дней.

По сути, история, рассказанная П. Алешкиным в романе «Трясина Ульт-Ягуна», есть повествование не случившейся дружбы наследников двух взаимоненавидящих родов, в результате которой потомок убитого Егором Анохиным Чиркунова убивает потомка Егора Анохина — Андрея. И этим как бы закрывается очередной круг дантевского Ада за тысячи верст от села Масловка, делает «Русскую трагедию» настоящим эпосом. При этом писатель очень четко понимает цель и задачи этого уникального жанра литературы, следует по пути, проложенном Гомером: П. Алешкин расширяет рамки повествования о дружбе-нелюбви, о диалектическом противоречии двух главных персонажей романа, обогащая мир, в котором они живут, жизнеописаниями судеб героев второго плана.

Перебивки основного сюжета воспоминаниями персонажей второго ряда о случаях в их жизнях на Большой земле, перевернувших их судьбы и вынудивших когда-то нынешних десантников бежать на край света, понимая при этом, что от самих себя не убежишь, служат, по сути, «мясом» романа, одетом на «костяк» Анохин-Чиркунов. Каждый эпизод, живущий в памяти героев, очень органично связан с основным сюжетом и друг с другом. Связи эти порой ассоциативные, порой прямые, но всегда оказываются необходимыми в контексте романа и всего эпоса, никогда не выглядят искусственно включенными в ткань повествования. Отступления от основного сюжета воспринимаются читателем, как углубление основной темы романа, как более цельное раскрытие проблемы взаимоотношений мужчины и женщины, их прав и взаимных обязанностей, их духовной и социальной значимости в окружающем мире. За исключением Звягина, отца и сына Ломакиных, все остальные персонажи второго плана — люди, претерпевшие семейные и личные трагедии, в основе которых лежит обманутая любовь.

Трагедии эти, при внешней однотипности, абсолютно разные, драматические тоже по-разному, ибо лица, описанные П. Алешкиным, настолько разнообразны по своим темпераментам, своим характерам, своим судьбам, что создается впечатление, будто перед нами раскрывается целый космос личных трагедий бесчисленного множества русских людей. При этом автор сумел избежать обычных в такого рода произведениях современных авторов натурализма и пошлости, описать взаимоотношения мужчины и женщины столь целомудренно и при этом столь глубоко и чувственно, что ряд страниц книги читается, словно это — произведение поэтическое, продолжение книги «Песня песен».

То есть, ставя во главу своего романа-трагедии задачи эпические, П. Алешкин не возвел во главу его конфликт лишь главных героев романа, как абсолют взаимоотношений двух мужчин, оказавшихся с момента рождения противопоставленными друг другу враждующими семьями, а наполнил окружающий их мир настоящими проблемами живых и полнокровных персонажей: Матцева, отца и сына Ломакиных, Анюту, Гончарова, Звягина, судьбы и жизни которых не менее значимы и уникальны, нежели жизни Чиркунова и Анохина. Ибо, словно утверждает автор, душевные страдания людей вовсе не универсальны, а мучительны и порой даже унизительны, и ни одна человеческая трагедия не похожа на другую. И то же самое — поступки…

Поступок — главное свойство человека, оказавшегося в десанте. Им определяется истинная ценность человека, а не словами о нем их уст других или его самого о себе. «Большая земля» с ее изощренным словоблудием и многовековой практикой целых цивилизаций лгать патологически, отлична от таежного (пустынного, горного, ледовитого и так далее) десанта абсолютно и по всем статьям. На «большой земле» миллионы людей проживают одну жизнь — фактическую, а оставляют после себя воспоминания не о том, какими они были на самом деле, а лишь образы, которые они сыграли на сцене жизни.

