Суринам
Олег Радзинский, 2008

Герой романа “Суринам” Илья Кессаль, советский эмигрант, живет в Нью-Йорке и собирается стать инвестиционным банкиром. Жизнь Ильи неожиданно меняется, когда его возлюбленная Адри приглашает Илью посетить своих родных в Южной Америке. Выясняется, что не только приезд Ильи в Суринам, но и вся жизнь были предопределены и подчинены Плану, которому служат окружающие его люди. После загадочного обряда в джунглях Илье открывают главную тайну всех религий: как человеку стать Богом. В буквальном смысле. Выбор за ним.

Оглавление

Парамарибо 1

Мир как неясность, как неизвестность, что каждый миг требует себя разгадать, — ощущение это, раз придя, осталось с Ильей навсегда. Впервые оно появилось не в тюрьме, где все было твердо и осязаемо, а в ссылке, в Сибири. Здесь мир рождался каждое утро заново, и жизнь, зыбкая от его незнания о ней, жизнь, известная до того лишь по книгам, стала явью, и ветер жил за окном, неслышный сквозь снег.

Все годы ссылки он не был ни в чем до конца уверен; старая, знакомая бытность закончилась однажды и насовсем, а в новой, нынешней, мир выявлялся каждое утро из белого сумрака, не враз, а по частям: крыша, окно, край поленницы — все порознь, несвязное друг с другом, будто за ночь мир разбрелся и пытается сойтись вместе вновь. Сойдется ли, будет ли все, как прошлый день, — того Илья не знал никогда. Так и жизнь его тогда разбрелась по частям и пыталась неуклюже срастись в одно целое на той странной промерзшей земле, что тянулась неведомо куда, должно быть, до речки.

Эта смутность сохранилась, не ушла и теперь, после стольких лет. Он просыпался с ней каждое утро и лежал, привыкая жить заново.

Глубже в день пелена таяла от предметности дел, мир становился знакомее, явнее и ожидаемее. Вот и сейчас, в это воскресное утро в Нью-Йорке, Илья был почти уверен в прочности и быта и бытия.

Он решил не рассказывать Антону, что случилось. Он просто не мог. Илья думал, что если Роланд говорит правду, Сила найдет Антона сама. А если Роланд врет, то и рассказывать нечего. Илья решил вообще никому об этом не говорить. Даже Адри.

Во вторник вечером — марево дождя блестело в фонарном свете и делало Нью-Йорк похожим на фотографию со смазанным фокусом — Адри сообщила, что улетает в Суринам на День благодарения. Рутгелты собирались на праздники в родовом доме в Парамарибо: мистер и миссис Рутгелт прилетали из Амстердама, старшая сестра Кэролайн с английским мужем — из Лондона и младший брат Руди — из Палм Бич.

— Ты тоже приглашен, — неожиданно сказала Адри. — Если хочешь. Учти, мы не сможем открыто спать вместе. Мама сказала, что папу это может расстроить. Но я буду приходить к тебе ночью, тайком.

Она делала вид, что не ждет ответа. Илья и не отвечал. Он уже решил, что поедет. Он хотел наконец встретить ее семью.

В Парамарибо начальник аэропорта ждал их у трапа. Рядом стояла женщина, которая никак не могла быть матерью Адри: она выглядела максимум лет на десять старше. Она, собственно, и была Адри, только старше, хотя — если приглядеться — они были совершенно непохожи. Их сходство проявлялось не столько в чертах лица, сколько в общем впечатлении.

Миссис Рутгелт двигалась с такой же, как и Адри, грацией колеблющейся на ветру тростинки, что вдруг обрела возможность ходить. У нее были Адрины миндалевидные глаза с разрезом, как у рыси (наследство прабабушки-китаянки), такие же высокая грудь и тонкая талия, чуть более светлая кожа и та же способность выглядеть приветливой, не улыбаясь. Миссис Рутгелт была чуть ниже дочери, но не менее длиннонога. Одета она, в отличие от Адри, была тщательно и дорого. Она чем-то напоминала Илье женщину из Нью-Джерси, с которой он больше не виделся и которую вспоминал все реже и реже.

