Падение сквозь ветер (О. В. Никитин)

…Была война. Война Империи магов против мятежной колонии Азианы. Война, в которой использовали запретное Заклятие Бесплодия, равно гибельное и для победителей, и для побежденных. Война давно окончена. Вымирает Империя. Вымирает Азиана. Но даже люди, у которых нет будущего, не перестают интриговать и совершать преступления. И лучшее доказательство тому – загадочная гибель мага-ученого, совершившего, как говорят вполголоса, важное открытие.

Оглавление

Глава 9. Призраки прошлого

Юный конюший вывел ему Скути и вручил поводья, приняв как должное самую мелкую медную монетку. Стоило бы поехать в Орден, но Валленту отчаянно не хотелось погружаться в затхлую атмосферу лабораторных экспериментов, и пшеничным зернам сегодня, видимо, предстояло проболтаться в кармане его плаща. Вместо того, чтобы направиться к Ордену, он свернул направо и прогарцевал мимо Консульства Азианы. Серый двухэтажный особняк возвышался между полуразрушенной торговой миссией и парком, огороженным азианской же чугунной решеткой. Вместо того, чтобы пересечь Хеттику по горбатому каменному мосту, магистр предпочел свернуть в относительно узкую калитку, служившую южным входом в парк, и это было правильно – путь по левой набережной занял бы намного больше времени. По аллеям парка не возбранялось разъезжать на лошадях, нужно было лишь следить за тем, чтобы не покалечить какого-нибудь престарелого пешехода, и не скакать во весь опор.

Дорожка, посыпанная гравием пополам с крупнозернистым песком, изгибалась вместе с берегом Хеттики, от которого шел отчетливый запах тины и разложения. Летом урез отступил и местами обнажилось серое дно с навеки впечатавшимися в сохлый ил обломками цивилизации – какими-то ржавыми обломками, бутылками и прочей дрянью. На полпути лошадь Валлента стала объектом охоты бездомных псов, и магистру пришлось пустить в дело магию, накрутив наглецам хвосты. Солдаты Императора нещадно истребляли одичавших зверей, но те плодились почти так же быстро, как погибали.

Вскоре следователь выехал к северной калитке, миновал ее и очутился прямо напротив Камерного театра. На его конической крыше гордо встал на дыбы каменный конь с крыльями, несмело согнутыми в суставах, как будто он не знал, в состоянии ли воспарить над толпой. Центральная дверь была, конечно, заперта – труппа находилась на гастролях, как обычно в летние месяцы. Магистр обнаружил за углом обшарпанную дверь, спрыгнул с лошади и дернул медную ручку. Не рискуя бросить Скути на улице, магистр ввел ее под своды культурного учреждения и, нащупав в полумраке какую-то перекладину, привязал к ней свою лошадь. За плотной шторой, верхняя часть которой терялась где-то в необозримой вышине, обнаружился длинный коридор с расположенными по левую руку дверями. Справа начинался выход на сцену, но туда Валлент не пошел, а вместо этого стал толкать двери, снабженные табличками вроде: «Директор», «Режиссер», «Бутафор», «Интендант», «Гример», «Спецэффекты» и так далее. На двух-трех были пришпилены самодельные картонки с незнакомыми Валленту именами. Магистр уже начал подозревать, что проник в совершенно пустое здание, как неожиданно последняя дверь легко подалась под его напором и приветливо распахнулась, открыв его взору вытянутую комнату с единственным окошком. Ее обильно захламлял театральный реквизит, одежда – не исключено, что также бутафорская, – сухие хлебные корки и пустые бутылки из-под дешевого вина. На простой деревянной кровати, застеленной рваным матрасом, лежал седой и грязноватый старик. Пробудился он лишь тогда, когда Валлент споткнулся о ножку вешалки и едва не свалился на клочок грязного пола между кроватью и трехногим покосившимся столом.

– Эй, вы кто такой? – просипел старик, пытаясь встать со своего ложа.

– Не волнуйтесь! – воскликнул Валлент. Полагая, что не встретит активного сопротивления хозяина, он подцепил пальцами створку окна. Она не поддавалась, и тогда он ударил по раме снаружи тугим потоком воздуха.

– Вот спасибо, дорогой господин, – пробурчал старик, когда теплый ветер зашевелил тряпье. – А я сколько ни старался, ничего у меня не получалось. У вас случайно бутылочки с собой не найдется?