В десанте, в экспедиции, в тюрьме у каждого человека, даже того, кто этого не замечает, жизнь начинается, проходит и заканчивается всякий раз заново. Сезон в три ли месяца, в пять ли лет, в десять, до конца ли дней — не важно. Всегда заново, всегда с нуля, всегда с завязкой, кульминацией и развязкой. Опыт моих собственных двенадцати экспедиционных сезонов — порукой этому. Обсуждать и сомневаться в моих словах могут лишь те, кто не знает, что такое жить в промокшей насквозь, пропахшей потом и дурным духом палатке, видеть из-под прикрытого ее полога девственно-чистый снег по утрам, пугаться скрипа вспугнутой тобою же кедровки, дойти в напряжении своем (порой внешне беспричинном) до состояния бешенства и с дури палить в человека, которого, по сути, ты должен уважать и ценить.

Так случилось и с новичком в десанте Андреем Анохиным, который вдруг пальнул в Матцева из ружья да в спину. Потому как влюбился в Анюту, а та предпочла ему бабника Матцева. Обычная история в обычном треугольнике, каких немало и в бруклинских трущобах Нью-Йорка, и в доминошных районах восточного Берлина, и в той же вавилоноподобной Москве. Но почему я радуюсь тому, что Андрей не только не убил соперника, но, спасенный старым охотником-хантом, даже просит прощения у Матцева, да произносит это так, что…

«… Он хотел еще что-то добавить, но почувствовал, что Владик понял, что просит он прощения не из-за страха перед ним и даже не за выстрел, а за то неизмеримо большее, в чем был виноват перед ним и в чем мы все виноваты друг перед другом».

И почему я верю этому утверждению автора? Напиши это дословно в контексте своих романов Т. Толстая, не поверил бы. Потому, как слова эти в устах героев этой литераторши даже сказанные дословно не могут быть выстраданными. И сама Толстая, и ее книги — плод совершенно не русской литературы, нечто из подражаний чему-то на Западе когда-то модному, переговоренному тамошней тусовкой и основательно забытому, похожему на попытку заняться онанизмом престарелым маразматиком: «Кыся, брыся, мыся, пыся…» А вот в устах П. Алешкина подобные утверждения звучат естественно, как само собой разумеющиеся, не требующие доказательств, ибо всякое доказательство подразумевает сомнение, а ни у писателя, ни у читателя «Трясины Ульт-Ягуна» сомнений нет.

Именно этими словами:

«… и в чем мы все виноваты друг перед другом», — стоит, мне кажется оценивать то неуловимое понятие, что стоит в основе собственно русской классической литературы, делает ее не похожей на Запад и Восток. Более коротко его можно определить, как ЧУВСТВО СТЫДА. Анализом этого неуловимого ни мыслью, ни словом явления и занималась великая русская литература, начиная со «Станционного смотрителя», и вообще всех «Повестей Белкина» А. Пушкина, начиная с «Истории пугачевского бунта», «Евгения Онегина». Именно эта тема была продолжена в сборнике «Миргород» и в «Мертвых душах» Н. Гоголя, подхвачена М. Лермонтовым в «Герое нашего времени» и пронесена до наших дней писателями-реалистами России, одной из ключевых фигур среди которых следует назвать Петра Федоровича Алешкина…

Итак, мы пришли к понятию стыда в романе «Трясина Ульт-Ягуна». Явлению этому мало уделялось и тем более уделяется сейчас в западной литературе внимания. Оно предано анафеме в том направлении русской литературы, которое зовется ныне словом модным, но не имеющим отношения к сущности происходящих в России литературных процессов — постмодернизм. Писатели типа Пелевина, тем паче Сорокина и Толстой, Аксенова и Ерофеева, Марининой и иронических детективес просто не в состоянии вспомнить этого слова: стыд. Ни сами эти делатели гонораров по западному образцу, ни их персонажи никогда не задумывались о том: как могло случиться, что их персонаж выстрелил в спину? Они всегда имеют готовый ответ: так было надо для сюжета. И при желании объяснят этот поступок. Со смаком, используя популярные брошюрки по психотерапии, обрисуют патологию подобных героев. Но никогда (заметьте: НИКОГДА) герои книг «кремлевских соловьев» НЕ МУЧАЛИСЬ ОТ СТЫДА за совершенный ими неблаговидный поступок.