Адри вышла из самолета босиком, в джинсах и короткой — по ребра — майке на голое тело. Она поцеловала мать и затем, не оборачиваясь к Илье, взяла его за руку:

— Вот он, мой русский еврей. С голубыми глазами. — Она повернулась к Илье. — Ты же знаешь, я с тобой только потому, что ты еврей. Семя Авраама, избранный народ. Веди себя хорошо, не как всегда; мама будет тебя оценивать. Как только ты пойдешь спать, она бросится обсуждать тебя с папой и Кэролайн.

— Адри! — Миссис Рутгелт мягко улыбнулась Илье. — Как вы выносите ее болтовню?!

Для Ильи Парамарибо был первыми нетуристическими тропиками; до этого он видел только Сан-Мартин и Вьекес-Айланд, два карибских курорта, куда ездил с женщиной из Нью-Джерси.

Здесь тропики выглядели резче, некрасивее и менее походили на рекламные фотографии в окнах турагентств. По пыльным улицам ездили старые машины вперемежку с телегами, запряженными безразличными осликами и безнадежно худыми лошадьми. Люди двигались не торопясь и были воплощением всех оттенков черного, красного и коричневого. Белых Илья не видел ни одного.

“Ренджровер”, который шофер миссис Рутгелт вел, не обращая внимания на остальное движение, был странно уместен на этих улицах. Быть может, решил Илья, так кажется, когда сидишь внутри. Или это семейная способность Рутгелтов делать привычные для них богатство и комфорт естественными в любой обстановке.

В машине было прохладно, кондиционер на максимуме; Адри что-то рассказывала матери по-голландски, миссис Рутгелт улыбалась в ответ краями губ, и Леонард Коэн пел о том, что знает каждый. На Илью никто не обращал внимания, и он был за это признателен.

Через час они въехали на засаженную магнолиями, пальмами и олеандрами улицу и остановились у огромных темно-серых ворот из кованого железа. С обеих сторон тянулся шестиметровый забор. Ворота открылись, и их встретили два вооруженных охранника в камуфляжной форме с карабинами в руках. Рядом сидел коричневый доберман.

Машина проехала по длинной гравиевой дороге сквозь сад (в нем пряталось множество небольших построек) и остановилась на большом кругу с фонтаном посредине. Отсюда был виден дом.

Дом казался бесконечным; он шел полукругом, в испанском стиле: с резными башнями по бокам и верандами, опоясывающими дом на трех этажах. Веранды были увиты бугенвиллеей, и из центра каждого лилового цветка выглядывал желтый глазок-звездочка. Вдоль дома тянулась высокая каменная изгородь с полукруглыми арочными окнами, в которые были вставлены железные кованые решетки. Сквозь решетки было видно внутренний двор и длинную мраморную лестницу, ведущую в дом. Чтобы попасть во двор, нужно было пройти под аркой, отделанной серым неровным камнем. Рядом с аркой висел большой колокол.

У дома было имя — Хасьенда Тимасу. Что это значило, Илья так и не выяснил.

Их встречали. У фонтана стояли двое скудно одетых среднего возраста мужчин и пожилая женщина. Женщина была тоже черная, но в отличие от мужчин с азиатскими чертами лица. В руках она держала зонтик от солнца.

Адри обняла женщину, и они застыли, а потом начали целовать друг друга в щеки и протяжно говорить на непонятном языке.

Мужчины сказали Илье что-то дружелюбное и стали доставать из машины багаж. Шофер в выгрузке багажа не участвовал. Илья хотел взять свою сумку, но его вежливо отстранили, объяснив что-то, чего он не понял.

Миссис Рутгелт дала мужчинам какие-то указания и повернулась к Илье:

— Это Ома, моя тетя, сестра Адриной бабушки, моей мамы. Она всегда жила с нами. Адри — ее любимица. Пойдемте в дом, а то сгорите на солнце. Адри сейчас придет.

