Дворец в истории русской культуры. Опыт типологии (Л. В. Никифорова, 2006)

Дворец рассматривается как топос культурного пространства, место локализации политической власти и в этом качестве – как художественная репрезентация сущности политического в культуре. Предложена историческая типология дворцов, в основу которой положен тип легитимации власти, составляющий область непосредственного смыслового контекста художественных форм. Это первый опыт исследования феномена дворца в его историко-культурной целостности. Книга адресована в первую очередь специалистам – культурологам, искусствоведам, историкам архитектуры, студентам художественных вузов, музейным работникам, поскольку предполагает, что читатель знаком с проблемой исторической типологии культуры, с основными этапами истории архитектуры, основными стилистическими характеристиками памятников, с формами научной рефлексии по их поводу. Вместе с тем проблемы сюжетно-смысловой типологии дворцов, проблемы взаимоотношения политического и художественного в истории культуры могут быть интересны самому широкому кругу читателей.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Дворец в истории русской культуры. Опыт типологии (Л. В. Никифорова, 2006) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава III

ДВОРЦЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Дворец-произведение искусства. Особенности российского художественного опыта

Важнейшим фактором появления дворца-произведения искусства в культурном ландшафте России было освоение европейского художественного языка. Если тип власти – абсолютную монархию – можно рассматривать как прямое и непосредственное продолжение московского самодержавия, то способ ее репрезентации изменился кардинально. В императорской России изменилась не концепция власти, но способы ее репрезентации, связанные с обращением к европейскому опыту. Восприятие монаршей власти как сакральной подтверждается не только коронационными обрядами и особым литургическим статусом монарха, но не в меньшей степени, феноменом самозванчества, существовавшим вплоть до середины XIX века[376].

Ю.М. Лотман отмечал, что деяния Петра можно рассматривать как кардинальные переименования в рамках уже существующего культурного кода. Таким кодом была идея Третьего Рима – провиденциальное понимание русского государства и самой государственности, содержавшее в себе одновременно и конфессиональный, и политический аспекты. Символическая природа Священного града и Священного царства позволяла двоякое толкование: «В ходе одного подчеркивается благость и священство, в ходе другого – власть и царство. Символическим выражением первого становится Иерусалим, второго – Рим»[377]. Принятие Петром I императорского титула и новые формы репрезентации власти, основанные на триумфальной мифологии античного мира, упразднение патриаршества и превращение церкви в один из государственных департаментов, означали не секуляризацию культуры, но решение спора между священством и царством в пользу царства. «Выступая на первый план, государственность могла не освящаться религией, а сама освящать религию»[378]. Светская культура, сформировавшаяся в XVIII веке, была «светской религией государственности»[379] – служение государю и Отечеству имело религиозную природу и отличалось религиозной страстностью.

Среди петровских реформ наиболее последовательной и планомерной была т. н. «семиотическая реформа». «Переодевание России в европейское платье» с семиотической точки зрения было грандиозным «актом переименования»[380], основу которого составляло четкое различение языка византийской традиции с доминирующим образом Священного царства как Иерусалима, и языка европейской традиции, адекватного идее Третьего Рима как Рима, Римской империи. Принятие императорского титула, семиотическое разрушение Московского царства и строительство новой Российской (Петербургской) империи были тесно связаны с вполне конкретными историческими событиями и расстановкой сил на мировой (европейской) сцене, но актуальная история творилась в соотнесении с символической основой[381].

Решительность монарха на поприще семиотической реформы была санкционирована, во первых, «христианской сакрализацией монаршей власти, которая идет crescendo на протяжении всего XVIII века»[382]. Во-вторых, конвенциональным подходом к языку, который, как и идея Третьего Рима, стал продолжением процессов, начавшихся много раньше. Язык русской средневековой культуры основывался на неконвенциональности, безусловности знака, отсюда неприятие старообрядцами во главе с Аввакумом изменений формы священных текстов и обрядов. Раскол XVII столетия понят исследователями как семиотический конфликт, спор о языке, решенный официальной культурой XVII века (государевым двором и Церковью) в пользу условности знака[383].

Конвенциональный язык предполагает вариативность выражения одного и того же содержания, условность, заменимость знака проистекает из убеждения в том, «что составление текстов и формы социального поведения поддаются изучению и управлению»[384]. Представления об условности знака (при пока сохраняющейся безусловности содержания) создают саму возможность перетолкования стержневой провиденциальной идеи российской государственности и являются фундаментом семиотических стратегий.

Появление дворцово-парковых комплексов европейского типа было частью общей семиотической реформы петровского времени. Их роль аналогична роли других видов произведений европейского типа, «пересаженных» на русскую почву. Ю.М. Лотман писал по поводу перевода В.К. Тредиаковским «Езды в остров любви», что литературный текст преследовал не только литературные, но литературно-организационные задачи. В европейской культуре XVII века этот роман был рожден атмосферой светских салонов, был полон аллюзий на отношения между героями и героинями салонной культуры, и вне этого контекста лишался смысла. Перевод Тредиаковского решал иные задачи, он был призван создать контекст: «Там быт генерировал текст, здесь текст должен был генерировать быт»[385]. Подобную цель – создание новой среды – преследовало строительство новой столицы, а в ней и вокруг нее – дворцовых резиденций европейского типа.

В европейской культуре формирование дворца – произведения искусства имело свою предысторию и было растянуто во времени. В России XVIII века процесса формирования дворцов не было, «регулярные» дворцовые резиденции появились как будто сразу. Предысторией русских императорских дворцов, отправной точкой в развитии их художественного облика, стала европейская художественная культура, которую Россия осваивала как синхронный опыт и «нерасчлененное целое»[386].

Важно отметить, что на русскую почву были перенесены не просто общие принципы регулярности, но целостный тип дворцово-паркового комплекса, сложившийся к XVII столетию в европейской культуре[387]. Он вобрал в себя опыт риторической культуры (это понятие обозначает художественную культуру, рожденную конвенциональным отношением к знаку[388]) как универсального способа тематизации всего наличного фонда знания. Риторическая система «от рождения» имела дело с целостным фондом знания – ритор работал с материалом истории, поэзии, философии, апеллировал к религиозным устоям, церковному и светскому праву. Моделью тематической упорядоченности выступала теория трех стилей, которая была, во-первых, системой классификации и иерархии тем из актуального фонда знания, во-вторых, системой соотношения «слов и вещей» (res и verva), наконец, системой эстетических и этических признаков произведения, вытекающих из владения автором принципами уместности и соответствий. Дворцово-парковый комплекс, в котором присутствуют все без исключения виды искусств, включая искусство поведения, все техники исполнения и, что важнее, все темы и сюжеты, имевшиеся в распоряжении Искусства, был предельным воплощением риторической энциклопедичности[389].