– Увы, – сокрушенно пробормотал Валлент. – Старина Бузз давно сюда заглядывал?

– Неделю назад, наверное, если не больше. А вам он зачем понадобился? Если что расписать или какие другие дела с красками, то я тоже вполне гожусь. Он ведь, можно сказать, мой ученик. Возьму недорого.

Пожилой художник – Валлент припомнил, что в дневнике Мегаллина упоминалось его имя, Наггульн – приободрился и принял-таки сидячее положение, забрав себе в голову, что посетитель намерен сделать заказ. Магистр поразмыслил и пришел к выводу, что это неплохой повод для знакомства с Буззом. Уже за одну идею с заказом старик заслуживал стакана вина, и Валлент, пошарив в кармане, отыскал среди зерен монету.

– А вообще-то он должен здесь находиться? – поинтересовался магистр, вертя медяшку пальцами. Этот вопрос почему-то насторожил старика, и он оторвал горящий взгляд от монеты.

– А почему вы интересуетесь? Вы хотите заказать нам работу или нет?

– Хочу, конечно, мне нужна новая вывеска на мой магазин, – заверил собеседника Валлент и выложил монету на стол. – Это вам для подкрепления сил, но вы ведь понимаете, что я должен знать об исполнителях как можно больше. Как я понимаю, господин Бузз не поехал вместе с труппой на гастроли?

– Да кому мы там нужны? В этакую дыру, в Энтолан отправились! Ладно хоть, дармовых фруктов навалом… Все декорации давно нарисованы, выглядят как новенькие, не зря же мы свой хлеб едим… Господин, вы не пожалеете, что наняли нас. Бузз-то вряд ли станет вашей вывеской заниматься, но я получше него ремесло знаю, это точно. Считай, уже лет сорок как только этим и живу!

Валлент подумал, что нужно увести ход мыслей старого художника от пресловутого заказа, и спросил:

– Почему же господин Буззон не сможет этим заняться? Он так занят или ему не нужны деньги?

– Деньги-то? Он ведь неплохо на своих картинах зарабатывает, зачем ему еще какие-то вывески рисовать? Как перед войной Мастера написал, так и зажил по-человечески, в музее стал выставляться. А вот я возьмусь. Уверяю вас, лучше меня…

– И где же находится его студия?

– Да здесь, в соседней комнате, где же еще? Хотите взглянуть? Он не будет возражать, если я продам что-нибудь из его работ.

Старик кое-как поднялся и доковылял до двери. Рядом с ней на гвоздике висел ключ, который он и снял. Магистр последовал за хозяином, без особого интереса ожидая встречи с искусством Бузза – театральные декорации всегда казались ему тупиковой ветвью в живописи. Порядка в соседнем помещении было едва ли больше, чем в жилище старца, но там по крайней мере все предметы имели свое назначение и отсутствовал пищевой мусор. Большая часть полотен, свернутых в рулоны, лежала где придется, в основном на широком стеллаже. Штук тридцать картин висели на дощатой стене, пришпиленные мебельными гвоздями, а одна, едва начатая, красовалась на мольберте. Магистр не считал себя знатоком живописи и не держал дома картин, но сразу понял, что работы Бузза не похожи на театральные декорации. Линии на его картинах, в большинстве своем написанных пастелью, изредка красками или обычным графитовым карандашом, не имели выраженной четкости и словно теряли свои концы в цветных разводах. Большая часть полотен изображала городские постройки или сценки с участием обыкновенных граждан. Например, торг возле рыночного лотка, заваленного тканями, выезд скаковых лошадей из загона перед заездом, расчистка снега возле парадного входа в театр и так далее. На некоторых красовались различные части одного и того же пейзажа, увиденного художником откуда-то с высоты – разноцветные аккуратные дома в окружении садов, или императорский дворец при разном освещении, с видом поверх одних и тех же крыш.