Они прошли через арку с кованой дверью-решеткой (Илье очень хотелось позвонить в колокол, но он не решился) и оказались во внутреннем дворе, с бесконечными клумбами цветов всех оттенков и огромными неизвестными Илье деревьями, кроны которых полностью затеняли двор. Сквозь них осколками синего редело небо. Рядом с одним из деревьев спал гигантский попугай с кольцом на ноге. От кольца тянулась толстая цепь, прибитая к дереву большим гвоздем.

В доме было прохладно и стоял полумрак. Свет струился внутрь сквозь прорези ставен. Адри куда-то исчезла, и миссис Рутгелт повела Илью через комнаты, заставленные темной деревянной мебелью. Он тут же запутался в казавшихся ненужными коридорах и старался держаться к ней поближе.

В одной из комнат стояло пианино с резной крышкой и четыре кресла с высокими спинками на очень низких ножках. Больше в ней ничего не было.

В последней комнате было светло и только три стены, а вместо четвертой — открытый проход на веранду. Здесь под навесом на плетеных диванах и креслах с подушками сидели Рутгелты и, зажимая звуки, говорили по-голландски. В углу висел огромный гамак, прикрепленный толстыми канатами к кольцам под навесом.

В гамаке лежала Адри в обнимку с самой красивой женщиной в мире. Илья увидел женщину и остановился: он не мог поверить, что такая красота действительно существует.

Адри рассмеялась, а потом сказала:

— Не смущайся, она так действует на всех мужчин. Я уже давно не ревную. Это Кэролайн, а там папа и Руди. Очнись, она никуда не убежит, еще насмотришься.

Оба, мистер Рутгелт и Руди, были на голову выше Ильи и с их по-семитски тонкими лицами выглядели как эфиопы. Руди был более светлокожим и чаще улыбался. Мистер Рутгелт пожал Илье руку и попросил называть его Эдгар, но Илья сразу понял, что к нему можно обращаться только “мистер Рутгелт”. Он был одет в белые полотняные брюки и белую рубашку навыпуск. Как и все, кроме Ильи, он был босиком.

Разговор перешел на английский, на котором все Рутгелты, за исключением Руди и Адри, говорили с подчеркнуто британским акцентом. Руди и Адри говорили как американцы — как белые американцы. Мистер Рутгелт иногда вставлял голландские слова, но тут же извинялся и переводил сам себя.

Адри выбралась из гамака и залезла в одно кресло с Омой. Она положила ей голову на грудь, и Ома стала что-то тихо напевать не по-голландски (позже Илья выяснил, что это срэнан-тонго, местный креольский диалект, образованный из африканских, голландских и индейских слов).

Кэролайн почему-то извинялась перед Ильей, что ее муж Гилберт не смог прилететь в этот раз. Илья старался не смотреть на ее ноги в узкой короткой юбке. Он старался смотреть на цветочные горшки, расставленные вдоль балюстрады, но не знал, насколько это у него получалось.

На веранду вышел огромный тигровый мастиф и недоверчиво обнюхал Илью. Потом мастиф подошел к креслу, в котором сидели Ома и Адри, и, тяжело вздохнув, лег и тут же заснул. Ома поставила на него ноги.

Беседа шла ни о чем: как прошел полет, что Илья знает о Суринаме, что хочет посмотреть, где еще был в Южной Америке. Илья, однако, понимал, что все, кроме Омы, его внимательно оценивают. Вопросы скоро иссякли, и жизнь веранды постепенно соскользнула в ритм предвечерних тропиков — с покачиванием гамака, цоканьем кубиков льда в длинных стаканах и шелестом босых ступней по каменному полу.

В саду мягко кричали птицы и, казалось, времени нет и не нужно. Затем сумерки вдруг вылезли из-под верхушек деревьев и заполнили мир вокруг лиловой пеленой. Сам собой включился свет, и появились ночные бабочки. Миссис Рутгелт ушла в дом, и скоро высоко под навесом веранды зазвонил колокольчик: ужин.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я