Дворцово-парковый комплекс, послуживший основой российских дворцов императорского периода, включал три пространственные зоны, центрами которых были Большой дворец, Эрмитаж и Зверинец. Принято объяснять необходимость возведения малых дворцов с функциональной точки зрения. Поскольку придворная жизнь предполагала охотничьи забавы, был необходим Зверинец, расположенный в охотничьих угодьях. Поскольку пышные и многолюдные придворные церемониалы утомляют государя, необходимы уединенные дворцы, где бы он мог остаться в узком кругу. Однако эта общая пространственная схема не зависела от личных качеств и вкусов хозяина. Так Петр I, считавший охоту пустой потехой, распорядился уже в 1709 году строить в Петергофе «забавные дворцы». Вне зависимости от пристрастий монархов или монархинь вплоть до середины XVIII столетия в дворцово-парковых ансамблях воспроизводилась общая трехчастная схема.

Три пространственные зоны дворцово-паркового комплекса были произведениями, выполненными в трех стилях, и соответствовали трем образам жизни: государственной службе, воинским подвигам и философскому уединению. Для забот, «касающихся до судеб всего государства», был предназначен большой дворец. Здесь царили Юпитеры, Юноны, Минервы, Марсы, Гераклы – на сводах и плафонах совершались триумфы олимпийских богов. На стенах – героические деяния, виктории как, например, картины на темы Полтавской битвы и других побед, одержанных Россией над Швецией, украшавшие большой зал Меншиковского дворца в Петербурге. Большие дворцы представляли высокий стиль искусства, в котором уместно повествование о «чудесных бессмертных деяния богов, или делах человеческих, но достойных удивления и вызывающие боль, сожаление, негодование, как, например, доблесть героев, суровость законов, мудрость поступков и речей»[390].

В охотничьих угодьях вокруг Зверинца было место «ратных забав». Охота была аналогом военной кампании, где проверялась воинская храбрость, удаль, хитрость. Настоящие обитатели Зверинца и «изображения птиц и зверей всякого звания»[391] на стенах Охотничьих дворцов и храмов Дианы, наглядно представляли нравы и характеры – об этом красноречиво свидетельствует басенная традиция[392]. В «Сказке о царевиче Хлоре» на пути к розе без шипов стоял Зверинец, в котором встретились герою не звери, но люди, точнее, персонифицированные в характерах пороки и добродетели[393]. Сама же охота представлялась не только воинским сражением, но азартной игрой, состязанием с Фортуной. Этой капризной даме обязаны охотники своими победами и поражениями: «…что дала Природа // То Фортуна отняла»[394]. Ловля сетями, заманивание в ловушку и т. д. были кроме того прозрачными аналогиями любовной игры, любовного коварства. Не случайно охотничья серия Я. Гроота, созданная для Царскосельского Зверинца, завершалась картиной «Свидание после охоты»[395]. Отвергнутая любовь охотника трактовалась как воздаяние за жестокость и пролитую кровь невинный жертвы: «Птичек ты багрил в крови: // И теперь тебе томиться // От смертельные любви!»[396]. Охотничьи сюжеты раннего Нового времени, восходили к библейским притчам: «Тотчас пошел он за нею, как вол идет на убой, (и как пес на цепь), и как олень – на выстрел, доколе стрела не пронзит печени его; как птичка кидается он в силки, и не знает, что они – на погибель его» (Притчи, 7).

Уединенные хижины – Эрмитажи, Гроты представляли «простой» модус Искусства, здесь царственные обитатели были отшельниками, путниками, пастухами, рыбарями и т. д[397]. Декорация таких «хижин» демонстрировала сниженную трактовку вечных тем – в сюжетных композициях уединенных «хижин» ведущую роль играли Амуры или персонажи низшего пантеона («Пан и Сиринга», «Ацис и Галатея» в росписях интерьеров Царскосельского Эрмитажа), соотносимые с пасторальным, буколическим образом жизни. В отличие от блиставших золотом больших дворцов, стены Царскосельского Грота украшают изображения морских раковин, рыб, дельфинов; стены Грота в Кусково – настоящие раковины и камни; домик великой княгини (Китайский дворец в Ораниенбауме) – кресла из камышевой плетенки и вышивки по соломке.

Традиция «невинных забав» и мирных трудов тщательно поддерживалась в непосредственной близости от малых дворцов. По воспоминаниям А.И. Яковлевой, императрица Александра Федоровна (супруга Николая I) приезжала утром в Монплезир с великими княжнами. Под деревом расстилали ковер, из дворца выносили стулья, табуретки, императрица с дочерьми занимались вышиванием, а фрейлина читала им вслух. «У петергофских дачников было как бы условлено, каждое утро побывать в саду Моплезира. Гуляющие приходили в утренних простеньких туалетах, кто с рукоделием, кто с книгой…»[398].

Топография дворцовой резиденции подразумевала в наиболее общем виде полный круг «стилей жизни» и могла быть детализирована в Вольерах, Птичниках, Фазанериях, Оленьих домиках, а также Марли, Гротах, Монплезирах, Монбежах.

Большой дворец с фонтанами и регулярными партерами, Зверинец в густом лесу и Эрмитаж в дикой роще, у зеркала пруда или мирного ручья были как бы главами грандиозной книги жизни:

Все тщета в подлунном мире,

Исключенья смертным нет;

В лаврах, в рубище, в порфире –

Всем оставить должно свет» [399].

Три роли человека, поэтически определенные как лавры, рубище и порфир, были своеобразной художественной классификацией всех возможностей, предоставленных человеку в жизни – его деяний и размышлений, волнений страстей и движений души, благосклонности фортуны и мудрого бесстрастия.

