Часовщик с Филигранной улицы

Наташа Полли, 2015

Лондон, 1883 год. Молодой телеграфист Таниэль Стиплтон, вернувшись домой в свою крошечную квартиру в Пимлико, обнаруживает на подушке оставленные таинственным посетителем ручные золотые часы изысканной работы. Пока он пытается разобраться, как к нему попал неожиданный дорогой подарок, часы спасают ему жизнь – заставив молодого человека покинуть место, где через мгновение произойдет мощный взрыв, который разрушит Скотланд-Ярд и кварталы вокруг. Так Таниэль оказывается втянут в полицейское расследование.

Оглавление

  • Часть первая
Из серии: Очень странный детектив

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Часовщик с Филигранной улицы предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Natasha Pulley

THE WATCHMAKER OF FILIGREE STREET

Печатается с разрешения Andrew Nurnberg Associates и литературного агентства Andrew Nurnberg

Художественное оформление Александра Шпакова

Перевод с английского А. Т. Лифшиц

Серия «Очень странный детектив»

© Natasha Pulley, 2015

© А. Т. Лифшиц, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Посвящается Клэр

Часть первая

I

Лондон, ноябрь 1883 года

В телеграфном отделе Хоум-офиса всегда пахло чаем. Запах исходил от пачки «Липтона», прятавшейся в глубине ящика письменного стола Натаниэля Стиплтона. Раньше, до того, как телеграф вошел в широкий обиход, здесь был чулан для хранения швабр и прочих необходимых для уборки предметов. Таниэлю не раз доводилось слышать, что отдел ютился в столь тесном помещении из-за глубокого недоверия министра внутренних дел ко всем этим флотским изобретениям, но даже если слухи и не соответствовали действительности, бюджета отдела никогда не хватало на замену сохранившегося от прежних времен ковра, пропитавшегося старыми запахами. Поэтому к свежему аромату чая примешивались запахи чистящего порошка и мешковины, сквозь которые иногда пробивался запах мастики, хотя никто тут ничего и никогда ею не натирал. Теперь вместо щеток и швабр на длинном столе располагались в ряд двенадцать телеграфных аппаратов. Днем каждый из операторов обслуживал по три аппарата, соединенных с различными точками внутри Уайтхолла и за его пределами и снабженных соответствующими наклейками с надписями, сделанными тонким почерком какого-то позабытого клерка.

Сегодня вечером все аппараты хранили молчание. Между шестью вечера и полуночью в отделе оставался один дежурный оператор на случай, если поступит какое-либо срочное сообщение, но, проработав в Уайтхолле три года, Таниэль не мог припомнить, чтобы после восьми часов заработал хотя бы один аппарат. Лишь однажды из Форин-офиса пришла какая-то странная, лишенная смысла телеграмма, однако выяснилось, что это была случайность: кого-то угораздило сесть на аппарат на другом конце провода. Не только сесть, но еще и раскачиваться. Таниэль тогда поостерегся проявлять любопытство и не стал ни о чем расспрашивать.

Таниэль осторожно сместился к левому краю стула и подвинул к себе книгу. Провода от телеграфных аппаратов были пропущены через отверстия в столе, откуда уходили в пол, причем все двенадцать располагались как раз в том месте, где должны были бы находиться колени оператора. Старший клерк любил жаловаться, что, сидя боком на стульях, они напоминают барышень из высшего общества во время уроков верховой езды, однако его недовольство становилось куда более серьезным, если кто-нибудь из них задевал провода: замена их была делом весьма дорогостоящим. Выходящие из телеграфного отдела провода опутывали здание, а дальше сеть их распространялась по всему Вестминстеру. Один шел через стену в Форин-офис, другой заканчивался в телеграфной комнате Парламента. Два соединялись с пучком проводов, тянущихся к Центральному почтамту на Сен-Мартен-ле-Гран. Остальные были подключены непосредственно к дому министра внутренних дел, Скотланд-Ярду, Министерству по делам Индии, Адмиралтейству и к прочим департаментам. Некоторые линии были не слишком-то и нужны, быстрее было бы просто высунуться из окна главного офиса и прокричать сообщение, однако старший клерк считал подобное поведение недостойным джентльмена.

На часах Таниэля время приближалось к четверти одиннадцатого, искривленная минутная стрелка всегда слегка зависала над двенадцатью. Время для чашки чая. Он всегда откладывал чаепитие на ночь. Стемнело уже во второй половине дня, и сейчас в помещении было так холодно, что от дыхания поднимался пар, а бронзовые телеграфные ключи покрылись влажным налетом. Тем приятнее было думать об ожидающей его чашке горячего напитка. Он извлек на свет коробку «Липтона» и, положив ее поверх чашки и зажав под мышкой номер «Иллюстрированных лондонских новостей», направился в сторону кованой лестницы.

На пути вниз клацанье лестницы под ногами окрасилось в ярко-желтый ре-диез. Он не смог бы объяснить, почему ре-диез казался ему желтым. У нот были собственные цвета. Это имело смысл в те времена, когда он еще играл на фортепьяно: стоило ему взять неверную ноту, как звук окрашивался в коричневый цвет. Он никому не рассказывал об этой своей способности видеть цветные звуки. Разговоры о желтых ступенях и впрямь выставили бы его сумасшедшим, а правительство Ее Величества, вопреки мнению «Иллюстрированных новостей», не держало на службе откровенно ненормальных индивидуумов.

Большая печь в буфетной никогда до конца не остывала, тлеющие угольки от прошлой топки не успевали окончательно погаснуть за короткий перерыв в работе государственной службы между поздними вечерними сменами и ранними утренними часами. Он помешал угли, и они ожили и заискрились. Он стоял, прислонившись поясницей к столу и ожидая, пока закипит вода, и глядел на свое искаженное отражение в стенках медного чайника. Отражение окрасило его в гораздо более теплые тона, чем он был на самом деле: в его облике преобладали серые оттенки.

Он развернул захрустевшую в абсолютной тишине газету. Таниэль рассчитывал найти какой-нибудь любопытный материал на военную тему, но обнаружил лишь статью, посвященную последней речи мистера Парнелла в парламенте. Он зарылся носом в шарф. Если очень постараться, можно растянуть приготовление чая минут на пятнадцать, с удовольствием сократив на это время один из восьми присутственных часов, но в остальные семь ему было нечем заняться. Конечно, время текло быстрее, когда попадалась нескучная книга или газеты писали о чем-то более интересном, чем тревожные новости о требованиях независимости для Ирландии, как будто Клан-на-Гэль не занимался все последние годы забрасыванием бомб в окна правительственных зданий.

Он проглядел оставшиеся страницы газеты. Ему попалась реклама идущего в Савое «Чародея». Он уже видел спектакль, но мысль о возможности сходить на него еще раз немного подняла настроение.

Чайник засвистел. Таниэль медленно налил себе чаю и, прижимая чашку к груди, побрел по желтым ступеням обратно в телеграфный отдел, в одинокий круг света от офисной лампы.

Один из телеграфных аппаратов работал.

Он склонился над ним, испытывая сперва лишь легкое любопытство, но почти сразу увидел, что аппарат соединен со Скотланд-Ярдом, и поспешил поймать конец телеграфной ленты. Она почти всегда сминалась после первых трех дюймов. Лента затрещала, грозя порваться, но сдалась, когда он потянул за нее. Выползавшие из аппарата точки и тире новейшего кода имели вид нетвердый, как почерк старого человека.

— Фении — оставили мне записку, в которой обещают, что —

Остаток сообщения все еще, стрекоча, проходил через машину, пронизывая сумрачное помещение пунктиром ярко светящихся быстрых точек. Он довольно быстро распознал почерк оператора на другом конце провода. Стиль кодирования суперинтенданта Уильямсона напоминал нерешительную манеру его речи. Сообщение выползало из аппарата отрывистыми толчками, с длинными паузами.

они собираются взорвать бомбы во всех общественных зданиях — 30 мая 1884 года. Через шесть месяцев от сегодняшнего дня. Уильямсон.

Ухватившись за ключ, Таниэль подтянул аппарат к себе.

Это Стиплтон из Хоум-офиса. Пожалуйста, подтвердите последнее сообщение.

Ответ пришел нескоро.

Только что нашел записку у себя на столе. Угрожают бомбами. Обещают — сдуть меня со стула. Подписано Клан-на-Гэль.

Он застыл, склонившись над аппаратом. Когда Уильямсон сам посылал телеграммы и знал, что переписывается со знакомым оператором, он подписывался именем «Долли», как если бы они были членами одного и того же мужского клуба.

Вы в порядке? — спросил Таниэль.

Да. — Долгая пауза. — Должен признаться — несколько шокирован. Иду домой.

— Вы не должны ходить без провожатого.

— Они ничего не — сделают. Раз они сказали, что бомбы будут в мае — значит бомбы будут в мае. Это — Клан-на-Гэль. Они не размениваются на ерунду и не станут гоняться за мной с крикетными битами.

— Но зачем тогда сообщать вам об этом сегодня? Это может быть ловушка, чтобы выманить вас из офиса в определенное время.

— Нет-нет. Это чтобы нас — напугать. Они хотят, чтобы в Уайтхолле знали, что этот день настанет. Если политики будут бояться за свою жизнь, они станут внимательнее прислушиваться к требованиям ирландцев. Они говорят: «в общественных зданиях». Это больше, чем просто в течение одного дня держаться подальше от Парламента. Я им не интересен. Поверьте, я — знаю этих людей. Я многих из них отправил за решетку.

— Будьте осторожны, — не вполне успокоенный, отбил Таниэль.

— Спасибо.

Аппарат еще отщелкивал последнее слово суперинтенданта, когда Таниэль, оторвав ленту, ринулся в дальний конец темного коридора, к двери, из-под которой пробивался отсвет от зажженного камина. Он постучал, потом распахнул дверь. Сидевший в комнате старший клерк взглянул на него и сердито нахмурился.

— Меня тут нет. Надеюсь, у вас что-то действительно важное.

— Это телеграмма из Скотланд-Ярда.

Старший клерк выхватил у него листок. Здесь был его кабинет; он читал, сидя в глубоком кресле у камина, галстук и воротничок валялись рядом на полу. Каждую ночь повторялась одна и та же сцена. Старший клерк уверял, что остается в кабинете на ночь, поскольку храп жены мешает ему спать, однако Таниэль начинал подозревать, что жена попросту уже забыла о его существовании и поменяла в дверях замок. Старший клерк прочитал телеграмму и кивнул.

— Хорошо. Вы можете идти домой. Лучше я сам сообщу министру.

Таниэль ответил ему кивком и торопливо вышел. Никогда прежде ему не предлагали раньше уйти со службы, даже если он бывал нездоров. Зайдя к себе, чтобы взять пальто и шляпу, он услышал на другом конце коридора возбужденные голоса.

Он жил в пансионе; дом находился неподалеку от тюрьмы Миллбанк, к северу от нее, и так близко к Темзе, что каждую осень подвал подтапливало. Возвращаться сюда по ночам пешком из Уайтхолла было жутковато. В свете газовых фонарей туман застилал окна запертых лавок, приобретавших по мере приближения к его дому все более обшарпанный вид. Разруха нарастала постепенно, он как будто путешествовал назад во времени: с каждым шагом следующее здание казалось пятью годами старше предыдущего, а все вместе они застыли, как экспонаты в музее. И все же он был рад раньше уйти со службы. Хоум-офис был самым большим общественным зданием в Лондоне. В мае он станет одной из мишеней. Он повернул голову в сторону, как будто стараясь отвязаться от неприятных мыслей, и засунул руки поглубже в карманы. В прошлом марте ирландцы уже пытались забросить в помещение бомбу через окно первого этажа. Они промазали, взлетели на воздух только несколько велосипедов на улице снаружи; тем не менее в телеграфном отделе от взрыва пол заходил ходуном. Но эти люди не были членами Клан-на-Гэль, просто рассерженные парни, которым удалось стащить где-то немного динамита.

Под широким крыльцом его дома спал местный нищий.

— Здорово, Джордж.

Джордж в ответ промычал нечто невразумительное.

Войдя в подъезд, Таниэль, стараясь не шуметь, поднялся по скрипучей деревянной лестнице: стены в доме были очень тонкие. Его комната, с видом на реку, находилась на четвертом этаже. Несмотря на свой безрадостный вид снаружи — из-за сырости и туманов стены были покрыты плесенью, — внутри пансион выглядел гораздо симпатичней. В каждой из простых опрятных комнат имелись кровать, плита и раковина. Хозяйка предоставляла пансион только одиноким мужчинам; годовая плата в пятьдесят фунтов включала в себя комнату и одноразовое питание. По сути, примерно то же самое, только бесплатно, получали заключенные в тюрьме по соседству. Порою это обстоятельство наводило его на горькие размышления. Он прежде мечтал о доле лучшей, чем арестантская. Поднявшись на свой этаж, Таниэль обнаружил, что дверь в его комнату приоткрыта.

Он остановился, прислушиваясь. У него не было ничего, что могло бы заинтересовать вора, хотя на первый взгляд запертый ящик под кроватью мог произвести впечатление ценной вещи. Откуда было знать взломщику, что ящик набит нотами, к которым он не прикасался уже много лет.

Таниэль задержал дыхание и снова стал слушать. Было абсолютно тихо, но тот, внутри, тоже мог затаиться. После продолжительного ожидания он толкнул дверь кончиками пальцев, она распахнулась, и Таниэль резко отступил назад. Никто не вышел. Оставив дверь открытой, чтобы комната освещалась из коридора, он схватил лежавшую на буфете спичку и чиркнул ею о стену. Поднеся горящую спичку к фитилю лампы, он ждал, пока та зажжется, и кожей чувствовал чье-то присутствие, уверенный, что незнакомец сейчас проскользнет у него за спиной.

Когда лампа наконец зажглась, она осветила пустую комнату.

Он стоял с обгоревшей спичкой в руке, прислонившись спиной к стене. Все вещи были на своих местах. Сгоревший кончик спички раскрошился и упал на пол, оставив на линолеуме черный след. Он заглянул под кровать. Ящик с нотами стоял нетронутый. Деньги, отложенные для сестры, которые он хранил под половицей, тоже оказались целы. Укладывая на место половицу, он вдруг заметил поднимающийся из носика чайника пар. Таниэль прикоснулся пальцами к стенке чайника: он был горячий. Открыв заслонку плиты, он обнаружил, что угли под сизым налетом все еще тлеют.

Посуда со столешницы исчезла. Он задумался. Вор, как видно, был в отчаянном положении, если решил украсть немытые тарелки. Он открыл буфет, чтобы посмотреть, не утащили ли у него заодно и столовые приборы, и обнаружил все свои тарелки и миски, сложенные аккуратной стопкой. Они были еще теплыми после мытья. Он снова огляделся вокруг. Ничего не пропало, или, во всяком случае, ничего, о чем он мог вспомнить. В конце концов, озадаченный, он снова спустился вниз. Снаружи, казалось, было еще холоднее, чем всего несколько минут назад. Как только Таниэль распахнул дверь, на него хлынул поток ледяного воздуха, и он плотно обхватил себя руками. Джордж все так же спал на крыльце.

— Джордж, Джордж, — позвал он и, задержав дыхание, потряс нищего за плечо. От старика пахло немытым телом и звериным мехом. — Ко мне залезли в квартиру. Кто это был, не ты ли?

— У тебя нечего красть, — проворчал Джордж; сказано было так, будто старик точно знает, о чем говорит, но Таниэль решил пока оставить это без внимания.

— Ты кого-нибудь видел?

— Может быть.

— Я… — Таниэль пошарил в карманах. — У меня есть четыре пенса и резинка.

Джордж вздохнул и сел в своем гнезде из грязных одеял, чтобы взять монеты. Где-то в складках его одеяла пискнул хорек.

— Я не слишком хорошо видел, ты понял? Я спал. Ну, или старался уснуть.

— Так ты видел…

— Пару ботинок, — ответил он.

— Понятно, — сказал Таниэль. Джордж был немолод уже в начале времен и поэтому, хоть иногда и раздражал, заслуживал снисхождения. — Но здесь живет множество людей.

Джордж досадливо посмотрел на него.

— Если бы ты целыми днями сидел тут на земле, ты бы всех запоминал по обуви, и ни у кого из вас нет коричневых ботинок.

Таниэль не был знаком с большинством своих соседей, однако поверил нищему. Насколько ему было известно, все они работали клерками, вроде него самого; из таких, как они, состояла толпа людей в черных пальто и черных шляпах, наводнявших Лондон в течение получаса каждое утро и каждый вечер. Он машинально посмотрел вниз на свои черные ботинки. Они были старыми, но начищенными до блеска.

— Еще что-нибудь заметил? — спросил он.

— Господи, что такого важного он у тебя украл?

— Ничего.

Джордж выдохнул с присвистом.

— Тогда чего ты волнуешься? Поздно уже. Кое-кто хочет поспать, пока не явился констебль и не вышвырнул его отсюда ни свет ни заря.

— Хватит уже ныть. Ты вернешься сюда в ту же секунду, как только он уйдет. Таинственный незнакомец вламывается в мою квартиру, моет посуду и исчезает, ничего не взяв. Я желаю знать, что это было.

— Ты уверен, что это не твоя мать приходила?

— Да.

Джордж вздохнул.

— Маленькие коричневые ботинки. На каблуке какая-то надпись не по-нашему. Может, мальчишка.

— Верни мне мои четыре пенса.

— Проваливай, — зевая, сказал Джордж и снова улегся.

Таниэль прошелся по пустынной улице в неясной надежде увидеть где-нибудь впереди мальчика в коричневых ботинках. Земля затряслась под ногами: это поздний поезд проследовал через подземный туннель, выпустив клубы пара через решетку в мостовой. Таниэль неторопливо побрел назад. Ему вновь пришлось преодолеть три лестничных пролета, и от этого заныли ноги. Возвратившись к себе в комнату, он снова распахнул дверцу плиты. Не снимая пальто, он уселся на край кровати и протянул руки к горячим углям. Его взгляд привлекли очертания какого-то темного предмета прямо перед ним. Он замер: сначала он подумал, что это мышь, но предмет не двигался. Это была бархатная коробочка, перевязанная белой лентой. Таниэль видел ее в первый раз. Он взял коробочку в руки. Она оказалось довольно тяжелой. К ленте была прикреплена круглая наклейка с узором из листьев. Надпись на ней, выполненная острым каллиграфическим почерком, гласила: «Мистеру Стиплтону». Он потянул за ленту и открыл коробочку. Петли на крышке были тугие, но коробочка открылась бесшумно. Внутри лежали карманные часы.

Таниэль медленно взял их в руки. Часы были сделаны из розового золота, он такого никогда не видел. Цепочка мягко скользнула вслед за часами, ее безупречно гладкие звенья были соединены между собой так искусно, что невозможно было разглядеть даже мельчайших следов пайки в местах, где они замыкались. Он пропустил цепочку между пальцев, и ее застежка звякнула о запонку. Однако открыть крышку часов он не мог, как ни старался. Он подержал часы возле уха, но не услышал тиканья, а колесико для завода отказывалось вращаться. И все же внутри часового механизма, по-видимому, продолжали вращаться какие-то шестеренки, так как, несмотря на пронизывающий холод, корпус часов оставался теплым.

— Сегодня же мой день рожденья! — выкрикнул он в пустоту комнаты внезапно озарившую его мысль; напряжение спало, и ему стало стыдно из-за собственной глупости. Конечно же, это приезжала Аннабел. В письмах он сообщал ей свой адрес, кроме того, на всякий случай он уже давно послал ей ключ от своей комнаты. Раньше ему всегда казалось, что ее разговоры о том, что она как-нибудь нагрянет к нему в Лондон, были просто сестринскими нежностями: денег на железнодорожные билеты у нее не было. Таинственный мальчик, о котором говорил Джордж, это, по всей видимости, один из ее сыновей. Не будь он таким усталым и растерянным, он бы сразу догадался по каллиграфическому почерку на наклейке, что это дело рук его сестры. Хотя это и было обязанностью дворецкого, как правило, именно она писала имена гостей на карточках перед столовыми приборами, когда старый герцог устраивал у себя званый обед. Перед глазами у него встала картина: он сам сидит за кухонным столом, решая арифметические примеры, он еще слишком мал, и ноги его не достают до пола; сестра сидит напротив него, склонившись над карточками и поскрипывая перышком, а рядом их отец делает с помощью тисочков блесну для ужения рыбы.