Потому, как на проявление подобных чувств сами российские постмодернисты и их выдуманные персонажи, чуждые русской крови и земле, не способны. Примером бесстыдства этой братии могут служить слова все той же нынешней кремлевской угодницы и лизоблюдки Т. Толстой, заявившей в Парижском литературном Салоне во всеуслышание: «БРЕНДА ДИССИДЕНТОВ мы никому не отдадим!» Эдакий иноземно-русский стилистический кентавр, доступный пониманию лишь избранных и характеризующий всю совокупность этих соловьев, стесняющихся того, что они — россияне. Представить, что так мог думать или произнести подобное Лев Николаевич Толстой просто невозможно — и тогда становится понятно, насколько ловкая однофамилица гения не похожа ни на него, ни на вообще любого настоящего русского писателя.

Но вернемся к роману П. Алешкина. Ибо ГРЕХ (еще одно ключевое слово в русской литературе, не доступное пониманию «соловьев»), случившийся с Андреем Анохиным, не может быть искуплен даже самой искренней и истовой просьбой к обиженному простить его. Грех, живущий в русской душе, либо замаливается многолетними молитвами, обращенными непосредственно к Богу, либо смывается кровью. Иначе русскому человеку оставаться русским нельзя. Если ты вышел из русской глубинки и дед твой воевал с армией Тухачевского плечо к плечу с самим Антоновым, то изволь испить всю горечь поражения от рук врагов России до конца.

Ибо свидетелем извинения Андрея Анохина, воспринятым всеми окружающими со слезами умиления и душевного просветления, оказался Михаил Чиркунов. На лице его «застыла чуть заметная презрительная усмешка».

По сути, слова эти — вершина романа, его апофеоз. Далее все — внимательное слежение за развитием основной темы эпоса: за противостоянием родов Анохиных и Чиркуновых сквозь годы и шеститысячекилометровые расстояния, кровавая развязка и эпилог, в котором звучит печальная эпитафия:

«А Анохин с Чиркуновым так и сгинули… ни слуху, ни духу»

Между двумя этими цитатами — вторая часть романа. История жизни Андрея Анохина и Михаила Чиркунова после совершения Андреем греха, уже не в десанте, а на том же месте, но в окружении большого количества новых людей, среди которых можно и затеряться, можно в случае чрезвычайном напиться — и никому нет дела до твоего скотского состояния, лишь бы на работу вышел вовремя. То есть перед читателем предстает бытие бывших десантников на острие, но все-таки цивилизации, которая в течение короткого времени уничтожила и зверя, и рыбу, и ягоду вокруг поселка на многие километры, выгнала из избушки охотника-ханта, поселила в его халупу ставшего бичом Михаила Чиркунова. Цивилизация принесла с собой и комсомольскую организацию, членом бюро которой становится Андрей Анохин, и железную дорогу, которую довели до болота Ульт-Ягуна в кратчайшие сроки ценой неимоверных усилий и нелепого героизма для того, чтобы завалить магазины поселка водкой и другими благами «большой земли», а также обеспечить начальника строительства не то орденом, не то золотой звездочкой Героя Социалистического труда.

Автор этих строк работал где-то в те же времена и где-то в тех же местах на изыскательских работах перед приходом туда подобных алешкинскому таежному десанту групп будущих героев и орденоносцев БАМа. И, спустя годы, видел я во что превратили те, кто в романе «Трясина Ульт-Ягуна» описаны, как персонажи второго плана, как оказались изуродованными некогда дикие, первозданные и прекрасные места. Но «Трясина Ульт-Ягуна» — единственная книга из тех, что я читал о БАМе, которая откровенно и без всякой патетики, без надуманных оправданий рассказывает о жестокости и беспощадности той самой цивилизации, что несет за собой лишь смерть и запустение, не умолкая при этом в словесах своих о благородстве, о своей исключительности и почему-то доброте. И эта моя мысль — рефрен второй части романа, некий фон того, что происходит с недавним восторженным романтиком Анохиным, оказавшимся после совершения им греха наказанным так, как только можно по-настоящему наказать человека, вкусившего дух таежного десанта и предавшего десантное братство: Андрей оказывается один, в кругу большого количества людей, но все равно один. И это — только первая степень наказания его Кем-то свыше за совершенный грех.