Одним из важных следствий конвенциональности языка в культуре раннего Нового времени является «рождение» автора. Подлинным автором произведения мыслится Творец, но автором текста выступает человек («Одна веселию причина, но разны способы у всех»[400]). Как отмечал А.В. Михайлов, такое авторство не имеет ничего общего с исповедальностью. «Всякий мой опыт это (в отличие от ситуации пережившего бездны психологизма современного мыслителя) сначала «опыт», а потом уж, – и при известных условиях, – и «мой» опыт»[401]. Автор – ритор говорит со своим слушателем (читателем, зрителем) от лица мироздания, где есть небо и бездна, добро и зло, где идет борьба между добродетелями и пороками. Автор может играть истиной, может смеяться над истиной, но и автору, и его адресату (читателю, зрителю) твердо известно, «что есть истина, и что есть истина, а вместе с тем все истинное еще и морально-положительно».

В этом смысле авторами дворцовых резиденций конца XVII – начала XVIII века были не только архитекторы, садовники, художники и декораторы, но, в первую очередь, авторы целостных художественных программ. В этом качестве выступали, прежде всего, заказчики, побывавшие за границей, повидавшие дворцы европейских монархов, уже знакомые с языком европейского искусства: Голицыны, Нарышкины, сам Петр и его ближайшее окружение[402]. Именно они в конечном счете создавали тот контекст, в котором публике предлагалось усваивать европейский художественный язык, и одновременно сами овладевали им. Характеристика авторства в культуре раннего Нового времени должна учитывать проблему содержания, характер «понятийно-стилистического творчества» (Д.С. Лихачев), поскольку художественная форма (линия, масштаб, ритм, цвет) ценилась не сама по себе, но за ее способность выражать некое общезначимое содержание.

Начиная с Петра I, репрезентация политической власти приобретает характер художественной деятельности, которая подразумевает авторский подход. Р. Уортман показал, что публичные церемонии русского двора XVIII–XIX века имели характер авторских сценариев – каждый монарх заботился о придании тех или иных оттенков универсальным аллегорическим сюжетам, утверждавшим и одновременно разъяснявшим его право на власть[403]. Дворцы были составной частью политической репрезентации, ее стационарной декорацией, красноречивой даже при пустых залах, до и после церемониальных торжеств. Трехчастный дворцовый универсум потенциально содержал в себе все возможные темы и сюжеты репрезентации власти, понимаемые как европейские.

Первая половина XVIII века была временем освоения и усвоения универсальной программы дворцового комплекса. Если соотнести этот период с проблемой «больших стилей» искусства, то окажется, что барочные дворцово-парковые ансамбли предполагали универсализм художественной программы, своеобразный «эстетический абсолютизм», если воспользоваться лотмановской характеристикой литературы барокко. «Эстетический абсолютизм рассматривал каждый художественной текст, и всю империю поэзии в целом свете единства художественных норм. Это не исключало разнообразия форм и жанров, как единство картезианского мира не исключало дуализма материи и духа, но подразумевало наличие общей иерархии, подчиненность некоторым высшим, единым структурным принципам и, следовательно, возможность единообразного описания разнообразных явлений художественного мира»[404].

Вторая половина XVIII – первая треть XIX веков, на которую приходится развитие стилистики классицизма, это период активного творчества в области программ дворцово-парковых комплексов, проявляющегося «в перекодировке смыслов, сдвигании старых и введении новых»[405]. Если дворцы первой половины века создавали контекст, то дворцы рубежа XVIII–XIX веков уже сами создавались в контексте – общих просветительских концепций власти, понимания природы и целей искусства, а также в контексте ставшего своим художественного языка.

Большие дворцы, Олимпы российских императоров и императриц, превращались в пантеоны искусств, парнасы, пристанища муз – дворцы-кунсткамеры, дворцы-театры, дворцы-музеи. Вместе с ними малые дворцы или парковые павильоны, помещаемые в «простых», «низких» частях парка, составляли важнейшие общепросветительские оппозиции.

В парке разворачивался «архитектурный карнавал» шинуазри, тюркри, рюстик. «Китайские городки и театры, пагоды и домики, мосты и беседки, мавританские Эрмитажи и мечети, турецкие бани и киоски, египетские пирамидки и обелиски создавали … особую систему, противопоставленную сооружениям, формировавшим тему античности»[406]. К приведенному выше перечню следует добавить Голландские домики, пруды и партеры в виде карты Америки. «Голландия», послужившая в начале века одним из источников европейского вкуса, во дворцовово-парковом ансамбле середины века превратилась в один из капризов, противопоставленных большому дворцу, и тем самым заняла место в экзотическом игровом мире. Большой дворец в таком сочетании становился миром цивилизации и культуры.

К географической горизонтали добавилась историческая вертикаль – «археологизирующий классицизм», «мир исторических грез», связанный с восприятием античности не как гармонического идеала, но как исторического явления, глубокой древности. Башни-руины, кухни-руины, библиотеки-руины, руинные мостики и руинные ворота, свидетельствовавшие о неумолимом течении времени, помещали большой дворец в мир вечности[407].

«Пасторальная мотивика»[408] государственного мифа, разыгранная первоначально «сюрпризом» в шале, березовых домиках, молочнях, фермах, мельницах, пиль-башнях, развернулась в мир «просвещенного благоденствия» с тучными нивами и мирными трудами земледельца. Вслед за Царскосельской Софией и Павловском с его «царственной молочницей» и образцовым селом Глазово, появились Аракчеевское Грузино – Петербург в миниатюре с образцовыми поселениями[409], образцовая деревня в орловском имении А.Б. Куракина[410]. Дворец в таком сочетании становился столицей идеального благоденствующего государства.

При всех метаморфозах художественных форм, дворец-произведение искусства подразумевает целостную художественную программу, выстроенную на принципах энциклопедичности и одновременно иерархии художественных образов риторической культуры. В то же время все нюансы художественных форм, описываемые как разновидности барокко, рококо, классицизма, ампира, строятся из перспективы универсальности законов искусства.

Е.Н. Кириченко писала, «смерть императорского дворца как жанра архитектурного творчества наступила в середине XIX века». Несмотря на то, что императорские резиденции строили еще более полувека, это были уже не дворцы, но частные дома. Основной причиной «смерти» жанра она считала кризис государственной идеи: «Как только обозначился кризис идеи, началось умирание дворца как своеобразного типа государственного здания»[411].

Речь идет не об исчерпанности государственной идеи как таковой, но об исчерпанности идеи абсолютной монархии, в которой государственная идея персонифицирована в фигуре монарха, а художественная репрезентация власти выступает светским коррелятом «религии государственности». В.М. Живов показал, что одной из причин разрушения «государственного мифа» стала эмансипация искусства. «Религиозно-мифологический потенциал был перенесен теперь на саму культуру [искусство – Л.Н.], и поэт получил те мироустроительные харизматические полномочия, которые ранее присваивались императору»[412].