Валлент прошел вдоль правой стены, внимательно рассматривая картины, и остановился перед одной из них, сюжет которой был позаимствован из циркового представления. Одетый в красное маг, распахнувший полы своего плаща, в следующий момент должен был сомкнуть руки и закрыть тканью очень красивую, броско одетую юную девушку. На лице мага явственно читалась его безграничная власть над слабым существом, склонившимся перед ним на арене. Эта картина была написана масляными красками. Глядя на нее, магистр вспомнил, что много лет назад, когда Меллену было пять или шесть лет, он раза четыре подряд водил его в цирк, и любимым зрелищем сына был именно выход мага. Он так и говорил Валленту: «Пойдем в цирк, на мага смотреть». Как сейчас понимал магистр, программа у того не отличалась особой сложностью. С тем кольцом, что носил сейчас Валлент, он после некоторой тренировки смог бы повторить многие из его номеров, но для детей, конечно, все эти трюки с исчезновением девочки, ее раздвоением, огненным дождем и другие казались настоящим чудом. Спустя какое-то время маг исчез из программы – ходили слухи о запрете его выступлений в связи с нежелательностью публичной демонстрации возможностей членов Ордена. Слабые попытки магов мелкого пошиба воспроизвести на арене нечто подобное не имели успеха у публики. Вспоминая эти полузабытые детали свое прошлой, довоенной жизни, Валлент вдруг понял, что выступающий на арене цирка маг знаком ему… Это был Деррек, молодой, лет двадцати отроду, но все же узнаваемый Мастер Ордена магов.

– Я хочу купить эту картину, – сказал Валлент.

– Бузз часто говорил мне, что это одна из лучших его работ, – пробормотал старик.

– Я и сам это вижу. Он запретил ее продавать?

– Нет, не совсем… Я не знаю, сколько он хотел бы за нее получить. Просто он несколько раз брал ее с собой на ярмарку, когда у него кончались деньги, но на нее не находилось покупателя. Я так думаю, что он просил за нее слишком много.

Валлент не стал продолжать дискуссию и сдвинулся левее, к той небольшой части стены, на которую падали косые лучи полуденного солнца. Там висело около десяти небольших картин, скорее карандашных набросков, на них были изображены люди – торговец, ветеринар, дворник и другие. Особое, центральное место занимали рисунки двух человек, неуловимо отличавшиеся в технике исполнения – одной молодой женщины значительной упитанности и молодого же человека с отрешенным взглядом, смотревшего как бы сквозь зрителя. Валлент подавил желание оглянуться, настолько живым представился ему неведомый субъект. Слегка вытянутое ровное лицо завершалось внизу короткой темной бородкой, а в правильных чертах лица сквозь видимое благодушие сквозило что-то нечеловеческое. Магистр всмотрелся в ряд мелких значков в правом нижнем углу рисунка. Там было небрежно написано: «811. Мегаллин».

– Надеюсь, эти рисунки продаются? – с тревогой поинтересовался Валлент, поворачиваясь к старому художнику. Тот опять с некоторым сомнение покрутил глаза, пожал плечами и наконец, к облегчению магистра, махнул рукой.

– Правда, Бузз никогда не брал эти работы на ярмарку…

Но Валлент уже достал из кармана двадцать дукатов, вид которых развеял слабые сомнения продавца. Тот схватил монету и поднес к глазам, будто сомневаясь в ее подлинности, а Валлент аккуратно отколол рисунок от стены.

– Не желаете ли вставить его в рамку? – спросил Наггульн в порыве великодушия. Магистр кивнул, и хозяин споро извлек из коробки застекленную раму, идеально подходившую по размерам к рисунку. – Ну вот, теперь и на стену повесить не стыдно! Вы, наверное, знаете этого человека, господин? Иначе зачем бы он вам понадобился?

– Может быть, – туманно ответил Валлент. – Кажется, где-то встречал, а вот где – не могу вспомнить. Может, вы мне подскажете?

– Отчего нет, я его с малых лет знаю, они с Буззом к нам в театр, считай, почти каждый день прибегали! Да, часто они тут бывали, а потом все больше Бузз, он мне помогать начал, а мальчик этот – да ведь у него здесь мать работала, в гримерке – перестал приходить, редко когда заглядывал. Да вот тут написано, что его… Мегаллин его зовут. Может, по имени помните?

Магистр отрицательно помотал головой.

– Такое впечатление, что он маг, – сказал он. – Одет так строго. Жалко, что цвет плаща неизвестно какой.

– Красный он, верно! Как вы так догадались? Хороший был человек, всегда Буззу помогал деньгами, когда у него третий ребенок родился. И заказ на портрет Мастера он ему оформил.

