Записки рыболова-любителя. Часть 5. Поход за демократию (Александр Намгаладзе)

Часть 5 продолжает сериал «Записки рыболова-любителя». Описаны события краха коммунизма и распада СССР, связанные с участием автора в борьбе за пост директора Полярного геофизического института и, как доверенного лица, в выборах Народных Депутатов СССР и РСФСР. Знакомство и сотрудничество с Полуэктовой, Оболенским, Игруновым и Новодворской, апатитским ДОСПом и калининградскими «неформалами». Фото на обложке: Горбачёв и Оболенский на Съезде народных депутатов СССР (к главе 508).

Оглавление

  • 1988 г.

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Записки рыболова-любителя. Часть 5. Поход за демократию (Александр Намгаладзе) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© Александр Намгаладзе, 2017


ISBN 978-5-4483-9353-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1988 г.

455. Январь 1988 г. Наука на втором плане, на первом – ДОСП

В канун Нового, 1988-го года зимой не пахло. 30 декабря температура воздуха днём была плюс 6 – плюс 8 градусов, дул сильный западный ветер с дождём. А 1 января, после новогодней ночи (встречали Новый год скромно в семейном кругу с дедом и Тамарой Сергеевной, без гостей) мы с Митей ездили на заставу на дизеле 12:20. Прошлись до танкодрома (под дождём), а оттуда в Приморск и вернулись в Калининград автобусом.

От заставы до свай береговая кромка усеяна мелким и средним янтарём. На берегу два выброса грязи, большой – около свай, похоже, ночные, а в воде ничего нет, грязь отошла. Крупных кусков не нашли, всё подобрали приехавшие с утра, на семичасовом дизеле (это после новогодней ночи!), нашлись и такие энтузиасты, человек десять.

2 января температура плюс 6 – плюс 10 градусов! Давление упало до 722 мм, дождь, ветер юго-западный, умеренный.

Приходили Люда с Серёжей. Серёжа не пил. Ничего. Фантастика. И чем больше не пил, тем больше грустнел. Мы с ним в пешки играли до того, как сели за стол, и после. Так до того он у меня выигрывал, а, как я выпил, то уж ни одной партии ему не проиграл, и с каждой партией Серёжа играл всё хуже, и хуже.

– ОРЗ у тебя, – поставил я ему диагноз. – Болезнь такая. «Очень резко завязал» называется. Нельзя так резко пить бросать. Видишь, и тонус понизился, и игра не идёт.

Но ясно было, что просто Серёжа устал. Депрессия, кризис среднего возраста.

3-го мы с Митей ездили в Русское. Температура плюс 8 – плюс 7, давление начало расти, ветер юго-западный, умеренный, и, что удивительно, весь день ясно! Воздух изумительно прозрачен, травка зеленеет на лугах. Вот тебе и январь!

С янтарём мы угадали – бросало прямо там, куда мы вышли, насобирали и наловили много среднего янтаря. От Русского дошли по берегу до Янтарного и вернулись оттуда автобусом 18:20.

6 января – новость: всё брежневское (его имени) обратно переименовали. Штрих перестройки.

7 января ездили с Митей в Балтийск. Просто так, на экскурсию. Я оформил себе пропуск (командировочное удостоверение «для проведения геофизических изысканий на местности») во все города погранзоны (Балтийск, Мамоново, Корнево, Янтарный, Рыбачий) для рыбалок и походов за янтарём и вот решил его опробовать – свозить Митю в Балтийск.

Побывали у маяка, что стоит на проходе из Калининградского залива в Балтийское море, то есть на самой западной оконечности Балтийской косы. Это место – самое интересное в Балтийске, остальное всё запущено, как и в прочих городах Калининградской области.

9 января были у Шагимуратова по поводу его возвращения (ещё до Нового года) из рейса на «Курчатове» с заходами в Сингапур и Гамбург. Второе плавание Шагимуратова на «Курчатове», через 20 лет после первого. А впечатлений меньше (главное – Сингапур очень чистый, но это и по ТВ показывали) – и заходов меньше, и возраст не тот. Зато стереокассетник привёз.

Попили водочки с ним «Смирновской», и так, и с вермутом. Хороша в обоих вариантах.

13-го смотрели с Сашулей «Жертвоприношение», а 14-го – «8 1/2». Штрихи перестройки. Дожили. И 1-й номер «Нового Мира» пришёл – с «Доктором Живаго».

«Жертвоприношение» – фильм о вере. Великий фильм.

А «8 1/2» – об искусстве. Тоже великий фильм. Но полегче. Правда, временами мы зевали (впрочем, от недосыпа), но постепенно я втянулся в атмосферу фильма и к концу совершенно заразился ей.

В середине января приехала Ирина на каникулы, сессию сдала досрочно (одна иди две четвёрки, остальные пятёрки) и освободилась раньше. Дима же на сессию еле вышел, было много хвостов, но он-таки подобрал их и сессию кое-как сдал. Приехал в конце января. Ирина на него фуфырилась, глядеть на их взаимоотношения радости никакой не доставляло. Миша, к счастью, ничего не замечал и был одинаково рад и маме, и папе, приехавшим из Ленинграда.

Уезжали они порознь. Сначала Дима, через сколько-то дней Ирина. Приехав в Ленинград, она Диму дома не застала, а ключа он на вахте не оставил (ключ, понимаете ли, у них один), хотя знал, что Ирина должна приехать, и сам появился поздно вечером.

Ирина, злая, что пришлось околачиваться с вещами у закрытой комнаты в ожидании, что муж, может, вот-вот появится, набросилась на него с упрёками. Тот, в свою очередь, оскорбился: в его компании, оказывается, случилось несчастье – погибла, выпав из окна, буфетчица общежития, которая им уют создавала, а тут Ирина со своими претензиями. И смылся опять куда-то.

Ирина, найдя их семейную комнату в запущенном состоянии и злая на мужа, ушла ночевать к девочкам, с которыми жила раньше. Дима, вернувшись и не застав дома жену, стал среди ночи ломиться к этим девочкам, требуя выдачи супруги. Своего он добился и потребовал далее развода. Ирина тут же согласилась – пожалуйста, мол, хоть сейчас, занимайся только сам этим.

Какое-то время они не разговаривали друг с другом, потом Дима вдруг стал просить прощения, и они помирились. В очередной раз. Ненадолго, разумеется.

Ох, дети, дети. Обоих бы лупить следовало. К девочкам ушла – тоже номер. Мало им ссор наедине, публичных скандалов захотелось. Дурачьё.

Мне об этом Ирина ничего не рассказывала, только маме, когда приезжала в следующий раз, в апреле, а я от Сашули узнал. А то бы я ей нотацию прочитал: надо иметь свой ключ, из комнаты своей не убегать к девочкам надо было, а убраться в ней, и концертов совместных с мужем в общежитии не устраивать.

Вот уж, действительно, парочка.


Корюшка


В конце января в Апатитах проходил традиционный семинар по физике авроральных явлений. На него отправились я, Клименко, Ваня Карпов, Смертин и Щербак. До Мурманска самолётом, оттуда поездом, вечером были уже в Апатитах, где я не бывал с 81-го года, когда выступал там с докторской.

Поселились в «Аметисте». Утром – открытие семинара в ПГИ и встреча со множеством старых знакомых – Славик, Юра, Мингалёвы, Козеловы, Лазутин, Распопов и т.д., и т. п. Меньше всех изменился за последние годы Славик, а больше всех, пожалуй, Распопов – обрюзг, полысел, потолстел, согнулся, хромает после аварии, вот только речь и манеры не изменились.

Распопов был только на открытии, а потом исчез и больше на семинаре не появлялся. Заправляли семинаром Славик с Витей Мингалёвым. Но и они (даже Слава!) как-то не очень активно дискутировали по научной части, часто исчезали куда-то, чувствовалось, что их гораздо больше заботят другие дела.

Собственно, у них теперь было одно главное дело – ДОСП и всё, что с ним связано. В частности, на данный момент они боролись с Распоповым за снятие выговора, который он объявил своему заместителю – Мингалёву «за проведение в помещении Института собраний официально незарегистрированных организаций».

Я этот выговор собственными глазами видел: на стене в коридоре висит. Досповцы считали выговор незаконным: сотрудники института оставались после работы обсуждать проблемы общественной жизни страны и собственного института – в чём тут криминал? Выговор тем не менее висел.

Непрерывно приходилось выяснять отношения с местными партийными и советскими органами, не знавшими, что же делать с этим ПГИ, как там навести порядок или направить их энергию в нужное русло, но где, собственно, проходит это русло – никто теперь не знал.


На вечер Слава пригласил меня к себе домой в гости вместе с Юрой Мальцевым и Алексеем Кропоткиным – ниияфовцем из Москвы, магнитосферщиком, знакомым мне ещё со времён зимней апатитской космофизической школы конца шестидесятых годов (было тогда такое трио из НИИЯФа – Кропоткин, Алексеев, Шистер; я выступал перед ними с рассказом о своей кандидатской на импровизированном семинаре в ПГИ), но не близким знакомым, встречался я с ним редко, лишь когда попадал на магнитосферные сборища.

Дома у Славы по случаю студенческих каникул гостила Юля, папина любимица, заметно похорошевшая за время, которое я её не видел, и превратившаяся из угловатого подростка в симпатичную девушку. Представили мне и Отошу, Отто, шестилетнего сына Славы и его новой жены Тани, не без досады, как мне показалось, охарактеризовавшей своё дитё как совершенно заурядное создание, которое, мол, и демонстрировать-то не стоит.

Хотя Славик заранее предупредил, что разносолов не будет, что он советует поужинать прежде, чем к нему в гости идти, тем не менее стол был накрыт, и Слава выставил гостям маленькую и остатки водки из другой бутылки, квашеную капусту и жареную картошку с мясом.

Перекусив, перешли к чтению отрывков из мемуаров, которые я специально на этот случай прихватил с собой из Калининграда. Я читал кусочки из описаний приключений времён чехословацких событий («Живаго», Лужбин, выборы), известных в общем-то Славе и Юре либо как непосредственным участникам этих приключений, либо из моих прежних устных рассказов о ладушкинской жизни тех времён.

Слушали моё чтение именно так, как мне и мечталось о таком слушаньи – ни звука постороннего. Так слушали меня те же Юра и Слава, когда я в старинные времена читал им вслух что-либо из понравившихся мне литературных новинок. Когда я кончил – прочёл всё, что взял с собой, Слава после некоторого молчания произнёс:

– Да, бойко ты пишешь, ничего не скажешь.

А Юра сказал:

– Я всё это знал, ты раньше ведь рассказывал, а всё равно интересно было слушать.

Но и без этих комплиментов само их внимательное слушание было мне достаточной наградой.

Ну, и, разумеется, не обошлось без разговоров о демократии, о перестройке и о ДОСПе, проблемами которого жили Слава и Юра.

Я недоумевал: не жалко им столько сил и времени тратить на то, чтобы насадить демократию в ПГИ, привести к самоуправлению толпу сотрудников, вовсе этого самоуправления не жаждущих и к нему не готовых.

Тане не понравилось моё пренебрежительное отношение к народу – «толпе сотрудников», как я выразился, а Слава заявил, что под лежачий камень вода не течёт, и, что, если с народом не работать, не приобщать его к демократии, так он никогда и не станет готовым к самоуправлению. Нельзя научить плаванию в сухом бассейне.

– Всё это так, – согласился я, – но мне кажется, что бороться за демократию в рамках ПГИ – это не того масштаба деятельность для Славы и Юры, мелковато.

– Что же делать, я не член Политбюро, и даже не член ЦК, к сожалению, – ответил мне Слава.

– Жалеешь теперь, что в партию не вступил? – пошутил я.

– Да нет, конечно. С ума сошёл, что ли? Просто каждый должен бороться за демократию на своём месте. На том, которое он занимает.

Прощаясь с Таней, Алексей приглашал её заходить к нему в Москве, когда она будет там, на что Таня опять же не без досады, как мне показалось, заметила, что она не Слава, который по командировкам разъезжает, она к кухне привязана.

456. Стоит ли на куцую демократию силы тратить?

На следующий день разговоры на те же темы возобновились на безалкогольном товарищеском ужине, устроенном организаторами семинара для его участников в ресторане гостиницы «Аметист».

Собрали по пятёрке, в былые времена на эти деньги и напиться можно было, а теперь – только пожрать. Тем не менее народу явилось много, полный банкетный зал, даже не хватало мест. Слава рекламировал эту встречу как дискуссионную, но общей дискуссиии не получилось, народ явно не готов был или не желал дискутировать всухую.

Единственный дискуссионный – на весь зал – вопрос был задан неким Федоренко, человеком сравнительно новым в ионосферно-магнитосферных кругах, но физиком известным:

– Скажите, а кто это додумался сделать ужин безалкогольным? И зачем?

На это Слава без тени смущения ответил, что он считает алкоголь отнюдь не обязательным для беседы, а кроме того их – организаторов и так со всех сторон зажимают (тут имелось в виду, что организаторами семинара явились фактически одни досповцы), не хватало ещё, чтобы им спаивание иногородних и местных учёных приписали.

Ну, что же, народ поел, поговорил – на местах, ибо слышно было только соседа, и разошёлся, кто куда. Не помогли и мои призывы к Славе организовать общий разговор, каковой был им обещан. Я же большую часть вечера проболтал со своей очаровательной юной соседкой.

Она пришла вместе с Юрой Мальцевой и ещё одной женщиной, точнее, Юра появился в сопровождении двух дам, из которых старшая была, я догадался, его новой женой. Я как-то видел её один раз несколько лет тому назад, когда приезжал в Апатиты, но уже забыл, как она выглядит. Теперь, когда я пригляделся и вспомнил её, она мне показалась симпатичнее, чем в тот раз.

Юра со своими дамами пришёл поздно, когда все места были уже разобраны, он с женой сел на другом конце стола, а рядом со мной оказалась их прелестная спутница, девушка лет двадцати, в которой я опознал-таки, хоть и не сразу, Алёну – Юрину дочь от первого брака, маленькой я её часто видывал и хорошо помнил.

Как и Славина Юля, она похорошела, прямо расцвела. Как и Юля, приехала на каникулы (студентка третьего курса матмеха ЛГУ), вот не знаю только – к папе или к маме. Пришла сюда, во всяком случае, с папой, по его, думаю, инициативе. Мы разговорились.

Алёна держалась запросто, раскованно, без комплексов и в то же время скромно, так, как и следовало держаться. Узнав, что я и есть тот Намгаладзе, с которым папа вчера был в гостях у Ляцкого, и который читал там вслух свой роман (!), она принялась расспрашивать меня об этом моём произведении, которое ей расхваливал папа.