Следует обратить внимание на еще одну важную причину «смерти» дворцового жанра – «открытие» частной жизни. Появление феномена частной жизни означает в истории культуры конец раннего Нового времени, в котором личность растворена в сословных и конфессиональных связях, и начало собственно Нового времени, субъектом которого является суверенная личность, осознающая свое право на автономное суждение, на выбор образа жизни. Рождение автономной личности имел в виду М. Фуко, писавший, что «вплоть до конца XVIII века человек не существовал»[413]. Об отделении нововременного «Я» от средневекового «Мы» как об основной антропологической проблеме русского XVIII века размышлял Г. Вдовин[414].

Художественный процесс можно без преувеличения считать «повивальной бабкой» рождения суверенной личности. «Муки и радости» суверенной личности были «открыты» в искусстве, в риторическом языке готовых слов и общих мест, а затем интериоризированы. Как писал У. Бек, то, что раньше было общей судьбой, стало биографией[415]. То, что раньше было «общим местом», стало личным переживанием.

Размышляя над дворцово-парковыми ансамблями конца XVIII – первой трети XIX века, нельзя не заметить эволюции их программ от универсальных энциклопедических миров к универсальным же, но эмоциально-личностным. Таковы, скажем, «миры семейных скорбей» с мавзолеями, памятниками супругам и родителям, «миры личных воспоминаний» с семейными рощами и аллеями друзей, «монументы преданности» с обелисками в честь императриц или императоров, с хранением на видном месте табакерки, подаренной императрицей или пожалованного ею фарфорового сервиза.

Мир личности в классическом дворцово-парковом ансамбле экстериоризирован, вынесен вовне. Как будто грустить, скорбеть или предаваться воспоминаниям владелец дворца мог только в пространстве, декорированном соответствующим образом. Как, например, князь Трубецкой, проводивший долгие часы в скорбном уединении в мемориальной комнате, воссоздававшей обстановку кабинета, в котором скончался Александр I в Таганроге[416]. Человек Нового времени, вдоволь попутешествовавший по дворцам и садам, ощутил целый мир в себе и в декорациях нуждаться перестал[417]. Поэтому и строительство дворцово-парковых ансамблей потеряло смысл. Уединенные острова и храмы дружбы могли цениться и часто сохранялись, но уже в ином качестве – исторических раритетов, экспонатов родового музея.

В царствование Николая I рядом с «регулярным» Петергофским дворцом появился неоготический Коттедж – декорация семейной идиллии. В отстроенном после пожара Зимнем дворце и новом Большой Кремлевском дворце официальные пространства, места публичной деятельности императорского двора, были отделены от «квартир», где размещалась императорская семья и придворные. Примерно в то же время появилась новая императорская резиденция в Москве – Александринский дворец в Нескучном, вне Кремля, официального пространства первопрестольной.

Дворец из универсального произведения превратился в идеологему – парадное официальное пространство, одно из многих публичных пространств; художественный язык из универсального контекста, предписывающего формы репрезентации власти, превратился в инструмент выражения актуальных политических идей. Зимний дворец в Петербурге первой трети XIX века и Большой Кремлевский дворец, построенный по проекту К. Тона, можно считать представителями следующего типа дворца – дворцами-идеологемами. Национальный декор Большого Кремлевского дворца и национальная программа парадных орденских залов обоих дворцов, были художественной декларацией принципов государственного устройства – монархии, укорененной в национальной истории.

Дворцы в столицах и провинции: культурный ландшафт империи

В течение полутора столетий – с рубежа XVII–XVIII веков и до середины XIX века – дворцы строились повсюду: не только в обеих столицах, но и на границах империи, в больших и малых городах, загородных усадьбах.

Большинство дворцов сосредоточено в Петербурге и окрестностях. В том пространственном и семантическом каркасе города, который был создан уже в первое десятилетие строительства, дворцы играли заметную роль. Летний сад и летний дворец Петра, Свадебные палаты и Зимние дворцы на набережной Невы, дворец Меншикова на Васильевском острове образовали парадно-официальное ядро новой столицы, подобно тому, как Петропавловская крепость и Адмиралтейство – военно-промышленное. По указу Петра I дворцы с садами и фонтанами должны были вырасти на берегах безымянного Ерика и Мьи. Дворцы вельмож отстраивались в непосредственной близости к императорским дворцам, стали вдоль Невской першпективы и набережных.

Вскоре началось строительство резиденций вдоль берега Финского залива – небольшие «попутные хоромы» превратились в ансамбли Стрельны, Петергофа, Ораниенбаума. Возникли дворцово-парковые комплексы Екатерингофа, Анненгофа и Елизаветгофа, Подзорный дворец[418]. Рядом с оружейным заводом на реке Сестре появились царские резиденции Ближние и Дальние Дубки с дворцами и регулярными садами[419]. Первые дворцовые постройки появились в Саарской мызе.

От начала основания города и до середины XIX века каждое царствование ознаменовывалось возведением новых городских и загородных дворцов. Строились резиденции наследников престола и великих князей, чинов императорского двора.

Вторым по размаху дворцового строительства городом стала Москва и ближнее Подмосковье, куда весь двор переезжал в связи с различными торжествами. Приезды высочайших особ в Москву сопровождались обновлениями старых дворцов и строительством новых. По случаю коронационных торжеств отстраивались новые дворцы в Кремле и в подмосковных. «Дворцовым» стало Лефортофо, где возникли Петровский дворец, Анненгоф, Слободской и Екатерининский дворцы. Между Кремлем и Лефортово постепенно образовалась «дворцовая зона» с резиденциями придворной знати. В связи с принятием Петром I императорского титула и празднованием победы в Северной войне был построен новый дворец в Преображенском, основательно отремонтирован царский дворец в Коломенском[420]. В связи с празднованием Кучук-Карнаджийского мира появился Пречистенский дворец[421]. Не следует забывать о «временных» дворцовых сооружениях, которые устраивались в Москве по случаю празднований.