– Был? – быстро спросил Валлент. – Неужели он умер?

Старик с остановившимся лицом повернулся к двери и сделал вид, что у него чрезвычайно туго со временем.

– Прошу вас, господин Наггульн, расскажите мне о Мегаллине! – вскричал Валлент, не зная, каким способом привлечь внимание старого художника, готового распрощаться с гостем.

– Откуда вы знаете мое имя? – Старик обернулся и подозрительно уставился на гостя.

– Я читал подписи к афишам, – пробормотал магистр.

Наггульн сел на стул и как-то обмяк, будто из него выдернули невидимый железный стержень.

– Я уже лет десять, как ничего не рисовал. Вы могли видеть мое имя на афише, только если в спектакле использовались старые декорации. А сюда меня Бузз пустил, сторожем, ведь я уже давно не работаю в театре… Они в конце июня приходили… Бузз и Мегаллин. Сейчас он, конечно, постарше выглядит, не так, как на старой картине, все-таки восемь лет прошло. Есть ведь и новая, Бузз ее не хотел писать, но Мегаллин сказал, что владелец этой картины скоро заработает на ней тысячи дукатов. Я в своей комнатушке лежал, то есть в чулане, а они здесь разговаривали, но мне все слышно было. Бузз очень быстро рисовал, ну и согласился наконец, но я слышал, что он был какой-то нервный и чего-то будто боялся. Через час магистр Мегаллин ушел, я заглянул сюда его проведать, а Бузз какой-то белый сидел на стуле, и руки висели. Я его растолкал, но он был очень слабый и не мог сам подняться. «Поверишь, нет, Наггульн, – сказал он мне, – всего час работал, а устал, будто весь день кирпичи таскал». Я посмотрел на мольберт, он был завешен куском ткани, я хотел его откинуть, но Бузз схватил меня за руку и не дал этого сделать. «Лучше не смотри, – сказал Бузз, – он совсем не похож на того мальчишку, с которым мы когда-то дружили». Так что я так и не увидел, каким стал этот Мегаллин. А Бузз отнес картину домой и, кажется, где-то спрятал, он не хотел ее никому показывать. Интересно, почему за портрет этого Мегаллина могут выложить тысячу дукатов? Вы не знаете, а?

Валлент помолчал, пытаясь осмыслить рассказ старого живописца. У него, конечно, было свое мнение на эту тему, но прямо высказывать его собеседнику он не стал.

– Наверное, он рассчитывает стать знаменитым, – предположил магистр, сознательно говоря о погибшем маге в настоящем времени. – Больше вы ничего не помните? – спросил он.

– Это все, – вздохнул старик и вышел из мастерской, приглашая Валлента за собой. Тот также покинул комнату, попрощался с Наггульном и двинулся к выходу, поместив приобретение в самый большой внутренний карман своего плаща.

Как ни душно было в здании, снаружи оказалось еще жарче, и Валлент решил с ветерком промчаться по Театральной улице до цирка. Но сначала он, наученный опытом, зашел в ближайшую к театру лавку и купил бутылку самого дешевого вина, уважаемого в народе.

В середине дня жители предпочли спрятаться под крышами домов. Одинокий всадник миновал пустынную Конную площадь и свернул на Помидорную улицу, от которой ответвлялась короткая кривая улочка без названия, упиравшаяся в цирк. Крупный яркий флаг, обычно развевавшийся над его крышей, бессильно обвис в безветренном воздухе. Почти вплотную к цирку стоял огромный дом, скорее напоминавший барак, в котором снимали квартиры или попросту жили артисты, обслуживающий персонал и их семьи. Возле него в пыли играли подростки, при появлении Валлента бросившие свои занятия. Тут же, поблизости, под навесом вяло переговаривались две старухи. Магистр подъехал к ним и степенно слез с лошади.

– Добрый день, дамы, – промолвил он с поклоном, привязывая Скути к стойке навеса.

– Здравствуйте, господин, – нестройно ответили они.

– Меня зовут Валлент, – представился он. – Я пишу книгу об истории цирка, знаменитых артистах и драмах на арене.

Старухи переглянулись и недоверчиво покачали головами, и было отчетливо видно, что речь визитера до крайности поразила их.

– Вы это серьезно? – наконец выдавила одна из них. – Вы писатель?