Он еще мгновение подержал в руках часы, затем опустил их на заменяющий ему прикроватную тумбочку деревянный стул, на котором он обыкновенно держал воротнички и запонки. На золотом корпусе часов заиграл отсвет от горячих углей, и этот цвет напоминал человеческий голос.

II

Весь следующий день Таниэль мучительно старался припомнить правильный термин для такого явления, как боязнь крупных механизмов. Он так и не смог вспомнить слово, но точно знал, что испытал это на себе, впервые попав в Лондон. Хуже всего ему приходилось на переходах через железнодорожные пути рядом с наземными станциями, когда дымящие паровозы останавливались всего в десяти футах от людской толпы, устремлявшейся через рельсы. Скопление рельсов вблизи вокзала Виктория до сих пор нельзя было отнести к его любимым местам в Лондоне. Существовала масса подобных мелочей, которым обычно не придаешь значения до тех пор, пока что-нибудь не стрясется: можно ведь, например, заблудиться — и тогда все эти навязчивые мысли, едва овладев им, уже не давали покоя.

Он был уверен, что с Аннабел не случилось ничего ужасного. Она всегда была очень рассудительной, даже до рождения мальчиков. Однако она никогда прежде не бывала в Лондоне, к тому же она не оставила для него никакой записки ни у хозяйки пансиона, ни у швейцаров в Хоум-офисе.

И все же, не столько из-за опасений за нее, а скорее чтобы успокоить себя, он со службы отправил телеграмму в ее почтовое отделение в Эдинбурге: на случай, если она уже вернулась домой. А по пути к себе купил печенья и сахару, чтобы достойно угостить ее чаем, если она еще не уехала. Бакалейщик в конце Уайтхолл-стрит теперь стал открывать свою лавку с раннего утра, чтобы заманить к себе возвращающихся после ночной смены рабочих.

Хотя, вернувшись домой, Таниэль не нашел Аннабел, он принялся за готовку. Вскоре он услыхал легкий стук в дверь. Он пошел открывать с закатанными рукавами, произнося на ходу извинения за запах стряпни, наполняющий квартиру в девять часов утра, но тут же замолк, увидев на пороге вовсе не Аннабел, а мальчишку с бляхой почтальона, держащего в руке конверт. Парень протянул ему ведомость, чтобы расписаться. Телеграмма была из Эдинбурга.

Что ты имеешь в виду? Я в Эдинбурге, как обычно. Даже не думала уезжать. Эта работа в Хоум-офисе, наконец, свела тебя с ума. Вышлю тебе виски. Говорят, это помогает. Поздравляю. Извини, что опять забыла. Целую. А.

Он положил телеграмму рядом с собой, перевернув ее лицом вниз. Часы лежали там, где он их оставил, на стуле. В комнате плавали клубы пара от стоявшей на огне кастрюли, но даже сквозь пар золото по-прежнему сияло в тональности человеческого голоса.

На следующее утро он по пути на службу завернул в полицейский участок; его повествование звучало довольно бессвязно — на середину недели приходился переход с ночной смены на дневную, и это всегда давалось ему с трудом. Дежурный полицейский презрительно фыркнул в ответ на его рассказ и небезосновательно предположил, что преступника, должно быть, зовут Робин Гуд. Таниэль согласно кивнул и засмеялся, но, выйдя на улицу, вновь почувствовал нарастающую в душе тревогу. На службе во время перерыва он кратко рассказал сослуживцам о происшествии. Телеграфные клерки наградили его странными взглядами, пробормотали что-то вежливое, но интереса не проявили. Он больше не возвращался к этой теме. В течение следующих нескольких недель он ждал, что объявится владелец часов, но никто так и не появился.

Он редко замечал скрипучие звуки, издаваемые снастями кораблей за окном. Они никогда не замолкали, становясь громче во время прилива. Но в это холодное февральское утро снаружи было тихо. За ночь корпуса судов вмерзли в сковавший реку лед. Таниэль проснулся от тишины. Он лежал в постели не двигаясь, глядя на белые облачка пара от своего дыхания. Ветер, шипя, врывался в комнату через щель между оконной рамой и стеклом. Стекло почти полностью затуманилось, сквозь него едва проглядывали очертания свернутого паруса. Парусина осталась неподвижной, даже когда шипение ветра перешло в пронзительный свист. Затем ветер смолк, и снова наступило безмолвие. Ему пришлось сморгнуть несколько раз, так как внезапно все вокруг окрасилось в бледные тона.

Сегодня тишина была пронизана серебром. Он повернул голову на подушке в сторону стула с воротничками и запонками, и слабый звук стал более отчетливым. Высунув руку из-под одеяла и ощутив его влажную поверхность, он потянулся за часами. Они были намного теплее на ощупь, чем обыкновенно. Цепочка потянулась за часами к краю стула, но была достаточно длинной и не соскользнула с него, а провисла золотой нитью.

Он поднес часы к уху: механизм работал. Однако тиканье часов было таким тихим, что Таниэль не мог понять, пошли ли они только что или же работали все время, и их просто заглушали другие звуки. Он прижал часы к рубашке так, что перестал слышать их ход, затем снова приблизил к уху, сравнивая их сегодняшнее звучание и его цвет со вчерашним. Наконец он сел и нажал на защелку. Крышка часов по-прежнему не открывалась.

Таниэль встал и начал одеваться, но затем замер в наполовину застегнутой рубашке. Ему показалось странным, что часы, в течение двух месяцев не подававшие признаков жизни, вдруг запустились сами по себе. Он все еще размышлял об этом, когда внезапно взгляд его упал на дверную задвижку. Она была отодвинута. Он повернул дверную ручку. Дверь была не заперта. В коридоре было пусто, но не тихо: где-то в трубах переливалась вода, слышались шаги и доносился иногда внезапный глухой стук — его соседи собирались на службу. Со времени того ноябрьского проникновения он никогда не оставлял дверь незапертой, во всяком случае, он такого не помнил, хотя, признаться, ему всегда была свойственна рассеянность. Он снова закрыл дверь.

Уже выходя из комнаты, он остановился возле дверного косяка, задумчиво побарабанил по нему костяшками пальцев и вернулся за часами. Если некто проделывает с ними какие-то манипуляции, Таниэль только облегчает его задачу, оставляя часы в комнате на целый день. От этой мысли у Таниэля засосало под ложечкой, хотя одному Богу известно, что это за грабитель, который возвращается, чтобы отрегулировать оставленный им подарок. Это явно не тот преступник, что выходит на дело в маске и с крикетной битой в руке, но, с другой стороны, Таниэль понятия не имел, какие еще бывают преступники. Все-таки напрасно полицейский тогда над ним посмеялся.

Поднимаясь по желтым ступеням и раскручивая на ходу шарф, он все еще думал о незапертой двери. Кожа на его пальцах, огрубевшая от холода и работы с телеграфными ключами, цеплялась за шерстинки шарфа. Таниэль был на середине лестницы, когда спускающийся навстречу старший клерк сунул ему в руки охапку листков.

— Для вашего завещания, — кратко пояснил он. — Не позднее конца следующего месяца, понятно? Иначе мы утонем в бумагах. И будьте любезны, успокойте Парка.

Озадаченный, он поднялся в телеграфный отдел и обнаружил там горько рыдающего клерка, самого юного из них. Постояв минутку в дверях, он изобразил на лице нечто похожее на сочувствие. Таниэль был убежден, что солдат, только что переживший тяжелую операцию, имеет право на прилюдные слезы, так же, как и шахтер, поднятый на поверхность после аварии в шахте. Но он не верил, что у кого-либо из служащих Хоум-офиса может быть достойный повод, оправдывающий рыдания на публике. И все же он в глубине души понимал, что, возможно, судит других слишком строго. Он спросил Парка, в чем дело, и тот поднял на него глаза.

— Почему мы должны писать завещания? На нас бросят бомбы?

Таниэль повел его вниз, чтобы выпить с ним чашку чая. Сопроводив Парка обратно в отдел, он обнаружил, что другие клерки пребывают примерно в таком же состоянии.

— Что происходит? — поинтересовался он.

— Вы видали эти формы для завещания?

— Это не более чем формальность. Я бы не стал об этом беспокоиться.

— Раньше они тоже давали заполнять такие бумаги?

Он заставил себя рассмеяться, но так, чтобы это не было слишком грубо и громко.

— Нет, но они буквально заваливали нас никому не нужными формами. Помните бумагу о том, что мы не должны продавать секретные сведения о военно-морском флоте прусской разведке? Видимо, они просили нас ее подписать на случай, если мы наткнемся на прусского шпиона в одном из их излюбленных местечек рядом с Трафальгарской площадью — у киоска, где продают чай и ужасный кофе. Думаю, мы все были чрезвычайно бдительны, отправляясь туда. Так что просто подпишите свои формы и отдайте их мистеру Крофту, когда его увидите.

— А вы сами что напишете?

— Ничего. У меня нет ничего стоящего, что можно было бы завещать, — ответил Таниэль, но тут же сообразил, что это не так. Он достал из кармана часы. Они были из настоящего золота.

— Спасибо вам за заботу, — сказал Парк, разворачивая и вновь складывая носовой платок. — Вы ужасно добрый. Как будто бы отец был тут рядом со мной.

— Не стоит благодарности, — ласково ответил Таниэль, но почти сразу почувствовал легкий укол. Он сдержался, чтобы не сказать, что сам он ненамного старше их всех, решив, что это будет несправедливо. Он был старше их, даже будучи одного с ними возраста, он все равно был старше.

Внезапно они оба подскочили на своих местах, поскольку все двенадцать телеграфных аппаратов ожили и застучали в бешеном темпе. Телеграфная лента сминалась из-за скорости передачи, и телеграфисты схватились за карандаши, лихорадочно записывая расшифровку вручную. Все они концентрировались на отдельных буквах, поэтому он первым услышал, что все аппараты передавали одно и то же сообщение.

— Срочно, бомба взорвалась на —

вокзале Виктория разрушения —

— вокзал сильно поврежден —

— была спрятана в камере хранения —

— изощренный часовой механизм в камере хранения —

вокзал Виктория —

— отправлена полиция, возможны жертвы —

— Клан-на-Гэль.

Таниэль крикнул старшего клерка, и тот вбежал в офис с грозным видом, в облитом чаем жилете. Он, однако, быстро понял, в чем дело, и остаток дня телеграфисты провели, рассылая сообщения между департаментами и Скотланд-Ярдом и отказываясь давать комментарии газетам. Для Таниэля оставалось загадкой, каким образом им всегда удавалось связаться с Уайтхоллом по прямой линии. Он услышал рык на другом конце коридора. Это министр внутренних дел кричал на редактора «Таймс», требуя, чтобы тот запретил своим репортерам занимать линию. К концу смены у Таниэля онемели пальцы рук, а кожа на них из-за непрерывной работы с медными телеграфными ключами пахла денежной мелочью.

По окончании смены вместо того, чтобы разойтись в разные стороны, клерки, не сговариваясь, вместе отправились к вокзалу Виктория; им пришлось пробираться сквозь толпу, образовавшуюся из-за отмены поездов, а на подходе к зданию вокзала они увидели валявшиеся всюду кирпичи. Они без труда смогли подойти к разрушенной камере хранения, поскольку люди вокруг были больше заняты выяснениями, когда же, наконец, возобновится железнодорожное сообщение. Деревянные перекрытия были словно разорваны на куски какой-то чудовищной силой. На куче щебня все еще лежал чей-то цилиндр, а покрытый серой пылью красный шарф примерз к кирпичам. Полицейские, расчищая проход от обломков, заносили их внутрь здания, в морозном воздухе от их дыхания поднимались облачка пара. Вскоре телеграфисты стали ловить на себе их настороженные взгляды. Таниэль понимал, что они представляют собой странное зрелище: четверо одетых во все черное тощих клерков, выстроившихся в одну линию и разглядывающих место происшествия намного дольше, чем обычные зеваки. Они, наконец, расстались. Вместо того, чтобы сразу отправиться домой, Таниэль решил прогуляться по Сент-Джеймс-парку, чтобы насладиться видом еще зеленой травы и пустых перекопанных цветочных грядок. Парк, однако, просматривался насквозь, и величественные фасады Адмиралтейства и Хоум-офиса, казалось, были совсем рядом. Он тосковал по настоящему лесу. Ему страстно захотелось съездить в Линкольн, но в домике лесничего жил теперь другой человек, а в господском доме — новый герцог.

Он отправился домой кружным путем, чтобы не проходить мимо зданий Парламента.

— Видал это? — спросил, завидев его, попрошайка Джордж и сунул ему под нос газету. Почти вся первая полоса была занята гравюрой взорванного вокзала.

— Только что.

— Что за времена, а? Когда я был молодым, такого никто и представить не мог.

— Так в те времена, кажется, сжигали католиков, — сказал Таниэль. Он снова посмотрел на иллюстрацию. Как ни странно, изображение показалось ему более реальным, чем то, что он видел своими глазами. Нужно привести дела в порядок. В порядок — так, чтобы родственникам было проще, если в мае с ним случится несчастье. Аннабел в жизни не продаст такие часы, даже если ей придется выскребать последние пенсы, чтобы купить мальчикам необходимую одежду. Не имеет смысла завещать ей часы.

— Да, дела, дела, — проворчал Джордж. — Погоди, куда ты собрался?

— В ломбард. Мне пришла в голову одна идея.

Сразу за тюрьмой находился ломбард, владелец которого именовал себя ювелиром, несмотря на вывеску в виде трех золотых шаров над своим заведением.

В витрине ломбарда были выставлены поношенные вещицы из золота; снаружи она была обклеена объявлениями о продаже всевозможных предметов, слишком тяжелых, чтобы принести их сюда, а также рекламой других лавок. Только что наклеенный листок содержал призыв полиции к населению быть бдительными. Проявляя, возможно, излишний педантизм, он, тем не менее, ощутил растущее раздражение. Бомбисты не бродят вокруг с выставленными напоказ проводами и взрывателем.

— Вот ведь глупость, — сказал владелец ломбарда, проследив за хмурым взглядом Таниэля. — Они тут у меня целыми месяцами расклеивают свои бумажки. Я им повторяю, что все местные подрыватели уже давно за решеткой, — он кивком указал на здание тюрьмы. — А они все ходят и ходят.

Одно из объявлений было наклеено прямо на прилавок, и хозяин оторвал его, чтобы показать такое же под ним. Из-под прозрачной от клея бумаги просвечивал еще один листок, по которому бледной диагональной тенью шли слова «обращайте внимание».

— В Уайтхолле они тоже повсюду, — сказал Таниэль и достал из кармана часы. — Сколько вы за них дадите?

Хозяин взглянул на часы, потом посмотрел еще раз и покачал головой.

— Нет. Эти его штуки я брать не буду.

— Почему? Чьи?

Хозяин ломбарда рассердился.

— Послушайте, вам не удастся снова поймать меня на этот трюк. Двух раз более чем достаточно, благодарю покорно. Великолепные исчезающие часы — это потрясающий фокус, кто бы сомневался, но вам стоит попробовать его на ком-нибудь другом, кто его раньше не видел.

— Но это не трюк. О чем вы вообще говорите?

— О чем я говорю? О том, что они здесь не останутся, так ведь? Мне их продают, я даю за них хорошие деньги, а на следующий день проклятая вещица исчезает. Об этом все в городе говорят, это не со мной одним случилось. Проваливайте отсюда, пока я констебля не позвал.

— Но у вас тут целый шкаф часов, и, вроде бы, они никуда не исчезли, — запротестовал Таниэль.

— Но вы же не видите здесь таких, как эти, не так ли? Убирайтесь, — он вытянул из-под прилавка ручку крикетной биты и продемонстрировал ее Таниэлю.

Таниэль поднял руки в знак того, что сдается, и вышел из лавки. На улице ребятишки играли в индейцев, и ему пришлось обойти их. Он обернулся на ломбард, ему хотелось вернуться и спросить имена людей, пытавшихся продать часы до него, но он опасался, что не только ничего не узнает, но еще и схлопочет удар крикетной битой. Расстроенный, он вернулся домой и положил часы на стул, служивший ему туалетным столиком.

Если хозяин ломбарда говорит правду, Таниэлю не удастся сбыть часы с рук. Он почувствовал напряжение и покалывание в мышцах спины, как будто кто-то воткнул твердые кончики пальцев ему между позвонков. Заведя руку за спину, он надавил большим пальцем на болевую точку. Мошенники вполне могли устроить трюк с дорогими часами, а он сам иногда забывает запереть дверь. Маловероятно, что некто дважды забрался к нему в комнату, завел часы и сделал так, чтобы Таниэль не смог от них избавиться. К тому же для того, чтобы привести в смятение владельцев всех лондонских ломбардов, таинственному незнакомцу пришлось бы потратить уйму денег. Однако, несмотря на все попытки мыслить рационально, Таниэль по-прежнему ощущал беспокойство.

На следующий день, придя на службу, Таниэль извлек из ящика своего стола засунутую под пачку «Липтона» форму для завещания. Листы были шершавыми от чайной пыли. Смахнув ее, Таниэль начал заполнять графы аккуратным разборчивым почерком. Когда он описывал часы и место, где их можно будет найти, капля чернил, сорвавшись с кончика его пера, образовала кляксу над именем Аннабел. Покачав головой, он проглядел оставшиеся бесполезные страницы и поставил внизу свою подпись.

Вскоре погода внезапно улучшилась. Близилась весна, и Таниэль все чаще, глядя на выставленные в лавках сыр и масло, ловил себя на мысли, что они вполне могут его пережить. Он отнес в расположенный на другой стороне реки работный дом старую одежду и наволочки, а возвратившись домой, вымыл в своей комнате окна.

III

Оксфорд, май 1884 года

Учебный год уже подходил к концу. Глициния карабкалась вверх по высоким стенам из песчаника, казавшегося золотистым в свете почти летнего солнца. Пронзительно-голубое небо, горячие булыжники мостовой — Грэйс взъерошила волосы, ощущая себя филистимлянкой, жаждущей дождя.

Когда наступала зима, ей всегда казалось, что она любит лето. Однако спустя неделю хорошей погоды выяснялось, что это не так: от жары ей было дурно. На небе не было и, похоже, не предвиделось ни единого облачка, и Грэйс решила, что разумнее всего провести день в библиотечной прохладе, за книгой, которую она заказала для себя на прошлой неделе. Прежде чем браться за задуманный эксперимент, ей хотелось посмотреть, как это делали до нее. По дороге в библиотеку ей стало еще жарче, капельки пота катились по спине, и она с сожалением думала о том, как славно было бы, если бы библиотечные правила позволяли во время работы потягивать холодный лимонад.

Пересекая площадь перед главным входом в Бодлианскую библиотеку, она видела, как на стенах трепещут от горячего ветра афиши, зазывающие на балы в колледжах и театральные постановки. На театре она навсегда поставила крест после чудовищной прошлогодней постановки «Эдуарда II» в Кэбле. Эдуарда изображал профессор античной истории, а Гавестона играл студент. Грэйс не возражала против того, чтобы профессора-античники и их студенты занимались театром в свое свободное время, но не готова была платить шиллинг за это зрелище. Осторожно поправив свои накладные усы, Грэйс взбежала по ступеням Камеры Рэдклиффа. В подвале Камеры располагался самый темный во всей библиотеке читальный зал. Грэйс поздоровалась с привратником при входе. Тот, не ответив на ее приветствие, преградил путь другой молодой женщине, которая проявила неблагоразумие, не стащив одежду у одного из своих приятелей.

— Послушайте, мисс, куда это вы направляетесь? — миролюбивым тоном обратился он к ней.

Девушка озадаченно моргнула, но тут же сообразила, что у нее нет провожатого.

— Ох, да, действительно. Извините, — сказала она, поворачиваясь к нему спиной.

Подняв бровь, Грэйс стала спускаться по винтовой лестнице. Ей всегда казалось странным, что кому-нибудь может прийти в голову соблюдать правило о недопущении в библиотеки женщин без сопровождения. Ведь каждому, включая профессоров, студентов и даже прокторов, было хорошо известно, что если на табличке написано: «По газонам не ходить», то кто-нибудь непременно станет скакать по траве. И так поступит любой человек, понимающий, что такое Оксфорд.