Потому как: «Не убий…» — это, в первую очередь: «Не поднимай руку на ближнего своего».

П. Алешкин очень четко, ненавязчиво, а едва заметными штрихами показывает нам, что после того, как юный романтик возжелал убить человека, он изменился кардинально. Во-первых, по возвращению из больницы Андрей приносит две бутылки водки в подарок спивающемуся Чиркунову. В первой половине книги Андрею даже мысль подобная не могла прийти в голову, а когда Чиркунов украл у Анохина склянку одеколона, чтобы выпить его, Андрей оказывается буквально ошарашен таким поведением своего недавнего кумира. И вдруг — две бутылки водки. За что? Ответа автор не дает, но читатель понимает сам: водка — плата за ту самую улыбку, которую заметил Анохин на устах Чиркунова, когда он извинялся перед Матцевым. И это — еще одна замечательная деталь, свойственная лишь писателям русской реалистической школы, которую инстинктивно уловил в творчестве своего любимого писателя Ф. Достоевского американец У. Фолкнер, а также Ж-П. Сартр и, пожалуй, никто больше из зарубежных писателей не разрабатывавший. Называется она: стать шестеркой — выражением, которого нет ни в одной языке, кроме русского.

Стыд, грех и неосознанная ЖАЖДА ИСКУПЛЕНИЯ ВИНЫ СВОЕЙ ПЕРЕД БОГОМ — вот триада души главного героя романа «Трясина Ульт-Ягуна» Андрея Анохина, равно как и точно такая же триада мучит и подвигает антигероя этого романа Михаила Чиркунова к необходимости поставить точку в конце их безмолвного диалога. Кто-то из классиков сказал, что стыд — есть Бог, живущий в нашей душе. То есть столкновение стыдов двух русских душ становится конфликтом внутри Бога, и неминуемо должно привести к гибели двух разных, а по сути, абсолютно одинаковых носителей грехов. Иллюстрацией этому заявлению могут служить воспоминания, которые мучают Чиркунова в минуты трезвости или похмелья. Они — о девочке Лизе из все того же села Масловка, в которую был влюблен с детства Андрей Анохин…

Грех Михаила более метафизический, настолько тонкий для понимания и признания за грех, что для осмысления вины Чиркунова за смерть четырнадцатилетней девочки, утонувшей в Цне (реке у города Тамбова), необходимо читателю самому прочистить собственную душу. Девочка была младшей сестрой сожительницы двадцатитрехлетнего тамбовского поэта. Лиза влюбилась в Михаила Чиркунова — и не нашла ничего умнее, как придумать историю своего совращения одноклассником Андреем Анохиным, записать ее в тетрадь и показать это сочинение Михаилу. Самому же Андрею она подсунула точно такую же историю, но заменив имя главного героя действа на Чиркунова. О том, что девочка соврала ему, поэт и профессиональный сердцеед догадался сразу, но… нужных слов поискать для влюбленного полуребенка не догадался. Черств душой оказался поэт, как спившийся ассенизатор. А Андрей на всю жизнь остался уверен, что виновен в смерти Лизы все-таки Михаил…

Коллизия, от которой у большинства постмодернистов потекли бы слюнки. Они уверены, что придумай кто-нибудь из них подобную историю — и уже бы мог почитаться среди них гением, и так далее. Для Алешкина же это — второй план второй части романа, не более. Разрешает он заявленную проблему с блеском, как и положено разрешать ее автору эпоса «Русская трагедия» — не сцеплением в битве и споре двух не случившихся любовников Лизы, а рассказом друг другу о том, как каждого из них пыталась обмануть полная избытка женских ферментов и неуверенная в силе собственных чар девочка.