– Разве в этом есть что-то странное? Как, по-вашему, люди будущего узнают о великих жонглерах и престидижитаторах? Мне нужно поговорить с пожилыми артистами, выступавшими еще в прошлом веке, расспросить их, как они жили и работали. Я хочу начать с самых древних времен и закончить нашими днями. К кому я могу обратиться?

Старухи надолго погрузились в молчание, хмуро изучая магистра и его лошадь. «Будущего…» – пробормотала себе под нос одна из них. Валлент не заметил, как мальчишки столпились позади него и молча переглядываются.

– Вам в пятую квартиру надо, – вдруг заявил самый смелый, – моя бабушка ходила по канату. Пойдемте в пятую, я вам покажу.

– Подумаешь, канат! – фыркнул другой. – Вот мой дед гири кидал одной рукой. Он, правда, умер в прошлом году. Но гири кидал будь здоров!

– Это что! – вступил третий. – Мне мама рассказывала, как ее бабушка глотала огненные шары, а потом выплевывала их и они взрывались.

Тут загалдели все разом, даже старушки очнулись и стали наперебой рассказывать о своей цирковой молодости – кажется, они дрессировали собак или что-то в этом роде. Так что магистр несколько растерялся, пытаясь из моря словесной шелухи выудить нужное ему сообщение. В какой-то момент ему показалось, что он услышал то, что хотел, от мальчика лет десяти, нерешительно стоявшего поодаль.

– Что ты сказал, малыш? – обратился к нему Валлент, преодолевая шум.

– Мой дедушка – клоун, – повторил тот через силу. Громкий смех товарищей сопровождал слова парнишки.

– Сам-то ты клоун, Фуллер! – крикнул кто-то, и гогот возобновился с новой силой. Но он тотчас прекратился, когда Валлент подошел к мальцу и положил руку ему на худое плечо.

– Пойдем к твоему дедушке, малыш, – сказал он. Тот недоверчиво поднял голову, но магистр сохранял серьезность, и Фуллер, торжествующе покосившись на товарищей, быстро пошел перед Валлентом, увлекая его в темные внутренности барака. Затхлый запах прогнивших деревянных перекрытий, старой штукатурки и скопившихся по углам кошачьих нечистот ударил в ноздри магистру.

Квартира клоуна располагалась примерно посередине здания, на втором этаже. Мальчик распахнул перед гостем дверь, и Валлент оказался в неожиданно опрятном жилище, хоть и бедно меблированном. Из кухни, где на плите скворчала сковорода с чем-то аппетитным, вышла женщина средних лет и вопросительно воззрилась на магистра.

– Мама, господин Валлент – писатель и хочет поговорить с дедушкой, – выпалил парнишка и бросился в соседнюю комнату, где, по всей видимости, и находился престарелый клоун.

– Но ведь он почти ничего не слышит! – удивилась хозяйка. Откровенно говоря, Валлент с самого начала не слишком рассчитывал узнать здесь что-нибудь действительно интересное, но известие о глухоте клоуна все же огорчило его. Он прошел вслед за Фуллером и увидел сидящего на кресле сгорбленного старика, совершенно лысого. Он безучастно внимал внуку, который пытался что-то ему втолковать, засунув губы в отверстие слухового аппарата. Магистр обрадовался, что ему не придется вновь излагать свою легенду. Старик выслушал объяснения и обратил взгляд на вошедшего гостя, одновременно поворачивая к нему слуховую трубку.

– Это вы тот самый историк? – скрипуче вопросил он.

– Да, да! – крикнул мальчик ему в ухо.

– Что вы хотите узнать?

– Прежде всего, как ваше имя?

– Дедушку зовут Шматток, это его сценический псевдоним, он для него все равно что имя. Мы его так и называем. Что мне ему передать?

– Скажи ему, Фуллер, что я хочу написать о клоунском искусстве с древних времен до наших дней. О великих паяцах, в том числе о нем самом, и о людях, с которыми ему довелось работать.