Строительство дворцовых резиденций на протяжении всего XVIII столетия играло заметную цивилизующую роль – вокруг них возникали поселения, превратившиеся в «придворцовые» города (Ораниенбаум, Петергоф, Царское село, Павловск, Гатчина). Широкое дворцовое строительство стимулировало протекционистскую политику государства – для нужд строительства, отделки и убранства основывались кирпичные заводы, лесопильные мельницы и другие предприятия. С дворцовым строительством связаны Воробьевский стекольный завод в Москве рядом с Воробьевским дворцом; мастерская по обработке мрамора в Петергофе (ныне часовой завод); Петербургская шпалерная мануфактура; Порцелиновая мануфактура, затем Императорский фарфоровый завод, Усть-Рудицкая фабрика по варке цветного стекла и изготовлению смальт близ Ораниенбаума, созданная году по инициативе М.В. Ломоносова и при его участии[422], бумажная фабрика в Ропше. Дворцовые интерьеры репрезентировали успехи отечественной промышленности – Стеклярусный кабинет Китайского дворца в Ораниенбауме, Лионский зал Екатерининского дворца в Царском селе, Малахитовая гостиная в Зимнем дворце и многие другие. Не будет большим преувеличением сказать, что дворцовое строительство стало мощным стимулом развития «мирных» отраслей отечественной промышленности.

В обеих столицах возводились дворцы представителей придворного общества – строительные инициативы предпринимались по случаю получения чина, обязывавшего иметь дворцы вблизи императорских резиденций. Как и члены императорской семьи, придворные имели, как правило, несколько дворцов. Так, П. Мусин – Пушкин, «конфидент» по делу Волынского, имел каменный дом в Москве и три каменных дома в Петербурге – один на Мойке, другой между Набережной и Немецкой линиями, третий на Васильевском острове «в 13 линии над Невою»; дачу между Петергофом и Стрельной, Клопинскую мызу. Сам А. Волынский, который жаловался, что беден и нищ, имел несколько дворов в Петербурге (деревянный дом на Мойке, каменные палаты на Адмиралтейском острову ниже Исаакиевской церкви, двор на Фонтанке у Обухова моста), дома в Москве и подмосковном Воронове. После завершения «дела Волынского» конфискованные дома были переданы другим придворным – Бирону, Миниху, камергеру Стрешневу[423].

Петр I, обязывал всех лиц, причисленных к царскому двору, безотлучно жить в Петербурге и строить здесь дома «основательно и с размахом». И в дальнейшем строительство дворцов было не столько проявлением индивидуального стремления к роскоши, сколько своеобразной сословной обязанностью придворных, «необходимостью, от которой невозможно уклониться»[424]. Отсюда и жалобы на нищету, и одновременно «императрицыно иждивение»[425] на строительство и содержание дома. Екатерина II, например, жаловала Е. Дашкову деньгами, поместьями, оплачивала покупку дома, его «починку» и меблировку[426]. Для обустройства в саратовской усадьбе Зубриловка С.Ф. Голицын получил от Г.А. Потемкина Смоленский драгунский полк на три года – руками солдат и был построен великолепный дворцово-парковый ансамбль[427]. Дашкову, как она писала в своих «Записках», тяготили милости Екатерины, и она старалась экономить средства дарительницы. Чувства С.Ф. Голицына по этому поводу нам неизвестны. Но «государственная поддержка» содержания домов-дворцов придворных была обычной практикой при дворе.

Величина и пышность дома служили показателем «положения», хотя, конечно, более актуальным симптомом фавора было количество визитеров. Когда Г. Потемкин оказался в немилости, его дом на Миллионной (будущий Мраморный дворец) опустел: «близ его дома ни одной кареты не бывало, а до того вся Миллионная была заперта экипажами, так что трудно было проезжать». Но после назначения Потемкина президентом военной коллегии «не прошло и двух часов, как уже все комнаты князя были заполнены, и Миллионная снова заперлась экипажами»[428].

Строительство дворцов за пределами столиц было связано поначалу с поездками государей и государынь по стране. Пребывание государя вне столицы сопровождалось, как правило, возведением путевых дворцов для кратковременных остановок в дороге и в узловых пунктах путешествий. Вместе с государем или государыней путешествовала свита, с Петром – немногочисленная, с Елизаветой и Екатериной – весьма внушительная. Павел I для сохранения личного руководства во время поездок учредил специальный орган – Военно-полевую канцелярию[429]. Вместе с монархом «путешествовала» власть – путевые дворцы превращались в центры управления страной, отсюда исходили распоряжения и указы, здесь решались все государственные вопросы.

Дорогой, по которой постоянно совершались поездки двора, был путь из Петербурга в Москву, часть этой дороги – от Новгорода до Москвы существовала и до образования новой столицы. Путевые дворцы были устроены в сельце Гомзино Клинского уезда, в Клину (не сохр.), Городне, Твери, Торжке, Новгороде[430]. «Государева дорога» стала главной церемониальной дорогой империи – поездки между столицами совершались медленно, с частыми остановками, молебнами, торжественными встречами «хлебом, солью» [431]. Ритуалы встречи монарха в обеих столицах обогатились в конце XVIII века особыми «подъездными дворцами» – Петровским в Москве и Чесменским в Петербурге. Петровский дворец играл важную роль в коронационных торжествах XIX века, когда разворачивался «национальный сценарий» власти[432]. На пути в Москву здесь происходила торжественная встреча императорского поезда, рядом на Ходынском поле проходила народная часть коронационных торжеств, в том числе печально известная «Ходынка» во время коронации Николая II. На обратном пути в Петровском дворце только что коронованный император встречался с волостными старшинами[433].

Петр I бывал, а часто и подолгу жил, в Архангельске, Липецке, Вологде, Воронеже, Казани, Смоленске, Азове, Туле, Старой Руссе и Нижнем Новгороде. Его поездки были связаны с военными действиями, заведением заводов, устройством флота и армии. Петровские небольшие деревянные дворцы, называвшиеся чаще «хоромцами» или «светлицами», практически не сохранились до наших дней, их скромные размеры редко устраивали последующих царствующих особ. Однако место, отмеченное посещением государя, приобретало особый статус.

Анна Иоанновна и Елизавета Петровна совершали поездки на богомолье в Троице-Сергиеву, Киево-Печерскую Лавру. Поездки в монастыри были традиционны для монархов: дороги, расходившиеся от Москвы к монастырям, были отмечены путевыми дворцами еще со времен Алексея Михайловича, а иногда и Иоанна Грозного. Таковы путевые дворцы «на пути к Троице»[434], в Звенигород, Кашин, Калязин. В конечных пунктах путешествий – монастырях – стояли царские хоромы, отстроенные еще в XVII веке. Монархини XVIII века неоднократно останавливались в царских хоромах Саввино-Сторожевского монастыря, в «царских чертогах» Троице-Сергиевой Лавры. Иногда такие дворцы кардинально перестраивались при новых царствованиях – так произошло с царским дворцом в Киеве, заново отстроенным при Елизавете Петровне[435].