Я в полной мере удовлетворил её любопытство, ответил на все вопросы и пересказал несколько сюжетных линий моих мемуаров.

Тем временем большая часть публики уже разошлась, за столом оставалась небольшая кучка людей вокруг Славы – Козеловы и прочие досповцы. Мы с Алёной пересели к ним, на какое-то время мною завладела Антонова из НИИЯФа, но не Лиза, а Алла, постарше, расспрашивала про Калининград, а потом опять зациклились на ДОСПе. Досповцы спрашивали меня, как я отношусь к ДОСПу.

– Очень хорошо отношусь, прекрасно отношусь. Только вот цели ваши мне не совсем понятны. Распопова убрать – это понятно. А что ещё? Что именно вы ставите своей сверхзадачей?

– Мы боремся за демократию!

– Где? В ПГИ, в Кольском филиале, в Апатитах, в Мурманской области, во всей стране?

– И там, и там, и там – везде, где можем. Разве это не благородная цель, разве не в этом долг каждого порядочного человека?

– Цель-то благородная. Да вот что меня смущает. Вы действуете в рамках советских представлений о гласности и демократии, с оговорками (больше социализма), иначе и не можете действовать, – не позволят. А эти представления уже содержат в себе преграды для демократии и гласности истинной, безоговорочной. Это противоречие всей перестройки, опасность, которая внутри неё. Ибо предполагается, что кто-то определяет – это можно говорить, а это нельзя, ибо это против социализма. А что такое социализм остаётся тайной. И гласность оказывается куцей, полу-гласностью, а то и менее-гласностью. И демократия ей соответствующая. А за куцую-то демократию стоит ли столько сил тратить, как вы тратите?

– Не всё сразу. А откуда же полная демократия и гласность возьмутся, если даже куцей не будет?

– Конечно, конечно. Вы правы. Под лежачий камень вода не течёт. Просто я хотел сказать, что от вашей бурной деятельности до истинной демократии очень далеко, ни сил ваших, ни жизней ваших может не хватить, и разочарования возможны скорые. Грубо говоря, я с вас эйфорию сбиваю. Вы, досповцы, у меня прямо чувство умиления вызываете своим демократическим энтузиазмом. Но в успехи ваши скорые я не очень-то верю, уж простите. Да и демократия как самоцель… – для меня этого мало. Гласность это великолепно, но есть ли что провозглашать, о чём гласить? Это я опять же про сверхзадачу. Ну, уберёте Распопова. А дальше что? Ну, будет в ПГИ или во всём Союзе демократия. А дальше что?

– Вот, чтобы это решить, и нужна демократия. Чтобы это обсуждать, нужна гласность.

– Ну, вы – молодцы! Вас не собьёшь, чувствуется школа Ляцкого.

– Мы и сами с усами.

Практически сразу после ужина нам пришлось отправляться на вокзал, чтобы ночным поездом уехать в Мурманск: у нас были авиабилеты на утренний рейс Мурманск-Ленинград и на вечерний Ленинград-Калининград, других достать не сумели, так что в Апатитах мы пробыли всего два дня. Юра и его жена были огорчены, они рассчитывали видеть меня у себя в гостях – не получилось. То же и с Мингалёвыми. Ладно, не в последний раз, надеюсь, я здесь.

457. Февральские и мартовские рыбалки на Курском заливе

Обратно мы летели 28 января, и из окна самолёта я увидел, что Куршский залив стоит. А, выйдя из аэропортовского автобуса у Музея янтаря, я направился не к дому, а за Музей на озеро разведать ледовую обстановку. Выяснилось: лёд около 10 сантиметров. Вовсю ловят густеру.

До 13-го января температуры воздуха были плюсовые, потом заминусело, но не сильно, и вот, кажется, можно открывать сезон зимней рыбалки. Здесь, на озере, во всяком случае, его уже открыли.

На залив же (Куршский) я выбрался в первый раз лишь 6 февраля. Ездил один в Каширское. Температура воздуха плюс 4 – плюс 6 градусов, опять всё таяло, но народу на заливе было много, лёд сантиметров пятнадцать толщиной, нормальный.

Рыбачил я недолго – поехал автобусом 9:42, а вернулся на 16:33. Поймал 2 плотвы, 2 окушка, 2 ерша и 2 корюшки. Ловил в 40 минутах ходьбы от берега по направлению к Лесному. У остальных в окрестностях тоже хреново, а вот у берега (в 20 минутах ходьбы) хорошо брала мелкая плотва на мотыля, не говоря уже об окушках и ершах.

И снова сплошная оттепель, весь февраль температура плюсовая, только 20-го мороз под утро достиг минус 8 градусов, и мой второй выезд состоялся 25 февраля – через три почти недели после первого (температура воздуха минус 2 градуса, давление 743—744 мм, ясно, ветер юго-восточный, умеренный).

Ездили со Смертиным в Рыбачий (по своим командировочным-пропускам) в расчёте на корюшку. Слух был, что она там ещё до ледостава хорошо ловилась. Но расчёты не оправдались. На льду вообще никого не было в этом районе. Вдоль берега, на расстоянии метров в двести от него тянулась трещина, которую мы долго пытались сначала обойти, потом перебрались через неё и пробовали ловить в двух местах. Корюшкой и не пахло. Зато ёрш бушевал вовсю.

На втором месте, подальше от берега за трещиной я привадил-таки хлебом плотву и поймал 10 штук (средних), одного подлещика и одного приличного окушка. Смертин же тягал, тягал ершей, ни одной плотвы, но перед самым уходом вытянул полноценного леща на огрызок червя.

Возвращаясь электричкой из Зеленоградска, мы узнали, что практически по всему Куршскому заливу (но лучше всего в районе Киевской) ловят леща больше, чем плотву (по 3—6 штук, на червя и мотыля).

28 февраля ездили со Смертиным в Лесное. Ноль градусов, давление 738—722, метель, ветер южный, умеренный. При проверке документов у шлагбаума на въезде на косу сержант-пограничник сделал нам внушение, что по командировочным удостоверениям в выходные дни на косу не положено ездить. Есть специальное распоряжение облисполкома: по командировочным, начиная с 12 часов пятницы на косу не пускать. Ладно, хрен с ним, будем ездить на рыбалку в будни.

В Лесном довольно много народу рыбачило, но у всех с утра только ерши попадались, и мы с Володей потопали к противоположному берегу, аж к Киевской, где чернела огромная толпа рыбаков. Уселись, как увидели первых пойманных лещей. Володя поймал двух подлещиков и одну крупную плотву. У меня – ноль. Соседи же наши поймали по одному – три леща, а накануне, говорят, хорошо брал (до 17 штук – в Лесном слышали).

Ну, это всегда так. Вчера брал, а как мы приехали, перестал. Справедливости ради следует заметить, что давление в наш выезд весь день падало и упало аж на 16 мм. По теории рыба вообще не должна клевать при этом.


Подошёл март. Официальная зима кончилась, а на Калининградском заливе настоящего ледостава так и не было. Второй раз на моей памяти, первый – году в 1971-м, кажется. Правда, ледком в этот раз всё же затягивало, и Хорюков однажды даже пробежался по нему чуть ли не к маяку, но это был именно что ледок, толщиной не более пяти сантиметров, с промоинами, только отдельные ухари отваживались далеко ходить по нему, а как подул ветерок посильнее, и того не стало.

На Куршском же заливе лёд всё ещё держался, сантиметров 15, а местами и больше толщиной. Днём температура поднималась выше нуля, но ночью подмораживало, ветров сильных не было, и рыбалка, главным образом, лещёвая продолжалась. Я же к ней так и не сумел приспособиться, хотя пробовал разные варианты и снастей, и насадки, и места ловли. Знать, не очень-то хотелось леща поймать. В самом деле – одни кости, то ли дело – судак, или ещё лучше – корюшка.

За корюшкой нам со Смертиным таки удалось один разок съездить – 3 марта. Профком обсерватории организовал выезд желающих в Клайпеду на автобусе от Калининградского экскурсионного бюро – как бы на экскурсию, на самом деле же за продуктами к 8-му марта.

Записались и мы со Смертиным в расчёте вылезти в Ниде, чтобы порыбачить там корюшку и вернуться обратно с этим же автобусом. Про клёв корюшки в Ниде ходили фантастические, но многочисленные и из разных источников слухи, что ловят там сотнями буквально рядом с берегом и выносят мешками.

Правда, нас уверяли ещё и в том, что из экскурсионного автобуса в Ниде не выпускают, шоферам и экскурсоводам пограничники строго запрещают выпускать пассажиров. Но мы понадеялись на свои командировочные удостоверения – нам-то пограничники не страшны, имеем право!

Желающих поехать в Клайпеду набралось полный автобус, а на рыбалку в Ниду – только мы со Смертиным. У шлагбаума пограничники – всё тот же сержант! – проверили паспорта в соответствии со списком экскурсовода и высадили Ваню Каратеева, у которого не оказалось последней фотографии в паспорте (после 45-ти лет которую положено вклеивать). Ваня безропотно вылез и пошёл пешком в Зеленоградск.

Экскурсоводом у нас оказалась какая-то жутко крикливая баба, которая всю дорогу веселила нас легендами про Куршскую косу, исполнявшимися в странной вульгарно-мифологической манере с разбитными намёками на современные проблемы секса, быта и политики. Уговаривать её выпустить нас в Ниде, а на обратном пути забрать, нам не пришлось – ничего предосудительного в этом она не нашла к нашей великой радости.

Нида, окрестные дюны и леса утопали в снегу, выпавшем прошлой ночью, а теперь сверкавшем чистейшей белизной на ослепительном мартовском солнце. Всю зиму снега не было, а тут – пожалуйста. Погода как по заказу. Уже и без рыбалки хорошо, красота – снег, сосны, солнце, небо без единого облачка, небольшой минус с утра. Народу на заливе немного, но есть. Правда, не толпой, как бывает при бешеном клёве, а вразброс по всему заливу – и совсем рядом с берегом, и где-то очень далеко.

Мы начали обход рыбаков и быстро выяснили, что корюшка отошла (ну, естественно, – раз мы приехали!), по-настоящему ловить её надо идти на глубину, к трещине, не меньше часа ходьбы от берега, там и налим, и корюшка по-чёрному ловятся. А здесь тоже поклёвывает, но хило – по десятку-полтора у людей с утра поймано, у некоторых, впрочем, и поболее.

В нашем распоряжении на всю рыбалку было только три часа, так что идти на глубину смысла не было, и мы решили удовлетвориться тем, что есть. С полчаса ещё побродили от одних рыбаков к другим, выбирая, где получше клюёт, и, наконец, уселись.

Мы были без ледобуров и пешней, чтобы пограничников не возмущать, в расчёте на обилие незамёрзших старых лунок (плюсы накануне были и ночами) или на то, что попросим у кого-нибудь. Лунок старых, однако, мы вовсе не видели – замёрзли и снегом занесло, и ледобуры не у всех есть, пришлось долбиться какой-то паршивой пешнёй.

Смертин ругался, что послушался меня и не взял ледобур (хотя тогда и не возражал вовсе), и ныл, что вообще уже давно пора сидеть и ловить, а не бродить по заливу, в общем, был в своём репертуаре, но, поймав несколько корюшек, успокоился. Корюшка клевала, как с ней часто бывает, налётами, и не с самого дна, а повыше, сантиметров с двадцати ото дна.

Пока нащупали, где она ходит, ещё с час потеряли, а за оставшееся время я поймал штук тридцать, а Володя около сорока, да ещё налима небольшого выдернул. Улов, конечно, небогатый, но удовольствие всё же получили. Я у лунок без полушубка сидел, разогрелся, пока лунки долбил, и не замерзал потом на солнце весеннем, тем более, что ветра не было абсолютно.

На обратном пути с залива к шоссе мы зашли в магазин и отоварились колбасой и сыром, компенсировав тем самым недолов. Загодя явились в условленное место на шоссе и позагорали на скамеечке с полчаса, пока не появился наш автобус.

На выезде с косы опять проверка документов. Всё тот же сержант долго изучал мой паспорт, вертел его и так, и сяк, а потом спросил:

– Вы куда ездили?

– В Клайпеду, – бодро соврал я на всякий случай.

Сержант помолчал немного, а потом заявил:

– Вы лапшу на уши мне не вешайте. В Ниде рыбачили. В следующий раз накажем Вас и экскурсовода.

Дискутировать с ним я не стал. Вид мой – в рыбацких ватных штанах, драном полушубке, запах корюшки из рюкзака – не оставлял никаких сомнений в том, где я был. Смертин выглядел поприличнее, сидя в кресле, по крайней мере, да и фамилия моя, возможно, примелькалась уже сержанту: ведь совсем недавно он мне внушение делал насчёт проезда на косу в выходные.

А на льду в Ниде калининградские мужики рассказывали, что пограничники проверяли рейсовый клайпедский автобус ещё и на границе с Литвой, перед Нидой и грозились высадить и отправить обратно в Калининград рыбаков, ехавших с билетами до Клайпеды, но собиравшихся выйти в Ниде. Озверели совсем, делать им не хрена.

Всякое желание, в самом деле, пропадёт на косу ездить, хоть и с командировочными удостоверениями. Доказывай потом, что ты в самом деле геофизические изыскания на местности проводил. Проверял толщину льда на предмет возможности установки магнитометра, например. Проще ездить в Зеленоградск на электричке, а оттуда пешком по заливу, куда хочешь.

В следующий раз, в субботу 6 марта мы так и поступили – ходили от Зеленоградска аж под Киевское: Смертин, Серёжа Лебле, Кшевецкий и я. Около двух часов шли от вокзала, 45 минут до берега (к устью канала), остальное по заливу.

По дороге Серёжа, с которым мы чуть ли не с самого Нового года не виделись, рассказывал мне (мы с ним отстали от Смертина и Кшевецкого, мчавшихся с нетерпением молодых жеребцов) про свадьбу Жанны, которую они буквально накануне выдали замуж за матроса, самого обыкновенного рыбака, без какого-либо образования, но привлекательной наружности и без вредных привычек – не пьёт, не курит.

Свадьба была уже по надобности – ожидался ребёночек. Во всём этом скоротечном исходе большую роль сыграла, по-моему, паническая боязнь всего семейства Лебле, что Жанна в старых девах останется. А тут ещё к свадьбе сюрприз: предыдущий ухажёр, тоже матрос, с моря явился и к Жанне домой, а там свадьба! Люде этот предыдущий больше нравился, и она у него на плече рыдала, а Жанна к нему не вышла. Письмо ему заготовила, но оно куда-то затерялось, его долго искали, вот тем временем Люда и рыдала на плече у отвергнутого матроса.