С точки зрения формальной логики и юридической науки, вины в смерти ребенка у двух главных персонажей романа «Трясина Ульт-Ягуна» нет. Вина их, повторяю, перед Богом. И в отношении Лизы — вина, в первую очередь, Чиркунова. Во-первых, потому, что был дан ему Божий дар поэта, то есть существа, способного чувствовать тоньше и лучше остальных все малейшие изменения вокруг себя. Недаром ведь на следующий день после признания Лизы он замечает печаль и легкую укоризну в глазах девочки, которая с ним попрощалась, а спустя несколько минут нырнула в Цну и не вынырнула. А во-вторых, потому что он был старше этих двух ребят почти на десять лет, то есть, согласно логике именно русского менталитета, обязан быть хранителем детской любви, мудрым советчиком и уметь разрешать конфликты так, чтобы не случилось трагедии.

Но Михаил Чиркунов оказался не на высоте — трагедия случилась, а с ней пришла и кара: развал окружающего его мира, потеря веры в себя, медленно спивание и опускание на дно общества. Наконец, побег в глухомань таежной Сибири, где не смогут достать его алименты, которые он не согласен платить трем своим детям.

Я сам 15 лет платил алименты дочери. Знаю по себе, как это финансово трудно, однако делал это, признаюсь, с удовольствием, потому как именно это давало мне право видеть ее два раза в году, покупать ей подарки, ходить с ней в кино и зоопарк. В экспедициях же мне встречались десятки подобных Михаилу уклоняющихся от алиментов прохиндеев. Объяснений своей непорядочности они имели тысячи — как и Чиркунов, прятали в тайниках сэкономленные деньги — как и Чиркунов, пили безбожно — как и Чиркунов, ненавидели тех, кого обманули, ограбили и оболгали — как и Чиркунов, долго не выдерживали работы с нормальными людьми и сбегали из экспедиций и десантов — как и Чиркунов…

То есть перед нами при всей колоритности и необычности образа сего, описанного Алешкиным, — фигура типичная, некий незаметный человечек, наподобие Акакия Акакиевича Башмачкина. Сие есть новая гримаса образа антигероя, ставящая роман «Трясина Ульт-Ягуна» в шеренгу выдающихся произведений русской литературы 20 века.

Ибо в русской литературе советского периода практически нет персонажей, которые на глазах читателя деградируют и превращаются в полускотов. Разве что «Серая мышь» В. Липатова — произведение давно признанное уникальным. И… больше не припомню. Практически всегда герой бывал в начале прозаического произведения образца 1920—1980-х годов полупорядочным, точнее внутренне порядочным, но снаружи невесть чем, а потом вдруг случалось ему совершить подвиг — и все хорошее выступало наружу, а плохое слетало, как ржавчина от огня и окунания затем в воду.

А антигерой П. Алешкина на наших глазах деградирует, превращается в параноика, хотя в глазах героя — Андрея Анохина — продолжает оставаться фигурой страдательной, которой надо и помочь, о которой надо позаботиться, которую можно и любить. За что? Только за то, что когда-то, в детстве, любил Андрей Михаила за необычность, а потом, поняв истинную сущность своего антипода, вдруг пожалел его.

На основании чего Андрей во второй части романа имеет право почитать себя выше Михаила и жалеть его? Оба переступили черту — и знают это.

Но знают также, что муки совести поэта глубже и страшнее, чем у члена бюро комитета комсомола и исполняющего обязанности бригадира плотников. Михаил и с мерещащимся ему в пьяном бреду Лешим говорит о СОВЕСТИ. А Андрей, простившись с уехавшим в Тамбов Матцевым, мучается муками новой любви к Анюте, отвергая влюбленную в него девушку-новоселку. То есть автор играет с читателем в перевертыши: положительный герой оказывается на проверку трухой в красивой кожуре, а отрицательный герой оказывается нравственно чище.