Наиболее часто путешествовавшей коронованной особой была Екатерина II, причем маршруты ее путешествий весьма отличались от поездок предшественниц. Поездки, предпринятые в начале царствования, можно назвать ознакомительными (в Ростов и Ярославль, в Прибалтийские губернии, по Ладожскому каналу, по Волге). Затем последовала череда инспекционных поездок: путешествие в Могилев сопровождалось выяснением успехов губернских реформ; осмотр системы Вышневолоцого канала был демонстрацией инженерного мастерства иностранным послам и, конечно, чередой увеселений; путешествие в Тавриду стало знакомством с новоприобретенными землями и проверкой деятельности наместника Новороссийского и Астраханского Г.Г. Потемкина[436].

Ожиданию высочайшего приезда предшествовало строительство путевых дворцов силами казны, местного или столичного дворянства. По оригинальному проекту за казенный счет возведен путевой дворец в Твери, через этот город проходили практически все поездки коронованных особ. Осмотру системы Вышневолоцкого канала предшествовало строительство путевых дворцов в Вышнем Волочке, Торжке, Городне, Выдропужске, Боровичах. Последний выстроен на средства «сочувствующего» жителя Петербурга[437]. По типовым проектам за счет казны выстроены путевые дворцы в Смоленске, Нижнем Новгороде. Для путешествия в Тавриду отстроены дворцы в Харькове, Херсоне, деревянные путевые дворцы в бывших дворцовых селах, например, в Духовщине, в селе Красном Смоленской губернии (не сохр.).

Путевые дворцы, как правило, значительно скромнее столичных, но на фоне рядовой застройки те немногие, что сохранились до наших дней, и сейчас представляют собой внушительное зрелище. Они несли в своем облике отблеск «высокого» художественного вкуса, сфокусированного в столичных образцах. Благодаря путевым дворцам значительно расширилась география дворцового строительства, а сами дворцы и после отъезда императорского поезда оставались «государственными» местами. Часть из них стала впоследствии губернаторскими дворцами, некоторые – почтовыми станциями.

В XIX веке путешествия по стране стали элементом образовательной программы наследников престола и великих князей. Начиная со времени правления Николая I, обязательным стало путешествие наследника и императора в Костромской Ипатьевский монастырь к «колыбели дома Романовых»[438], поездка наследника престола в Новочеркасск и введение его в должность казацкого атамана[439]. Однако путевые дворцы больше не строили – к этому времени в городах уже стояли дворцы – наместников, генерал-губернаторов и губернаторов, где и останавливались августейшие особы.

Особым образом следует выделить строительство дворцов на границах государства. Оно может быть понято как семантическое закрепление права российской короны на ту или иную территорию. В 1714 на землях присоединенной в результате Северной войны Эстляндии началось строительство порта (Ревель), а уже через четыре года – ансамбля Кадриорг[440]. Подобным образом «закрепляли» новую территорию дворцы Петра I и Меншикова в Нарве[441], Кронштадте[442]. В дальнейшем на границах отстаивались уже не императорские дворцы, но резиденции официальных представителей власти: дворец новороссийского, азовского и астраханского генерал-губернатора князя Г.А. Потемкина в Екатеринославле, дворец генерал-губернатора Малороссии графа П.А. Румянцева в Гомеле[443]. Пышностью и размахом отличались дворцы последнего гетмана Украины графа К.Г. Разумовского в Батурине и в Почепе[444].

В последней трети XVIII века вследствие губернской реформы была сформирована равномерная сеть городов. В законодательном идеале города рассматривались как опорные пункты «цивилизации», способные воздействовать на окружающее пространство. В конце XVIII – начале XIX века велась масштабная реконструкция городов, как говорил В.И. Баженов, «худовидные грады облачаются в великолепные»[445]. Города должны были получить просторные площади, широкие прямые улицы, застройку «сплошным фасадом» по правилам ордерной архитектуры. Кроме того, как писала Е.Р. Дашкова, «Государыня велела построить на свой счет в главных городах губерний великолепные дворцы для губернаторов и судебных установлений»[446].

Такими дворцами «закреплялись» парадные центры городов – Дворцовые или Красные площади с дворцами и главными соборами как бы продвигали образы обеих столиц в пределы государства. Дворцы фокусировали главные композиционные оси города, фиксировали кульминационные точки городских ансамблей. Часто именно с дворца губернатора начиналась реализация новых градостроительных планов.

Каждый губернаторский дворец подразумевал метафорическое присутствие монарха. Они имели обширные парадные пространства – т. н. «почетное пространство», как, например, тронный зал во дворце наместника в Тобольске с портретами царствующего монарха и членов императорской семьи. В зале стоял золоченый трон, у подножия которого наместники принимали городскую общественность[447].

Генерал-губернаторы и губернаторы, назначавшиеся из Петербурга и Москвы, воссоздавали в провинции столичный образ жизни. Так Г.Р. Державин в бытность свою тамбовским губернатором считал себя ответственным за образование общества, «а особливо дворянства, которое можно сказать так было грубо и необходительно, что ни одеться, ни войти, ни обращаться, как должно благородному человеку, не умели» [448]. Губернатор устраивал балы в своем доме (губернаторском дворце, построенном за казенный счет) собрания, концерты, по праздникам – театральные представления. «При дворе» губернатора молодежь обучали танцам, манерам, губернатор и его супруга планомерно создавали в своем доме среду светского общения.

Освобождение дворян от государственной службы стало еще одной причиной возникновения дворцов в провинции – началось массовое переустройство и строительство крупнопоместных дворянских усадеб. Среди наиболее «дворцовых»: усадьбы князя С.С. Гагарина Никольское-Гагарино, Вороново Воронцовых, Ярополец Гончаровых, Отрада Орловых под Москвой; Тайцы и Сиворицы Демидовых, Елизаветино под Петербургом, А.Г. Бобринского в селах Богородицком и Бобриках Тульской губернии, дворец Завадовского в Ляличах Брянской губернии, усадьба Хотень Камбурлея в Харьковской, и Знаменское-Раек Глебовых-Стрешневых под Торжком, Диканька Кочубея в Полтавской губернии, усадьба Грибоедовых в Хмелите и Самуйлово Голицыных в Смоленской губернии, Зубриловка Голицыных-Прозоровских и Надеждино Куракиных в Саратовской, Марьино Барятинских в Курской.