(Рыдала, словно чуя горестную судьбу свою и дочери: с Серёжей они разведутся, а Жанна, родив один за другим троих детей, похоронит молодого мужа, умершего после мучительного ракового заболевания, и всё это в суровые времена «рыночных реформ». – прим. 10 сентября 1998 г.)

Я расспрашивал Серёжу, где он пропадает. Точнее, я знал, что он пропадает, главным образом, в Ленинграде, но что он там делает? Неужели с документами по защите всё ещё не разделался, так уже 4 месяца прошло. Серёжа сказал, что он там работает со своим оппонентом, которому ещё до защиты обещал решить одну задачу своим методом.

Люда же уверяла Сашулю, что «он там бабу завёл» – учёного секретаря или просто секретаря совета, в котором защищался, жену какого-то его ещё университетского знакомого, а с ней не спит, отворачивается. Я Серёжу на этот счёт не расспрашивал, и он мне ничего не говорил, но состояние его общее мне по-прежнему не нравилось – подавленное какое-то, вид замотанный, мешки под глазами. И странно, что меня, похоже, избегает, на рыбалку вот в первый раз выбрался, когда зима уже кончилась.

Люда и мне свои подозрения высказывала, когда я ходил к ней править корректуру нашей зарубежной статьи (для PAGEOPHа).

– Да он просто замотался, не отошёл ещё от диссертации, депрессия, у меня это тоже было, – утешал я её. – Не приставай к нему с ревностью, это его только оттолкнёт. Да и сама успокойся, к психиатру сходи, зациклилась, наверное, на ревности. Ты же его ещё год назад к молодой новой сотруднице их кафедры ревновала. Элениум, реланиум потребляй.

– Да я потребляю. Только дело швах. Семья рушится. Седина в голову, а бес в ребро.

Но вернёмся к рыбалкам. В тот раз мы прекрасно посидели на солнышке в окружении прорвы народу, потягали ершей и мелких окушков, а лещей – двух – поймал только упорный Смертин.

На следующий день, 7 марта мы с Митей прокатились после обеда на мотоцикле в Каширское. Ловили в сорока минутах ходьбы от берега с полчетвёртого до полшестого на лунках, с которых уходил мужик, поймавший там двух лещей. Митя поймал приличную плотву, одолевали ерши и окушки, но вот, наконец, очередная поклёвка вроде ершиной, и я чувствую солидный натяг лесы.

– Митя! – кричу, – иди, смотри, леща тащу.

Митя склонился над моей лункой, я медленно перебирал лесу, гася рывки рыбины. И вот она показалась, только что-то непонятное, пятнистое, да это же налим! Здоровенный, килограмма под два. И лунка у меня здоровая, прорубь целая, налим в ней кольцом крутится, не могу даже голову его над водой поднять, боюсь – поводок порвётся, 0.15 мм, на плотвиную удочку взял, на огрызок червя. И схватить его в воде боюсь – скользкий, жду, когда утихомирится.

И дождался: крючок сломался, малюсенький крючочек, 3-й номер. Сунул я, конечно, тут же руку в воду, да куда там – налима как не бывало. Ладно. Хоть развлечение было. А больше ничего не поймали. Митя стал мёрзнуть, и мы отправились домой.


Казалось, на этом сезон и закончился, март как-никак, а лёд и без того тонкий. Тем не менее он держался (на Куршском заливе, а на Калининградском уже вовсю гуляли волны по чистой воде, так и не было на нём нормального льда в этом году), а в двадцатых числах опять стало подмораживать, и 20-го мы с Серёжей ездили на мотоцикле в Каширское (температура воздуха минус 4 – плюс 2 – минус 1 градус, давление 749—747 мм, ясно, ветер южный, слабый до умеренного).

Я поймал на мотыля одного квазилеща, то есть крупного подлещика, почти леща, но настоящим лещом он стал бы лишь на следующий год. А Серёжа – ничего. Но он и ловил как-то вяло, апатично, скорее просто загорал на солнышке.

И последний мой выезд на лёд состоялся 26 марта. Поехал в Зеленоградск, один, электричкой 14:08 в расчёте на вечернюю зорю. Ловил с 17:00 до 20:10, поймал одного подлещика, пять плотвин, несколько окушков и ершей.

Возвращался впотьмах, в одиночку, вся толпа прошла передо мной раньше минут за 20. Лёд был уже совсем плох, верхний слой местами ещё был покрыт коркой, местами превратился уже в кашу, ноги часто проваливались сквозь неё до нижнего, старого льда, но сквозных промоин ещё не было. Удивило меня то, что мне попадались рыбаки (и не один, и даже пацаны!), идущие навстречу, то есть с берега на лёд, на ночную, значит, рыбалку. Вот это энтузиасты!

Знать, лещ хорошо берёт ночью, иначе бы не шли. А те, кто днём ловили, – я обошёл несколько групп рыбаков, выбирая себе место, – натаскали, в основном, мелкой и средней плотвы, да по одному-два леща. Но вот Смертин, как оказалось, тоже ловил в этот день и недалеко от меня, и поймал семь (!) лещей. Двух утром, одного днём и четырёх – одного за одним – в начале шестого вечера, буквально минут за пятнадцать вытащил, и ушёл, боясь рыбнадзора, а то бы ещё мог поймать.

В общем у него закрытие сезона удалось на славу, да и до того он всё же нескольких лещей вытащил, и Лёнька Захаров один раз ездил и трёх поймал, а я вот так и не сумел ни одного отловить.

458. Ночные дежурства на ЭВМ в Ульяновке

Этой зимой зубы меня замучили – страшное дело. Три штуки выдрал, в двух, кроме того, (и после того) пульпит с воспалением надкостницы, на стенку лез от боли, волком выл. Парадантоз потом мой обострился, дёсны воспалились, есть совсем не мог, и в результате за какой-нибудь месяц похудел на пять килограммов, возвратившись в весовую категорию времён своей юности – 72 кг.

Миша всю зиму проболел и в ясли почти не ходил, походит дня три-четыре и готов – опять заболел. Сашуля извелась его лечить, сама колола пенициллин (воспаление лёгких было), а я держал извивавшегося внука, который не то что уколов – банок боялся, как огня, и вопил: – Ой, мамочка моя, хочу к маме! – а колоть приходилось по четыре раза в сутки, и ночью вставать надо было, в общем, досталось и внуку, и Сашуле.

А на работе большинство проблем упиралось по-прежнему в ЭВМ. Обе наши большие машины, и 35-я, и 46-я, работали, мягко говоря, неважнецки, часто и надолго выходя из строя. Шандура всё валил на плохое кондиционирование и был в общем-то прав: в такой тесноте обеспечить удовлетворительное охлаждение трудно, а тут ещё и кондиционеры барахлят.

Главный наш хозяйственник – Левинзон, молодой ещё мужик, сосватанный Иванову Шевчуком, выдвинул идею – хорошо бы пристроить нашу вычислительную технику на какой-нибудь завод, который бы обеспечил её энергообслуживание и кондиционирование, а использовали бы ЭВМ совместно – много ли заводам машинного времени нужно? И народу не надо будет в Ладушкин мотаться, а то в автобусе уже повернуться невозможно.

– В своё время такую идею у нас Гострем пытался осуществить на «Кварце». Хотел двадцатку у них поставить, да не вышло, – отвечал я Левинзону. – Впрочем, в нынешних условиях эта идея хороша, да вот где только такой завод найти?

– Я попробую, – пообещал Левинзон. – Есть кое-какие связи.

Нашёл. Точнее, не думаю, чтобы он искал. Скорее всего, он имел в виду конкретный завод, когда высказал свою идею, но не знал наверняка, как к этому там отнесутся, да и моё мнение ему было неизвестно. Сам же он имел тот личный интерес, что в случае реализации его идеи с него спадала большая обуза ответственности за хозяйственное обеспечение работы нашей вычислительной техники, за то же энергоснабжение, кондиционирование и пожаротушение.

Короче, 4 февраля мы с Ивановым и Левинзоном уже вели первые переговоры с главным инженером КСРЗ – Калининградского судоремонтного завода – Крючковым, приятелем Левинзона, а через пару месяцев был заключён Договор между КСРЗ и КМИО ИЗМИРАН («Об установке и совместном использовании вычислительной техники КМИО ИЗМИРАН на территории КСРЗ»), согласно которому КСРЗ обязался предоставить помещения под машинный зал и вспомогательные помещения общей площадью в 350 квадратных метров, что по крайней мере в полтора раза превышало площадь, занимаемую Шандурой в обсерватории, а КМИО обязалась предоставлять бесплатно машинное время на ЭВМ ЕС-1035 в объёме, требуемом для удовлетворения производственных нужд КСРЗ, с правом преимущественного использования, тогда как вторая ЭВМ – ЕС-1046, также устанавливаемая на КСРЗ, сохранялась за КМИО.

Условиями договора обе стороны были в полной мере удовлетворены, даже на удивление. В самом деле, ситуация складывалась на редкость взаимовыгодная. Оказалось, что КСРЗ для своих АСУшных задач собирался купить вторую небольшую ЭВМ типа СМ1600 вдобавок к одной имевшейся. Для этих двух машин они запланировали строительство нового помещения (хотя и старое, в котором мы побывали, не мало, разве что не очень удобное – практически без окон, внутри производственного корпуса).

Точнее, они уже начали строительство нового трёхэтажного инженерного корпуса, стали забивать сваи у себя на территории на берегу Прегеля, а там оказалась ненадёжная почва, пришлось заколачивать более длинные сваи, чем предполагалось вначале, а под такой мощный фундамент пришлось перепроектировать здание и добавить к нему ещё один этаж.

На этом этаже и решили разместить новый вычислительный центр. Но тут вышла накладка: ЭВМ, которую они запланировали приобрести, перестали выпускать, вместо неё им предложили машину типа нашей 35-й, стоимолстью под миллион рублей вместо тех полутораста тысяч, которые КСРЗ собирался заплатить за новую ЭВМ.

А КСРЗ как раз на хозрасчёт перешёл, и такая переплата ему вовсе ни к чему – нет таких денег. И получилось, что помещение для ВЦ будет, а ЭВМ новой нет. Тут является Левинзон и предлагает:

– Хотите – мы у вас свои мощные машины поставим и вам дадим на них считать, сколько влезет?

Такое предложение, разумеется, заинтересовало КСРЗ, и переговоры начались. Нам удовлетворить вычислительные потребности КСРЗ ничего не стоило на одной только 35-й машине, их же запланированные площади позволяли преспокойно разместить обе наши ЭВМ и всё Шандурино хозяйство. И ездить в Ладушкин не надо будет, от кирхи КСРЗ сравнительно недалеко находится, минут двадцать добираться.

Конечно, обе стороны побаивались, – не надует ли другая сторона? Но на то и Договор, срок действия которого был оговорен в 10 лет. Со стороны КСРЗ договор был подписан примерно десятком спецов. Закончить строительство корпуса КСРЗ планировал в первой половине следующего, то есть 1989-го года.

Пока же нам предстояло наладить работу наших ЭВМ, прежде всего 46-й, там, где они установлены, в Ульяновке: счёт-то должен идти, задачи ждут, время идёт, скоро с нас отчёты потребуют по многочисленным спецтемам. Да и областной народный контроль до нас добрался – почему это у нас машины простаивают, нормативы вычислительного времени не выдерживаются, круглосуточная работа не организована.

А тут ещё проблемы возникли: желающих считать стало много, саенковская бригада тоже разошлась, большие задачи стали гонять, у дисплеев народ плечом к плечу сидит, машинное время надо распределять, чтобы не мешали друг другу. Организовали ночные смены, в которые пользователи (научные сотрудники то есть) сами и за операторов стали работать.

Разгорелись дискуссии – кому и как ходить в ночь, не все ведь могут. Ваня с Клименкой спорили с таким криком, что вся кирха ходуном ходила. Ваня считал, что надо всех в обязательном порядке по графику гонять в ночные дежурства независимо от желания и наличия собственных задач, чтобы обеспечить, как на настоящем ВЦ, круглосуточный режим работы. Володя соглашался ночевать только со своими задачами, а Суроткин категорически отказывался вообще в ночь ходить.

Чтобы почувствовать на себе прелести ночных дежурств, я сходил разок в ночь сам, вместе с Кореньковым, и убедился, что физически это нагрузка будь здоров, утомляет страшно. Часов до двух ещё осмысленно действуешь, а потом уже глаза слипаются, соображаешь плохо, и, если требуется вносить какие-нибудь коррективы в счёт, делается это тупо и чаще всего вносятся новые ошибки. Но для устойчивой работы машины нужен непрерывный режим, всякие включения-выключения ей вредят, и гонять её ночью нужно, никуда не денешься. Так не вхолостую же…

459. Март – апрель 1988 г. Заявление Горбачёва по Афганистану. Резня в Сумгаите. «Семь Симеонов». Дивногорск

8 февраля обнародовано заявление Горбачёва по Афганистану. Обещал начать вывод войск с 15 мая и закончить за десять месяцев.

Наконец-то!

Разумеется, никаких сожалений и покаяний – ошиблись, мол. Не говоря уже о том, чтобы признать интервенцию и оккупацию преступлением или хотя бы вмешательством во внутренние дела чужой страны – ничего такого в заявлении не звучало. Ну, да Бог с ним.

Девятый год ведь гибнут и калечатся там молодые ребята, тысячами. И за что? Исполняют интернациональный долг. Ограниченным контингентом. Это же надо такое словоблудие ещё учинить: преступление назвать долгом! Ни ума, ни стыда, ни совести!

А тут ещё события в Нагорном Карабахе. И опять гласность по-советски: в Армении, Азербайджане страсти кипят, митинги, забастовки, а пресса, радио и ЦТ сообщают и показывают интервью с армянами и азербайджанцами, в которых одни излияния симпатий и признания в любви и дружбе между армянским и азербайджанским народами. Можно подумать, что именно в этих приступах взаимной любви события как раз и состоят.

Но вдруг сообщают (4 марта) – в Сумгаите резня армян, погромы, 31 человек убит. Тоже жертвы интернационализма по-советски.

8 марта – очередной сюрприз, подарок к женскому дню: «Семь Симеонов» самолёт сожгли. Бригада террористов из Иркутска в оригинальнейшем составе: мать-героиня и 10 её детей (семеро из них составляли ВИА «Семь Симеонов») пытались заставить экипаж Ту-154, летевшего из Иркутска в Ленинград, лететь в Лондон, угрожая взорвать самолёт.