Читальный зал находился в круглом помещении, и, соответственно, вся мебель в нем располагалась по кругу. Все книжные шкафы были одинаковы, и даже теперь, в конце своего четвертого, выпускного года здесь Грэйс не сразу смогла найти конторку библиотекаря. Прежде она ориентировалась по указателям на колоннах, обозначавшим предмет, которому посвящены книги на расположенных рядом полках, но в прошлом месяце теологическую секцию передвинули. Наконец, найдя взглядом конторку, Грэйс пересекла зал по выложенному плиткой полу и шепотом попросила выдать ей книгу. Она заказывала книги на имя Грэгори Кэрроу, престарелого родственника, окончившего университет несколько десятилетий назад, однако библиотекари никогда не сверяли имена на карточках, требуя лишь, чтобы предъявитель являлся студентом или выпускником Оксфорда.

— «Американский научный журнал» — для чего вам это надо? — слегка раздраженно спросил библиотекарь, вручая ей книгу. Подобно музейным хранителям, библиотекари терпеть не могли, когда кто-нибудь прикасался к их сокровищам. Они явно предпочли бы, чтобы в университете вообще не было студентов.

Грэйс улыбнулась:

— Мне нужно заполнить книгами полки дома. Эта займет много места.

Он заморгал.

— Выносить книги из библиотеки запрещается.

— Да, — сказала она, — я знаю. Я построила для себя секретный подвальчик. Спасибо, — добавила она, забирая книгу.

В библиотеку не разрешалось проносить еду, но у нее в кармане была спрятана пара кусочков запрещеного печенья. Рискованно, конечно, так как подобные преступления карались отлучением от пользования библиотекой на двадцать четыре часа, но это было необходимо. Колледж Леди-Маргарет-Холл находился достаточно далеко от центра Оксфорда: Грэйс примерно с тем же успехом могла бы отправиться в Брайтон, а до конца триместра оставалось совсем немного времени, и она не могла себе позволить терять бесценные часы на дорогу в колледж и обратно, чтобы пообедать.

Кроме того, ей пришлось ждать больше недели, чтобы получить заказанный том. В Бодлианской библиотеке хранятся все книги, изданные со дня ее основания, но лишь наиболее востребованные из них находятся непосредственно на полках. Штабеля редко используемых книг сложены на полу подземного хранилища, намного превосходящего по размеру читальный зал, а совсем уж непонятные вещи отправляются в запасники, устроенные в старых оловянных шахтах в Корнуолле, и доставляются в Оксфорд поездом, если на них приходит запрос. Еще сложнее, чем к американским научным журналам, было получить доступ к первым копиям ньютоновских Principia, прикованным цепями к столам в рукописном отделе библиотеки: для пользования ими требовалось письменное разрешение тьютора.

— То-то я никак не мог найти свой новый пиджак, Кэрроу.

Грэйс повернулась в своем кресле и взвизгнула, когда Акира Мацумото сорвал с нее фальшивые усы.

— Ты и без них вполне убедительно изображаешь мужчину, — сказал он, садясь напротив нее и щелчком отбрасывая усы в сторону.

Грэйс пихнула его под столом ногой. У нее болела губа. Она сделать ему замечание, чтобы он говорил потише, но вдруг сообразила, что в зале не было никого, кроме них двоих и библиотекаря. Все остальные наслаждались солнечной погодой снаружи. Поэтому, передумав, она спросила:

— А что ты здесь делаешь? Я думала, ты корпишь над японской поэзией в Верхней читальне. Или, может, ты хотел позаимствовать мои усы, чтобы они тебя впустили?

Мацумото улыбнулся. Этот рафинированный сынок японского аристократа был не столько студентом, сколько баснословно богатым туристом. Он числился в Новом колледже, пользовался возможностями, предоставляемыми университетом, но, насколько было известно Грэйс, не учился, а только оттачивал свой и без того безукоризненный английский и занимался переводом японских стихов. Он уверял, что это сложная и очень важная работа. Однако, чем больше он на этом настаиал, тем больше Грэйс убеждалась в эфемерности его занятий.

— Я сидел в кофейне, — сказал он, — и вдруг увидел свой пиджак, проходящий мимо. Я последовал за ним. Не хочешь ли ты мне его вернуть?

— Нет.

Пальцем в белой перчатке Мацумото ткнул в обложку ее книги. На улице Грэйс умирала от жары, облаченная в его пиджак и накрахмаленный воротничок, но Мацумото, похоже, даже не вспотел.

— «Относительное движение Земли и светоносного эфира». Объясни мне, бога ради, человеческим языком, что такое светоносный эфир.

— Это субстанция, через которую перемещается свет. Как звук проходит сквозь слой воздуха, или как рябь бежит по воде. На самом деле это невероятно интересно. Это похоже на пропущенные элементы в периодической таблице: математические расчеты показывают, что они должны существовать, но никто еще не смог доказать это экспериментально.

— Господи, — вздохнул он. — Это до ужаса скучно.

— Человек, написавший эту статью, почти достиг успеха, — настойчиво сказала Грэйс. С некоторых пор она решила, что ее долг — хоть немного просветить Мацумото в науках. Неловко, когда тебя все время видят в обществе человека, полагающего, что Ньютон — это название города.

— Его эксперимент оказался неудачным, но лишь потому, что он выбрал недостаточно строгие параметры, и, кроме того, внешние вибрации смазали чистоту эксперимента. Но сам его замысел совершенно блестящий. Видишь вот эту штуку, этот прибор — он называется «интерферометр». Он должен помочь. Если мне удастся соорудить его, внеся некоторые исправления, где-нибудь, где абсолютно отсутствуют вибрации, — например, в каменном подвале колледжа, — это будет просто восхитительно…

— Я расскажу тебе, что значит «восхитительно», — перебил ее Мацумото. — Это мой законченный перевод «Хякунин иссю».

— Боже милосердный!

— Заткнись, Кэрроу, и хотя бы сделай вид, что ты в восхищении.

Она наморщила нос.

— Ну давай, покажи.

Он достал книгу из холщовой сумки. Это был томик in quarto, в симпатичной обложке, и, когда Мацумото раскрыл его, Грэйс увидела, что на одной стороне разворота стихи были напечатаны по-японски, а на другой — по-английски.

— Все полностью закончено и отшлифовано. Я вообще-то горд. Я напечатал только один экземпляр, тщеславия ради, тщеславия моего отца, я имел в виду. Сегодня я забрал его из типографии.

Грэйс полистала страницы. Каждое стихотворение состояло всего из нескольких строчек.

— Посмотри номер девять, — сказал Мацумото. — И нечего строить рожи. Это лучшие образцы японской поэзии, они станут лекарством для твоей сухой математической души.

Грэйс открыла стихотворение под номером девять.

Роза успела

Утратить свой цвет,

Пока в ленивых мечтах

Напрасно текла моя жизнь.

Я смотрю, как падают длинные нити дождя.

— Не самый впечатляющий пример мужской честности, — сказала она.

Мацумото расхохотался.

— А что, если я тебе скажу, что в нашем языке одно и то же слово означает «цвет» и «любовь»?

Грэйс снова прочитала стихотворение.

— Не вижу ничего, кроме банальности, — сказала она. Одним из недостатков Мацумото было его обыкновение настойчиво и соблазнительно завлекать встречающихся ему на пути людей в сети своего обаяния, добиваясь от них обожания. Восхищение было ему необходимо, как воздух. Грэйс встречала его друзей, и они ей не нравились. Они следовали за ним повсюду, как свора легавых за охотником.

— Ты безнадежна, — сказал он, отбирая у нее томик. — Клади на место книгу с этой жуткой научной дребеденью, Кэрроу, а то опоздаем.

Грэйс не поняла.

— Опоздаем?

— Национальный союз суфражистских обществ. В твоем колледже. Через четверть часа.

— Что? Ну нет, — запротестовала Грэйс. — Я и не собиралась туда идти. Все эти идиотки с их дурацкими чаепитиями…

— Послушай, ты ведь тоже принадлежишь к женскому роду, как ты можешь отзываться о них так пренебрежительно? — упрекнул Мацумото, поднимая ее со стула. — Бросай свою книгу и пошли. Это очень важно, к тому же женское движение начинает приобретать весьма пугающие формы. А эта барышня, Берта, судя по ее виду, запросто может кинуться на тебя с вязальными спицами наперевес, если ты проигнорируешь ее собрание.

Грэйс попыталась вырваться, но Мацумото был не только на голову выше, но и сильнее ее: как оказалось, под его безупречным нарядом скрывались неожиданно крепкие мышцы. Ей удалось лишь слегка отклониться в сторону, чтобы забросить журнал на тележку для сдаваемых книг.

— Слушай, я ведь знаю, что тебе совершенно наплевать на суфражисток с их идеями, что ты такое затеваешь?

— Конечно, мне не наплевать, я считаю, что у вас должны быть права.

— Ты, наверное, говоришь так потому, что тоже боишься вязальных спиц…

— Шшш… — прошипел Мацумото, и они молча прошли мимо библиотекаря. Затем подошли к лестнице, и Мацумото, взяв ее за руку, потащил вверх по ступеням.

— Должен тебе признаться, что мне удалось организовать выдающуюся партию в покер в соседней комнате, предназначенной для мужей и братьев, покорно ожидающих своих повелительниц. Однако милейшая Берта не допустит в это общество представителя неправедного пола, если только он не явится в паре с достойным образцом рода человеческого.

— Теперь понятно. Я тебе нужна в качестве входного билета.

— Так и есть.

Грэйс задумалась. Она хотела возмутиться, но потом решила, что он имеет некоторое право на вознаграждение за свое терпение: ведь на протяжении долгих четырех лет она таскала его за собой по всем библиотекам Оксфорда.

— Ну что же… ладно, хорошо, наверное, это справедливо.

— Превосходно! Я угощу тебя бокалом вина.

— Спасибо. Но, пожалуйста, когда игра закончится, громко объяви, что отправляешься в свой клуб…

— Хорошо, конечно.

Он поцеловал ее в макушку, и она ощутила запах его дорогого одеколона. Грэйс почувствовала, что краснеет.

— Не трогай меня!

Они как раз были наверху лестницы. Привратник посмотрел на нее с подозрением.

— Вот ты и выдала себя, — рассмеялся Мацумото, когда он уже не мог их расслышать. — Женщины не умеют по-настоящему дружить.

— Женщины не лезут друг к другу…

— Ой, смотри-ка, вон кэб — можешь его остановить? Они никогда не останавливаются по моему требованию: видимо, считают меня предвестником вторжения желтолицых.

Грэйс помахала кучеру, чтобы он остановился. Оксфордские кэбы всегда были чище и новее лондонских, и сейчас, несмотря на жару, от кожаных сидений пахло только полиролем для кожи и чистящей солью. Мацумото нырнул в кэб вслед за ней.

— К колледжу Леди-Маргарет-Холл, пожалуйста, — распорядилась Грэйс, и кэб загрохотал по булыжной мостовой.

Колледж Леди-Маргарет находился на дальнем конце длинного широкого проспекта. Они миновали библиотеки, жилые дома, затем стены Кэбл-колледжа из красного кирпича, выложенного зигзагообразным узором, — Грэйс он казался нелепым, она подозревала, что подрядчики попросту не смогли достать настоящий котсуолдский песчаник, так как колледж, в котором обучался Мацумото, скупил весь камень для строительства своих новых зданий.

В Леди-Маргарет тоже поговаривали о необходимости расширения, и Грэйс надеялась, что планы эти осуществятся. Когда кэб остановился у входа в колледж, Грэйс поразилась тому, как убого выглядело здание даже в сравнении с Кэблом. Она почти никогда не нанимала кэб, так что никогда так быстро не переходила от величественных оксфордских шпилей к своему колледжу, и поэтому редко замечала его крошечные размеры. Его даже трудно было назвать настоящим колледжем, если сравнивать с остальными. Снаружи он выглядел, скорее, как помещичий дом — со стенами из белого камня, красиво увитыми диким виноградом, в окружении кустиков лаванды, — однако не слишком представительным. В нем проживало всего девять студенток.

Сегодня, вопреки обыкновению, здесь царило оживление. Подъезжали кэбы, из них выпархивали дамы с зонтиками и направлялись к дверям под руку с мужьями или слегка впереди них. Некоторые из мужчин, завидев Мацумото, устремлялись ему навстречу с надеждой во взглядах.

— О, Грэйс, решили наконец-то присоединиться к нам?

— Добрый день, Берта, — улыбнулась ей в ответ Грэйс, чувствуя, однако, что улыбка у нее получилась больше похожей на гримасу. Берта жила в соседней комнате, она изучала классические языки — по мнению Грэйс, самый бесполезный предмет из всех возможных. Трудно найти тему для разговора с персоной, которая проводит свои дни в постижении лингвистической премудрости людей, живших более двух тысячелетий тому назад. Конечно, и Мацумото имел достаточно странные пристрастия, но античники были, к тому же, сплошь истовыми католиками. В настоящий момент Берта маячила у главного входа с видом важным, как у епископа.

— Вы, быть может, хотите переодеться во что-нибудь более приличествующее случаю? — спросила она, приподняв бровь при виде мужского костюма Грэйс.

— Да, тут и впрямь слишком жарко.

Стянув с себя пиджак, Грэйс вручила его Мацумото.

— Я вернусь через минуту, но тебе не нужно меня ждать.

— Кто это? — поинтересовалась Берта. — Вход со слугами запрещен. Здесь и так тесно.

— Это Акира Мацумото. Он не слуга, а троюродный брат императора.

— Вы говорите по-английски? — спросила Берта слишком громко.

— Да, — невозмутимо отвечал Мацумото, — хотя, должен признаться, я неважно ориентируюсь в пространстве на всех языках. Не могли бы вы мне напомнить, где я должен ожидать? Мне в прошлый раз объясняли, но я забыл.

— Пройдите прямо и налево. Там будут освежительные напитки и закуски, и… ну да, — сказала сбитая с толку Берта.

Мацумото улыбнулся и проскользнул мимо нее в сторону комнаты для ожидания, откуда доносился запах табачного дыма. Грэйс смотрела ему вслед. Она не могла до конца понять природу его шарма: был ли он следствием глубоко укорененного человеколюбия или же просто помогал ему при всех обстоятельствах получать желаемое. Ей хотелось думать, что первое предположение было наивным, а второе — более реалистичным, но он всегда вел себя одинаково. Ее собственного добродушия, как правило, хватало не больше чем на двадцать минут. Она тряхнула головой и неторопливо пошла наверх переодеваться.

Брат подарил Грэйс на день рождения карманные часы с двумя крышками: под одной находился циферблат, а на обратной стороне был филигранный решетчатый узор. При открывании задней крышки этот узор, перегруппировавшись, превращался в силуэт крошечной ласточки. Искусный часовой механизм приводил фигурку ласточки в движение: позвякивая серебряными крылышками, она летала и пикировала вниз, оставаясь на внутренней стороне крышки. Грэйс захватила часы с собой, чтобы чем-то себя развлечь. Когда она вошла в зал, собрание уже началось, и она тихонько проскользнула в задний ряд. Достав часы, Грэйс провела ногтем по клейму, оставленному мастером на задней крышке. К. Мори. Скорее всего, итальянец, англичанам не свойственно столь богатое воображение.

Берта стояла на сцене, на том месте, где обычно находился преподавательский стол, и, сцепив перед собой ладони и мило краснея, произносила речь. Из зала время от времени раздавались жидкие апплодисменты. Вся ее речь состояла из банальностей. Грэйс стала открывать и закрывать крышку часов, следя за порханием ласточки, и при каждом открытии и закрытии крышки раздавался резкий щелчок. Этот звук, однако, нисколько не раздражал сидящих рядом женщин: они были заняты вязанием.

— Итак, — продолжала Берта, — я полагаю, что наш союз должен оказывать всемерную поддержку правительству мистера Гладстона, используя наше влияние на мужчин, а также собирая пожертвования для его партии. Есть ли желающие выступить?

Дама в белом капоре подняла руку.

— Я не уверена насчет мистера Гладстона, — сказала она. — Вряд ли можно полностью ему доверять. Мой дядя занимается френологией, и он говорит, что у мистера Гладстона типичная для лжеца форма черепа.

— Это абсолютная чепуха, — возразили ей из зала. — Мой муж работает в Хоум-офисе и считает его образцом джентльмена. На Рождество он угостил вином всех своих сотрудников.

Грэйс перевернула часы циферблатом вверх, сожалея, что гений мистера Мори не изобрел устройства для ускорения времени. Прошло всего пятнадцать минут. Собрание продлится как минимум еще час. И действительно, у Берты ушло примерно столько времени, чтобы изложить свое предложение. Когда, наконец, общее согласие было в целом достигнуто, в двери просунулась голова привратника, который, прочистив горло, объявил:

— Хм, дамы… Джентльмены просят сообщить, что они отправляются по своим клубам.

По залу волной пробежало движение, женщины спешили поймать своих близких, чтобы те не забыли развезти их по домам. Грэйс выскользнула из зала первой и нашла Мацумото, ожидавшего ее у выхода, прислонившись к дверному косяку.

— Вот и все, — сказал он. — Долг исполнен. Не так-то это было и сложно, правда?

— Ты так говоришь, потому что тебя там не было. Пойдем скорей отсюда. Если женщины получат избирательные права, я эмигрирую в Германию.

У него насмешливо приподнялись уголки губ.

— Это так неженственно с твоей стороны.

— Если бы ты только слышал, что они несли! О, мы не можем поддержать Гладстона, потому что у него такая нелепая прическа, но нет, постойте, на самом деле он славный человек, пусть даже у него такой чудной нос…

Они вышли на улицу, где к вечеру стало уже прохладней, и Мацумото, приподняв бровь и посмотрев на нее, сказал:

— Не хотелось бы говорить об очевидном, Кэрроу, но, тем не менее, ты одна из них.

— Я нетипичный пример, — отрезала она. — Я получила хорошее образование. Я не трачу времени на мычание по поводу посуды и прочих глупостей. И я считаю, что тех, кто этим занимается, на пушечный выстрел нельзя подпускать к голосованию, а уж о парламенте я и не говорю. Господи, если бы женщины получили туда доступ, наша внешняя политика стала бы зависеть от формы бакенбардов кайзера. Пусть только кто-нибудь попросит меня подписать петицию, он сразу получит от меня пинка. Клянусь! — она сделала паузу. — Ты, кажется, обещал угостить меня вином?

— Да, — улыбнулся Мацумото. — Если ты вернешься со мной в Новый колледж.

— Да, пожалуйста.

— Ты странная. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Я понимаю, — вздохнула она. — Это белое вино? Красное по вкусу напоминает мне уксус.

— Конечно, это белое вино, я ведь японец. Давай пройдемся пешком, если ты не возражаешь, сейчас стало гораздо прохладнее, — предложил он, указав на затянутое облаками небо.

— С удовольствием.

На ходу он взял ее под руку.

— Должен отметить, мне не нравится твое платье. Оно просто ужасно. У моей одежды покрой гораздо изящнее.

— Это так. Можно мне надеть твой пиджак?

— Конечно, — он набросил пиджак ей на плечи.

— Это не тот пиджак, в котором я ходила сегодня, у него твой запах.

— Я хочу поберечь свой новый пиджак. Кстати, печенье оказалось очень вкусным.

Ветер усилился, и Грэйс вдела руки в рукава, но затем остановилась. На каждом рукаве было только по одной серебряной пуговице, и эти пуговицы были сделаны в форме ласточки. Она посмотрела на Мацумото.

— Они очень красивые.

— Да, тебе нравится? Я их специально купил. У меня всегда была слабость к ласточкам. Ребенком я часто смотрел на их стаи, стоя на стенах замка. В Японии очень много ласточек, их стаи в полете принимают порой удивительнейшие очертания. Глядя на них, понимаешь, почему в Средние века люди считали их ду́хами или чем-то вроде. Для меня это память о доме.

Грэйс вынула из кармана часы и показала ему филигранную ласточку. Мацумото почти никогда не говорил о Японии. То есть, конечно, он мимоходом упоминал о ней, чтобы подчеркнуть несовершенство англичан, но при этом никогда не рассказывал ей о жизни там. Она ошибочно считала, что он просто не думает о Японии.

— Можно посмотреть? — с улыбкой спросил он ее.

Грэйс передала ему часы. Мацумото стал вертеть их. Фигурка ласточки сохраняла вертикальное положение независимо от того, в какую сторону он поворачивал часы.

— Что-то мне это напоминает, — пробормотал он; его черные глаза приобрели неожиданно жесткое выражение. — Чья это работа?

— Какого-то итальянца.

Он вздохнул с облегчением.