Создание дворцово-парковых комплексов в усадьбах сопровождалось заведением фарфоровых и ткацких фабрик, оранжерей, как в подмосковных Архангельском, Павловском, Остафьево, Никольское, Свиблово или курском Марьино, нижегородском Юрино, тверском Степановском-Волосово[449]. Практически повсеместно кирпичных и сельскохозяйственных заводов.

Принято считать, что усадьба это сфера частной жизни, область свободы от нивелирующей придворной культуры и тягостных условностей, что именно в усадьбе – в ее стилистике, в самом образе жизни – ярче всего выражена индивидуальность. Это справедливо в той степени, в какой частная приватная жизнь осознавалась как особая сфера и как особая ценность, в какой сама личность отстаивала автономность и неповторимость собственного «Я». Усадьбы XVIII – начала XIX века, созданные как столичные дворцово-парковые комплексы, с жизнью, построенной по модели придворной, были не столько частными убежищами, сколько более или менее близкими копиями столичного двора, перенесенными в провинцию. Если в петровское время по инициативе сверху шло активное формирование новых форм придворной жизни, альтернативной жизни «по обычаю»[450], то к середине XVIII столетия «обычной» стала форма придворной организации и придворного образа жизни.

Князь А.Б. Куракин, попавший в опалу и уволенный от всех своих должностей, казалось бы, мог противопоставить свою жизнь в деревне придворной службе. Однако, он устроил собственный «двор» в Саратовской губернии. Ф.Ф. Вигель рассказывал: «Совершенно бедные дворяне за большую плату принимали у него должности главных дворецких, управителей, даже шталмейстеров; потом секретарь, медик, капельмейстер, библиотекарь и множество любезников без должностей составляли свиту его и оживляли пустыню. Всякий день, даже в будни, за столом гремела музыка, а по воскресеньям и праздничным дням были большие выходы; разделение времени, дела, как и забавы, все было подчинено строгому порядку и этикету…»[451]. Если Ф.Ф. Вигель видел в «державных затеях» князя А.Б. Куракина «смешную сторону», то для дворянина второй половины XVIII столетия организация в своем доме жизни по типу придворной представлялась делом едва ли не обязательным.

Жизнь «при дворе» опального Куракина мало чем отличалась от жизни официального лица – гетмана Малороссии К.Г. Разумовского. «Глуховский двор был минимальной копией двора Петербургского… Во дворце был целый придворный штат: капеллан Юзефович, придворный капельмейстер Новгородский сотник Рачинский, конюший Арапин и проч. При дворе гетмана находились еще казаки «бобровники», стрельцы, пташники, обязанностью которых было ловить на гетмана бобров и стрелять всякую птицу к столу его. На торжественные дни и семейные праздники гетманские бывали выходы в Никольскую и придворную гетманскую церкви и молебны с пушечной пальбою. Во дворце гетмана давались банкеты с инструментальной музыкой, балы, бывала даже французская комедия… Одним словом, вся придворная Петербургская жизнь в сокращенном виде повторялась в Глухове…»[452].

По образцу придворных церемониалов создавались усадебные церемониалы, которые неукоснительно осуществлялись и даже сопровождались письменными инструкциями, также на столичный манер. Таковы церемониалы шествия всем «двором» в церковь по праздничным дням в саратовском имении князя А.Б. Куракина и «Обряд и правила для здешнего образа жизни в селе Надеждине», формулярные списки придворных, правила поведения, инструкции, предписания в имении Грузино гр. А.А. Аракчеева, распорядок будних дней и воскресений в подмосковном поместье Рай-Семеновское А.П. Нащокина. Среди распространенных практически повсеместно – особые церемониалы встречи и проводов гостя, церемонии поднятия флага на господском доме[453].

Среди усадебных торжеств – празднования побед или годовщин восшествия на престол – как, например, в Васильевском генерал-аншефа В.М. Долгорукова-Крымского со штурмом специально построенных потешных турецких крепостей[454]. Усадьбы, как и дворцы генерал-губернаторов и наместников, включали «почетное пространство» – зал с портретами императоров, как Пунцовая гостиная в Останкино П.Б. Шереметева[455] или зал Александра I в Ахтырке, подмосковной Трубецких[456]. Роль дворянских усадеб в создании единого цивилизованного пространства империи не уступала роли городов[457]. Исследователи выделяют даже особый тип «частновладельческого города», возникшего благодаря усадьбе и вокруг усадьбы[458].

Да и в самих усадьбах нередко узнаются образцы столичного города – не только в образах дворцов, созданных нередко по проектам столичных архитекторов, но и целом: от широко распространенной трехлучевой планировки (в ней контаминированы образы Петербурга и Парижа/Версаля) до «миниатюрного Казанского собора» в Вороново Тамбовской губернии[459] или «миниатюрного Петербурга» в Грузино[460].

«Вольно или невольно усадьба становилась убежищем, психологической нишей, своеобразным тылом, который необходимо было укрепить»[461]. С этим трудно не согласиться, однако необходимо отметить следующее. О формировании особого усадебного мира как мира частной жизни можно говорить в том случае, когда усадьба «вольно», т. е. вполне осознанно, противопоставлялась службе, когда жизнь в усадьбе противопоставлялась жизни во дворце, т. е. при дворе. Усадьбу-дворец от усадьбы-убежища отличают не столько художественные формы, сколько образ жизни, реализующийся в попытке «выйти из строя»[462] – прежде всего, придворного. В этом плане симптомом частной жизни могут служить памятники в курском имении Барятинских – мелиоратору, управителю и кирпичных дел мастеру[463], в отличие от памятников императрицам или обелискам в честь государей.

Трудность различения приватного и публичного связана с т. н. патримониальным характером отношений внутри придворного общества. Двор российских монархов XVIII века был организован по принципу «домохозяйства», в этом отношении он близок другим дворам, и европейским, и дворам русских царей XVII столетия с их должностями постельничих, кормчих, стольников и т. д. Придворные должности, от «Табели о рангах» (1721) до «Высочайше утвержденного придворного штата» (1796) были связаны с различными сторонами «домашнего» хозяйства монарха[464]. Государь или государыня при своем дворе выступали в роли хозяев огромного «дома», участвуя в личной жизни домочадцев. Дело не только в том, что их воле рушились или создавались карьеры – они «сыскивали» невест и женихов, устраивали свадьбы, держали у купели новорожденных младенцев, опекали сирот.