Вместо Лондона им пообещали Финляндию (до Лондона, мол, керосина не хватит), а посадили самолёт где-то под Ленинградом, после чего Симеоны укокошили бортпроводницу, чего-то там взорвали, а группа захвата учинила суматоху, в которой мамаша, четверо деток и кто-то из пассажиров погиб, кто-то покалечился, а самолёт сгорел дотла.

Причём Симеонам всего-то и надо было – прорваться в полном составе за границу со своими жалкими ценностями. Они вполне легально до того бывали на гастролях в Японии, и там, видать, им жутко понравилось. Поскольку не членов ВИА на гастроли не берут, а денег мало меняют, они и решили, наверное, преодолеть кордон таким способом.

Ну, а наши за своё «Не пущать!» не только самолёт сжечь готовы, гори он синим пламенем… Англичане, ведь, всё равно бы их выдали или в тюрьму посадили, поскольку Великобритания подписала конвенцию о борьбе с воздушным терроризмом. Говорят, лётчики побоялись в Лондон лететь – английского, мол, не знают, диспетчеров не поймут, да и вообще якобы не захотели нарушать порядок в воздухе, над Хитроу, мол, такое движение интенсивное, а тут мы ещё явимся. Логика, конечно, железная. Уж лучше пусть Симеоны самолёт взрывают, Бог с ним и с пассажирами.


В начале апреля у Ирины образовалось какое-то окно в занятиях, и она устроила себе каникулы на неделю, приезжала домой, читала мои мемуары, Сашуле рассказывала про их с Димой фокусы (как она к девочкам уходила), мне же не жаловалась.

В день её отъезда мы с ней побывали на кладбище (назавтра была пасха, а я улетал в Красноярск), навестили мамину могилку, по дороге беседовали на отвлечённые темы. Ирина расспрашивала про отца Ианнуария, говорила, что от чтения моих мемуаров ей сделалось грустно, кажется, что лучшие годы – детство – прошли, а впереди ничего не видится. Я отвечал ей:

– Не заботьтесь о завтрашнем дне, завтрашний день сам о себе позаботится. Радуйся сегодняшнему дню. Лучшие годы – вот они, сейчас, цени их. А беды твои – это ерунда, не беды, мелочи. Смотри, вон какая погода хорошая, ты молодая, здоровая, ребёнок пристроен, учишься, студентка, – разве этого мало?


В Красноярск я летал вместе с Кореньковым, Клименко и Суроткиным на школу-семинар по математическим моделям ближнего космоса, проводившуюся Красноярским ВЦ СО АН СССР. Школа проходила в Дивногорске, у Красноярской ГЭС, жили в гостинице, расположенной прямо на берегу Енисея с видом на живописные скалистые склоны противоположного берега. Ширина Енисея в этом месте около семисот метров, и высота скал примерно такая же.

Воздух в Дивногорске чудесный, сосновый дух, а красноярцы жалуются – испоганился климат от ГЭС: Енисей теперь не замерзает аж на протяжении 200 километров ниже плотины (а рассчитывали на 20), поскольку из водохранилища (Красноярского моря) вода стекает не из верхних, охлаждаемых воздухом слоёв, а из нижних, тёплых. В результате зимой пар стоит над Енисеем, климат повлажнел, в Красноярске же и без того воздух загазован, теперь совсем дышать нечем. Покорили природу.

Речные суда через плотину в корыте на колёсах перетаскивают. И это ещё не всё, говорят. Там такие каскады задуманы помимо тех, что уже есть, – только держись!

Публика на школе-семинаре была в меньшей части обычная – ионосферно-магнитосферная (Пивоваров, Еркаев, Денисенко, Семёнов, Цыганенко, Пономарёв, Сидоров, Мишин-младший, Михайлов-младший, Рыбин), в большинстве же своём неизвестный нам народ, занимающийся газодинамикой взрывов (разлёт облаков), обтеканием спутников и тому подобными вещами, далёкими от геофизики, но для нас всё же интересными, особенно в свете наших новых спецзадач.

Наш доклад был в самом конце последнего заседания (его делал я, а перед этим Клименко выступал в дискуссии) и произвёл требуемое впечатление, в частности, на Пивоварова (особенно) и на Пономарёва (из Иркутского СибИЗМИРа), который сказал, что такая модель по сложности близка к самой ионосфере, и смысл её создания, по-видимому, в том, чтобы можно было изучать ионосферу в домашних тапочках, не выходя на улицу.

Правда, были и ехидники, которые сочли символичным, что я на доске блок программы «трубка» обозначил как «труба» – дело-труба, значит, мол…

460. Андреева в «Советской России». Попов в «Науке и жизни»

13 марта в «Советской России» была опубликована на целую полосу статья некоей ленинградской преподавательницы химии из какого-то вуза (Технологического, кажется) Нины Андреевой «Не могу поступиться принципами». Я «Советскую Россию» не читаю и про статью эту узнал лишь почти через месяц из перепечатанной в «Калининградской правде» статьи «Правды» (без подписи) от 5 апреля «Принципы перестройки: революционность мышления и действий», в которой публикация «Советской России» была охарактеризована как идейная платформа, манифест антиперестроечных сил.

В «За рубежом» (№23) приведены статьи (или отрывки из статей) из парижских «Монд» и «Революсьон», в которых выступление «Советской России» и ответ «Правды» были прокомментированы следующим образом: «Опубликовав в газете «Советская Россия» целую полосу злобных выпадов против перестройки и гласности, консерваторы обратили ситуацию против себя… не рассчитав силу удара, они перепугали «болото». В их платформе дала о себе знать слишком сильная ностальгия не по брежневским временам, а по победоносному сталинизму, что получило суровое осуждение в статье без подписи, напечатанной в «Правде» («Монд»).

9 апреля «Известия» сообщили, что сразу же после появления письма Андреевой тут и там стали распространять его копии, что некоторые крупные и мелкие газеты перепечатали статью «Советской России» по указанию местного руководства или по собственной инициативе, что на коммунистов оказывалось давление с тем, чтобы они одобряли этот «манифест» на собраниях или передавали его для изучения в кружках сети партполитпросвета. И всё это происходило «как по команде» – писал орган Верховного Совета.

…«Великорусские экстремисты из «Памяти» устраивали уличные демонстрации против тех, кого они с удовольствием назвали бы «еврейскими перестроечниками», если бы не закон о преследовании за расизм. Группа писателей Российской Федерации заявила, что «Родина в опасности», а один из них (Бондарев, по-моему) дошёл до того, что призывал ко второму «Сталинграду» во имя спасения от поднявших голову варваров – антисталинистов и экологистов… («Революсьон»).

И в самом деле, антисталинисты обнаглели. Особенно некий Г. Попов, доктор экономических наук. В прошлом году он выступил в «Науке и жизни» с рецензией на роман Бека «Новое назначение», написанной с точки зрения экономиста. Там он ввёл термин Административная Система, под которым подразумевал «сложный механизм управления, действовавший в стране десятки лет», и показал неизбежность её – Системы – загнивания (собственно, сделал это Бек, а Попов прокомментировал).

И вот во 2-м номере «Науки и жизни» за этот год – новая рецензия Попова под названием «Система и зубры» с подзаголовком в скобках «Размышления экономиста по поводу повести Д. Гранина «Зубр». Она показалась мне наиболее путной из всех прошумевших перестроечных статей. Вот её концовка:

«… Справедливо указать на следующее. Среди руководителей Системы были люди, понимавшие её несовместимость с сутью социализма, её преходящий характер. Опираясь на базисные черты социализма, некоторые из них пытались что-то изменить. Реально началом перемен стал XX съезд партии, одобривший доклад Н.С.Хрущёва о культе личности. Но вопрос об АС был в то время подменён следствием – вопросом о Хозяине (подчёркнуто мной). «Наказав» его, Систем вывела себя из под удара. Попытка радикальной реформы в 1965 году была парализована тем, что в центре внимания оказалась не сама Система, а опять-таки её следствие – низкая эффективность экономики. И ещё, конечно, тем, что в руководстве страны сторонники преобразований не составили большинства.

И механизм торможения, и начало разложения, сам кризис АС оказались логическим итогом того отказа от политики, который был основой жизни и деятельности Зубров. Именно они могли и, более того, были обязаны вовремя понять, что Система отжила, что она становится фактором торможения, что построенному социализму нужен совершенно иной механизм управления. Но Зубры продолжали соблюдать условия соглашения: политики не касаемся, Система вне критики, нельзя оспаривать её право руководить. И даже к зарвавшемуся, проворовавшемуся местному руководителю семидесятых годов Зубры относились по меркам и правилам, выработанным ещё в довоенные годы. Зубры, и это самое страшное, оставались на своих позициях, даже когда явно видели, что Система превратилась в механизм торможения, что она разлагается, что нависла угроза над самой судьбой страны.

Пока АС выполняла взятые на себя обязательства по развитию страны, позиция Зубров в целом была по крайней мере объяснимой. Но чем они, считая себя людьми порядочными, могли оправдаться сейчас?

…Зубр оставил нам не только урок более правильного понимания прошлой эпохи. Он оставил нам урок на будущее – урок недопустимости ухода от политики, недопустимости пассивного ожидания чего-то.

.Впрочем, не нам его судить. Кто из нас и в какой мере действовал верно? Не случайно же не снизу, а сверху пришло к нам понимание неотвратимости перестройки, радикальных изменений в стране, причём не просто в экономике, а в самой жизни общества и человека.


Вернутся ли Зубры? – ставит вопрос писатель. При всё уважении к ним я бы ответил – не должны. Мы хотим на деле реализовать лозунг партии «Больше социализма». И теперь хорошо знаем, что попытки творить на своём участке при отказе от участия в политике, в судьбах страны, в судьбах твоего народа неизбежно ведут к потере именно той возможности нормально жить и работать, ради которой тебе предлагалось смириться с ролью политического винтика. Не говоря уже о главном: принять эту роль – значит оставить страну в руках агонизирующей АС, лишить человеческой жизни в истинном, высоком смысле слова наих детей и внуков, вступающих в XXI век…»


Итак, резюмируем основную мысль:

– АС рухнула бы, если бы Зубры (творческая интеллигенция в СССР, учёные, прежде всего) не продали душу дьяволу, не пошли бы на соглашение с Системой во имя так называемого патриотизма – во славу России, или во имя науки.

Мысль несомненно верная, на мой взгляд, хотя винить Зубров в служении Системе с закрытыми на творящиеся вокруг безобразия глазами, в отказе от политики трудно, ибо что значило заниматься политикой после победы красных в гражданской войне? Приходилось просто выживать.

Но вот уже в наше хрущёвско-брежневское время Сахаров осмелился оказать сопротивление и ничего, остался жив. А если бы его поддержали коллеги? Ведь из Академии его не удалось изгнать, хоть тут не обосрались академики, лишь меньшинство из них присоединилось к публичным осуждениям Сахарова. Но и только, к сожалению.

И второе, что мне понравилось в статье Попова, а может, даже это и первое, – то, что он ставит во главу угла именно Систему, а не Сталина, почти не уделяя Хозяину внимания.

Хотя, увы, и ему – Попову всё ещё хочется «больше социализма».

461. Май 1988 г. Перестройка – это постепенное приближение к здравому смыслу

В Калининграде о существовании нашей обсерватории не очень-то известно публике, она не упоминается даже в справочнике «Учреждения города» – из-за малочисленности, скорее всего, и отсутствия рекламы с нашей стороны. Тем не менее местная пресса изредка вспоминает о нас.

В начале декабря прошлого года явилась ко мне некая Энгельсина Леонидовна Кострюкова из «Маяка» – рыбацкого органа и всё допытывалась, какую мы пользу калининградским рыбакам приносим. Мои рассказы о том, чем мы занимаемся, её не очень удовлетворили по той причине, как она сама призналась, что физику она совсем забыла, если когда и знала, и многих моих слов просто не понимает.

Попросила дать ей что-нибудь популярное про ионосферу почитать. Я ей дал Данилова «Популярную аэрономию» – единственное, что у нас имелось в этом роде, и просил только не зачитать, вернуть. Увы, и книжка, и Энгельсина канули с концами.

Через три с лишним месяца является новая мадам – из «Калининградской правды». В Ладушкине она уже побывала, синтервьюировала Лещенко, а тот её ко мне направил. А я как раз в командировку собирался, в Красноярск, и дама мне эта была очень не ко времени, кучу дел надо было закончить до отъезда. Принял я её поэтому неласково: извините, мол, очень занят, нельзя ли после моего возвращения из командировки?

– Но я Вас не задержу надолго, мне всего лишь несколько вопросов задать.

– Боюсь, что быстро не получится. Вашему брату, простите, сестре, надо всё подробно рассказывать, а то такую ересь напишете – со стыда потом сгоришь.

– Неужели мы все такие глупые?

– Все – не все, а мой предыдущий опыт грустен в этом отношении. И, главное, просишь, чтобы перед опубликованием показывали своё сочинение, – обещают, но не показывают и печатают чёрт знает что. А тут и вообще: перед Новым годом Ваша коллега из «Маяка» была – Энгельсина Леонидовна Кострюкова – знаете такую?

– Знаю.

– Так вот она для самообразования книжку взяла, обещала вернуть – и с приветом… Как к Вам теперь относиться?

– Я выясню этот вопрос и передам ей, чтобы вернула книжкку.

– Пожалуйста, будьте добры.

– Ну, что же, если Вы так заняты, то извините, я пойду.

Тут я почувствовал себя неловко – чего это я на незнакомого человека набросился, она, что ли, книжку утащила? – и сжалился над ней.

– Ладно. Давайте, полчасика потратим на беседу.

Потратили. Даже больше, чем полчасика. Распрощались любезно, дама обещала показать текст, в крайнем случае, если не мне, то Иванову – вдруг меня не будет. Я уехал в Красноярск. Даму я больше не видел.

А недели через две после её визита в «Калининградской правде» (от 21 апреля) появилась заметка «Под солнечным ветром». Как когда-то в «Комсомольской правде» про нас же было «В порывах солнечного ветра», одинаково у них фантазия работает.

Без чуши, конечно, не обошлось. Какие-то у неё там магнитные пояса над экватором повисли, но это ладно. Самое забавное, что рассказ ведётся как бы от имени Лещенко, названного в заметке старшим научным сотрудником, хотя он и не научный сотрудник вообще никакой, ни старший, ни младший. Так вот Лещенко сообщил читателям, что «у нас в обсерватории перестройка началась уже давно, ещё в 1975 году, когда мы сами выбрали себе Вадима Петровича в заведующие». Во, дал!