IV

Лондон, 30 мая 1884 года

Лежа в постели, Таниэль разглядывал освещенный ярким солнцем потолок. Он лег всего час назад, проведя ночь за окончательным наведением порядка: чистил камин и внутренности шкафов, освободив их ото всего, кроме посуды. Теперь он чувствовал себя так, как будто ему пришлось вытаскивать себя из постели посреди ночи. Его ночные смены обычно приходились на пятницу, но недавно старший клерк поменял расписание для того, чтобы более быстрые кодировщики начинали работу с восьми утра, а более медлительным оставались ночные дежурства. Сегодня не имело значения, кто будет работать в ночную смену: если Клан-на-Гэль сдержит свое обещание, Хоум-офис уже к полуночи прекратит свое существование или же, наоборот, станет безопасным местом. Он оставил окно открытым на ночь и теперь слушал доносившийся снаружи скрип корабельной мачты и громкий скрежет ржавых от сырости снастей. Кто-то чинил корпус судна — пахло смолой.

Он ждал, когда на часах будет семь. От тумана за окном воздух в комнате был душным и влажным, простыни прилипали к телу.

В утренней тишине внезапно с резким звуком открылась защелка, державшая крышку часов. Оставаясь в постели, он повернул голову и стал наблюдать. Нажатая невидимым пальцем кнопка защелки опустилась, и крышка стала медленно подниматься вверх, распахиваясь, как устричная раковина. Полностью открывшись, она застыла неподвижно. Он ждал, но больше ничего не происходило. Наконец, он поднял часы за цепочку.

Под циферблатом из прозрачного стекла была видна работа часового механизма. Часы работали, они показывали правильное время. Под стрелками серебряный баланс вращался на тончайшей проволочке; зубчики шестеренок, приводящие в движение секундную стрелку, тикали под камнями. Под ними плотно располагалось еще множество деталей часового механизма, гораздо более сложного, чем в обычных часах. Он не мог догадаться, для чего они нужны.

Из открытой крышки часов выпорхнул бумажный кружок и спланировал к нему на колени. Таниэль перевернул его. В круглой рамке из тонко прорисованных листьев красовалась надпись:

К. Мори
Филигранная улица, 27
Найтсбридж

Мори. Он не представлял, кому может принадлежать такое имя. Пожалуй, похоже на итальянское. Он вложил кружок обратно в крышку и, все время поглядывая на него, стал собираться: побрился перед зеркалом, надел воротничок, повязал галстук. Рутина с одеванием и раздеванием повторялась каждые утро и вечер, и он, не глядя на часы, точно знал, что ему требуется ровно двадцать одна минута, чтобы одеться. Он настолько к этому привык, что, если он отвлекался на что-то необычное или замедлялся, то начинал нервничать. Разглядывание часов и размышления, стоит ли брать их с собой, привели его в некоторое смятение. В конце концов он решил взять часы с собой и показать их Уильямсону. Перед тем как закрыть за собой дверь, он в последний раз окинул взглядом комнату. Все было идеально прибрано, чище, чем при первом его появлении здесь, никакого хлама. Если Аннабел придется сюда приехать, ей потребуется не более получаса, чтобы упаковать оставшиеся после него вещи.

Таниэль шел через постепенно редевший туман. Над рекой туман был еще очень густым, сквозь него проглядывали призрачные очертания корабельных мачт и тянуло затхлым запахом речной воды. Он миновал здания Парламента и Вестминстерское аббатство — падавшие от их высоких стен густые тени все еще хранили в себе ночной холод, — и пошел дальше по Уайтхолл-стрит, по обеим сторонам которой высились новые светлые здания. Тревога, звеневшая внутри него уже долгое время, теперь будто цепкой рукой сжала его внутренности. Бомба на Виктории представляла собой маленький часовой механизм, его легко можно было поместить в обувной коробке. Завода даже самых обычных часов хватает больше чем на день. Бомба уже сейчас может находиться в здании.

Желтое звучание железной лестницы доносилось откуда-то издалека, а подъем до телеграфного отдела на третьем этаже казался теперь гораздо длиннее. Войдя в помещение, он несколько минут постоял, безучастно уставившись на ближайший к дверям телеграфный аппарат, прежде чем заставить себя взять в руки новый рулон телеграфной ленты, а взяв, он сдавил рулон так сильно, что на его верхнем крае остались вмятины от пальцев. Таниэль не успел поменять ленту на более ровную, так как аппарат ожил, отстукивая сообщение, и пришлось спешно записывать расшифровку. Необходимость сконцентрироваться на работе помогла Таниэлю собрать свою волю в кулак. В конце концов, глупо было думать, что бомбу непременно подложат в Уайтхолл. Если страх парализует все государственные службы, Клану-на-Гэль можно будет не возиться с динамитом: ведь именно в этом состоит их цель. Ему в жизни не приходилось встречать ни одного ирландца, но он вдруг решил, что никому, черт подери, не позволит выбить себя из колеи и заставить трястись от страха.

Захлебывающийся ритм отстукиваемых аппаратом точек и тире свидетельствовал о том, что на другом конце линии находится Уильямсон.

Часовой механизм обнаружен и — обезврежен в основании колонны Нельсона. Откомандированный офицер рапортует, что на вид он — сложный. Крепкие пружины и шестнадцать пачек динамита. Должен был сработать через тринадцать часов, то есть в 9 вечера. Сегодня отправлю наряд полиции еще раз обыскать Хоум-офис — пожалуйста подтвердите получение…

Таниэль держал в одной руке вылезающую из аппарата телеграфную ленту, положив другую руку на бронзовую рукоятку ключа, и, как только Уильямсон остановился, отстучал в ответ:

ДУ Долли сообщение получено.

Последовала пауза. ДУ означало «доброе утро», но Таниэль тут же сообразил, что Уильямсону с его скрупулезной манерой кодирования, скорее всего, это неизвестно. Его собственный английский с тех пор, как он стал телеграфистом, быстро претерпел изменения. Телеграфисты пользовались множеством сокращений. ДУ — «доброе утро», П — «продолжайте», 1 — «минуточку», О — «отвяжитесь» (последнее, как правило, адресовалось в Форин-офис).

— Как вы — всегда узнаете, что это я?

— По вашей манере печатать.

— Вы, ребята из Хоум-офиса, иногда раздражаете. Собираетесь — пойти выпить после работы? Похоже, все — сговариваются закончить день в — «Восходящем Солнце».

Это был паб напротив Скотланд-Ярда, чуть ниже Трафальгарской площади.

— Надеюсь пойти, — ответил Таниэль. — Не планирую умереть на службе у британского правительства. Слишком маленькая компенсация. Помните часы, которые кто-то оставил у меня дома?

— Да, а что?

— Крышка раньше не открывалась. Она открылась сегодня. Думаю, вам надо на них взглянуть.

— Большие?

— Карманные.

— Значит, не взрывоопасны. Это — чертовски странно, но сегодня нет времени ни для чего, что не содержит — в себе динамита. Извините. Должен идти.

— Постойте. Вы сказали, что часовой механизм под колонной был поставлен на 9 вечера. Если есть и другие бомбы, надо ли ожидать, что они установлены на то же время?

Долгая пауза. Затем:

— Да.

Таниэль отнес первое сообщение старшему клерку и выбросил остальную ленту с перепиской. Когда он вернулся, выброшенная лента в корзине для бумаг медленно расправлялась, как сухожилия умершего существа. Глядя на нее, Таниэль почувствовал, что ему тоже необходимо распрямиться. У него уже некоторое время болела затекшая шея, так как давно не выдавалось свободной минуты, чтобы просто походить и расправить мышцы.

— Уильямсон говорит, что все может произойти сегодня вечером, в девять, — объявил Таниэль.

Трое телеграфистов прервали работу, и в комнате на мгновение наступила тишина. И в эту короткую паузу раздался гром орудийной стрельбы. Все четверо подскочили на своих местах, но почти сразу нервно рассмеялись. Это была всего лишь конная гвардия. Ежедневно в восемь утра они стреляют на плац-параде. Таниэль достал часы, чтобы для верности проверить время стрельбы. Так и есть, ажурные стрелки показывали восемь. Розовое золото блестело знакомым цветом человеческого голоса.

— Ух! — восхищенно сказал Парк. — Откуда они у вас?

— Это подарок.

Парк вытягивал из аппарата телеграфную ленту, и она, хрустя и потрескивая, серпантином ложилась на пол. Записав сообщение, он покосился на бумажный кружок в крышке часов.

— Мори, — прочитал он. — Это ведь довольно известная марка?

— Я не знаю, — честно ответил Таниэль. В это время заработал еще один аппарат, соединенный с Центральной биржей, и они занялись каждый своей работой.

Таниэль писал, когда сзади подошел старший клерк и передал ему через плечо папку с сообщениями, которые следовало отправить сегодня. Все еще принимая и записывая телеграмму с Центральной биржи, Таниэль открыл папку и левой рукой начал отстукивать лежавшие сверху сообщения в ритме хорового вступления из «Иоланты». Он слушал ее в прошлом году. Пошлое либретто комической оперы не могло испортить чудесной музыки Артура Салливана, достойной любого более известного композитора. Дома, в коробке с нотами Таниэль до сих пор хранил программку и литографию с того спектакля.

— Как вам это удается, — спросил Парк, ставший более разговорчивым после того, как они оба нарушили обычное молчание. Два телеграфиста в дальнем конце комнаты посмотрели на Таниэля, прислушиваясь.

— Что?

— Писать одной рукой и кодировать другой.

— А… Это все равно что играть на фортепьяно.

— Где вы выучились играть на фортепьяно? — удивился Парк.

— Мой… отец был лесничим в поместье, хозяин которого был замечательным пианистом, к тому же бездетным. Он просто сгорал от желания научить кого-нибудь играть. Если б я отказался, он, возможно, попробовал бы учить собаку.

Оба рассмеялись.

— Вы хорошо играете?

— Сейчас уже нет.

Вскоре явились посланные Уильямсоном полицейские. Таниэлю хотелось показать им часы, но передумал, вспомнив слова Уильямсона о том, что в них нечего искать, к тому же, настаивая на этом, он мог бы напугать остальных телеграфистов. После того как полицейские заглянули под телеграфные аппараты, Таниэль вернулся к кодированию, отправляя одно за другим сообщения из папки. По большей части они для него были лишены смысла, представляя собой обрывки переговоров, которых он не слышал. Некоторые, правда, были понятны. Форин-офис устраивал в следующем месяце бал, и в одной из телеграмм было подтверждение заказа шести ящиков шампанского для министра иностранных дел.

— Стиплтон, это из Гилберта и Салливана?

Обернувшись, он увидел старшего клерка.

— Да.

— Будьте внимательней. В ваших руках может оказаться судьба нации!

— Вряд ли. Это в основном переписка о шампанском для лорда Левесона.

— Продолжайте работать, — со вздохом сказал старший клерк.

Полицейские вернулись спустя три часа и сообщили, что ничего не обнаружили. За столь короткий срок они вряд ли могли все тщательно осмотреть, просто прошли по помещениям и заглянули в несколько шкафов. Старший клерк неожиданно объявил, что всем, кто рано начал смену, предлагается сделать перерыв, чтобы поесть и выпить чаю. Им предстоит сегодня работать до девяти вечера. После этого они так или иначе будут свободны.

Довольный, что представилась возможность размять уставшие мышцы, Таниэль спустился в маленькую столовую и встал в очередь за своей тарелкой супа, который сегодня, в виде исключения, давали бесплатно. В очереди не слышно было обычной болтовни, и стук половника, которым повар разливал суп, казался в тишине очень громким. Таниэль размышлял о том, что привело его в это место.

Он получил здесь работу четыре года назад и считал, что ему повезло. До этого он служил младшим бухгалтером на локомотивном заводе в Линкольне. Там было очень скверно и всегда холодно. В Хоум-офисе его жалованье было гораздо выше, и служащие здесь не обязаны были покупать уголь в счет собственного заработка, как на заводе. Но работа телеграфиста была слишком однообразной, для нее не требовалось никаких знаний, кроме владения азбукой Морзе и умения писать. В то же время у него не было достаточного образования, чтобы серьезно продвинуться по карьерной лестнице. В этом году на горизонте замаячила неясная перспектива получить должность помощника старшего клерка. Услышав об этом, он сначала обрадовался, но потом пришел в ужас от собственной радости, ведь радость по поводу такого унылого занятия означала, что он, сам того не замечая, деградировал до уровня этой работы. Он никогда не думал, что будет служить телеграфистом на протяжении долгих четырех лет.

Однако суровая реальность заключалась в том, что прокормить вдову с двумя мальчиками, работая в оркестре, невозможно. После смерти мужа Аннабел ему пришлось продать пианино. Довольно долго он не мог себе позволить пойти на концерт или в оперу, но со временем стало немного легче. Теперь ему удавалось примерно раз в сезон покупать себе дешевые билеты. Та часть его натуры, о которой он приказал себе забыть, иногда погружала его в тоску, но он отбрасывал грустные мысли: Таниэль не мог допустить, чтобы сестру вместе с детьми отправили в работный дом.

До сегодняшнего дня, в который ирландцы могли осуществить свою угрозу и взорвать Уайтхолл, он работал по шесть дневных или ночных смен в неделю, от шести до одиннадцати часов каждая, за исключением Рождества. Он не был беден и мог позволить себе еженедельно закупать десяток свечей и дважды в неделю принимать ванну. Он не собирался топиться в Темзе, хотя и не чувствовал себя особенно счастливым; к тому же ему прекрасно было известно, что бо́льшая часть лондонских обитателей жила в условиях гораздо более тяжелых. Понимая все это, он, тем не менее, не мог не думать, что жизнь должна быть чем-то большим, нежели десяток свечей и два купания в неделю.

— Как считаете, взлетим мы сегодня на воздух? — спросил повар, вручая ему чашку с супом. Выговор выдавал в нем уроженца Южного Райдинга, напомнив Таниэлю о доме.

— Не думаю. В прошлый раз, если помните, они бросили бомбу в окно первого этажа, — сказал Таниэль, заметив тревожное выражение на его лице. — Впрочем, это было бы избавлением от бесконечной писанины.

Повар натянуто рассмеялся.

Часовая стрелка неуклонно приближалась к девяти, и клерков постепенно охватывало оцепенение. Телеграфисты делали большие пробелы, передавая сообщения азбукой Морзе и одновременно прислушиваясь, не раздастся ли где-то взрыв. В большом офисе напротив машинистки переговаривались шепотом и печатали уже не в прежнем стремительном ритме. Парк крепко сжимал телеграфный ключ, и Таниэль видел, как побелели костяшки его пальцев. Таниэль осторожно отобрал у него ключ и вышел в коридор. Телеграфисты последовали за ним. В телеграфном отделе не было окон, но зато огромные окна машинописного офиса выходили прямо на Уайтхолл-стрит. Машинистки сгрудились у открытого окна, через которое в помещение вливался запах озона. Над бессонным городом погромыхивали раскаты грома, но и они были негромкими, как будто знали, что сотни людей замерли, прислушиваясь.

Биг-Бен отсчитал девять ударов, и ничего в городе не изменилось, нигде не было видно ни вспышек от взрывов, ни дыма. Дождь забарабанил по оконным стеклам. Клерки переглянулись, но никто не двинулся с места. Таниэль достал часы. Прошла минута, две — все было тихо. Десять. Наконец с улицы раздался взрыв смеха. Клерки из Форин-офиса уже расходились по домам, некоторые по двое под одним зонтом.

Старший клерк зазвонил в колокольчик.

— Всем спасибо, отличная работа! Утренняя смена свободна, ночная начинает через две минуты. Отправляйтесь домой, и если по пути вам попадется ирландец, не забудьте дать ему хорошего пинка от имени Хоум-офиса.

Послышались одобрительные возгласы, и Таниэль впервые за несколько месяцев вдохнул полной грудью. Он как-то не замечал раньше, что дышит стесненно. Это происходило постепенно, как будто, начиная с ноября, кто-то ежечасно клал ему на грудь по мелкой монетке, а теперь тысячи этих монеток разлетелись, больше не мешая ему дышать.

Все направились в сторону Трафальгарской площади, возле которой находился паб «Восходящее Солнце» и множество других баров и клубов. В толпе клерков Таниэль шагал по Уайтхолл-стрит мимо длинной вереницы ночных кэбов, ожидающих пассажиров под дождем. Он всегда держал в офисе зонт, и сейчас, раскрыв его над головой и полузакрыв глаза, он слушал, как дождь барабанит по натянутой ткани. Звуки накатывались волной пульсирующих полутонов. Кто-то позади него рассказывал анекдоты об англичанах, шотландцах и ирландцах; он согнул шею и поднял плечи, растягивая позвоночник. Влажные булыжники мостовой были оранжевыми от света фонарей. Раньше он этого не замечал.

Человек, стоящий в дверях «Восходящего Солнца» на другой стороне улицы, мог видеть вход в Скотланд-Ярд; неудивительно, что это был самый порядочный и законопослушный паб в Лондоне. Таниэль толкнул дверь и, войдя внутрь, ощутил запахи пива, мебельной политуры и мокрой одежды. Паб быстро наполнялся клерками и полицейскими, и, хотя никто еще не успел напиться, посетители громко перекликались через головы и смеялись. Долли Уильямсон болтал с девицей за барной стойкой. Это был крупный мужчина с бородкой, которую он подкоротил с тех пор, как Таниэль видел его последний раз. Он заметил Таниэля в зеркале и обернулся, улыбаясь ему.

— Ну, наконец-то! Что вы будете пить?

— Бренди, спасибо, — ответил Таниэль, пожимая ему руку, и Уильямсон похлопал его по плечу.

Девица, которую звали мисс Коллинз, стала наливать им бренди, и в это время он почувствовал громкий стук часов у себя в кармане. Он открыл крышку и увидел, что тесно расположенные под часовым механизмом детали двигаются с возрастающим ускорением. Не успел он удивиться, как вдруг из часов раздался пронзительный звук. Он ничем не напоминал звон будильника, нет, это была ужасная, оглушительная сирена. Он вертел часы в поисках кнопки, кожей ощущая на себе испуганные взгляды и отчасти опасаясь, что его могут схватить или даже пристрелить. Кнопки не было.

— Извините, — громко сказал он Уильямсону, пытаясь перекричать шум, и, выскочив наружу, свернул в пустынный проулок справа от здания. Несколько кэбменов, стоявших со своими лошадьми напротив паба в ожидании седоков, посмотрели на него с любопытством. Чтобы скрыться от взглядов, ему пришлось вжаться спиной в наклонную стену паба.

Звук прекратился. Таниэль облегченно вздохнул и сделал шаг, чтобы выйти из своего укрытия.

Земля задрожала от чудовищного взрыва. Из здания Скотланд-Ярда вырвались языки пламени и клубами повалил дым. Таниэля обдало нестерпимым жаром, он увидел подхваченного взрывной волной кэбмена — тот пролетел через дорогу и врезался головой в окно паба. Оттуда слышались тяжелые удары — это массивные столы рушились, как костяшки домино. Вокруг стоял непрекращающийся гул, сквозь который пробивалась канонада более резких звуков. Мимо Таниэля пронесся вихрь клавиш, вырванных из печатной машинки. Уворачиваясь от них, он обнаружил, что кожа у него затвердела от покрывшего ее слоя сажи. Проулок за стеной паба оказался самым безопасным местом, он полностью защитил Таниэля от взрыва, до него долетело лишь несколько небольших, уже потерявших скорость осколков кирпича и стекла, упавших у его ног. Внезапно шум смолк и наступила долгая тишина; повсюду от земли поднимались струйки дыма и язычки пламени, в воздухе кружились обрывки бумаги. Закрывая глаза, он видел перед собой огненные вспышки.

Таниэль как будто прирос к земле. Он ничего не слышал, но видел, как люди открывают рты в крике. Он чувствовал тиканье зажатых в кулаке часов, теперь сильно замедлившееся. Молодой полицейский схватил его за руки и заглянул ему в глаза. По его шевелящимся губам Таниэль догадался, что тот спрашивает, не ранен ли он. Он покачал головой. Полицейский жестом указал ему на проход между обломками — назад, в сторону Хоум-офиса. Обломки разрушенного здания были повсюду, груда кирпича полностью засыпала дорогу, ведущую к Трафальгарской площади.

Из разбитых окон «Восходящего Солнца» валил густой дым. Паб горел, взрывались бочонки с пивом. Несколько мужчин, шатаясь, выбирались из помещения, сбивая рукавами горячий пепел с одежды. Долли среди них не было. Не обращая внимания на констебля, Таниэль, согнувшись, протиснулся в отверстие, образовавшееся на месте входа.