Придворное общество было «большой семьей», тем более, что оно действительно было тесно связано узами родства и свойства. Так, княгиня Е.Р. Дашкова, урожденная Воронцова, состояла в родстве со Строгановыми, Паниными, Бутурлиными, Репниными, Куракиными, Волконскими. Она могла счесться родством и с членами императорской фамилии – была крестницей императрицы Елизаветы Петровны и великого князя, впоследствии императора Петра III, свекровь Е. Дашковой состояла в родстве с самим Петром I. Строгановы, подучившие дворянский титул из рук Петра I, состояли в родстве с Нарышкиными, Голицыными, Воронцовыми, Трубецкими, Хованскими, Чернышевыми. Они также были в родстве с императорским домом, Елизавета Петровна, как отмечал биограф «вовсе не скрывала этого родства»[465]. Новая знать, выносимая на гребень общества дворцовыми переворотами и пребыванием «в случае», скоро вплеталась в эту систему родственных отношений.

Однако все то, что можно отнести к категории повседневной жизни или к быту – пробуждение и отход ко сну, трапеза, прогулка, беседа, болезнь и выздоровление – происходило публично, каждая бытовая мелочь могла служить и служила созданию актуальной иерархии придворного общества. Так, Екатерина II во время ежедневного выхода могла замедлить шаги и тем самым выразить расположение княгине и статс-даме Е.Р. Дашковой, которая была нездорова и не могла идти быстро[466]. Великая княгиня Екатерина Алексеевна, напротив, «шла очень скоро», чтобы продемонстрировать недовольство супруге Саксонского посланника, и той пришлось бежать. Мадам Арнгейм поскользнулась и упала в лужу «при всеобщем хохоте стоявших на площадке зрителей»[467]. Милость или немилость вышестоящего к нижестоящим проявлялись внутри повседневности.

В дворцовой повседневности ежеминутно реализовывалась иерархия в структуре правящего дома и придворного общества и создавалась актуальная иерархия близости к монарху, монархине. Даже малые дворцы, в которых порой видят возможность уединения и место личной жизни, были «строгим» пространством регламента. Как писал Шевалье де Корберон: «Правила свободного поведения были выбиты на доске перед входом в Эрмитаж, они носили столь обязательный характер, что поневоле должны были стеснять»[468]. А.Р. Воронцов описывал многочисленные этикетные нюансы «бесцеремонных» обедов Елизаветы Петровны у своего отца князя Р. Воронцова[469]. В XVIII веке разделить приватную и публичную жизни монархов и членов придворного общества практически невозможно.

Отчетливое разделение двух сфер жизни свойственно Николаю I, сценарий власти которого Р. Уортман характеризовал как семейную идиллию. Этот сценарий «сделал семью центральным символом нравственной чистоты самодержавия – чистейшей формы абсолютной монархии»[470]. Семейная любовь, нежная дружба супругов и их детей была не столько реальным «уходом» в частную жизнь, сколько тонкой театрализованной демонстрацией[471]. Рисунки поведения монарха и супруга кардинально различались, это были два разных спектакля с одними и теми же актерами. Бомбардир Петр Михайлов с его скромными хоромцами и непритязательным бытом и император Петр I, были как бы разными людьми. Николай I, монарх и супруг, это один человек, осознающий различие двух сфер жизни и нашедший способ репрезентации различий.

Р. Уортман в своем исследовании «сценариев власти» абсолютизировал роль монарха в русской культуре и полагал, что перемены в обществе инициировались личным примером монархов и монархинь. Это справедливо лишь отчасти. «Открытие» частной жизни, которое проявлялось в противопоставлении досуга и службы, в различении приватной и публичной сфер были ко времени восшествия на трон Николая I тем общекультурным фоном, на котором он и выстраивал свой семейный сценарий.

Дворцы как метафоры власти

Довольно часто звучит мысль о том, что дворцы воплощают могущество абсолютной власти. С этим трудно спорить, но следует заметить, что для историко-культурологического исследования важно понять, каким образом представлялось создателям дворцов сама возможность выразить могущество власти на языке искусства, что в этой идее действительно связано с исторической эпохой, а что «приписано» ей в последующей рефлексии.

В настоящем разделе речь пойдет о двух дворцах – Ледяном дворце Анны Иоанновны и Китайском дворце Екатерины II в Ораниенбауме. Метафоричность первого слишком очевидна и хорошо известна. Метафоричность второго на первый взгляд не очень понятна. Основная задача – разделить метафорическое содержание, актуальное для времени их создания, направлявшее художественный процесс, и привнесенное в образы дворцов впоследствии.

Ледяной дом. Реабилитация образа

Ледяной дом был построен в Петербурге зимой 1739–1740 года между Адмиралтейством и Зимним дворцом Анны Иоанновны. Тогда праздновался Славный мир, завершивший войну с Оттоманской портой. В программе празднования были торжественные приемы во дворце, раздачи наград и подарков, фейерверки, итальянская опера. Кроме увеселений для придворного общества было устроено грандиозное потешное зрелище для всех горожан – шутовская свадьба с маскарадным шествием, кульминацией которого и был Ледяной дом.

Состоял он из трех помещений – в центре сени, по сторонам две комнаты – спальня и гостиная. Не только стены, пилястры, фронтоны, окружающая дом балюстрада, но и все убранство, отделка, вся утварь были выполнены изо льда. На балюстраде установили ледяные кадки с ледяными же деревьями и птицами на ветках. Рядом с ними стояли кадки с живыми померанцевыми деревцами – вероятно, их выносили на время.

Перед балюстрадой – ледяные пушки и мортиры. Из них стреляли, и ядро пробивало доску на расстоянии 60 шагов. Рядом с домом поставили ледяные пирамиды, в которых видны были бумажные расписанные картинками фонари. По одну сторону от Ледяного дома стояла ледяная баня, по другую – ледяная фигура слона с персом на спине и две фигуры персов на земле. Ночью Ледяной дом и пирамиды изнутри освещались свечами, а слон извергал горящую нефть. К концу марта ледяную потеху разобрали, лед отправили в дворцовые погреба.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Дворец в истории русской культуры. Опыт типологии (Л. В. Никифорова, 2006) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я