Это он уже второй раз заявляет, первый – на торжественном собрании перед последними ноябрьскими праздниками, второй – теперь, умалчивая, разумеется, на чьей стороне он был в 1975 году – Вадима Петровича (которого, кстати, мы не выбирали в заведующие, его назначил Лобачевский) или Гострема.

Ай, да Лещенко!

Вот он уже и в первых рядах перестройки.

Я так и не выяснил (забыл), показывала ли кому-нибудь корреспондентка свою заметку перед печатанием. Может, и показывала Иванову или Лещенко. А «Популярная аэрономия» к нам так и не возвратилась.


1 мая ездили дизелем на заставу с Сашулей, Митей, Мишей, Леной Васильевой, Галиной Якимовой и Кореньковым. Мы с Митей искали грибы часа два. Сморчковых шапочек много и крупные до насыпи, а у моря, где прохладнее, мало и мелкие. День был солнечный, но не такой жаркий, как в прошлом году, 21 градус днём, а утром только 10.

Вечером по телевизору передавали интервью ЦТ с Тенгизом Абуладзе (с Красной площади во время демонстрации), и мне понравилось его высказывание: «Перестройка – это постепенное приближение к здравому смыслу».

На следующий день мы с Митей порознь – увы! он с Мариком и другими пацанами, со мной не захотел, – были на футболе («Балтика» – «Прикарпатье», 1:0, Кубок СССР, 1/64 финала). «Балтика» не блистала, хоть и выиграла. Понравился новичок – Кузнецов из Липецкого «Металлурга», шустрый, работящий, азартный и техничный. Не хуже Притулы (ушедшего с Ивановым) вроде бы. А гол забил хорошим дальним ударом Никифоров, вернувшийся из Минска ещё в прошлом году.

В тот же день (2 мая) звонила Ирина. Опять у них с Димой нелады какие-то, и армия над ним как будто бы нависла. Но это всё она как-то невнятно Сашуле сообщила. Михалычу же, как потом выяснилось, она тоже звонила и просила его приехать – Диму, мол, могут отчислить (хвостов много) и в армию забрать.

Михалыч, не раздумывая, поехал (в который раз уже!). Мы даже не знали об этом. Вернулся через несколько дней. Сказал, что, по его мнению, Иринка панику зря подняла. От армии Диму освободили, но угроза такая, правда, действительно была, и Димка на этой почве запил (?!). Хвосты у него есть, но не так уж много, обещает ликвидировать. А вот отношения у них ненормальные, плохие, прямо сказать, оба злые, друг на друга жалуются, кто прав, кто виноват – не разберёшь. Вроде бы накал сейчас ему удалось снизить, подуспокоились.

– Ну их к чёрту, пусть сами разбираются, – утешил я Михалыча его же словами.

Разбираться, однако, вскоре пришлось мне с дочерью.

462. ДОСП процветает, ходит с лозунгами на демонстрации

15 мая я отправился в ИЗМИРАН и далее в Ленинград с кучей дел. Тут и секция, и программный комитет семинара по моделированию (очередного Всесоюзного, в Звенигороде, намеченного на ноябрь), и издательство – пришла уже корректура, надо её забирать и ехать к Б.Е. править вместе с ним. Наконец, рекламную листовку книги надо разослать, чтобы делали заказы, от этого якобы тираж будет зависеть.

На программный комитет съехались в ИЗМИРАН все бывшие кураторы, ныне просто активисты подсекции моделирования ионосферы во главе с Поляковым: Часовитин, Колесник, Гинзбург, Михайлов, Хазанов, Коен, Кияновский, Мингалёвы, Власков, Латышев, Хачикян. ИЗМИРАН представляли Фаткуллин, Дёминов, Соболева, Павлов и я. Не было, вопреки обыкновению, Данилова и Юдович.

Фаткуллина я видел впервые после его болезни – двух инсультов, перенесённых почти год уже назад. Вид у него стал, мягко говоря, неважнецкий – лицо перекосило малость, шрам заметный на шее после операции, а уж говорить и вовсе стал как контуженный Звягинцев (которого Тихонов играет) в фильме «Они сражались за Родину». Ничего, кроме жалости я при всей былой антипатии к нему не испытывал.

Так получилось, что я сидел на скамеечке у ионосферного отдела с Мингалёвым, Хазановым и Гинзбургом и рассказывал им про защиту Авакяна, а неподалёку оказались Фаткуллин с Колесником. Гинзбург, который дружит со всеми, стал их энергично подзывать, и мы с Марсом оказались в одной компании впервые, Бог знает, уж за сколько лет: кажется, с защиты Кости Латышева в 1976 году, когда Марс был у него оппонентом.

Я закончил свой рассказ про «того самого тупого космонавта» под всеобщий смех, и Марс пригласил всех выпить чаю у него в кабинете, а потом предложил свозить желающих за водкой в Пахру на своей «Волге» – отметить присуждение ВАКом докторской степени Гинзбургу.

Гинзбург с Колесником откликнулись на это предложение, остальные разошлись по делам, но через пару часов встретились вновь, и Марс повёз всех на своей «Волге» опять же в Пахру, на речку распивать раздобытое пиво и одну бутылку водки, с рук купленную Гинзбургом. Сам он, разумеется, не пил. Но, по-моему, был вполне доволен этой своей новой ролью – развозчика-опекуна, слушателя пьяных речей.

На следующий день утром мы с Гинзбургом бегали по стадиону и видели там Марса, делавшего упражнения, лёжа на скамеечке.

Программный комитет заседал полдня и отработал быстро и чётко, поскольку мы с Павловым уже заранее просмотрели все тезисы, рассортировали их, подготовили предложения, согласовали их предварительно с Поляковым, благодаря чему удалось избежать обычного базара.

Интересные новости рассказали Мингалёвы с Власковым. Распопов пал (!) наконец-таки, доконали его досповцы, подал заявление об освобождении его с должности директора по состоянию здоровья и укатил в отпуск, оставив вместо себя Горохова.

Тот рьяно взялся продолжать его линию, прежде всего в части переезда всего института в Мурманск, полагая, что раз эту линию поддерживают наверху, то есть в Президиуме АН, то лучше ему стараться угодить Президиуму, чем апатитской публике, ибо пройти в директоры на выборах снизу ему, Горохову, никак не светит, а вот угодить Президиуму – значит, получить шанс попасть в директоры сверху. За этот шанс Горохов и уцепился, развил бурную активность, чем только подлил масла в незатухающий огонь пэгэёвских страстей.

– Ну, а как ДОСП? – спросил я Мингалёва.

– Процветаем, – с гордостью ответил Витя. – За год численность ДОСПа возросла вдвое: было восемь, стало шестнадцать членов. Нашему примеру уже геологи последовали, свой ДОСП организовали, правда, он у них как-то по другому называется, и членства такого нет, как у нас, но суть та же – приобщать народ к демократии.

Секретарь горкома апатитского, который ещё недавно грозился и ДОСП, и весь ПГИ разогнать, своего поста уже лишился, а досповцы вышли на областную арену – выступали по мурманскому телевидению в какой-то молодёжной программе: Ляцкий, Козелов и трое молодых. Слава Ляцкий в этом году впервые в жизни вместе со всем своим семейством вышел на первомайскую демонстрацию.

Досповцы несли лозунги, которые в первоначальной редакции звучали так: «Сторонники перестройки – объединяйтесь!» и «Вечная память жертвам сталинизма!», но партком настоял на уточнениях, и лозунги приняли следующий вид: «Сторонники перестройки – объединяйтесь в борьбе за демократию!» и «Вечная память жертвам сталинских репрессий!»

По Апатитам в очередях прошли слухи: «В КФА антисоветчики завелись, на демонстрацию вышли с антисоветскими лозунгами! Это что же будет-то?»


Из Москвы я отправился в Ленинград к Б.Е. править корректуру нашей книги, которую я забрал в редакции. Рекламная же листовка всё ещё не была готова, находилась в типографии, и странно мне было слышать от Эльвиры Никитичны сетования, что тиражная комиссия определила предварительно очень маленький тираж – 650 экземпляров, по числу заказов на сегодняшний день. Но ведь рекламы-то не было! И не торопятся её дать! А было лишь сообщение в квартальном темплане «Науки», которые никто не читает, и в магазинах-то их подолгу не держат на полках, сам не мог найти…

В Ленинград я приехал как раз тогда, когда по городу шла мощная волна, незадолго до того прошедшая по Калининграду, – после введения талонов на сахар народ скупал соль, мыло, крупы, подсолнечное масло, не внимая обращениям властей, уверявших, что всего хватает: про сахар, мол, тоже были такие заверения. Людмила Михайловна рассказывала, как в ленинградских очередях объясняют это дело: революция же надвигается!

Пообсуждали местные новости: пожар в БАНе, после которого, Б.Е. рассказывал, какое-то время там работал прекрасный «Ксерокс», и Б.Е. успел наделать себе копий статей – не было бы счастья, да несчастье помогло; сгорел Фрунзенский универмаг, ущерб оценен в три миллиона рублей, трое наказаны: «в частичное возмещение ущерба» с них удержали по месячному окладу; прорвало трубы и горячей водой затопило подвалы с нотными рукописями Публичной библиотеки – самая последняя местная новость, а самая последняя Всесоюзная – пожар в в Японии на туристском теплоходе «Приамурье» с жертвами («Заплатить три тысячи, чтобы сгореть там, – ужас!» – комментировала Людмила Михайловна.

463. Мужьями в наше время не бросаются

Через Сестрорецк мы созвонились с Ириной и договорились съездить вместе в воскресенье к Бургвицам. Ирина сообщила, что Люба здесь, в Ленинграде, приехала к Андрюшке, которого забирают в армию, и который поэтому забросил учёбу, бренчит на гитаре и не хочет сессию сдавать – вернусь, мол, из армии, пойду снова на второй курс, всё равно забуду всё, что учил.

Так Любка приехала, чтобы заставить его заниматься и сдавать сессию, взяла отпуск для этого специально. А с 1 июня Жора приедет – помогать Андрюшке готовиться к экзаменам.

Я позвонил Розе Мартыновне – Жориной маме, у которой жил Андрюшка, а сейчас и Любка. Её там не оказалось, ушла в гости, разговаривал с Андрюшкой. Тот заверил, что у него с учёбой всё в порядке, только по английскому хвост – «тыщи» не сданы, и дал мне номер телефона приятелей Любки, у которых она сейчас находится. Любка ужасно мне обрадовалась:

– Ой, Санька, как ты кстати тут, я уж думала написать тебе, что ли! Слушай, Андрюшку в армию забирают… – и дальше то, что я изложил уже выше. – Жорка с ума сойдёт, если он сессию не сдаст, – заключила сестра свой рассказ.

– Ну, и зря, – ответил я ей. – Подумаешь, ничего страшного. Может, Андрюшка даже и прав – в том, чтобы вернуться на второй курс. Благодари лучше Бога, что его в Афганистан не пошлют, а остальное – ерунда, мелочи!

– Правда, что. Это уж точно.

Я предложил Любке поехать вместе со мной и Иринкой в Сестрорецк в воскресенье, Андрюшка-то пусть занимается. Любка с радостью согласилась. Мы разговаривали с ней около семи часов вечера, потом мы с Б.Е. продолжили работу, потом, как обычно, программа «Время», после неё оба Брюнелли остались у телевизора, я вернулся к корректуре, а где-то около одиннадцати вечера меня позвали к телефону – Любка звонила от Розы Мартыновны.

– Слушай, Санька, у меня здесь маленькая есть, ты далеко отсюда находишься? Может, я к тебе приеду?

– А как ты номер телефона этого узнала, я же тебе не давал?

– А я Аллочке Ляцкой позвонила, и она мне сказала.

– Ну, молодец, догадливая. Только я от тебя далеко, час езды, это район Ржевки-Пороховые, тут дядя Серёжа Мороз недалеко живёт, никак не могу к нему выбраться. Да и поздно уже. Так что ты маленькую с собой в Сестрорецк бери, там раздавим.

Любке всё же не терпелось со мной поговорить, и мы ещё с полчаса разговаривали с ней по телефону. Больше она, конечно, говорила, и всё про Андрюшку, на деда нашего сетовала – абсолютно внуком не интересуется, никогда не позвонит, правильно его мамочка наша покойная в нечуткости обвиняла.

– Да и ты такая же, в него пошла: сама-то им много интересуешься, часто звонишь?

Но Любку трудно переубедить, кто кому звонить должен. В отношении деда она, конечно, права, но и сама хороша тоже.

Местом нашей встречи с Иринкой и Любой я назначил выход с эскалатора метро «Финляндский вокзал» на улицу Боткина, там цветочный базар, цветочки чтобы купить тёте Тамаре. К назначенному сроку я чуть-чуть опоздал, минуты на три. В условленном месте стояли и разговаривали Люба, Иринка и Андрюшка. Меня они заметили лишь, когда я подошёл совсем близко.

Первой сделала движение в мою сторону Ирина, но тут Любка её опередила с радостным ржанием:

– А где же животик? – и похлопала меня по пузу. Я поцеловал её и в тон ей ответил таким же похлопыванием по Иринкиному животу:

– А вот он куда перебрался, – имея в виду, что Иринка никак не восстановит свою былую стройность.

И тут моя дочь отмочила номер. Лицо её, и до того какое-то напряжённое, слегка покрасневшее, вдруг покраснело ещё больше, исказилось злой гримасой, глаза налились слезами, она оттолкнула мою руку и бросилась бежать, сначала к выходу из метро, потом куда-то по цветочному рынку.

Я за ней.

Представляете картину? Рыдающая девица бежит, а за ней мужик – в очках и светлом пиджаке гонится с чёрной сумкой на боку. При полным-полно честного и всякого прочего народу.

Да-а. Незабываемо.

Догнал я её-таки, поймал, взял за локоть, держу крепко.

– Ты, что, Ирина, с ума сошла совсем? Очумела? Тебе лечиться надо.

– Никуда я с вами не поеду, езжайте, езжайте сами в Сестрорецк, обсуждайте меня там!

– Да никто тебя в Сестрорецк не тащит! Не хочешь, не езди.

Тут до меня дошло, что появление в назначенном месте нашей встречи кроме меня ещё Любы и Андрюшки явилось для Иринки неожиданностью (я ведь не сообщил ей, что пригласил Любу в Сестрорецк), она рассчитывала, наверное, наедине пообщаться со мной. А тут я ещё и поцеловал сначала Любку, а родную дочь несчастную зачем-то по животу стал хлопать издевательски, не понимая, что ей не до шуток.