— Долли! — он не слышал собственного голоса и не знал, достаточно ли громко он кричит, чтобы его услышали.

В небольшом помещении паба он вскоре обнаружил Уильямсона, придавленного большим столом. Столы в скандинавском стиле были рассчитаны на двенадцать человек каждый, и взрыв расшвырял их по всему залу. Угол одного из столов врезался в пол в том месте, где стоял Таниэль перед тем, как выбежать из паба. Обломки половых досок валялись вокруг дыры, сквозь которую был виден подвал. Пламя от горящего пролитого бренди окрашивало доски в кроваво-красные тона. Он не стал останавливаться, чтобы посмотреть внимательнее, но мимолетно увиденная картина отпечаталась в его мозгу, и он, казалось, почувствовал сокрушительную боль в ребрах в том месте, куда пришелся бы удар, останься он в пабе.

Таниэль вытащил Уильямсона из-под стола. Того шатало, его зрачки были разного размера, но после того, как Таниэль, обхватив его, постоял с ним несколько секунд, он, похоже, обрел равновесие. Вдвоем они вытащили из-за барной стойки девушку. В дыму они не смогли найти выход, и им пришлось выбираться через разрушенные взрывом оконные проемы.

— Я должен идти, — сказал Уильямсон, схватив Таниэля за руку. — Мне надо разобраться со всем этим, вы меня слышите? Отправляйтесь…

Его слова прервал отдаленный взрыв.

— Господи, еще один! — воскликнул Уильямсон, всматриваясь в ту сторону, откуда раздался грохот. — Отправляйтесь домой. И, ради бога, держитесь подальше от центра города. Идите вдоль реки, но не слишком близко к Парламенту. И вы тоже, мисс Коллинз, уходите отсюда.

Едва кончив говорить, он устремился вслед за полицейскими, уже бегущими к разрушенному зданию Скотланд-Ярда.

Девушка, окинув Таниэля безучастным взглядом, пошла прочь, лавируя между обломками кирпичей и осколками стекла. Таниэль, постояв несколько секунд, повернул в ту сторону, откуда пришел. Уильямсон прав: ему нечего здесь делать, надо идти домой и надеяться, что ирландцев не интересует район Пимлико.

Дым от взрыва преследовал его на всем пути вдоль Уайтхолл-стрит. Он шел в толпе призраков, выглядевших столь же странно, как и он сам. Таниэль ощущал мерное тиканье зажатых в его руке часов. Он должен был отдать их Уильямсону! Только изготовитель бомбы мог знать в точности, когда она взорвется. Этот звук был сигналом тревоги, предупреждением об опасности. Огни станции метро «Вестминстер» выхватывали из дымной тьмы ведущие вниз ступени. Неожиданно для себя он обнаружил, что идет посередине мостовой.

— С дороги, освободите проход!

Он отступил влево, пропуская двоих мужчин с носилками. Они бежали в сторону больницы, доктора с закатанными рукавами уже стояли у входа в ожидании раненых, складки их белых халатов стали серыми от носившейся в воздухе пыли. Человек на носилках был мертв. Таниэль посмотрел на него. Глаза мертвеца были все еще открыты, на лице застыло отрешенное выражение. Из нагрудного кармана торчат очки, следы чернил на пальцах. Какой-то клерк… Вид у него был такой, как будто он увидел пламя и смирился со своей участью.

На его месте мог оказаться Таниэль. Перед глазами опять беззвучно замелькали яркие вспышки. Он ясно видел их своим мысленным взором, как будто перенесся назад во времени и все еще только должно произойти. Он услышал бы хлопок и обернулся, окна распахнулись бы внутрь помещения, а затем взрывная волна отбросила бы его к барной стойке вместе с опрокидывающимися столами. Угол ближайшего стола врезался бы ему в грудную клетку, и спустя несколько минут он был бы мертв из-за пробитых легких, а на его пальцах остались бы серебристые следы от графитного карандаша, которым он шифровал телеграммы. Он откинул крышку часов, покрытую налетом сажи там, где ее не защищали его пальцы. Кружок бумаги был на месте. К. Мори, Филигранная улица, 27, Найтсбридж. Всего четверть часа отсюда на метро. Часовщик наверняка знает того, кто купил у него часы. Таниэль боролся с желанием последовать совету Уильямсона и отправиться домой, но он понимал, что, в таком случае, Уильямсон сможет послать кого-нибудь к часовщику только завтра, а к этому времени Мори уже будет достаточно осведомлен о произошедшем и, возможно, не захочет откровенничать с полицией.

Он спустился по ступеням в метро. Билетеры по-прежнему стояли на своих местах в вестибюле, напуганные шумом взрывов. Некоторые из них были покрыты пылью — по-видимому, они выходили на улицу, чтобы посмотреть, что происходит. Таниэль купил билет до Южного Кенсингтона; нашаривая в кармане четыре пенса, он чувствовал на себе взгляд билетера.

— Мы слышали грохот, — робко произнес тот. — Тут говорили, что половина Уайтхолла взлетела на воздух.

— Только Скотланд-Ярд, — ответил Таниэль. — Мне надо на эту платформу или на противоположную?..

— На эту сторону. А… с вами все в порядке?

— Да. Спасибо, — добавил он и с билетом в руках отошел от билетера.

Над западной платформой висел зернистый пар. У него был привкус сажи, и стены были черны от нее. Он прислонился к колонне. У Таниэля слегка кружилась голова, он не знал, от спертого ли воздуха или из-за вызванного взрывом шума. Он почти не ездил на метро. Пимлико находится достаточно близко к Уайтхоллу, и ходить на службу пешком было приятнее, к тому же ему совсем не хотелось приобрести болезнь легких из-за частых поездок на метро. И это был не просто глупый психоз. На противоположной стене, над рельсами, были наклеены плакаты. Два, расположенных ближе всего к Таниэлю, рекламировали новейший чудодейственный эликсир для лечения бронхиальных болезней. Он обратил внимание на дребезжащий звук и вдруг осознал, что до сих пор держит часы в засунутой в карман руке. Рука дрожала, и цепочка звякала о корпус часов.

Две женщины искоса разглядывали его. Он посмотрел назад, потом на них, и они отвели глаза. В кучке ожидающих поезда людей началось движение. Увидев Таниэля, мужчины, оставив своих спутниц на платформе, пошли к выходу, чтобы выяснить, что происходит на поверхности. Они, видимо, слышали звук взрыва, но это могло быть и что-нибудь под землей: поезд, слишком резко ударивший бамперами, или строительные работы в одном из новых туннелей. Но Таниэль с ног до головы был покрыт пылью, а теперь пыль следовала за ним, как шлейф. Он услышал голоса людей, кричавших стоявшим внизу, что снаружи все затянуто дымом и виден огонь от пожаров. На платформе появился полицейский и подошел к стоявшему рядом с Таниэлем кондуктору.

— Насколько глубоко проложены эти туннели? — спросил он. — Какой-нибудь из них проходит под Скотланд-Ярдом?

— Нет. А что? Не слишком глубоко…

— Южный Кенсингтон! — выкрикнул кондуктор. Таниэль резко дернулся от неожиданности и почувствовал острую боль в затылке. Он надавил рукой у основания шеи. Две женщины снова уставились на него.

Поезд подошел к платформе в густом облаке пара, сквозь который красным светились его передние фонари. Как только Таниэль вошел в вагон, паровоз запыхтел, и поезд отправился дальше. Прислонившись виском к стеклу, Таниэль размышлял о том, что поезд, на самом деле, — идеальное место для подкладывания бомбы. В поездах всегда полно пассажиров, а работающих в них проводников явно недостаточно для того, чтобы тщательно проверять каждый вагон. Эта мысль пришла ему в голову, когда вагон резко тряхнуло и газовый фонарь у него над головой замигал, хотя причиной тому была лишь неровность на стыке рельсов.

В вагоне, кроме него, никого не было. Собственное, седое от пыли, отражение в окне напомнило Таниэлю об отце, который к моменту рождения детей был уже пожилым человеком. Он, выполнив свой долг, умер внезапно, когда Таниэлю было всего пятнадцать, а Аннабел — восемнадцать лет. Отец не оставил завещания, поэтому они отправились на спиритический сеанс в Линкольн, где старый человек задал через девушку-медиума вопрос, не помогут ли они герцогу найти нового лесничего, а также передал, что его сбережения хранятся в коробке с рыболовными снастями, под кучкой бронзовых крючков.

Станция «Южный Кенсингтон» находилась неглубоко под землей, всего около двадцати футов от поверхности. Контролеры, изумленные видом его покрытой пылью и пеплом фигуры, даже не проверили у него билет. Они не слышали взрывов: Вестминстер был отсюда слишком далеко. Выйдя из метро, Таниэль не сразу сориентировался, но вскоре сообразил, что станция находится в верхней части Найтсбриджа. Дождь припустил так сильно, что капли отскакивали от мостовой, и над ней висела пелена тумана. Шум окрашивал все вокруг в цвета радуги, и он оперся рукой о стену. Призматические цвета обычно казались ему красивыми, но из-за рези в глазах, пока он не привык к звукам, Таниэль видел лишь пульсирующие вспышки. Наконец, раскрыв над головой зонт, оставивший у него на коленях мокрые следы, пока он держал его, сидя в поезде, Таниэль зашагал вдоль длинной улицы.

Филигранная улица состояла из домов средневековой постройки с выступающими вперед верхними этажами. На ее дальнем конце фронтоны домов подходили друг к другу так близко, что соседи, стоящие друг напротив друга у окон своих спален, могли бы обменяться рукопожатием. Из-за темноты номера домов были неразличимы, но Таниэлю не стоило труда найти дом двадцать семь: это была единственная лавка, в которой до сих пор горел свет. Лампа в ее витрине освещала механическую модель города, прираставшего мостами и башнями до тех пор, пока он не стал Лондоном. Таниэль толкнул дверь, она оказалась незапертой. Колокольчика на ней не было.

— Есть здесь кто-нибудь? — позвал он в пустоту. Его голос звучал надтреснуто. Электрические лампы зажглись, когда он вошел внутрь, и он замер, не понимая, каким образом это произошло, и ожидая с напрягшейся спиной, что за этим последует. Ряды лампочек на потолке образовывали причудливые круги. Ему приходилось видеть подобное на улицах, когда включали иллюминацию, но никогда в домах. Вольфрамовые нити в них, вначале оранжевые, затем становились желтовато-белыми; они были намного ярче газовых ламп. Блеск электричества заставил его стиснуть зубы. В этом было что-то неправильное, как в бесконечном переплетении рельсов возле вокзала Виктория. Однако ничего особенного не случилось, только свет стал слегка ярче. Все вокруг засияло в этом новом свете. У противоположной стены стояли высокие часы с маятником, приводимым в движение сочлененными лапками и крылышками золотой цикады. В воздухе вращалась механическая модель Солнечной системы, поддерживаемая магнитами, а на краю стоящего на возвышении письменного стола уселись две маленькие бронзовые птички. Одна из них, подпрыгивая, приблизилась к микроскопу и стала заинтересованно постукивать клювом по его бронзовой оправе. Все вещи в этой комнате мерцали и мигали, щелкали и тикали.

Возле двери висело объявление:

Сдается комната. Спрашивайте внутри.

Он уже собрался снова крикнуть, но в это время расположенная за стойкой дверь открылась. В комнату вошел коротенький человечек со светлыми волосами; он пятился задом, потому что в руках у него были две чашки с чаем. Повернувшись к Таниэлю лицом, он кивком поприветствовал его. У человечка были раскосые глаза. Азиат. Таниэль смутился.

— А… э… вы говорите по-английски?

— Конечно, я ведь живу в Англии, — ответил человечек. Он протянул Таниэлю чашку. Кожа у него была такого цвета, какой Таниэль приобрел бы, проведи он неделю на солнце.

— Чаю? Ужасная погода.

Таниэль прислонил к стулу мокрый зонт и взял в руки чашку. Чай оказался зеленым. Он вдохнул древесный аромат пара и почувствовал, что горло его прочистилось от налета сажи. Он собирался сразу приступить к вопросам, но вид маленького иностранца привел его в замешательство. Он был одет как англичанин, но одежда была поношенной, и это, в сочетании с сутулой фигуркой и черными глазами, делало его похожим не столько на живого человека, сколько на дорогую, но заброшенную куклу. Таниэль не мог придумать, какая страна известна своим похожим на сломанные игрушки населением. Он помотал головой, возражая самому себе. Вовсе не обязательно это должно касаться всех жителей страны. Сидящий перед ним человек может иметь свой собственный, индивидуальный облик и характер, отличный от других представителей его нации. Его мысли приобрели причудливое направление: они будто съежились, и если обычно его разум представлял собой простой чердак, теперь на его месте появилось что-то вроде ночного собора, с его бесконечными галереями и теряющимися во тьме перекрытиями — невидимыми, но отзывающимися на шаги эхом. Он заставил себя отхлебнуть чаю из чашки. Эхо ослабло.

Человечек посмотрел на серую от пыли одежду Таниэля и сделал озабоченную гримасу.

— У вас течет кровь.

— У меня что?

Рукав его рубашки над самым локтем был липким от сочившейся крови, но Таниэль этого даже не заметил.

— Со мной все в порядке. Вы — мистер Мори?

— Да. Думаю, вам надо пройти вместе со мной и…

Таниэль остановил его жестом.

— Ваши часы… они спасли мне жизнь при взрыве в Уайтхолле.

— А…

— Они подали сигнал тревоги, — продолжал он. У него ныло все тело, он был покрыт сажей и замерз, потому что лет сто тому назад, выходя из дома солнечным утром, не взял с собой пальто, но при этом Таниэль понимал, что, если он позволит себе сесть и расслабиться, у него спутаются все мысли.

— Я знаю, что тут что-то не так, и я не имею представления, откуда они ко мне попали. Я получил их неизвестно от кого полгода назад. Их оставили у меня в квартире с дарственной надписью. До сегодняшнего дня я не мог их открыть, а когда открыл — нашел внутри вкладыш с вашим именем и адресом. Вы помните, кто их у вас купил?

Произнося свой монолог, Таниэль держал часы на раскрытой ладони, а когда он закончил, иностранец бережно взял их у него из рук. Он несколько раз перевернул часы, разглядывая их.

— Я их не продавал. Я думал, их у меня украли.

— Я их не крал!

— Конечно, нет, вы же сказали, что кто-то оставил их вам. Пойдемте, пожалуйста, вам нужно присесть, ваша рука…

— К черту руку! Взорвалась бомба! Это не был обычный звонок, как у будильника, это была сирена, вы, наверное, сделали часы на заказ. Звук их был совершенно ужасным, и мне пришлось уйти оттуда. Если бы не это, меня бы уже не было в живых. Для чего предназначался этот сигнал?

— Это на самом деле не…

— Половина Скотланд-Ярда будет думать, что я знал, когда взорвется бомба, для чего предназначался сигнал?

— Я сделал несколько таких часов, — сказал часовщик, воздевая руки кверху, как будто разговаривая с устроившим истерику ребенком или животным. У него подрагивали кончики пальцев: то ли от страха, то ли от холода — трудно было понять. Таниэль, не привыкший к азиатским лицам, не мог расшифровать его мимику. Часовщик приоткрыл дверь, и в комнату потянуло сквозняком. Одна из сидящих на столе птичек распушила свои металлические перышки, и они затрепетали, как китайские колокольчики на ветру.

— Обычно по пятницам моя мастерская открыта допоздна. Отвратительный звук сирены помогает мне вовремя выдворять посетителей, самому мне при этом ничего не надо делать. Я говорю о соседских детях — они все время здесь крутятся и ломают мои вещи. Терпеть не могу детей! — он беспомощно посмотрел на Таниэля, видимо, сомневаясь, что тот удовлетворится подобным объяснением. Так оно и было.

— В таком случае, сирена должна была запускаться каждую пятницу.

— Я вам объяснил, зачем нужна сирена, а не время, когда она включается. Перевести на часах время мог кто угодно.

— К этой проклятой штуке была прикреплена подарочная бирка с моим именем!

— Это интересно… и очень странно, — сказал часовщик, поглядывая на дверь и как будто оценивая, успеет ли он выскочить наружу прежде, чем Таниэль окончательно потеряет терпение.

Таниэль выдохнул.

— Вы ведь понятия ни о чем не имеете, так ведь?

— Вы правы.

Наступила пауза. Таниэль чувствовал себя совершенно обессиленным. У него воспалились глаза, и выступившие на них слезы, как линзы, пропуская свет, сделали очертания предметов вокруг более отчетливыми.

— Ну что ж. Понятно. Тогда я пойду.

— Нет-нет. Идите сюда и, ради бога, сядьте, прежде чем вы истечете кровью прямо тут, у меня на полу.

Его голос стал неожиданно низким, что никак не вязалось с крошечной фигуркой, и звучал, как красное золото. Видя, что Таниэль расслабил напряженные плечи, он жестом указал на заднюю дверь мастерской, из которой он незадолго до этого вышел с чашками чая в руках.

— На кухне тепло.

Он открыл дверь и придержал ее, ожидая, пока Таниэль зайдет внутрь. За дверью две выщербленные каменные ступени, наподобие тех, что обычно бывают в старых церквях, вели вниз, в опрятную, приятно пахнущую сдобой кухню. Таниэль в изнеможении опустился на стул и зажал ладони между коленями. Здесь не было электрических лампочек, только газовые светильники. Лампочки в мастерской, по-видимому, служили для привлечения клиентов. Он был рад: приглушенный свет не так раздражал глаза.

Таниэль оглядел кухню, ожидая увидеть трубки для курения опиума и шелковые драпировки, но обстановка была типично английская. На столе перед ним стояла тарелка со свежими булочками и все еще дымящийся заварочный чайник. Он подумал, что чашки, скорее всего, — китайские.

— Вы кого-то ожидали? — спросил он, но не услышал ответа. Теперь, когда он задал все вопросы и ему не надо было сосредотачиваться, он вдруг почувствовал пульсацию в руке и то, как одеревенела шея. Одежда на нем заскорузла от крови.

— Не могли бы вы дать мне немного воды, чтобы я…

Часовщик наполнил водой медный таз и поставил его перед Таниэлем, положив рядом кусок пахнущего лимоном мыла.

— Я зайду к соседям, узнаю, не найдется ли у доктора Хэйверли чистой рубашки вашего размера. И думаю, надо попросить его зайти.

— О, нет-нет, я пойду домой…

— Вам и до дверей-то не дойти, — сказал часовщик. В его речи чувствовался легкий налет североанглийского диалекта. Это выглядело забавно, но, с другой стороны, что странного было в том, что азиаты могли, как и кто угодно другой, жить в Йорке или в Гейнсборо; другое дело, что было непонятно, зачем бы им это понадобилось.

— Я скоро вернусь.

— Со мной все в порядке, — ответил Таниэль. Он был бы не против, чтобы его осмотрел врач, но не хотел злоупотреблять благорасположением часовщика и вынуждать его оплатить визит доктора.

— Ну что ж, по крайней мере, вам нужна чистая рубашка.

— Я… спасибо, конечно. Но только если у него есть какая-нибудь ненужная.

Часовщик кивнул и выскользнул на улицу через заднюю дверь, проворно ее захлопнув, чтобы дождь не ворвался в помещение.

Таниэль промокнул глаза чистым рукавом, затем стянул с себя жилет. Трение ткани о рану было отвратительно. Левый рукав его рубашки стал коричневым от засохшей крови. Таниэль закатал его выше локтя, чтобы осмотреть порез. Он был длинным и глубоким, с застрявшим в нем осколком стекла. Вид раны заставил его почувствовать боль сильнее. Таниэль сжал кончиками пальцев торчащий край стекла и вытащил его из раны. Эта процедура оказалась не столь болезненной, как можно было бы ожидать, но он испытал шок, как если бы упал вниз с лестницы. Таниэль бросил осколок в таз, и в воде от него протянулся шлейф причудливых красных разводов.

Вернулся часовщик, весь в каплях дождя, с чистой рубашкой. Повесив ее на стул рядом с Таниэлем и положив тут же свернутый бинт, он остановился, увидев в тазу стекло.

— О господи!

— Оно выглядит страшнее, чем на самом деле, — солгал Таниэль. Ему трудно было поверить, что он проделал весь путь от Вестминстера до Найтсбриджа, даже не чувствуя осколка в своем теле. Теперь, когда он успокоился, боль усилилась. Каждое движение вызывало спазм, который шел от шеи вниз по позвоночнику.