Если перевести эту проблему на уровень осознания ее классиками, то следует на помощь пригласить Федора Михайловича Достоевского, который заявил, что, хоть в романе «Преступление и наказание» написано, что Раскольников убил старуху-процентщицу, но он этого сделать не мог, ибо герой романа — только теоретик убийства и уничтожения ростовщиков, совершить подобный шаг студент не способен.

То же самое — и с антигероем Алешкина. Михаил Чиркунов при всей своей внешней порочности и при всей своей дикости-неумытости, при всем своем беспробудном пьянстве откладывает деньги для того, чтобы передать их с уезжающим в Тамбов Ломакиным для своей первой жены Василисы и их общего сына. Передать типично по-русски, как не знают об этом писатели-модернисты и аксеныши, не подозревают о подобных взаимоотношениях в Европе и Америке. Просто сунул руку под матрас, вытащил четыре с половиной тысячи рублей (сумму, на которую в те времена можно было бы купить тот же дом в том же Тамбове), положил в ладонь даже не другу и не товарищу толстую пачку денег, сказал кому отдать их — и все.

Катарсис… Его в линии развития образа антигероя находит каждый по-своему. Одни видят его в том поступке с передачей денег семье, другие — в реакции Михаила на сообщение о том, что другим двум детям от других женщин, от которых он сбежал, платить алиментов не надо, а потому достаточно вернуться к Василисе, которую он по-прежнему любит, и начать жизнь заново. Третьи — в том, как среагировал Чиркунов на сообщение прибежавшего в его бичевскую лачугу из поселка Андрея о приезде Василисы и желании женщины видеть его.

Но мне кажется, все это — лишь внешняя канва цепи событий, которые могут быть признаны катарсисом образа Чиркунова. Внутренний диалог Михаила с кошмаром собственным, облеченным в образ Лешего, вышедшего из трясин Ульт-Ягана вскоре после столь же кошмарно-бредовой встречи поэта со ставшей русалкой Лизой, — вот истинный пик романа, в котором Петр Алешкин единственный раз во всем цикле романов серии «Русская трагедия» позволяет себе отвлечься от жизненных проблем своих героев и рассказать о том, что мучает и волнует этого замечательного Гражданина России, писателя от Бога…

«Ты одарен, ты талантлив, — говорит Леший находящемуся в состоянии „белой горячки“ Михаилу Чиркунову, словно давая наставления плеяде будущих аксенышей. — Но не гений. Гений — это бесстрашие, а в тебе нет бесстрашия перед жизнью… Тебе надо уезжать отсюда. В Москву! Тебе нужна роль бедного, неустроенного, гонимого… Ты же знаешь, что в наше время развитого алкоголизма каждый десятый ребенок родится дебилом… Им тоже нужны свои стихи и своя музыка — брейк, рок-перескок.. Ну, кто такой был Рубцов? Кто его знал? Алкаш, ничтожество грязное и оборванное. А слава кому? А деньги?.. Я научу, как ухватить славу за хвост… Соединяй слова самые неожиданные… и объявляй всем, что это — поэзия будущего. Напора больше, наглости! Говори и поступай так, как этого не допускает мораль… Больше шума и словесной мишуры, больше непонятного… Пусть ломают головы в поисках мыслей в твоих стихах, пусть ищут и находят в них то, чего там нет…».