– Ты, что, Ирина, шуток совсем не понимаешь? Или разозлилась, что я Любу пригласил? Но она моя родная сестра, мы с ней давно не виделись, я здесь в цейтноте, времени мало, почти нет свободного, и Бургвицев надо навестить, и тебя, и Морозов хорошо бы, так что – что тут предосудительного? И в любом случае – истерики прилюдные закатывать, – куда это годится? Ты же врачом собираешься быть, должна же знать, как со своими нервами бороться. Пей успокоительные – валерьянку, пустырничек почаще. Психотропные, наконец, средства принимай – элениум, там, реланиум.

– Я и так днём всё время засыпаю, ночью потому что не сплю, – продолжала всхлипывать, но уже не так бурно Ирина.

Люба с Андрюшкой тем временем вышли вслед за нами из метро и прогуливались неподалёку по цветочному базару. Я повёл Ирину к ним.

– Видали, что моя дочь вытворяет? Представляю теперь, каково её мужу с ней, если она с любимым папочкой себе такие фокусы позволяет, заставляет за ней как за курицей носиться.

– Вот я Андрюшке и говорю: не вздумай жениться! – сказала Любка. – Женишься – не знаю, что с тобой сделаю.

– А чего ты его с собой сюда притащила? Ему ведь некогда сейчас по Сестрорецкам разъезжать – заниматься надо.

– Да он в Сестрорецк и не поедет. Просто я захотела, чтобы ты ему наставления прочитал.

– Наставления я ему уже читал по телефону. Могу повторить. О том, что будет после армии, когда вернёшься, – сейчас не думай. Сказано, ведь: «Не заботьтесь о завтрашнем дне, завтрашний день сам о себе позаботится». Или как Жванецкий перефразировал: «Товарищи, давайте переживать неприятности по мере их поступления». Вернёшься, и будет ясно – на третий курс тебе идти или снова на второй. А сейчас надо сдавать сессию хотя бы заради испереживавшихся за тебя родителей. Обещаешь?

Андрюшка кивнул головой.

– И в армии права не качай, терпи, там за справедливость бороться бессмысленно, понял?

Андрюшка опять кивнул головой.

– Ну, вот и все мои наставления. Можешь быть свободным.

Мы расцеловались, и я отпустил его с Богом. Любу я отправил купить цветочки для тёти Тамары, пока мы с Ириной повыясняли – поедет она в Сестрорецк или нет.

– Так, что, Ирина, с чем связана твоя истеричность? Опять у вас с Димой нелады? Почему нужно было Михалыча в Ленинград вызывать? Что же это вы до сих пор так и не научились в своих проблемах самостоятельно разбираться!

Отвечала Иринка сбивчиво, не успокоившись ещё окончательно, но ничего особенно нового я от неё не услышал, разве что будто Дима себе по пьянке вены резал якобы из-за неё, что это при Михалыче было, но Михалыч мне ничего такого не говорил.

Про остальное всё я в общем-то знал. Диме якобы угрожала армия (а, может, и не угрожала, Иринка этого даже не знает наверняка: то ли в самом деле так, то ли он ей просто голову морочит, ему ведь соврать ничего не стоит, он всё время врёт), и потому он запил (это же говорил Михалыч), учёбу опять забросил, но от армии его освободили, сейчас он вроде бы занимается, но хвостов у него много, неизвестно ещё – выйдет ли на сессию… Отец его, Михалыч, его совершенно не знает и не понимает…

– Ирина, так я тоже не пойму, ты из-за чего переживаешь: из-за того, что его в армию не забрали? По твоим словам вы друг другу только страдания причиняете, сколько раз уже о разводе заговаривали, так тогда что ты на него злишься, что он учёбу забросил? Ну, в армию заберут – или забрали бы – тебе же только легче бы стало, не мешал бы тебе самой заниматься. Или отчислят если – ну, вернётся в Калининград, будет Мишу няньчить, у него это хорошо получается, и тебе легче, и нам, особенно маме, легче – чего же тут переживать?

– Ну, а дальше-то что, если его отчислят? Что же это у меня за муж будет такой непристроенный?

– Это его дело, в конце концов. В ансамбле будет играть, например, чем не дело? Там не меньше можно заработать, чем в медицине, скорее больше. Я думаю, что проблема не в том, что потом будет, а в том, как сейчас вашу семью сохранить. У вас хоть какие-то остатки тёплых чувств друг к другу сохранились?

– Сохранились.

– Вот вцепитесь в них, держитесь за них, сохраняйте их, укрепляйте их – это самое главное. Остальное всё ерунда, мелочи.

– Какие же это мелочи, если я, например, в общежитии на кухне ужин готовлю, а он в это время в чьей-то компании на этом же этаже пьянствует, песни распевает? Что люди подумают? Хороша семейка!

– Ты же сама его компаний избегаешь! Считай, что люди подумают: вот семья какая – каждый при своём деле, и друг на друга не обижаются. А вот когда ты к девочкам ночевать убегала, а он туда ломился, тебя заботило, что люди подумают? Похоже, что не очень. А зря. Или вот сейчас – я за тобой тут носился. Не видно было, чтобы тебя волновало, что люди подумают. К мужу претензии предъявлять за тобой не залежится, а сама-то ты безгрешна, что ли? Одна истеричность твоя чего стоит! Да я бы от такой жены давно сбежал, как ещё Дима тебя терпит!

Подошла Любка с цветами и подключилась к разговору:

– Ирина! Мужчине надо свободу давать, они без этого не могут. Подумаешь, у приятелей задержался! Что ему – с тобой только рядом сидеть и на тебя любоваться?

– Это у неё идеал такой: она сидит перед телевизором и вяжет, а рядом муж. И ещё вкусненького чего-нибудь поесть.

– Да ты, Ирина, мещанка настоящая! Так нельзя.

В Сестрорецк Ирина согласилась всё-таки поехать, и разговор продолжался в электричке. Мы с Любкой вдалбливали моей дочери, что мужьями в наше время не бросаются, что у Димы, конечно, прорва недостатков, но и у неё самой их хватает:

– Как, скажи, я ему могу нотации читать, если он в любой момент мне может возразить: воспитывайте лучше свою собственную дочь – и будет прав! Наконец, у вас сын, с которым у него хороший контакт. О сыне-то ты думаешь или нет? Родила, не подумавши, и дальше так же собираешься? На маму надеешься?

В Сестрорецке у Бургвицев за обедом распили Любкину маленькую. Иринку, разумеется, оставили в покое, отвечали тёте Тамаре на её расспросы, сами расспрашивали про их жизнь, про дяди Вовино здоровье – слава Богу, неплохо сейчас, тьфу-тьфу!

На обратном пути в электричке опять наставляли Ирину, нам почти не возражавшую и не оправдывавшуюся. Люба вышла на Ланской, мы с Ириной простились в метро у Финляндского.

464. Мы не пашем, не сеем, не строим

Закончив с Б.Е. читку корректуры, я позвонил в редакцию и узнал, что реклама будет готова только 2 июня. В Москву, следовательно, ехать сейчас отсюда, из Ленинграда, как я планировал, не было теперь смысла. Я поехал в железнодорожные кассы предварительной продажи на канале Грибоедова и, к своему удивлению, взял билет до Калининграда на следующий день, то есть на 26 мая.

Приезжаю домой, открываю дверь в квартиру и вижу такую картину: рыдающая старушка со 2-го этажа из нашего подъезда, взъерошенный Митя и Сашуля о чём-то дебатируют. Выясняется: Митя оттолкнул старушку, вырываясь от неё, и она лицом ударилась о перила. А схватила она его за то, по её словам, что он нарочно в квартиру ей позвонил (или хотел позвонить) и бросился бежать.

Такие шутки – любимое развлечение Вовы Прокопьева, а, поскольку он к Мите ходит, и Мите за него доставалось. Митя же объяснял ситуацию так: он спускался по лестнице и был как раз около квартиры старушки, когда сверху его позвала мама. Он бросился обратно наверх, а в это время старушка выглянула из двери своей квартиры. Когда же он снова спустился вниз, старушка караулила его на площадке, схватила его за руку, Митя вырвался, а старушка ударилась о перила.

Как ни оправдывался Митя, как ни уверяла Сашуля, что шуток со звонками он никогда не устраивает, старушка стояла на своём и была безутешна. Похоже, что и звонка-то никакого не было, просто увидев убегающего от её дверей Митю, она уверилась, что застала его на месте готовившегося преступления.

– А ты что вырываться-то стал? – строго спросил я Митю. – Так ведь и покалечить человека можно!

– Ты же знаешь, я не люблю, когда меня хватают!

– А если бы покалечил?

– Я не подумал об этом, как-то само собой получилось.

– Не подумал! Надо думать.

У старушки никаких следов ушиба видно не было, но причитала она очень горько, грозилась вызвать скорую, чтобы видели, что с ней наш сын сделал. Я не выдержал и высказал ей своё замечание:

– А Вы не хватайте хулиганов за руки, видите, как это опасно!

Сашуля посоветовала мне помолчать лучше и повела старушку домой, обещая сделать ей компресс и наказать хулигана.

Ох, дети, дети! То одна, то другой сюрпризы преподносят.

На следующий день, 28 мая, была суббота. Митя сдал последний экзамен за седьмой класс, я прошёл техосмотр, и после обеда мы с ним ездили на мотоцикле под Головкино, ловили на канале с шести до девяти вечера. Поймали одну плотву, одну густеру, одного окуня и десятка два ершей.

За год Митя вышел в отличники, но в последней четверти ему угрожала четвёрка… по географии! Причём в году уже была одна четвёрка по географии за четверть. По географии!!

– Митя! Позорник! Как ты умудрился? С шести лет по картам целыми днями ползал, всех взрослых за пояс затыкал в географические игры, и вдруг – на тебе!

– Да у меня две четвёрки за контурные карты – за грязь и одна пятёрка. А вызывать – не вызывают.

– Ты, наверное, выпендриваешься перед учительницей, вот она и ставит тебе четвёрки, чтобы не задавался.

– Ничего я не выпендриваюсь.

Мы не стали выяснять Митины отношения с учительницей, тем более что и за последнюю четверть, и за год ему поставили пятёрки.


С 29 мая по 2 июня – Рейган в Москве. Очень любезен, всё ему нравится. Наша гласность, конечно, ещё не доросла до того, чтобы передать по ТВ его встречи с диссидентами и студентами МГУ, но хоть сами эти встречи были – и то достижение.

Резко контрастировали пресс-конференции Рейгана и Горбачёва после окончания встречи. Первый управился за полчаса, говорил чётко, коротко и по существу. Второй два часа разливался соловьём, варьируя на разные лады банальности из арсенала «нового мышления».

Его спросили про интервью Ельцина какому-то из западных информагенств, в котором он якобы обвинил Лигачёва в консерватизме, в том, что тот тормозит перестройку. Горбачёв сознался, что, будучи очень занят визитом Рейгана, он про это интервью ничего не знает, но Ельцину, как члену ЦК, зададут по первое число за такие интервью, а Егора Кузьмича он в обиду не даст.

Чтобы продемонстрировать прочность положения Лигачёва, наверное, ЦТ передало в программе «Время» репортаж о его выступлении в Тольятти, в котором Егор Кузьмич кричал:

«Нам подбрасывают идейки об оппозиции, но этот номер не пройдёт! Мы гордимся своими достижениями, и эта гордость есть наша движущая преобразующая сила!»

И это, когда по экранам страны прошла рязановская «Забытая мелодия для флейты», в которой герои-бюрократы пели:

Мы не пашем, не сеем, не строим,

Мы гордимся общественным строем…


Чтобы было ещё больше чем гордиться, в конце той же программы «Время» сообщили об очередном «достижении» железнодорожников – взрыве в Арзамасе трёх вагонов со 120 тоннами взрывчатки. Яма глубиной 27 метров, 68 погибших – не окончательная цифра, окончательных я не знаю, сообщали ли?

Отец мой, кстати, ещё недавно защищавший Сталина и считавший дураками Хрущёва и особенно Брежнева, под влиянием гласности эволюционировал в своих возрениях до вполне логичных выводов: во всём виноваты Ленин и революция. Разве расстреливать без суда при Сталине начали? Разве церкви при Ленине не сносили?

А теперь – вот, действительно, достижение – к 1000-летию крещения Руси, ныне широко празднуемому, новую церковь в Москве заложили.

У нас в Калининграде православная церковь начала действовать, с настоятелем её – отцом Аркадием (выпускником Ленинградской духовной семинарии, кстати) интервью в «Калининградской правде» опубликовано – тоже достижение.

465. Июнь 1988 г. Корректура и реклама «Физики ионосферы»

Ещё в Ленинграде, сидя рядом с Б.Е. за чтением корректуры, я обратил внимание на то, что Б.Е. в своей части книги находит гораздо меньше опечаток, чем я в своей. Я сказал ему об этом. Б.Е. ответил, что дело в том, что у него текст проще. Тогда я прочёл одну первую попавшуюся страницу, уже проверенную Б.Е., и с ходу обнаружил три незамеченные им ошибки. Б.Е. расстроился. Я утешил его тем, что время у нас ещё есть, и дома я пробегу его часть всю от начала до конца.

Этим я и занимался в Калининграде. Оказалось, что около трети ошибок было не замечено Б.Е., даже таких, например, как дважды подряд напечатанное «конференция электронов» (вместо концентрация электронов). Закончить до очередного отъезда в Москву я всё не успел, занимался этим даже в поезде, и в гостинице ИЗМИРАН.

В Москве был с 6 по 10 июня. Работал в очень плотном режиме. С Павловым и Соболевой закончили, наконец, программные дела и распределение пригласительных билетов. Соболева всё норовила пристроить в программу семинара «блатных» – опоздавших вовремя представить тезисы (вроде Гивишвили или Минуллина) или отвергнутых программным комитетом (вроде Иванова-Холодного с Непомнящей), чем возбуждала нервного Толю Павлова, который жаловался мне, а я проявлял твёрдость и убеждал Соболеву, что мы не вправе что-либо менять после того, как программный комитет уже отзаседал и принял решение.

В «Науке» с Людмилой Евгеньевной мы закончили просмотр корректуры, она нашла несколько ошибок сверх того, что обнаружили мы с Б. Е. Но более всего сил я потратил на рекламу, на розыски тиража, на извлечение нескольких сот (около 600) экземпляров со склада Академкниги и на их рассылку.