— Вам надо что-нибудь съесть. Сладкое помогает при шоке.

— Спасибо, — ответил Таниэль, у него не было сил спорить. Он, как мог, тщательно промыл рану и перевязал ее одной рукой, прижимая конец бинта локтем к бедру. Завязав бинт, он стал также одной рукой расстегивать на себе рубашку, но остановился на полпути. Ему стыдно было остаться полуголым на кухне у незнакомого человека. Таниэль поднял глаза на часовщика, желая извиниться за свой вид, но маленький человек стоял к нему спиной. Он доставал из буфета посуду и столовые приборы. Часовщик потянулся, чтобы добраться до тарелок с верхней полки, и Таниэль увидел под его задравшимся жилетом тусклые бронзовые пуговицы подтяжек.

Таниэль быстро нырнул в чистую рубашку и тут же почувствовал себя лучше. Часовщик, по-видимому, ждал, пока он оденется, и обернулся, поняв по шуршанию ткани, что Таниэль готов; он сразу же налил Таниэлю еще чаю и, поставив перед ним тарелку с булочкой, притулился на стуле напротив. Почувствовав на себе взгляд Таниэля, часовщик улыбнулся, и вокруг его глаз собрались тонкие морщинки. Таниэлю они напомнили кракелюры под глазурью на старом фаянсе.

— Не подскажете ли мне, где тут поблизости можно остановиться на ночь? — спросил он. — По-моему, я пропустил последний поезд.

— Вы можете остаться тут, у меня есть свободная комната.

— Я и так доставил вам много хлопот.

Часовщик пожал плечами:

— На Слоун-стрит есть несколько гостиниц, если у вас есть с собой деньги.

У него в кармане осталось всего два пенса.

— У меня… нет.

— Вы можете еще постучаться в соседний дом к Хэйверли, они пускают постояльцев в мансарду.

Он еще не закончил говорить, как через стену до них донеслись удары и крики.

— Вот, кстати, и дети.

— На самом деле я могу дойти домой пешком.

— Я не стал бы вам предлагать, если бы мне это было неудобно, я не самаритянин. Комната уже несколько месяцев как сдается. Никто не желает снимать. И вы не сможете дойти до дому, — добавил он, смерив Таниэля с головы до ног чернильно-черными глазами.

Таниэль понимал, что он прав, что даже до дверей ему будет непросто дойти. Он чувствовал свою абсолютную беспомощность. Но… Он с детства помнил, как Анабелл стеснялась съесть в гостях лишний кусок. Ему самому никогда не приходилось оставаться у кого-нибудь на ночь, тем более у незнакомого человека, — он и помыслить не мог, чтобы обременять людей своим присутствием. Он считал это бесцеремонным, эгоистичным — ведь он не мог отплатить им тем же.

— Тогда позвольте мне позже заплатить вам за причиненное беспокойство, — сказал он наконец, чувствуя, как жестко звучит его голос. Он на секунду прикрыл глаза. — Извините меня. Я не хотел вас обидеть, мне просто так стыдно, что я притащился сюда и…

— Вам нечего стыдиться, — спокойно сказал часовщик. — Это не ваша вина.

Таниэль, подавленный, поблагодарил его и принялся усердно намазывать джем на булочку ровным слоем. Он опять слышал зеленоватый пронзительный свист. Чем дольше он молчал, тем громче он становился, перейдя, наконец, в грохот рушащегося здания.

— Как работает бомба с часовым механизмом? — спросил он, чтобы отогнать наваждение.

Часовщик поставил чашку на стол. Если он и удивился неожиданному вопросу, то не подал виду.

— Динамит соединяется проволокой с детонатором, к которому подключается реле времени, им могут служить большие или карманные часы или даже что-нибудь вроде морского хронометра, если взрыв должен произойти через несколько дней, а не часов. Часовые механизмы используются потому, что не требуют присутствия исполнителя на месте для поджигания фитиля. Единственная причина, по которой до недавнего времени их редко использовали, это отсутствие технологии, которая бы обеспечивала точную работу часов, независимо от погоды. Дело тут в пружинах. Металл, реагируя на жару или холод, расширяется или сжимается. В зимнее время бомба может сработать на полчаса позже нужного времени.

Продолжая говорить, он поднялся со своего места и, поставив в раковину тарелку, с которой ел Таниэль, открыл кран. Таниэль привстал со стула:

— Я собирался сам это сделать…

— Сидите.

Неожиданно под раковиной что-то стукнуло. Таниэль вздрогнул, но часовщик с невозмутимым видом наклонился и открыл дверцы шкафчика. Оттуда выпал осьминог. Он был механический, его металлическое тельце поблескивало в свете ламп, но он так походил на живого осьминога, что Таниэль отпрянул. Слегка помедлив, осьминог помахал двумя лапками. Часовщик поднял его с пола и положил в стоявший на подоконнике маленький аквариум; осьминог стал в нем плавать с совершенно довольным видом.

— Э-э… — произнес Таниэль.

— Его зовут Катцу.

— Понятно.

Часовщик обернулся:

— Это всего лишь механизм. Не какой-нибудь странный фетиш.

— Да-да, конечно. Просто это было немного, ну вы понимаете, неожиданно. Он славный.

— Спасибо. — Часовщик успокоился и склонился над осьминогом, отражаясь, как в зеркале, в металлической спинке создания. — Как видите, нет ничего удивительного в том, что мне никак не удается сдать комнату.

Таниэль завороженно наблюдал за осьминогом. Механические суставы плавно двигались в воде, вспыхивая цветными отражениями находящихся в кухне предметов. Спустя какое-то время Таниэль вдруг осознал, что и осьминог, в свою очередь, разглядывает его, во всяком случае, такое создавалось впечатление. Он выпрямился, чувствуя себя застигнутым врасплох.

— Я ведь вам еще не представился?

— По-моему, нет.

— Стиплтон. Натаниэль, или Таниэль, если угодно. Я знаю, это немного… но короткое имя моего отца было Нэт.

— Я буду называть вас мистер Стиплтон, если вы не против.

— Но почему?

— В Японии по имени обращаются только к супругам, иначе это воспринимается как грубость, — объяснил часовщик. — Мне это режет слух.

Итак, Япония. Таниэль не мог припомнить, где она находится.

— Но, может быть, тогда остановимся на «Стиплтон»? «Мистер Стиплтон» больше подходит для управляющего банком.

— Нет, — отрезал часовщик.

Таниэль засмеялся, но затем сообразил, что часовщик, возможно, вовсе не шутит, и смущенно потер затылок.

— Так мне лучше не спрашивать, какое у вас имя?

Однако часовщик улыбнулся в ответ:

— Меня зовут Кэйта.

— Простите, как?.. — на слух имя звучало просто, но осознание того, что имя японское, а значит, трудное для произношения, заставляло его сомневаться в себе.

Часовщик произнес свое имя по буквам.

— Рифмуется с «флейта», — добавил он, не обижаясь, и налил им обоим еще чаю.

Свободная комната имела странную изогнутую форму, как будто строители собирались сделать ее Г-образной, но в последнюю минуту передумали. На одной стене было ромбовидное окно с покосившейся рамой, под ним стояла застеленная свежими простынями кровать; на полу перед кроватью был выцветший от солнца крестообразный узор из ромбов. Часовщик зажег лампу и вышел, оставив дверь открытой. Его спальня располагалась на противоположной стороне маленькой площадки, на расстоянии всего нескольких футов от комнаты Таниэля. Сев на край кровати, чтобы поправить бинты на руке, Таниэль оказался прямо напротив спальни хозяина дома. Два дверных проема образовывали двойную раму, в глубине которой в круге света от лампы сидел на своей постели часовщик и писал в дневнике. Его рука двигалась справа налево от верхнего края страницы вниз и потом обратно. Когда он переворачивал страницу лежавшей у него на коленях тетради, чтобы начать новую, становились видны записи на предыдущей странице. Написанное представляло собой каллиграфически выполненные крошечные рисунки. Часовщик поднял глаза от тетради, и Таниэль, осознав, что, пусть даже и не понимая языка, он невольно подсматривает за тем, что пишет другой человек в своем дневнике, закрыл свою дверь и погасил лампу. У него болело все тело, он с трудом сгибал руки и ноги и из-за этого старался двигаться как можно медленнее. Раздеваться пришлось, почти не наклоняясь. Забравшись в постель, он какое-то время стоял на коленях, набираясь храбрости, чтобы распрямить позвоночник, и зная, что это движение вызовет резкую боль в затылке.

Сквозь грозовые тучи выглянула луна, и за окном посветлело; на пол лег серебристый крестообразный узор. Опершись на оконную раму, он прислонился щекой к стеклу. Окно выходило в довольно большой сад, сквозь дождь смутно вырисовывались очертания кустов и деревьев. Слева светился огнями город, но за садом, похоже, было что-то вроде вересковой пустоши, может быть, участок Гайд-парка, он не мог понять, потому что в той стороне все было погружено в темноту.

Сад вдруг ожил, его осветил целый рой огоньков. Морщась от боли, Таниэль нащупал шпингалет, старый, но хорошо смазанный, и распахнул окно. Он не мог разглядеть, что это были за огоньки, видел только, что они парят над травой. Он швырнул в них монетку, но они не рассеялись. Внезапно все погасло. Было тихо, только дождь шумел за окном.

V

Катцу — это осьминог. Еще не до конца проснувшись, Таниэль пытался вспомнить, откуда ему это известно и почему он об этом думает. После нескольких неудачных попыток в его памяти, наконец, возникли фигурка иностранца и дом средневековой постройки, наполненный механическими чудесами. Он лег на бок и свернулся калачиком, чувствуя, как царапает подушку отросшая за сутки щетина. Утренняя комната была залита золотом. Ему все еще казалось, что вчерашнее приключение — это только сон, но он видел неровный пол, а его кожа пахла лимонным мылом. Он услышал тихие шаги спускающегося вниз по лестнице часовщика. Перед этим иностранец стоял на маленькой площадке между спальнями и с кем-то разговаривал. Когда он ушел, исчезло и золотое сияние, погасло, уступив место обычному солнечному свету. Золото — это не английский цвет.

Где-то в доме часы пробили восемь. Уже восемь. Таниэль с трудом сел в кровати и натянул на себя одолженную ему вчера рубашку; повязка на руке при движении задела подсохшую кровь на ране, и он выругался. Он осторожно закатал рукав и размотал бинт. Рана выглядела не так уж и страшно — почти как разбитые коленки в детстве. Он подумал, что чувствует себя намного лучше, решил не обращать внимание на звон в ушах и потянулся за носками. Натягивая носок, он вдруг услышал первые аккорды фортепьяно. Это была утренняя песня. Заслушавшись, он не сразу заметил, как сам по себе открывается верхний ящик комода.

Из ящика выглянул механический осьминог. Щелкая металлическими сочленениями, он протянул в сторону Таниэля одно из щупалец с обмотанной вокруг него цепочкой и часами. Не без колебания, но Таниэль в конце концов взял у него свои часы. Цепочка скользнула по металлическим щупальцам с высоким тонким звуком, вроде того, что издает море во время прилива. Осьминог ведь, хоть и механический, — морское существо, так что совпадение было удивительным, и Таниэль стал раздумывать, нет ли в этом особого смысла, но в это время Катцу стащил другой его носок, шлепнулся на пол с металлическим стуком, после чего выкатился в открытую дверь и съехал вниз по перилам.

Таниэль ахнул и пустился вдогонку за осьминогом, который, не обращая на него никакого внимания, юркнул в гостиную. Там Катцу начал карабкаться вверх по ножке стоящего возле пианино стула, но был пойман. Часовщик конфисковал у него носок и через плечо перебросил Таниэлю, поймавшему его кончиками пальцев. Осьминог уютно устроился у часовщика на коленях.

— Спасибо, что нашли его, — сказал Мори. В это дождливое утро цвет его лежавших на клавишах рук казался необычно теплым. — Я искал его все утро. Он играет со мной в прятки.

— Может быть, вам легче будет найти постоянного жильца, если вы уговорите Катцу оставить эту привычку? — спросил Таниэль и, сощурившись, посмотрел на осьминога, разглядывавшего его из-за ноги часовщика.

— Я пробовал… Нет, оставьте их у себя, — сказал он в ответ на попытку Таниэля вручить ему часы.

— Что? Нет, я не могу. Я могу их разбить… — запротестовал Таниэль.

— Вы не сможете этого сделать, это даже слону не под силу. Я их протестировал в зоопарке. Как ваша рука?

— Спасибо, гораздо лучше. Простите, вы сказали «в зоопарке»?

— Да, — ответил часовщик.

Таниэль ждал, но продолжения не последовало. В комнате не было никакой мебели, кроме фортепьяно и низенького столика подле камина. Таниэлю пришлось устроиться на полу, чтобы натянуть второй носок. Сидящий перед ним часовщик использовал всего одну педаль: когда он нажимал на нее, инструмент отзывался мягким толчком, и из-под пола лились звуки. На каблуках его коричневых ботинок стояло клеймо японского изготовителя — тесно расположенные пиктографические знаки.

Таниэль сдвинул брови. В Лондоне довольно много китайцев, да и кто его знает, что именно видел Джордж. Если он даст волю своей подозрительности, привидения начнут мерещиться ему повсюду. Ему совсем не улыбается до конца жизни разглядывать чужие туфли. В голове у него вновь раздался вчерашний пронзительный рев часов. Он закрыл глаза, и перед ним замелькали белые пятна.

— Мистер… Морей, — я правильно произношу ваше имя? — спросил он несколько громче, чем требовалось.

— Мори.

Таниэль кивнул.

— Спасибо, что разрешили мне у вас переночевать. Вы были очень добры ко мне, но теперь мне нужно отправляться на работу.

Часовщик повернул голову в сторону, как бы обозначив этим взгляд на собеседника, хотя и не делая при этом попыток посмотреть через плечо на Таниэля.

— Сегодня суббота.

— Это не имеет значения. Я работаю в Уайтхолле. Все должны быть на месте и работать.

— Ерунда, вы чуть не погибли. Они ведь не знают: вдруг вы были сильно контужены.

— Я не был контужен.

— Но о вас и не скажешь, что вы в отличной форме, — он снял руки с клавиш, и в воздухе, постепенно тая, повис последний аккорд. — Я собираюсь выйти позавтракать. Составите мне компанию?

Таниэль слегка растерялся, сраженный его дружелюбием.

— У меня из жалованья вычтут дневной заработок.

— Ваше присутствие на службе обусловлено государственной необходимостью? — В его тоне не было ни малейшего следа иронии. Это был серьезный вопрос, и он требовал столь же серьезного ответа.

— Нет, я всего лишь клерк. Но мне нужны деньги, — вяло возразил он.

Часовщик встал.

— В таком случае лучший выход для вас — прийти попозже, а затем прямо на работе потерять сознание. Это будет воспринято как героическое усилие, они не станут урезать ваше жалованье, и вы проведете на службе не больше пяти минут. Но это только в том случае, если вы сумеете разыграть все правдоподобно, — добавил он все так же серьезно.

— Э-э… хорошо, — сказал Таниэль и улыбнулся. Он начинал думать, что приключение стоит потери однодневного заработка. — Я попробую.

Часовщик протянул ему руку, и она оказалась неожиданно сильной.

Вчерашний дождь оставил на дороге большие лужи, и им пришлось прыгать по торчавшим из воды булыжникам. За ночь в воздухе сгустился плотный туман, почти поглотивший наклонившиеся друг к другу дома. Натянутые между соседними домами бельевые веревки, с которых сняли белье, провисли, и с них капала вода. В этот ранний час витрины лавок еще не были освещены, за исключением лавки часовщика. Спрятанные в витрине тут и там маленькие лампочки сияли и вспыхивали, освещая миниатюрную модель Лондона: среди церковных шпилей и знакомых правительственных зданий высились странные стеклянные башни. Он наблюдал их всего несколько секунд, после чего они разрушились, превратившись в руины. Часовщик поежился и пожаловался на холод. Теперь, когда они шагали рядом, он казался выше, чем вчера, хотя и ненамного.

— Мистер Мори, вы, наверное, наполовину англичанин? — спросил Таниэль, когда они свернули с Филигранной улицы на Найтсбридж. Туман, рассекаемый кэбами, вновь сходился позади них; из него раздавались свистки — это невидимые велосипедисты подавали сигнал на поворотах. Он увидел впереди яркое сияние. Напрягая глаза, Таниэль с трудом смог разобрать название магазина «Харродс» — надпись, тянувшуюся сверху вниз по центру фасада. Электрифицированная вывеска. Это не Пимлико. Он был неожиданно рад тому, что поддался на уговоры остаться здесь на ночь. В течение долгих месяцев его однообразный маршрут пролегал между домом и службой. Если бы все произошедшее с ним за последние сутки стерлось из его памяти, он решил бы сейчас, что, наконец, приходит в себя после долгой-долгой болезни. Он снова мог думать.

— Нет. Почему вы так решили?

— У вас светлые волосы.

— Они крашеные. Мне нравится быть иностранцем, но так, чтобы это не бросалось в глаза с расстояния в сотню ярдов. В Англии ни у кого нет черных волос.

— Это не так, — запротестовал Таниэль.

— Они коричневые, — твердо возразил Мори.

— Расскажите мне про Японию, — улыбнулся Таниэль.

Часовщик задумался.

— Очень похоже на Англию, — сказал он наконец. — Те же заводы, политика и любовь к чаю. Но вы сами увидите.

Таниэль хотел спросить, как он сможет это сделать, но в этот момент они прошли через огромные красные ворота и оказались в самом сердце Токио.

Бумажные фонарики освещали их путь сквозь туман. Они свисали с деревянных рам над маленькими магазинчиками, уже открывшими для покупателей свои раздвижные двери. Стоя на коленях у входа в лавки, поближе к жаровням с горячими углями, трудились ремесленники. Один из них поздоровался с ними кивком и снова сосредоточился на тончайшей резьбе, которой он украшал деревянный предмет неизвестного назначения. Таниэль остановился рядом, чтобы посмотреть на его работу. Руки мастера были такого темного цвета, что было непонятно, грязь это или загар. Он каким-то нелепым образом держал в руках свои инструменты, но при этом работал столь виртуозно, что вскоре уже стало ясно, что из-под его рук выходит основа для зонтика.

— Три шиллинга, — сказал человек, заметив, что Таниэль наблюдает за ним. Его английское произношение было смазанным, но, тем не менее, можно было разобрать, что он говорит. Таниэль помотал головой, сожалея, что у него нет трех шиллингов. Аннабел бы понравился настоящий зонтик восточной работы, хотя трудно представить, какие обстоятельства заставили бы ее пользоваться таким зонтиком в Эдинбурге.

За лавкой, торгующей зонтами, они увидели горшечника, накладывающего эмалевый узор на высокую вазу. Перед ним в черепках из грубой глины были расставлены краски, но сверкающая роспись на вазе была изысканно-прекрасной. Тут же поблизости портной разговаривал на ломаном английском с белой женщиной, по-видимому, гувернанткой, судя по непритязательному стилю ее одежды. Она и Таниэль были здесь, кажется, единственными европейцами. Таниэль подскочил, услышав удар, и звон в ушах вернулся, но это была всего лишь женщина, раздвигающая тяжелые двери чайного домика. Она ушла внутрь, мелькнув подолом зеленого платья. У нее за спиной был заткнутый за пояс сложенный веер.

— Но это… — начал он.

— Все это прибыло сюда из Японии, — объяснил часовщик. — Это часть выставки. Она открылась на прошлой неделе. В чайном домике можно съесть английский завтрак.

— Это все на самом деле похоже на Японию? — спросил Таниэль, когда они проходили мимо часовни с раскрашенной статуей внутри — по-видимому, изваяния бога, а может быть, создания, пожирающего богов. Маленький мальчик, стоявший внутри, положил в миску рядом с божеством монету и зазвонил в колокольчик.

Часовщик кивнул.

— Довольно похоже. Погода в Японии лучше, и трудно будет найти английскую еду. Но, кажется, черный чай они здесь у себя все же не допускают.

Таниэль теперь почувствовал горьковатый запах зеленого чая.

— А что не так с черным чаем?

— Не говорите глупости.

Таниэль фыркнул и пропустил часовщика вперед.