Пока мальчик пересказывал просьбу Валлента в трубку, в комнату вошла мать Фуллера с подносом, на котором стояла чашка с чаем, пахнувшим довольно приятно, а рядом с ней благоухала внушительная плюшка, и протянула все это гостю. Валлент со словами благодарности принял угощение и впился зубами в булку, и в это время заговорил старик Шматток:

– Кабы не так трудно было мне говорить, я бы уж порассказал вам о прошлых деньках. – Он покосился в сторону кухни, куда удалилась хозяйка, а затем выжидательно – на Валлента, и тот сразу сообразил, в чем нуждается старик. Достав из кармана бутыль, он выдернул пальцами пробку и протянул емкость страждущему клоуну. Шматток мгновенно извлек откуда-то стакан и наполнил его темной влагой, после чего молниеносно осушил его и заметно подобрел.

– Да, смотрел я на нынешних клоунов, – сказал он. – Да вы, поди, и сами в цирке бывали, коли за книгу взялись. И что же? Все приемы и шутки слизали с прежних номеров! Вы, может быть, подумаете, что я уже старый и ничего не соображаю? – Бывший клоун выпрямился в кресле, но тотчас схватился за поясницу, скривился и принял прежнюю скрюченную позу. – Я все понимаю, и в цирке был совсем не так давно… Дай Бог памяти… Да еще и трех лет не прошло! И вы думаете, этот молокосос Смяшша придумал что-нибудь свое? Да все так же велосипед вверх ногами ставит и падает с него на задницу, как и я, и все другие до меня.

– Дедушка, он еще в кучу мусора лицом падает! – прокричал Фуллер в раструб слуховой трубки. Старик вздрогнул, недоверчиво покосился на внука и покачал лысой морщинистой головой.

– В мусор, говоришь? Ну, это он из жизни взял, ничего не скажешь! Только разве это смешно, если всякая дрянь на улицах лежит? Я-то не хожу по ним, а то бы и сам обязательно в кучу свалился, а он из этого номер сделал! И что, его еще не арестовали? Не понимаю, как такие вещи можно на арене показывать. Клоун должен смешить публику, так меня учили с самого детства, а ты говоришь – мусор! Кому это интересно, если все и так его каждый день видят?

Валлент подумал, что надо каким-то образом направить поток мыслей престарелого клоуна в нужное русло. Он поставил поднос с опустевшей чашкой на тумбочку и наклонился к старику, отодвинув Фуллера от слухового аппарата.

– Расскажите о своих номерах! – сказал он.

– О своих-то? – запнулся Шматток. – Да разве ж можно придумать что-то свое, чего никто до тебя не делал? Мне это, правда, удалось, не то что нынешней молодежи, они все у стариков норовят выспросить да потом на арене и представить! А вы не из тех ли, кто чужие репризы за свои выдает? – Он отодвинулся от магистра и вонзился в него острым испытующим взором.

– Дедушка, господин Валлент никогда не выступал в цирке! – авторитетно вступился за растерявшегося гостя мальчик. Этот примитивный аргумент благотворно подействовал на старика, развеяв его приступ недоверчивости. Он вновь наполнил свой стакан и выверенным движением опустошил его. Желтоватые щеки старика слегка порозовели, а в бесцветных глазах появился слабый блеск.

– А то знаю я вас, сначала выспросят, а потом глядишь – твой номер уже на арене, и конферансье уже объявляет: «Клоун Хаххох со своей оригинальной хохмой!» Этак все заслуги старого мастера можно себе приписать, уж я-то знаю, сам… ну да ладно, чего там, раз уж вы не клоун, могу и рассказать. Только разве теперь вспомнишь, какие у меня номера были – я их столько поставил, что и не счесть… Самое первое свое выступление как сейчас помню: выхожу я на арену, объявляют, что я молодой клоун Шматток, и уже от одного моего сценического имени все засмеялись. А сейчас разве имена – так, глупости, Смяшши да Хаххохи и прочая дребедень. Я тогда на чурбаках стоял и бутылками жонглировал… – Старик оживился и плеснул себе еще напитка. – Сейчас такими штуками никого не удивишь, а меня встречали как самого знаменитого артиста!.. А вообще я всегда старался один работать, а то от помощника всегда каких-нибудь ошибок ждешь. Там не допрыгнет, тут упадет не к месту… Хорошо еще, что не мордой в мусор, спаси Бог.

Шматток надолго замолчал, уставясь в неведомую точку на стене, словно растерял весь свой словарный запас, и магистр собрался было слегка потормошить его, как старик неожиданно ясно и внимательно посмотрел на него и продолжал:

– Когда уж мне полсотни лет стукнуло, взял я себе напарницу, раньше она с отцом выступала, акробатом, пока он что-то себе не сломал. Сама меня уговорила, давай, мол, номер с велосипедом покажем – как я тебя учить буду, а ты падай, а в конце мы вместе свалимся. Потом я должен был посадить ее на закорки и увезти за кулисы.