Рекламка была сделана красиво, на хорошей бумаге, только вот в аннотации вместо Калининградский университет (где читался курс лекций по физике ионосферы) было напечатано Калининский, и я на всех рассылаемых экземплярах вручную исправлял Калининский на Калининградский, раскладывал по конвертам, надписывал их и рассылал по всем известным и малоизвестным геофизическим конторам и персонам.

На этом, кажется, эпопея с книгой закончилась: мы с Б.Е. сделали всё от нас зависевшее и теперь уже были не в состоянии повлиять ни на полезность, ни на популярность нашего сочинения…


12 июня – 24-я годовщина нашей с Сашулей свадьбы. Год осталось дотянуть до серебряной. Дотянем?

День солнечный, но холодный, с прозрачным – осенним воздухом, ощутимый северный ветер, температура воздуха плюс 12—15 градусов. Тем не менее мы с Сашулей, Митей и Мишей поехали в Зеленоградск загорать. У моря свежесть особенно ощущалась. На основном пляже было почти пусто, народ весь забился в «сковородки» – защищённые от ветра песчаные углубления среди низких дюн, поросших мелким сосняком.

Нашли и мы себе ямку на стыке пляжа и сковородок, где ляжешь – ветра нет, солнышко печёт, загорать чудесно, а сядешь – ветерок освежает вместо купания. Никто и не купался. Мы тоже, разумеется.

Вечером явился единственный гость (никого не приглашали) – Серёжа. Один. Они теперь с Людой порознь к нам приходят. Люда чаще. Серёжа совсем редко. Он теперь больше в Ленинграде пропадает, в командировках как бы. Люда говорила, что его подруга уже сюда приезжала, Серёжа ей Калиниград показывал, чуть ли не на кафедру водил, с Кшевецким знакомил, вроде бы и к нам с ней собирался… Но не рискнул.

Если Люда всем, касающимся её беды, делится с Сашулей, то Серёжа мне – ни слова о своём новом счастьи, и я ему вопросов на эту тему не задаю. Нет желания.

15 июня приехала Ирина – сдала сессию досрочно, одна четвёрка – по политэкономии, остальные пятёрки. Тётя Тамара рассказывала, что, по словам Иринки, на экзамене политэкономша её спросила:

– Вам Ужгин кто приходится?

– Муж.

– Ну и олух он у Вас.

Довёл он, видать, её своими спорами и пререканиями.

Дима на сессию вышел, хвосты подтянул, сдал два экзамена, и два ещё осталось. А Иринка ему своих забот навесила. Потеряла какую-то методичку, ей обходной не подписали из-за этого и направление на практику не выдали. Так она всё это утрясти Диме поручила и укатила домой – устала, мол.

18 июня были всем семейством на заставе, янтаря нет, хоть и дул накануне приличный западный ветер. Вода ледяная.

Смотрим футбол, чемпионат Европы. Впервые транслируют все матчи. Красота. Голы хорошие забивают. Герои этого чемпионата – голландцы. Гуллит, Ван Бастен, братья Куманы.

19 июня ездили с Митей на мотоцикле на заставу в расчёте на то, что янтарь подошёл. Но расчёт не оправдался. Зато подошли с моря какие-то сверхнизкие облака, клочьями стелились, цепляясь не то, что за деревья – за землю! Удивительная картина. А от моря отъехали километров десять – ясно, никаких следов облачности.

С 24 июня я ушёл в отпуск. В этот день мы с Сашулей смотрели «Фанни и Александр». Сашуля недоумевала:

– Зачем этот секс? У меня эти кадры вызывали чувство протеста!

– Ну, ты даёшь! Это с непривычки. Вот ведь сцена порки мальчика у тебя, наверное, протеста не вызвала? Тот факт, что это показано? А это же жестокость, в сущности, ужасное зрелище! Каково наше воспитание: эротика на экране вызывает протест, а насилие – нет.

– Но зачем это нужно в фильме? – продолжала недоумевать Сашуля.

– Затем же, зачем и порка Александра, чтобы ярче противопоставить эти два мира: весёлую жизнелюбивую греховность одного и злобную, хоть и внешне набожную греховность другого. Бергман симпатизирует первому, и, думаю, намерен уверить зрителя, что в первом случае это богоугодная греховность, если так можно выразиться.

27 июня мы с Митей ездили на мотоцикле на 18-й километр Балтийского шоссе к лодочной станции с целью опробовать нашу собственную резиновую лодку («Омегу»), которую я приобрёл-таки, наконец, этой зимой (давно собирался) и даже зарегистрировал, приобретя официальный статус судоводителя маломерного судна и получив соответствующий билет.

К лодочной станции мы поехали потому, что там удобно оставлять мотоцикл, да и место проверенное в части балбер, на заливе. К тому же Мите интересно корабли разглядывать, что по каналу ходят. А сама лодочная станция не должна была в этот день работать – понедельник выходной.

Однако, оказалось, что она функционирует: моложавая жена одноглазого Василия Захарыча принимала лодки у рыбачивших с ночёвкой. Я предложил Мите:

– Давай, возьмём деревянную лодку, всё понадёжней и вместительней для нашего барахла, на своей-то ещё наплаваемся.

Митя согласился.

Погода была чудесная, ветерок слабенький, волны нет, плюс 25 градусов. Переправились через канал, прошли между островами и поставили 15 балбер в заливе недалеко от прохода, на том месте, где мы с Геной Бирюковым в прошлом году удачно рыбачили, а потом причалили к острову и улеглись там загорать.

Через два часа отправились проверять балберы. Увы, нас ждало разочарование. Ни один червяк не был тронут. Вернулись на остров, но надежд я уже не питал и на вечер: похоже, что рыбы здесь вовсе нет, вода подванивает даже в заливе, а в канале аж пенится от любого гребка, не говоря уже – от винтов кораблей: за ними прямо белая дорога кружевная тянется. Опять сброс гадости какой-то учинили. Или просто ветры не позволили обычно отравленной воде стечь в Приморскую бухту.

Мимо наших балбер медленно прополз катер и сделал рядом с ними круг: похоже, рыбнадзор. Пошёл дальше вдоль острова, а потом развернулся и прямо к нам:

– Ваши балберы?

– Наши.

– Пять лишних, снимите.

– Нас же двое!

– 10 штук на лодку положено, независимо от числа рыбаков. А вот с 1 июля – по 10 штук на нос.

– Ладно. Снимем. Рыбы-то всё равно нет. Где она сейчас, не знаете?

– Неделю назад здесь была, у островов, а сейчас у Прибрежного, на той стороне, и лещ, и угорь.

– Спасибо за информацию.

В заливе у нас так никто и не тронул червей. Для очистки совести мы перед завершением рыбалки поставили на часик балберы в канале, у материкового, правого берега, но и там результат был нулевой.

Ладно. Не повезло с рыбой. Зато позагорали и на лодке покатались вдоволь.

466. 19-я партконференция. Мужество Бакланова, покаяние Ельцина и топтание его Лигачёвым

28 июня открылась долгожданная XIX партконференция. Идеалисты связывали с ней какие-то смутные надежды: вот с неё-то, мол, перестройка по-настоящему только и начнётся, она, мол, должна «дать гарантии необратимости перестройки». Волновались по поводу выборов делегатов, с экранов телевизоров Адамович возмущался тем, что настоящих «перестройщиков» на конференцию не пускают.

Делегатов выбирали на пленумах обкомов, где голосовали списком (может, не везде, точно не знаю, но в большинстве областей), который составлялся «активом», и в который чёрт-те кто только не попадал – какие-то совершенно посторонние для данной, например, области лица, в основном московские аппаратчики, военные и т. п. У нас в Калининграде на пленуме обкома делегат от АтлантНИРО предложил голосовать не списком, а за каждого кандидата по отдельности – его не поддержали.

Я удивлялся: чего народ волнуется? Коммунисты – люди дисциплинированные, в любом случае проголосуют за то, что Горбачёв предложит, так какая разница – кого выберут? Консерваторы в этом смысле даже надёжнее – в части единодушного голосования.

В какой-то степени конференция надежды оправдала. В том, во всяком случае, отношении, что следить за её ходом было интересно. По ТВ передавали, если не всё, то с неслишком большими изъятиями почти всё, что там говорилось с трибун, и развлечение получилось не хуже футбола.

Началось, как положено, с доклада Генерального Секретаря. В целом он мало отличался от опубликованных заранее Тезисов и содержал, в сущности, одно единственное новое, но оказавшееся для всех совершенно неожиданным предложение: рекомендовать, как правило, на посты председателей Советов – секретарей соответствующих партийных комитетов (городских, районных, областных и т.д.).

Делегаты, похоже, остолбенели на время от этого предложения. Столько говорили накануне конференции о разделении партийных и государственных органов, о подмене вторых первыми и т. п. – и вот на тебе! Что это такое? Разделение или слияние? Поначалу в выступлениях первых делегатов этот вопрос вообще и не затрагивался.

Упомяну выступления (в хронологическом порядке), которые мне чем-то запомнились.

Колбин – новый казахский первый секретарь – возмущался безответственной интеллигенцией, призывавшей к забастовкам и закрытию экологически вредных предприятий.

Чазов – министр здравоохранения – задал риторический вопрос – на что валюту тратить: на импортные этикетки или на лекарства? Привёл печальные цифры о детской смертности и продолжительности жизни у нас.

Академик Абалкин – директор Института экономики – заявил, что в экономике нет существенных сдвигов потому, что погнались в этой пятилетке за количеством и качеством одновременно. Первым, по-моему, высказался о предложении Горбачёва: времени, мол, мало было его обдумать, но что получается – значит, выборы из одного кандидата? И как это вяжется с разделением функций партийных и государственных органов?

И ещё один намёк слабенький у него был: справимся ли мы с задачами перестройки в рамках исторически сложившейся однопартийной системы?

На это ему на следующий день белорусская делегация в лице своего первого секретаря гневно возразила: – Какие тут могут быть сомнения?!!!

За «пессимизм» Абалкину попало и от других делегатов, в том числе и от Горбачёва, который обвинил его в «экономическом детерминизме».

29 июня – второй день.

Попов В. Ф. – Алтайский первый секретарь – накинулся на «Огонёк», который в №26 в статье «Противостояние» утверждал, что среди делегатов конференции есть взяточники.

«В докладе мандатной комиссии этого нет», – гневался Попов, – «а у Коротича в „Огоньке“ это есть!» Как, мол, так?

Председательствующий поручил мандатной комиссии разобраться с этим делом. Генералы из Союза Писателей – Карпов выразил растерянную озабоченность, а Бондарев – тот и вовсе закатил истерику – наших бьют! Гласность в разнос пошла!

Ивановский станкостроитель Кабаидзе очаровательно ругался, его выступление было самым раскованным, хотя бедняга и трясся весь – довела, видать, его борьба за самостоятельность… «У нас больше всех в мире министров, а работаем погано!»

Михаил Ульянов – артист – заступался за прессу и призывал к выборности и независимости редакторов местных газет, на что Горбачёв ему не совсем впопад отвечал, что нельзя одну монополию заменять другой.

30 июня – третий день.

Мандатная комиссия доложила, что среди делегатов нет привлечённых к уголовной ответственности за взяточничество или за что-либо ещё. Зал радостно зааплодировал. Потребовали Коротича на трибуну – пусть, мол, объяснится.

Тот вышел и доложил, что следствием неопровержимо доказаны факты взяточничества четырёх делегатов, но привлечь их к уголовной ответственности не позволяет существующее правило, по которому с ними, как с номенклатурными единицами, сначала должны разобраться в ЦК, а в ЦК это дело затягивают, и передал папку с соответствующими бумагами Горбачёву. Фамилии же назвать нельзя – по принципу презумпции невиновности. Зал смущённо притих, а Коротич с достоинством вернулся на своё место.

Фёдоров – офтальмолог-предприниматель – хорошо Бондарева лягнул. Тот сказал, что мы взлетели высоко и не знаем, где сесть. А Фёдоров ему возразил, что это он – писатель не знает, а мы знаем, мол, прекрасно.

Мельников из Коми АССР призвал гнать виновников застоя. Горбачёв попросил назвать – кого, например? Тот смело назвал Соломенцева, Громыко (сидевших в Президиуме), Афанасьева, Арбатова…

Призывы воздать по заслугам «застойщикам» звучали ещё у кое-кого (кажется, у Постникова из Ставрополья и Стародубцева из Тульской области (Подольское агрообъединение)), на что Горбачёв разъяснял, что не хочет кулаком стучать и сверху перестройку проводить, так, мол, бюрократов всех не переделаешь, их 18 миллионов. Надо систему менять, чтобы их народ обуздал. Разъяснял своё предложение (рекомендовать секретарей в председатели Советов): – мы же, мол, правящая партия, и должны править.

И последний день – 1 июля.

Мужественный Бакланов ратовал за гласность и единственный осудил Афганистан: – Решение вывести войска – это мудрое и мужественное решение, а вот на то, чтобы ввести туда войска – ни ума, ни мужества не потребовалось.

Ему устроили обструкцию, шумели, не давали говорить. Горбачёву пришлось публику утихомиривать: – Дайте высказаться писателю, участнику войны…

Настрой большинства депутатов (или, во всяком случае большой их части), по-моему чётче всего отразился в гневной реакции на выступление Бакланова.

На закуску дали слово Ельцину. Тот просил о «прижизненной реабилитации» (по поводу его выступления на Пленуме перед 70-летием Октября в прошлом году). Оправдывался за интервью БиБиСи, в котором он признал, что без Лигачёва перестройка пошла бы быстрее, сетовал, что у нас даже «Огоньку» не удалось опубликовать интервью с ним (и ещё кому-то, «Московским новостям», кажется).

Говорили, что его выступление на конференции по существу повторило то, что он говорил и на Пленуме. Никакой крамолы, разумеется, сказано не было, беспокоится просто человек, что медленно перестройка идёт – только и делов.

А уж Лигачёв-то его топтал!

– Ты, Борис, такой-сякой! Я вот в Томске хорошо работал, а ты Свердловск на карточки посадил! Если бы не я, ещё неизвестно, кто бы у нас генсеком был! И т.д., и т. п.

Какой-то свердловчанин слегка за Ельцина заступился, но свердловская делегация тут же от этого заступника отмежевалась.

Горбачёв в мягкой форме, но твёрдо осудил Ельцина за недооценку достигнутых результатов. Для него, похоже, было важно «гласно» закрыть «дело Ельцина».

Шумели по Ельцину долго и заседали чуть ли не до полуночи – принимали резолюции. Их почему-то не сразу опубликовали. А ничего выдающегося в них не оказалось – всё те же общие фразы.