Мысль, высказанная Лешим (аналогом античного Пана, а для людей православной культуры — злым демоном тайги), есть идеологическая платформа официальной литературы Ельцинского и постЕльцинского периодов. Мысль эта направлена на уничтожение российской духовности и той совокупности морально-этических требований, которые в течение десяти столетий в Российской империи, затем в СССР, участвовали в создании единой славянско-тюркской духовной общности, сумевшей объединить эти две столь различные культуры и впервые в истории человечества сформировать единую поликультуру. Что хотят порожденные бесом Ульт-Ягуна нынешние псевдоклассики? Ответ в словах Лешего, словно иллюстрирующих нравственно-эстетические постулаты соловьев 21 века:

«Люди говорят: „Лучше меньше, да лучше“, а мы говорим: „Лучше больше да лучше“. Они говорят: „Лучше быть бедным да здоровым, чем богатым и больным“. Мы убеждены: „Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным“. Они говорят: „Все или ничего“. Мы уверены: „Лучше что-нибудь, чем ничего“. Они говорят: „Отдать так же приятно, как и получить“. Мы считаем: „Отдавать может и приятно, но получать еще и полезно“. Они говорят: Сделай по закону, это твой долг». Мы говорим: «Сделай вопреки закону, и я тебя отблагодарю». Они говорят: «Победа или смерть». Наш девиз: «Победа ради жизни, а не жизнь ради победы».

Это — советы стратегические. Тактические же — еще более подлые и четко сформулированные:

«Печататься не рвись. Эстрада, эстрада — мать славы! При чтении вслух ритм важен, а не смысл. И печататься не рвись. Но в журналы предлагай, делай вид, что бьешься, а тебя не пускают… Гордость показывай. Превосходство свое… А с эстрады шпарь и исподволь рассказывай слушателям, как зажимают, как выхолостить хотят поэзию твою чиновники, но ты ни строчки бюрократии не уступишь!.. Год-другой, и легенды пойдут…».

Логика абсолютно не русская, не похожая на то беспечное обращение с четырьмя с половиной тысячами советских еще рублей, с каким расстался Чиркунов за несколько месяцев до встречи с Лешим.

За время это Михаил деградировал полностью, стал другим человеком, потому и отношение к нему соответствующее: обмен по курсу на бирже. Взамен измены традициям русской литературы Леший не требует с него души, как Мефистофель от Фауста. К чему бесу «такая душонка»? Бесу нужно, чтобы у будущего слуги будущего Кремля не было совести. Только и всего…

«И сделать надо такое, чтобы навсегда убедиться самому, что совести у тебя нет!» — добавляет бес.

Вот — скрытый смысл и этого романа и вообще цикла «Русская трагедия»: писатель П. Алешкин решил и сумел показать: что есть стремящееся подмять под себя национальные культуры всего человечества явление под всякими аляповатыми названиями вроде глобализма, страшными обличиями попсы и всякого рода модернизмов с философией простой, как понос: грабь, жри, давись и гадь. Именно она лежит в основе произведений таких откровенных врагов П. Алешкина, как Виктор Ерофеев и Владимир Сорокин, именно она подтолкнула одного из советников президента В. Путина когда-то товарища, а теперь господина Суркова на создание системы травли и обструкции Петра Федоровича. Господа нынешние владетели земли русской книг с роду не читали, да и буквы уже позабыли основательно, потому верят, что им достаточно, как духовному вождю их М. Чиркунову, взять в руки топор, да и тюкнуть лезвием в основание шеи земляка Андрея Анохина писателя Петра Алешкина.

После выступления Петра Федоровича в Париже в защиту русской классической литературы стал он нынешней элите — воровской и государственной, литературной и культурной — врагом явным и едва ли не главным. Как некогда Лев Толстой, еще раньше протопоп Аввакум, а еще раньше всем желающий добра Христос. И предают Алешкина ныне недавние еще друзья-приятели, и появляются новые друзья, последователи.

Потому как нынешняя вакханалия бесовской литературы — это не русская культура, это — отрыжка продолжающей идти внутри России криминальной революции. Все эти Горбачевы, Ельцины, Аксеновы, Сурковы и прочая чепуха — временщики, а настоящая литература, хочется верить, вечная. И никаким бесам из трясин Ульт-Ягуна с ней и с Петром Алешкиным не справиться.

Валерий Куклин, Берлин

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Трясина Ульт-Ягуна. Роман предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я