– Спроси, как ее звали, – попросил Валлент мальчика, с вежливой скукой внимающего откровениям клоуна. Лицо исказила странная гримаса – смесь отвращения и экстаза, – натолкнувшая магистра на дикие предположения. Впрочем, в артистической среде существовали свои законы, с которыми ему редко приходилось сталкиваться во время службы в Отделе. Но тем не менее он представлял себе, на что готовы пойти люди, любой ценой добивающиеся публичного признания.

– Ее звали Маккафа, – сказал старик.

Магистр отстранил Фуллера от раструба и внятно, но не слишком громко произнес прямо в ухо артисту:

– Между вами существовали какие-нибудь отношения, кроме деловых?

Тот вдруг визгливо расхохотался, держась за спину.

– Она была такая красивая девчонка, особенно когда немного подкрасится! Наш выход всегда встречали громом аплодисментов. Правда, вначале мы делали вид, что я выбираю ее случайно, из тех, кто сидит на первом ряду. А потом бросили прикидываться, и на гастролях уже с самого начала выходили вместе. Как поехали в Азиану, наш номер стал усложняться. Она требовала, чтобы я, когда падал, будто случайно цеплялся за ее одежду. И к концу выступления она оставалась только в трусиках! Толпа просто бесновалась от восторга! Ну и злился же я, что она выставляется перед всеми этими ублюдками, прямо убить ее был готов, так злился. Я все думал, когда она скажет мне, чтобы я с нее и последнее сорвал…

Старик распалился и вещал, не обращая ни на что внимания, словно заново переживая минуты своего триумфа.

– И родители не запретили ей? Ей ведь было только тринадцать-четырнадцать лет! – воскликнул Валлент.

– С какой стати?.. – разозлился Шматток. – Гонорары за выступления у нее были – любой позавидует. Папаша у нее спился после того, как на арену перестал выходить, а мать свою она и не слушала вовсе.

Он отхлебнул прямо из бутылки, в которой оставалось совсем немного вина, и продолжал:

– Вы не думайте, Маккафа сама все эти трюки придумала… Потом еще я должен был на нее падать, а она… извивалась подо мной, как змея, и вылезала наверх, садилась на меня и лупила руками. Не знаю, как я с ума не сошел… Это был мой лучший номер за все годы, что я выступал на арене. Так что можете об этом написать. Только не надо говорить, каким способом она заставила меня включить ее в программу. Кому это интересно? А потом уж, когда она поняла, что без нее меня освищут, мне оставалось только выполнять ее приказы.

Престарелый клоун сделал еще глоток и раздосадованно заглянул в бутылку.

– Больше нет? – в упор спросил он застывшего Валлента. Тот отрицательно мотнул головой и опять наклонился к отверстию слухового аппарата:

– Что же было дальше?

– А ничего! Как вернулись с гастролей, так она меня и бросила. Уж ее и директор уговаривал, а она уперлась и говорит: «Не хочу больше выступать со Шматтоком, он уже старый, ему тяжело меня поднимать, и надоело мне». А я еще здоровый был, не то что сейчас, мог бы и двоих таких выдержать! Короче, с той поры у меня не заладилось. Я еще старался держаться, но когда мы на другой год опять поехали на гастроли в Азиану, толпа уже прогоняла меня с арены. А ее встречали как первую артистку, хотя она ничего такого и не делала… Так из-за нее и закончилась моя карьера… Вы только не пишите об этом, зачем это молодежи знать?

– А Маккафа? – спросил Валлент. Но старик уже замкнулся в себе.

– Теперь уж с ним бесполезно разговаривать, господин Валлент, – сказал Фуллер. – Будет сидеть и переживать, что ему не дали работать на арене и все такое. Лучше вы в другой раз приходите, когда он успокоится, а то он всегда злится, когда про свою Маккафу вспоминает. А как вспомнит, то ни о чем другом и говорить не желает, так что нам всем она уже страсть как надоела.

Валлент взглянул на отставного клоуна: тот смотрел прямо перед собой пустыми глазами, и его губы беззвучно шевелились.

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я