На веранде чайного домика под бамбуковым навесом сидела компания мужчин. Они, ухмыляясь, передавали по кругу какой-то журнал. Подняв глаза от журнала и увидев Таниэля, они уставились на него в упор. Он замедлил шаг. Вид у мужчин был брутальный. Несмотря на утреннюю прохладу, они сидели с засученными рукавами, открывающими мощные мускулистые руки. Казалось, их наклоненные вперед торсы и скрещенные ноги заполняют собой все пространство вокруг.

— Доброе утро, — поприветствовал их часовщик тоном, каким он мог бы обратиться к человеку, одетому как шекспировский персонаж. Те из них, кто загораживал проход, с готовностью подвинулись, удивив Таниэля своим миролюбием.

Чайный домик стоял на возвышении. Как и в других лавках, здесь были раздвижные двери, а на пропитанных, для защиты от дождя, воском бумажных стенах чернилами были изображены две бредущие по реке цапли. Из домика доносилось позвякивание фарфоровых чашек. К ним плавной походкой подошла женщина в бледно-зеленом платье и слегка поклонилась, ее руки с плотно сдвинутыми пальцами были прижаты к бедрам. Таниэль обратил внимание на стоявшее у нее за спиной пианино — колченогое, с серебряными подсвечниками по сторонам от пюпитра и поднятой крышкой.

— Доброе утро, Мори-сама. Вы хотите сесть возле окна?

— Да, пожалуйста.

Она улыбнулась и подвела их к столику. Необычные окна скорее напоминали раздвижные двери, но вместо традиционной бумаги в них были вставлены стекла. За окном короткая лестница вела к лужайке, частично затопленной водой, там стояли, выстроившись неровной линией, шесть маленьких цапель. Для живущего рядом с рекой Таниэля птицы-рыболовы и водяные курочки были привычным зрелищем, но часовщик придвинулся ближе к окну, чтобы разглядеть это чудо света. Девушка тоже засмотрелась на птиц, и, заинтригованный их интересом, Таниэль снова посмотрел на цапель. Птицы, может быть, и выглядели странно, но часовщик и девушка являли собой еще более странное зрелище. Ее черные волосы и весеннего цвета одежды, на первый взгляд, контрастировали с его обликом, но при ярком свете было видно, что у них одинаковые глаза, а хрупкое сложение делало их фигурки похожими на детские.

— Миссис Накамура готовит завтрак, — сказала девушка, поймав взгляд Таниэля и ошибочно приняв его за знак нетерпения, — но у нее это не очень хорошо получается. Вы все же хотите попробовать?

— Да, пожалуйста.

— И чаю? Чай у нее хороший.

Он кивнул и, глядя на ее удаляющуюся фигурку, заметил, что часовщик погружен в свои мысли.

— В Японии вас, наверное, ждет миссис Мори? — спросил он.

— Нет, — ответил часовщик. — Женщины считают, что у механика весь дом забит моделями поездов.

— Так оно, скорее всего, и есть, — отметил Таниэль.

— Ко мне это не относится. У меня на чердаке хранятся в основном механические груши. Хотя должен согласиться, что, по большому счету, это то же самое.

— Но почему груши?

Часовщик пожал плечами:

— Мой старый учитель увлекался ботаникой, поэтому много лет назад я сделал для него такую грушу в подарок на день рождения, а потом не мог остановиться. Это вроде как делать оригами в виде лебедей.

Таниэль перевел взгляд на солонку, немного обеспокоенный тем, что слово «оригами», по-видимому, должно быть ему известно.

— Каких лебедей? — спросил он наконец.

— Вы не?.. — часовщик сделал лебедя из бумажной салфетки и осторожно подвинул его к Таниэлю, чтобы тот разобрал фигурку и понял, как она делается. Принесли чай, но Таниэль был занят изготовлением своего лебедя. Правда, у него получилось нечто, больше напоминавшее утку. Часовщик рассмеялся, приоткрыл окно и пустил обеих бумажных птичек плавать в луже, чтобы те присоединились к насторожившимся цаплям.

— О! — воскликнул часовщик и, наклонившись вперед, поймал скомканную газету, которая в противном случае попала бы в Таниэля. Он сделал это не торопясь, как будто подхватив в воздухе маленького паучка, и Таниэль не сразу понял, откуда она прилетела, пока не заметил стоящего в дверях мальчишку.

Паренек смотрел на Таниэля не отрываясь. Он был одет так же, как мужчины на крыльце, — в традиционное платье унылого цвета, с засученными рукавами, но выглядел при этом иначе. Взрослые мужчины имели угрюмый вид, у мальчика же взгляд казался застывшим, лишенным всякого выражения. По спине у Таниэля пробежали мурашки. Ему приходилось видеть такой мертвенный блеск в плоских глазах щуки, вывешенной перед входом в рыбную лавку. Мальчик медленно рвал пальцами следующую газету, у него выходили ровные, одинаковые по длине полосы.

— Ты промахнулся, — сказал часовщик.

Мальчишка огрызнулся в ответ по-японски. Таниэль не понял, что он сказал, но видел, что слова сопровождались резким кивком в его сторону.

— Это Англия. Здесь живет множество иностранцев. Мне кажется, тебя искал твой отец, шел бы ты к нему, Юки-кун.

— Юки-сан.

— Тебе всего пятнадцать. Лучше не торопись становиться взрослым — тебе ведь тогда не спустят и половины из того, что ты вытворяешь, — сказал часовщик. Таким тоном мог бы говорить школьный учитель: строгое внушение, высказанное нарочито спокойным голосом. Это заставило Таниэля взглянуть на Мори по-новому: он раньше полагал, что тот молод, но теперь понял, что японец гораздо старше.

Парень швырнул в них еще один комок из рваной газетной бумаги, но промахнулся, попав в крышку старого фортепьяно; плохо закрепленная крышка с грохотом захлопнулась, струны инструмента отозвались окрашенным в красное гулом. В нем слышалась гармония, несмотря на мешавший сквозняк. Затем раздвижную дверь с резким стуком швырнуло к стене и обратно, и мальчишка исчез. Другие посетители, сидевшие за столиками, замолчали; в комнате надолго повисла тишина. Таниэль заметил, что все они были белые, этот район не имел ничего общего с китайским кварталом, вроде того, что в Лаймхаусе. Люди пришли сюда как на ярмарку, и в их молчании не было неловкости, скорее, раздражение, как если бы актеры посреди спектакля, забыв о своих ролях, перешли к перебранке между собой. Наконец, сидевшая через два столика от них женщина громко высказала пожелание, чтобы местные не выносили свои распри на публику.

— Это ведь так не похоже на наших, всегда спокойных и никогда не устраивающих взрывов, — пробормотал Таниэль, достаточно громко, чтобы она его услышала. Таниэль с удовольствием заметил, что часовщик перевел глаза на чашку с чаем.

— Из-за чего этот мальчик был так зол? — уже тише спросил он.

— Он целился в меня, — объяснил часовщик. С этими словами он подошел к фортепьяно, снял с него бумажный комок и снова поднял крышку. — Эти люди снаружи, по-особому одетые, — националисты, они хотят, чтобы японцы выглядели и вели себя как японцы; мальчик принимает их идеи ближе к сердцу, чем остальные. Простите и не обращайте внимания.

— Вчера меня чуть не взорвали, швыряние газетой я как-нибудь переживу.

Несколько клавиш в центре утратили накладки из слоновой кости, но остальные были так отполированы, что в них отражалась цепочка часов Мори. По-видимому, часовщик что-то заметил, так как откинул верхнюю крышку и заглянул внутрь инструмента. С легким скрипом он повернул один из болтов, натягивающих струны. Вместо гула теперь раздались странные резкие звуки. Таниэль обхватил руками чашку; манипуляции Мори были ему не вполне понятны, однако он чувствовал, что, если начать спрашивать об инструменте, вся его история с музыкой выплывет наружу. Часовщик вернулся на свое место.

— С вами все в порядке? — спросил он. — Вы побледнели.

— Я просто думал, что было бы, если бы я смог зарабатывать на жизнь каким-нибудь иным занятием, — ответил Таниэль, до боли сжимая пальцами горячую чашку.

— Почему вы этого не делаете?

— Нет денег.

— Простите. Кажется, такое случается довольно часто.

— Кажется? — повторил, снова посмотрев на него, Таниэль.

Часовщик неловко помотал головой.

— Я двоюродный брат лорда Мори, мое детство прошло в замке. Потом я стал помощником министра, так что… да, — сказал он и затем, после небольшой паузы, добавил: — Я закажу чай.

Таниэль поставил чашку на стол.

— Тогда объясните мне, бога ради, почему вам требуется квартирант; разве вы не в состоянии платить за дом самостоятельно?

— Дело не в этом. Мне просто одиноко, — сказал, Мори, отхлебнув из чашки.

Таниэль едва не сказал, что тоже чувствует себя одиноким, однако вовремя спохватился.

— А что случилось с министром?

Часовщик медленно сморгнул, казалось, что он слышит сразу двух человек, говорящих ему что-то одновременно, и ему трудно соотнести произносимые ими слова с каждым из них по отдельности; при этом люди вокруг них по-прежнему переговаривались очень тихо, еще не успев прийти в себя после выходки странного мальчика.

— Ничего. Он сейчас ведет переговоры в Китае. Я просто предпочитаю занятия механикой государственной службе. Вы говорили мне, чем вы сейчас занимаетесь? — спросил он после некоторого колебания.

— Я телеграфист в Хоум-офисе.

— Ну что ж, ставлю гинею на то, что скоро вы получите должность повыше.

— Почему вы так думаете?

— Сколько вам лет, я думаю, около двадцати пяти? Люди редко продолжают до конца жизни заниматься тем же, что они делали в двадцатипятилетнем возрасте.

— Идет, — пожал плечами Таниэль. — Гинея мне пригодится.

VI

Хаги, апрель 1871 года

Хотя Хаги, если судить по широте, расположен лишь слегка южнее Токио, климат здесь ощутимо теплее, чем в столице; тут выращивают растения, каких не встретишь на севере, и, когда коляска преодолела последний поворот горной дороги, Ито сквозь проем в стене, починкой которой были заняты рабочие, увидел желтые цветы, качающиеся на ветвях в замковом саду. Затем сад скрылся за старыми стенами, и они проехали еще несколько сот ярдов по улице, почтительно миновав ворота замка. Ито велел вознице остановиться рядом с воротами, но не удивился, что тот не подчинился. Вместо этого они остановились на обочине широкой дороги, прямо перед рынком. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как он мальчиком покинул эти места.

Он вышел из коляски, радуясь возможности пройтись и расправить одеревеневшие от долгого сидения мышцы; нагретый воздух пах летом и пыльцой растений. Пятьсот миль дороги, которые ему пришлось проделать всего за четверо суток, доставили ему гораздо больше неудобств, нежели блаженная глупость возницы. Новые сотрудники Британской миссии вечно задавали один и тот же вопрос: где, черт возьми, железная дорога? Он убеждал их, что правительство прилагает все усилия, но на самом деле даже сообщение между Токио и Йокогамой откроется только в будущем году, хотя расстояние между ними просто смешное. Если же говорить о продолжении железной дороги до крайнего юга, то это дело весьма отдаленного будущего. Он вытянул руки вперед, как будто желая поторопить это будущее, или, по крайней мере, позаботиться о том, чтобы не заработать артрит в возрасте тридцати одного года.

Он посмотрел на свои руки, и его поразил их вялый, болезненный вид. Таким же был вид у троих его помощников. Местное солнце честно высвечивало все морщинки и складки кожи, которые вежливо маскировали токийские туманы.

— Господин Ито? — поинтересовался остановившийся рядом с ними мужчина. В отличие от Ито и его помощников он буквально светился здоровьем. У него была золотистая кожа и шелковистые волосы, забранные сзади в конский хвост, а строго традиционная одежда, если не считать прикрепленных к поясу карманных часов, казалась удобной и защищающей от жары.

— Меня послали за вами из замка. Меня зовут Кэйта Мори, — представился он.

Услышав имя Мори, Ито отвесил поклон. Человек поклонился в ответ, хоть в этом и не было необходимости. Отец Ито был книготорговцем, а члены семьи Мори — рыцари. Притом хорошо информированные рыцари.

— Но я ведь никого не предупреждал о своем прибытии, — озадаченно произнес Ито. — Мы собирались остановиться в гостинице на улице Камигокен.

— Вы не можете останавливаться в гостинице, когда у нас пустует восемьдесят комнат, — улыбаясь, ответил Мори.

— Это очень любезно с вашей стороны, господин, — сказал Ито, задаваясь вопросом, кто из его окружения их выдал. По правде говоря, это мог быть любой из них. Не одни лишь возницы испытывают благоговение перед знатными домами.

— Ну что вы. Пойдемте, я покажу вам дорогу.

Ито пошел с ним рядом. Один из его помощников, шедший позади них, прошептал по-английски:

— Их кто-то предупредил. В противном случае лорд Такахиро ни за что не проявил бы такую щедрость по отношению к государственным служащим.

Мори оглянулся.

— Он проявил предусмотрительность, полагая, что, если министр внутренних дел является без уведомления, цель его визита, скорее всего, чрезвычайно важна и безотлагательна, — он говорил по-английски с британским акцентом.

Все, к кому он обращался, замерли, глядя на него в замешательстве.

— Простите меня, господин, — промямлил оконфузившийся помощник. — Я не хотел вас оскорбить.

— Не волнуйтесь, я на вас не в обиде, — успокоил его Мори.

Ито пристальнее всмотрелся в него. Сначала ему показалось, что Мори намного моложе, но теперь он понял, что они оба примерно одного возраста. В октябре Ито исполнится тридцать, и совсем недавно он предавался грусти, обнаружив в шевелюре первые седые волоски. У Мори не было седины в волосах.

— Так, значит… в замке теперь говорят по-английски? — спросил он. — Когда я здесь жил, это было просто неслыханно.

— Это и сейчас запрещено. Но мне нравится говорить по-английски.

Дорога, ведущая к воротам замка, была запружена людьми, и Ито забеспокоился, что его и без того пыльный костюм помнется в толпе, однако возчики, дворники, рыночные торговки и прочий люд расступались, расчищая перед ними дорогу. Продавец яблок не замечал их, пока они не оказались всего в нескольких футах от него, и, внезапно поняв, рядом с кем он находится, в ужасе бросился на колени и прижался лбом к пыльной мостовой. Этот жест явно был обращен к Мори и не имел никакого отношения к Ито и его компаньонам.

— Встань, — ласково обратился к нему Мори, и тот, еще раз униженно попросив прощения, поспешил прочь, сжавшись и стараясь стать незаметным.

К замку Хаги вел короткий мост. Пока Ито рос, замок всегда был у него перед глазами, но с годами память о нем затуманилась. Теперь замок вновь предстал перед ним во всем своем великолепии. На фоне ярко-голубого неба резко вырисовывалась его черно-белая громада. Замок стоял на поднимавшемся от реки двадцатифутовом основании, и его стены нависали над городом. Сам замок представлял собой нагромождение из построек, возводившихся на протяжении многих десятилетий и сросшихся в единое целое. Мори провел их через черные ворота. Ито замедлил шаг. Ему никогда раньше не приходилось бывать в замке: люди незнатные, не имеющие отношения к семейству Мори и не состоящие у них на службе, сюда не допускались.

С огромного вишневого дерева опадали белые лепестки, ветер подхватывал их и вихрем кружил по вымощенной каменными плитами мостовой. Листья были с коричневатой кромкой, уже привядшие, чего никак нельзя было сказать о свеженьких, с яблочным румянцем на щеках, снующих во все стороны девушках-служанках, которые, сложив ладони, не поднимали скромно потупленных глаз, даже если навстречу им попадалась группа восторженно кланяющихся молодых людей. Если бы Кэйта Мори сказал им сейчас, что в ворота вставлены сделанные искусным мастером линзы, через которые посетители могут увидеть прошлое, Ито бы ему поверил. Люди и здания вокруг него выглядели так же, как, наверное, выглядели сотни лет тому назад.

— Лорд Такахиро сейчас занят, — сказал Мори, ушедший немного вперед и теперь ожидавший их у входа в главное здание. — Но если вы изволите последовать за мной, я покажу вам, где можно подождать аудиенции.

— Благодарю вас, — ответил Ито. Он сомневался, что лорд Такахиро и в самом деле занят. Аристократы, имея дело с государственными служащими, часто изображали занятость. Ито полжизни провел в ожидании в приемных и прихожих, терпение было тут залогом успеха. И время ожидания следовало всегда учитывать, планируя встречу со знатным человеком.

Мори пошел впереди, показывая дорогу. Деревянные полы тихо заскрипели у них под ногами. Ито поморщился. Он терпеть не мог соловьиные полы. Название намекало на то, что они будут петь и чирикать, но в реальности издаваемые ими звуки были ужасны. Мори шел бесшумно, и Ито старался ступать след в след, но тщетно. Над их головами высились два яруса галерей, развешанные на них шелковые полотнища трепетали на сквозняке. Сам зал поражал пустотой, в нем гуляло эхо.

Пройдя через раздвижные двери, они двинулись по длинному коридору. Вдоль его стен были выставлены рыцарские доспехи. Ито насчитал десять. Последний, десятый панцирь хранил на себе следы пуль.

— Это осталось после войны? — спросил он.

— Да, — ответил Мори, не глядя. — Большинство рыцарей из нашей семьи сражались за императора. Это их доспехи.

Они прошли в комнату, где для них был приготовлен чай; из окна открывался великолепный вид на сады. Отсюда было видно, как сильно обветшала старая стена. Она уже давно нуждалась в ремонте, не случайно при въезде в город они заметили возившихся возле стен рабочих. Мори лично прислуживал им и подавал чай.

— Я уверен, служанки справятся с этим сами, — сказал Ито, чувствуя неловкость.

Мори приподнял голову от чайника.

— Большинство служанок здесь пользуются большим влиянием, чем я.

Ито наблюдал за ним. Плавным и точным движением рук Мори ополаскивал каждую чашку горячей водой, чтобы фарфор не треснул от кипятка. Ито уже довольно давно не посещал настоящих чайных церемоний — они всегда отнимали очень много времени, однако он достаточно хорошо был знаком с традицией, чтобы увидеть, что Мори правильно сложил кусок красной ткани, прежде чем взяться им за железную ручку чайника. Рукав Мори при этом соскользнул, открыв взгляду синяки, оставленные чьими-то пальцами у него на запястье. Ито сделал вид, что ничего не заметил, и задал незначительный вопрос о жизни в замке. Как это свойственно людям его класса, Мори ответил в краткой и приятной манере. Разговаривая, он вертел в руках кусок красной ткани. Ито казалось, что он понял, что имел в виду Мори в своей предыдущей фразе.

В прошлый вторник рано утром Муцухито пригласил Ито к себе в кабинет. Ему было всего девятнадцать, и он недавно стал императором; четыре года велась война за то, чтобы посадить его на престол, — именно эта война проредила ряды рыцарей из клана Мори. Опасаясь, что влиятельные придворные сомневаются в его пригодности на роль императора и не уверены, что стоило устраивать из-за него междоусобицу, Муцухито взял себе за правило вставать до рассвета и читать абсолютно все бумаги, поступавшие к нему от министров. На фотографиях он имел насупленный вид, но на самом деле у него было открытое лицо, и он выглядел очень юным, настолько юным, что в его облике еще проглядывали детские черты. Ито хотелось посоветовать ему оставить государственные дела правительству и наслаждаться молодостью, которая так быстро проходит, однако в компетенцию министра, да и в ничью другую, не входит право давать советы личного характера самому императору.

— Министр, — обратился к нему император, стоявший у окна, заложив за спину руки: он часто принимал эту позу, полагая, что она придает ему солидности. На нем был изящный утренний костюм. — Лорд Такахиро Мори до сих пор не явился ко двору, при том что получил от нас особое приглашение.

— Я заметил его отсутствие, ваше величество, — ответил Ито, кивком подчеркивая свои слова.

Муцухито полуобернулся к нему.

— Такахиро ведет себя как коронованная особа, он всегда так себя вел. Я не могу быть императором всей Японии, за исключением Хаги. У него есть собственная армия и крепость размером с гору Фудзи, а теперь он еще и проявляет намеренную наглость. Если он не склонит передо мной голову, прочие аристократы будут думать… — он на минуту замолчал. — Сегодня же поезжайте в Хаги и что-нибудь с этим сделайте.

Ито поднял глаза. Он был министром внутренних дел, но Муцухито не являлся конституционным монархом; не было никакой возможности разделить правительство на ответственных за внешнюю и внутреннюю политику или на отдельные департаменты, когда в центре всего находится юный император с его поверхностным, половинчатым подходом к управлению государством.

— Что-нибудь, ваше величество?

— Все что угодно, — ответил Муцухито; он выглядел очень одиноким. — Такахиро согласился исполнять обязанности губернатора префектуры, как и прочие губернаторы. Он согласился, что политику будет определять не он, что она будет исходить из Токио. Неужели он не понимает, что это значит?

— Полагаю, ваше величество, что он все прекрасно понимает, но решил проигнорировать договоренности.

Безупречные манеры Муцухито не могли скрыть его отчаяния.

— Я просто не понимаю! Трудно представить, чтобы англичане или американцы отдали управление государством в руки феодалов, это какое-то средневековье!

— У нас их тоже больше нет, ваше величество.

— Не похоже, чтобы Такахиро это заметил, — император отвел глаза в сторону и нервно сглотнул. — Что вы предлагаете сделать? Вы в состоянии захватить замок? Может быть, отрядить с вами солдат?

— Нет, — мягко сказал Ито, — солдаты нам не понадобятся. Счетоводы превосходно справятся с задачей.

Муцухито нахмурился.

— Каким образом можно идти на штурм замка со счетоводами?

— Замок можно купить, господин.

— Но… лорд Такахиро не захочет продать свой замок.

— Захочет, — пообещал Ито.

Ито услышал тяжелые шаги в коридоре и выпрямился. Разошлись в стороны раздвижные двери, и в комнату вошел лорд Такахиро Мори. Все присутствующие, за исключением Кэйты Мори и вошедшей с чайником девушки, поднялись со своих мест и принялись поспешно кланяться; усердие их было столь велико, что Ито заволновался, как бы они не свалились в изнеможении на пол. У Ито по телу пробежали мурашки. Ему редко приходилось наблюдать подобное рвение даже по отношению к императору.

— Итак, вы — Ито, — лорд Такахиро окинул его изучающим взглядом. У него было суровое обветренное лицо. За ним у стены стояли четверо вассалов со скрещенными на груди руками. Все они были южане со смуглой кожей.

— Сядьте. Знакомое имя. Кто ваш отец? Он у меня на службе?

— Нет, господин, он был незнатным самураем родом из этого города, — ответил Исо, и все присутствующие вновь преклонили колени.

— Самурай, надо же. Что-то его не было видно с оружием в руках во время Сацумского мятежа.

Ито лишь недавно вернулся после длительного пребывания на службе в Америке, и слово «Сацуми» ассоциировалось у него скорее с цитрусовыми.

— Вы правы, господин, он был книготорговцем.

— Они теперь стали уже крестьян ко мне посылать, — фыркнул Такахиро. — Чего вам надо?

Ито крепко обхватил руками чашку. Ему была несвойственна жестокость, во всяком случае, так ему казалось, но сейчас он с удовлетворением отметил, что Такахиро, сам того не замечая, несется прямо в расставленные для него силки.

— Правительство хочет купить ваш замок.

Воцарилось тягостное молчание, нарушаемое лишь перекличкой рабочих, двигающихся вдоль внешней стены, и тиканьем принадлежащих Кэйто Мори карманных часов.

Такахиро внезапно расхохотался:

— Чем они собираются платить? Им дешевле обойдется покупка Кореи.

— Правительственными облигациями, — ответил Ито.

— Которые будут выплачены когда? Через сто лет?

— Вполне возможно.

Боковым зрением Ито заметил, как съежился Мори. Такахиро со стуком опустил на стол свою чашку.

— Пусть попробуют, — решительно произнес он.

— Не думаю, что вам это понравится, — спокойно сказал Ито. — Император сомневается в вашей верности. Если вы откажетесь, завтра же сюда явится целая армия аудиторов и законников и начнет проверять тут каждую бумажку. Подозреваю, что они сделают немало интересных открытий.

— Вы не имеете права…

— Правительство имеет полное право проинспектировать финансовое состояние одной из своих префектур, — жестом руки Ито обвел замок.

У Такахиро засверкали глаза. Ито подумал, что, возможно, его никто и никогда прежде не осмеливался перебивать.

— Я все еще являюсь губернатором префектуры, и я безропотно терпел унижение со стороны правительства, посадившего мне на шею заместителя…

— Да, ему здорово повезло. Я слыхал, вы вручили ему десять тысяч иен и подарили славный домик на Кюсю, где он теперь разводит пчел. Оттуда сюда скоро не доберешься.

— Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне!

— На самом деле я приехал, чтобы обсудить условия.

Некоторое время Такахиро молчал, испепеляя Ито взглядом. Когда он наконец заговорил, тон его был жестким.

— Я не вижу предмета для обсуждения. Я ничего не нарушил, просто живу в замке, который издавна принадлежал моей семье; все это в соответствии с вашими новыми законами. Мое право распоряжаться в собственных владениях теперь зависит от любого исходящего из Токио каприза. Мои вассалы, верно служившие многим поколениям моей семьи, отныне превратились в государственных служащих и находятся на содержании у правительства. Все наши документы в порядке. Можете тащить сюда ваших счетоводов.

Ито кивнул, хотя и чувствовал разочарование. Чиновники приедут, Такахиро начнет бунтовать, и к следующей неделе остальные губернаторы попросту сожгут свои бухгалтерские книги. Хаги останется одноразовым трюком.

Кэйта Мори стиснул запястье Ито под столом.

— Вам просто надо дать ему то, что и так у него есть, — сказал он по-английски, взявшись за чайник и делая вид, что спрашивает Ито, не хочет ли он еще чаю.

— Простите?

— Вассалы, — пояснил Мори. — Они получают жалованье через префектуру, как того требует Токио, это так, но лорд Такахиро — губернатор. Этот замок — место, откуда управляют префектурой. Он платит им намного больше их государственного жалованья. Никто из них в реальности не ощущает себя на государственной службе. Это его личная армия. Вы только посмотрите на них.

Ито посмотрел. Четверо стоящих за спиной Такахиро мужчин глядели на него не мигая.

— Вы ничего не потеряете, если предложите ему вновь распоряжаться его собственными людьми. Он не сможет признаться, что и без того имеет над ними полную власть.

Все взгляды были устремлены на Ито.

— Да, будьте добры, еще чаю, — быстро сказал он по-японски.

Однако Такахиро было непросто обмануть.

— Моему кузену не следует завязывать шнурки на арбузном поле, — сказал он, не повышая голоса. — Люди могут подумать, что он ворует.

— Я спрашивал, правда ли, что европейцы пьют черный чай с молоком, — сказал Мори.

— Я в это не верю. Не смей открывать рот, пока я сам с тобой не заговорю.

Мори опустил голову.

— Лорд Тахакиро, никто не хочет вашего унижения и изгнания, — сказал Ито. — Если вы сейчас согласитесь продать замок, император с радостью позволит вам распоряжаться вашими собственными вассалами, стоит вам этого захотеть.

— Почему? — На лице Такахиро не дрогнул ни один мускул.

— Он понимает, чем просит вас пожертвовать. И он надеется, что с вашей стороны это будет жестом доброй воли; он не хочет выставлять вас отсюда силой.

— Или, может быть, Кэйта только что предложил вам этот ход.

Ито почувствовал неловкость. В тишине раздалось громкое мелодичное тиканье карманных часов Мори. Тот зажимал часы в ладони, чтобы заглушить звук, но тщетно.

— Что за манера вечно таскать за собой эту штуку, от которой столько шуму, — обращаясь к Мори, недовольно сказал Такахиро.

— Возможно, это мои, — вмешался Ито, прикоснувшись к цепочке собственных часов. Он не смог придумать другого, более убедительного способа отвлечь внимание Такахиро.

— Всё токийские моды. Часы, золотые пенсне и шелковые галстуки. Что следующее у вас на очереди: корсеты и нижние юбки?

У вассалов вырвался смешок.

— А как насчет основной темы нашего разговора? — спросил Ито. Все это брюзжание он и так уже слышал множество раз. Консервативные газеты соревновались в критике современных политиков, перечисляя их прегрешения: они-де не умеют говорить, не пересыпая свою речь английскими словечками, носят пришедшие с Запада высокие воротнички, прилюдно делают комплименты чужим женам и вообще забывают японский язык. Они были не так уж неправы. Ито и самому были свойственны все вышеупомянутые привычки, за исключением последней, и он не собирался носить кимоно или притеснять жену. Помимо прочего, за такое можно было схлопотать удар туфлей от госпожи Ито.

Такахиро скрестил руки на груди.

— Конечно, я принимаю ваше предложение. Готов на любые жертвы ради службы императору.

— Император благодарит вас, господин, — сказал Ито и слегка поклонился, не вставая с места.

— Хорошо.

Такахиро поднялся и подошел к окну. Рабочие на стене прекратили разговоры и опустили головы. Не говоря ни слова, Такахиро сгреб своего кузена за воротник и так сильно ударил того по лицу, что Ито услышал, как стукнулись его зубы.

— Если ты когда-нибудь еще посмеешь вмешиваться в семейные дела, я отрублю тебе руки как простолюдину, которым ты на самом деле и являешься. Дай-ка мне это, — добавил он, выдергивая у Мори из рук карманные часы. — Никчемная бабская штучка.

Размахнувшись, Такахиро вышвырнул часы в окно. Часы угодили в осыпающуюся стену между двумя испуганными рабочими, и в стороны разлетелись осколки разбитого стекла, винтики и шестеренки. Остальные рабочие, увидев происходящее, испарились, побросав инструменты и недоеденный обед. В ярком солнечном свете сиротливо белели рисовые рулетики с рыбой.

Помощники Ито сосредоточенно разглядывали свои чашки. У вассалов Такахиро был довольный вид.

— Пошел вон, — сказал Такахиро.

Мори поклонился и быстро покинул комнату. Ито заметил, что, направляясь к выходу, он выплюнул что-то в ладонь.

— Ну что ж, — улыбнулся Такахиро, — давайте выпьем вина.

Ито и его помощники выпили вина, после чего вездесущие служанки сопроводили их в отведенные им комнаты. Ито встал на пути девушки, повернувшейся, чтобы уйти. Она отпрянула, видимо, решив, что он хочет схватить ее, и он быстро поднял вверх руки. Вопрос, где можно найти Кэйто Мори, такой простой сам по себе, Ито задал в столь изысканной манере, что она подошла бы и для обращения к императрице. Испуг на лице девушки уступил место озадаченности: она явно усомнилась в его психическом здоровье, однако, придя в себя, указала ему направление — прямо по коридору и налево. Подойдя к комнате Мори, Ито побарабанил костяшками пальцев о дверной косяк:

— Господин Мори?

Ответа не последовало. Он слегка отодвинул дверь в сторону и нос к носу столкнулся со стоявшим за ней маленьким мальчиком. В руках у ребенка была старая книга, а на лице застыло виноватое выражение. Увидев Ито, он спрятал книгу за спиной.

— Привет, — сказал Ито.

— Я ее не украл.

— Может, тебе следует отдать ее мне?

Мальчик сморщил нос и вручил ему книгу. Ито потрепал ребенка по волосам.

— А теперь марш отсюда.

Мальчишка удалился неуверенной походкой застигнутого на месте преступления воришки. Ито снова постучал и вошел внутрь. Комната поворачивала под углом направо и заканчивалась еще одной раздвижной дверью, из-за которой доносилось слабое пощелкивание, как будто там заводили часы. Ито положил отобранную у мальчика книгу на ближайший столик. Книга при этом открылась, так как между ее страницами было вложено множество фотографий и листков бумаги. Перед глазами Ито предстала фотография Мори в окружении пятерых мужчин, один из которых обвил вокруг Мори руки в мощном медвежьем объятии. Эти пятеро были очень похожи друг на друга и ничем не напоминали Мори.

Ито постучал во вторую дверь и вошел. Мори сидел за европейского стиля письменным столом спиной к двери и пинцетом перебирал шестеренки и пружинки в часах. За исключением этих деталей, на столе было почти пусто, от двери были видны лишь одиноко лежавшие с краю свиток с каллиграфией и перо. Мори оглянулся, левой рукой смахнул часы в ящик письменного стола и запер его с легким щелчком, после чего спрятал ключ в рукаве. Рядом с ним стояла чашка, в которой лежал зуб с окровавленными корнями.

— Простите, — быстро произнес Ито, — я не хотел вторгаться без разрешения. Я… перехватил маленького мальчика с одной из ваших книг.

Мори кивнул:

— Это Акира. Сын лорда Мацумото. Он обычно проводит здесь лето и крадет все, что ему покажется интересным.

Ито улыбнулся.

— С вами все в порядке?

— Да, конечно, — Мори коснулся пояса, на котором прежде висели карманные часы, но затем отдернул руку и сцепил пальцы на коленях. — Может быть, вы знаете, сколько сейчас времени?

Ито посмотрел на свои часы:

— Десять минут девятого.

— Такахиро всегда выходит в сад на прогулку в восемь.

Он посмотрел на дверь, как будто опасаясь, что Такахиро может прямо сейчас вышибить дверь и накричать на него из-за его тайной работы над часами.

— Он часто вас бьет? — спросил Ито.

— Это было представление для вас, — тихо ответил Мори; он шевелил челюстью, видимо, щупая языком место, где раньше был зуб. — Он бывает гораздо добрее, когда не раздражен. — Мори говорил с трудом, возможно, пытаясь скрыть печаль. — К сожалению, он теперь всегда раздражен. Пока он не унаследовал титул, мы неплохо ладили.

Сочувственно замолчав, Ито посмотрел в окно. Вернее, это была открытая дверь, выходившая на балкон. В небе пылал закат, и низко над горизонтом висела золотая звезда. Ито никогда не приходилось наблюдать в Хаги такой вид. Внизу мерцал огнями город, в котором он когда-то жил, но как по-новому выглядел он отсюда! Он, наверное, испытывал бы такие же чувства, если бы обнаружил в своем доме некую тайную комнату, мимо которой, не замечая ее, ходил годами.

— Я бы с удовольствием глотнул немного свежего воздуха, — сказал Мори, пропуская Ито на балкон впереди себя. Ито с благодарностью принял его предложение, но постарался не выказывать излишней торопливости. Ему всегда хотелось увидеть замок изнутри, и теперь, когда он оказался здесь, в нем вновь проснулось детское любопытство. Мори из вежливости не показал виду, что заметил это.

Воздух был все еще теплым, и легкий ветерок заметал на балкон бледно-розовые опавшие с вишен цветы. Нежные лепестки ложились на покрытые мхом деревянные перила балкона, напоминая скопления серебристых пузырьков воздуха на поверхности коралла.

— Благодарю вас за совет, — сказал Ито.

Мори помотал головой.

— Вам, наверное, грустно смотреть, как отбирают замок у вашей семьи?

— Он все равно разваливается.

— Ну, все же не настолько.

Мори сосредоточенно разглядывал перила. Потом заговорил по-английски:

— Чувство чести побеждает преданность семье, потому что совесть важнее. Это место проклято. И все места, вроде этого, прокляты.

— Простите.

Мори передернул плечами.

— Доспехи в коридоре…

— Они принадлежали моему брату. У меня было еще четыре брата, но их доспехи сильно повреждены огнем, от них мало что осталось.

— Вы были чересчур молоды, чтобы присоединиться к ним?

— Нет, я незаконнорожденный, — он слегка поднял руки, показывая, что ему не позволено было держать в них меч.

Итак, его законнорожденные братья ушли на войну, оставив его на милостивое попечение Такахиро. Ито пытался сообразить, как давно это случилось. Три или, может быть, четыре года тому назад. Долгий срок, несмотря на самообладание, с которым Мори выносил крутой нрав своего кузена.

— Знаете, — наконец сказал Ито, — я как раз ищу кого-нибудь вроде вас к себе в штат. Зимой мы опять собираемся в Америку. У вас поразительно хороший английский. Сейчас почти невозможно найти помощника со свободным владением языком, а мне без такого человека не обойтись.

— Вам не обязательно быть со мной столь любезным.

— Я знаю.

Внизу, под балконом, сидящий на дереве серый кот, по-видимому, соблазнившись видом брошенных рабочими рыбных рулетиков, примеривался для прыжка на стену. Как раз в тот момент, когда кот приземлился на верхушку недостроенной стены, лорд Такахиро проходил под одной из широких арок, возвращаясь после вечерней прогулки. Ито и Мори видели, как он остановился посмотреть на лилии, проросшие сквозь камень.

Стена рухнула. Она не падала медленно или отдельными кусками, нет, она обрушилась мгновенно, как будто ее кто-то сбросил с высоты. Только что они наслаждались тихим вечером, и внезапно тишина взорвалась гулом и треском, наполнившими весь замок, и эхо, отражаясь от остроугольных кровель, деформировало и усиливало эти звуки. От рухнувшей части стены поднимались облака пыли. Ито застыл, глядя на груду кирпича. Кот отпрыгнул в сторону и, шипя, остановился в двадцати футах от обломков. Такахиро не было видно.

— Вес кота… — сказал потрясенный Ито. Он почувствовал что-то странное у себя под ногтями и понял, что в момент обрушения стены бессознательно вцепился в перила. Теперь под ногтями было полно мха.

Мори сложил руки на груди. Некоторое время оба молчали. Перегнувшись через перила, они наблюдали, как сбежавшиеся к упавшей стене слуги зовут Такахиро.

— Я бы на их месте вызвал судебного следователя, — сказал Мори.

— Это было… — начал Ито. Никогда прежде ему не приходилось видеть чью-либо гибель.

— Это не трагедия, — прервал его Мори, которому, по-видимому, подобное было не в новинку.

— Мое предложение вам, оно было сделано всерьез. Насчет Америки.

— Я понимаю, — Мори колебался, — я хотел бы поехать с вами. Но, к сожалению, я не могу пообещать, что останусь на этой должности до конца жизни. Через десять лет мне придется уйти.

— Какая точность! — рассмеялся Ито. — Что же произойдет через десять лет?

— Я отправлюсь в Лондон. Там есть один человек… короче, мне надо будет уехать в Лондон.

— Понятно, — сказал заинтригованный Ито.

VII

Лондон, 31 мая 1884 года

Вопреки предсказанию официантки по имени Осэй, завтрак оказался вкусным. Таниэль был бы не прочь еще посидеть в чайном домике, но в девять часов Мори заявил, что у него назначена встреча в работном доме Сент-Мэри Абботс, где он собирается приобрести кое-какие детали для часов. Станция метро располагалась неподалеку от входа в японскую деревню, поэтому часть пути они прошли вместе. Они уже подходили к красным воротам, когда Мори вручил Таниэлю маленький золотой шар размером примерно со свернувшуюся в клубок мышь. Как только Таниэль прикоснулся к нему, шарик ожил и с шумом заскользил между его пальцами; его вес был идеально сбалансирован, и он удерживался на руке почти под любым углом, теплый, как будто живой. Затем он дал короткий свисток и выбросил небольшое облачко пара.

— Что это? — рассмеялся Таниэль. — И зачем вы мне его дали?

— Это игрушечная паровая машина, — ответил Мори. — Старинная конструкция. Такая была еще у древних греков.

— У древних греков? Если у них были паровые машины, то отчего же у них не было поездов?

Мори пожал плечами:

— Они были философами, а философы, как известно, складывают два и два и получают золотую рыбку. А вот для чего это вам: такие дурацкие штуковины помогают успокоить нервы, — легким наклоном головы он указал на восток, в сторону Уайтхолла. — Мне, во всяком случае, так кажется.

Таниэль начал было говорить, что совсем не нервничает, но это была неправда, и ему не хотелось лгать часовщику.

— Спасибо. Но ведь это настоящее золото?

— Да. Но вы можете позже отослать ее обратно. Или принесете ее сами, — добавил Мори, не глядя на него.

— Да. Я, конечно, принесу, — заверил его Таниэль. — И, кроме того, мне надо будет вернуть рубашку вашему соседу.

Он снова посмотрел на игрушечную паровую машину, которая с одинаковой скоростью скользила по его руке независимо от того, насколько быстро или медленно двигался он сам. Несмотря на маленький размер, она была довольно тяжелой; в ее отполированной до зеркального блеска поверхности выпукло отражались кончики его пальцев и пуговицы жилета. Небо у них над головой становилось яснее, в просвете между облаками появилась ярко-голубая полоска, которая, отразившись в золотой поверхности шара, стала зеленой. Неожиданно рядом с ней появился черный силуэт. Прямо перед ними остановился высокий господин.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть первая
Из серии: Очень странный детектив

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Часовщик с Филигранной улицы предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я