467. Июль 1988 г. Нагорный Карабах. Уступишь одним – эдак и все захотят!

2 июля Сашуля с Митей уехали во Владимир, я остался дома один: Ирина с Мишей перебрались к Ужгиным на Зарайскую сразу, как приехал Дима. Он сдал-таки сессию и более того – справился даже с делами, которые на него Ирина повесила, уехав домой (она, мол, устала): оформление обходного (какую-то методичку потеряла) и получение направления на практику.

На лето я первоначально планировал съездить обязательно в Севастополь, как обычно, недельки на три, позагорать, покупаться и, может, даже попечатать там «мемуары», для чего взять с собой машинку. Но ведь надо тащить и бумагу, и рукописный текст… Машинку, правда, можно взять и напрокат.

Да тут ещё Митя расхотел в Севастополь ехать, надоело, мол, чего там делать, только купаться неинтересно. Сашуля тоже не собиралась ехать нынче в Крым, надо маму навестить, как она там после операции? Ехать одному? Может, и есть смысл – отдохнуть ото всех, так вроде это можно и дома проделать, раз Митя с Сашулей во Владимир собрались (Митя, главным образом, из-за Москвы, в расчёте раздобыть там химреактивов себе для опытов – химией вдруг увлёкся).

И в самом деле – ничего никуда тащить не надо, деньги опять же на дорогу тратить не нужно. Посижу, попечатаю, надоест – на рыбалку или на море смотаюсь.

Так и сделал. И остался вполне доволен.

Сидел, печатал, изредка выбирался из дому, не считая, разумеется, ежедневных утренних зарядок во дворе 25-й школы и пробежек вокруг Нижнего озера, на что уходило примерно минут пятьдесят времени после подъёма. После завтрака садился за машинку и не вставал часа три, а потом уже по ситуации – если погода плохая была (что редко случалось этим летом), до и до вечера печатал. Чаще же переключался на что-нибудь: иногда на хозяйственные дела, иногда на море, ездил в Зеленоградск (6-го, 11, 12, 14-го июля), часа три там попасусь с газетой в облюбованном месте у свай и обратно – к позднему обеду.



Температура воздуха была в эти дни 22—25 градусов, а воды около 18, бодрящая такая водичка.

8-го целый день балкон чистил, двухгодичную грязь выгребал из шкафа.

Один раз на футбол сходил (15-го): «Балтика» – «Химик» (Гродно) 2:3 – хреново «Балтика» играет в этом сезоне, даже дома проигрывает, хотя на выезде умудрилась несколько матчей выиграть.

И на рыбалку только раз выбрался, позорник. На следующий день после того, как Сашуля с Митей уехали, 3-го июля, опробовал, наконец, свою резиновую лодку. Рыбачил в Калининградском заливе между Прибрежным и Ушаково, напротив сосновой рощицы, куда народ загорать-купаться ездит.

Лодкой остался доволен тем более, что погода была отличная, тихо. Ставил балберы километрах в полутора от берега, на глубине метра в полтора, часа на два вечером и поймал одного окуня, почти крупного. На зорьке самой пробовал в камышах ловить удочкой – ерши замучили, одну плотвичку только поймал, да пару окуней. Якорь потерял – отвязался, но нашёл – топтался, пока не наступил, благо не на глубине. В общем рыбачил несерьёзно – загорал да на лодке катался.

Вечерами включал телевизор. В эти дни (начало июля) в Нагорном Карабахе и по всей Армении продолжались забастовки, митинговали, похоже, всем населением, толпа в Степанакерте скандировала: «Ленин, партия, Гор-ба-чёв!», «Пе-ре-строй-ка!», дабы никто не сомневался в её общегосударственной лояльности.

Тем не менее, когда забастовщики блокировали Ереванский аэропорт, власти для их разгона прибегли к помощи войск, что, конечно, подлило масла в огонь. По телевизору показывали побитых солдатиков – как бы невинных жертв безумной толпы, но, думаю, и толпе досталось…

А в телепредаче «Давайте обсудим», которую следовало бы назвать «Давайте осудим», московский корреспондент ЦТ в Степанакерте приставал к забастовщикам с недоуменным вопросом: «Разве можно бастовать, да так долго тем более? Ведь такие убытки – 20 миллионов!» Так и подмывало задать ему встречный вопрос: «А во сколько Вы оцениваете чувство нашего национального достоинства, если 20 миллионов – по-Вашему, много?»

И остальные приглашённые московские участники телепередачи (госаппаратчики и идеологи) так ничего и не смогли путного сказать, только горевали об этих миллионах и возмущались армянами – нельзя же, мол, так. Сумгаит, конечно, тоже нехорошо, но забастовки явно возмущали их больше. А ведь интервьюированные в Степанакерте интеллигенты вразумительно же говорили:

«Мы понимаем, что создалась ситуация конституционного тупика, и в рамках нашей Конституции её разрешить невозможно: обе конфликтующие стороны, Армения и Азербайджан, правомерно ссылаются на разные пункты Конституции, которые в данном случае вошли в противоречие друг с другом. Но мы и не требуем немедленного окончательного решения проблемы Нагорного Карабаха. Объявите только, что проблема не закрыта, что она есть, и народ завтра же выйдет на работу».

13 июля Нагорно-Карабахская Автономная Область объявила о самовыходе их Азербайджанской ССР – не вытерпели. Естественно, этот номер не прошёл.

19 (или 18-го?) июля состоялось долгожданное заседание Президиума Верховного Совета СССР по вопросу о Нагорном Карабахе, но о его результатах – какое же принято решение и принято ли оно вообще – в этот день сообщили, а пообещали дать подробный отчёт по ЦТ на следующий день. Говорят, заседание длилось восемь часов, примерно двухчасовой репортаж показали на следующий день по ЦТ.

Бедные армяне взывали к Горбачёву и к остальным членам ПВС с надрывом в голосе и чуть ли не со слезами на глазах. Очень толково выступил Погосян – первый секретарь обкома НКАО, очень страстно, умоляюще – ректор Ереванского университета, но все их мольбы были напрасны. Глухая стена непонимания, нежелания понять непреодолимой преградой стояла перед ними.

Горбачёв вёл себя невежливо, недемократично, раздражённо перебивал выступающих, не будучи, заметим, Председателем Президиума ВС. Ему втемяшилась в голову идея – всё это происки коррумпированной части армянского общества, которая пытается отвлечь внимание народа от собственных безобразий.

С напыщенной торжественностью он провозгласил решение, которое сам же объявил мудрейшим, взвешенным и историческим: оставить всё, как есть, ничего не менять, просто улучшить, – к великой радости азербайджанцев и к столь же великому разочарованию армян.

Проблема осталась нерешённой, как бы ни набивал цену своему «мудрому» решению Горбачёв. Уступишь одним – эдак и все захотят! – рассудил наш мудрец.

468. Выехали с Митей в поездку по Прибалтике

5 июля вечером сидел дома один, пил водку перед телевизором под малосольные огурчики и под выступление поэтессы Ларисы Васильевой, произведшей на меня приятное впечатление. Вдруг появились Ирина с Димой – то ли Польшу пришли посмотреть по телевизору, то ли просто так, не помню уж.

Встреча с Васильевой к этому времени закончилась, я выключил телевизор и предложил Градского послушать «Звезду полей» (на стихи Рубцова). Под Градского мы с Димой выпили по паре рюмок водки с вермутом, а Ирина – вермута с водой. Обменялись впечатлениями, а потом, довольно-таки неожиданно для меня, Дима перевёл разговор на их с Ириной отношения.

– Мы тут с Ириной опять чуть не поругались, во всяком случае, поспорили из-за того, что я считаю Ирину помешанной на комфорте. Комфорт для неё всё! Я ей сказал: или я тебя сломаю, или нам вместе не жить!

– Ну, ты даёшь! Ломать-то зачем? А без ломки никак нельзя? Со сломанной-то как жить?

– Я неудачно выразился, Александр Андреевич. Я просто хотел сказать, что не разделяю её гипертрофированного стремления к комфорту. Ведь это же не главное в жизни!

– Безусловно. Особенно для мужчины. А для женщины стремление к комфорту вполне естественно. Пусть она заботится о комфорте, а ты о высоких материях, но зачем же противопоставлять одно другому, а тем более ломать кого-то? Вы – разные, и оставайтесь разными, и уважайте друг в друге эти своеобразия, а не старайтесь каждый переделать другого на свой манер.

Долго мы рассуждали на эту тему, засиделись глубоко за полночь. Ирина ёрзала – пора домой идти, там беспокоятся на Зарайской, Мишу надо на горшок высаживать, а Дима, напротив, увлёкся беседой и не хотел её прерывать.

Дочерью своей я был недоволен: как жаловаться на мужа в его отсутствие – так всегда пожалуйста, времени не жалко, а тут заторопилась. Ведь о важных же вещах разговор идёт!

Ну, а на Зарайской им всыпали: Миша описался, потом засыпать без родителей не хотел и никому спать не давал.


Из телевизионных впечатлений. 16 июля по телевизору КВН – Новосибирский и Днепропетровский университеты. Смелеют студенты (или телевизионщики) – такие вот сценки стали пропускать:

«Руководящий партийный деятель обращается к молодёжи:

– Ну, молодёжь, о чём мечтаешь?

Молодёжь: – Партия, дай порулить!»

Или – лозунг: «Гуманитарии всех стран – возвращайтесь!»

Или сценка: «Милиционер митинговать запрещает, а ему возражают:

– Нету, мол, такого закона!

На что милиционер убеждённо отвечает:

– Отсутствие закона не освобождает от обязанности его соблюдения и ответственности за нарушение!»


18 июля вернулись из поездки во Владимир Сашуля с Митей. Я перепутал расписание и, пока бегал за цветами, Сашуля с Митей, не встреченные на вокзале, торчали с вещами без ключа на лестничной площадке перед закрытой дверью нашей квартиры, и уже собрались идти к деду, как, наконец, я появился – с цветочками и совершенно обалдевший от неожиданно преждевременной встречи.

Митя остался недоволен поездкой. Оказалось, он почти всё время болел, температурил, в Москве практически не были, химреактивов никаких не достали – а это ведь была главная цель поездки для него, даже выпрямитель для электролиза и то не купили, мама не согласилась.

Теперь он надеялся, что я выполню своё обещание и съезжу с ним в поездку по Прибалтике: Рига, Таллин, Ленинград. В Вильнюсе и Каунасе мы с ним уже бывали, не говоря уже про Ленинград, а в Риге и Таллине нет (Митя не был). Об этой поездке речь заходила ещё перед весенними каникулами, потом перед летними сразу после окончания занятий в школе, в июне, но всё откладывалась из-за моей занятости.

К тому же мы с ним хотели подгадать поездку так, чтобы попасть на игры «Зенита» в Ленинграде. А не поехать ли прямо сейчас? 25-го июля «Зенит» играет со «Спартаком», а 1-го августа – с киевским «Динамо», лидерами чемпионата. В качестве подарка ко дню рождения? Поехали?

О чём речь! Митю уговаривать было не надо, и 19-го мы с ним отправились на вокзал за билетами, ещё не зная точно куда: то ли сразу в Ленинград, то ли сначала в Ригу или Таллин, куда будут билеты.

По дороге на вокзал заехали в ателье «Зима», и я отдал там, наконец, полушубок свой драный рыбацкий, купленный ещё в Ладушкине лет пятнадцать тому назад, на облицовку новой тканью плащевой, давно уже купленной для этого Сашулей.

А из ателье шли к вокзалу через Матросский парк, где мы с тестем, бывалоче, азартно таскали карасиков, и я увидел в садке у одного мужика фантастически гигантского карася, весом более полутора килограммов, похожего на крупного леща, только более толстого. На хлеб взял, на обычную удочку поплавочную. В садке был и ещё один крупный карась – на полкило примерно, а также подлещик и плотва.

А на углу Ленинского проспекта и улицы Багратиона разложили свой товар грибники: подосиновики, белые, маслята, – короче, колосовики. Мне даже уезжать расхотелось: за грибами надо, а не в Ленинград. В Ленинград, кстати, билетов не оказалось ни на поезд, ни на самолёт в ближайшие дни, и мы взяли билеты до Риги на следующий день, с расчётом из Риги двинуть в Таллин, а оттуда в Ленинград, как когда-то в своё время мы с Сашулей ездили.

В Ригу мы отправились поездом вечером 20 июля, а днём у меня сломалась машинка: лопнуло одно звено в тяге у буквы «и» – допечатался – и ни одна мастерская не бралась ремонтировать. В попытках починить самому я отломал ещё и пластинку – подставку для бумаги с отпечатанным текстом. Попросил Сашулю договориться в Ладушкине с нашими умельцами: может, подберут мне подходящее звено. А Мите сказал:

– Видишь, даже машинка служить отказалась, выгоняет меня из-за стола. Значит, в самом деле надо ехать, отвлечься.

469. Рига. Таллин. Ленинград. Казанский собор. Демократический Союз

С восьми утра до одиннадцати вечера 21 июля мы с Митей провели в Риге. Истоптали весь старый город, методично обходя квартал за кварталом. Любовались архитектурой, посещали музеи (впечатление произвёл лишь сверкающий «Руссо-Балт» в Музее пожарного дела), с удовольствием посидели в прохладе собора Св. Яна и послушали там орган, пожертвовали трёшку на храм. Заглядывали, конечно, в магазины, но ничего особенного там не нашли, чуть было не попробовали Кока-Колу, и совершенно без ног погрузились вечером в поезд, идущий в Таллин.

И опять – с восьми утра дорогой завтрак в ресторане на вокзале, билеты на Ленинград – только на 16 часов, на ночные поезда билетов нет, а затем тщательный обход Вышгорода (Рига показалась Мите интереснее), визит к дому моего детства №39 (а не 37 ли?) на улице Гоголя, обед в кафе, вагон с самолётными креслами, а около часу ночи мы уже в Сестрорецке у Бургвицев.

На следующий день мы первым делом отправились за обратными билетами в железнодорожные кассы на канале Грибоедова. Разумеется, всё оказалось не просто. Билеты на калининградский поезд нам удалось взять на 1 августа, и даже в очереди стояли недолго, но только до Вильнюса. Это нас, впрочем, ничуть не огорчило: если в Вильнюсе не удастся сохранить место в этом поезде, вылезем, поболтаемся по городу, а после обеда уедем в Калининград на дизеле, на него-то билеты уж всегда есть.

Выйдя из касс, мы уткнулись в Казанский собор. Я предложил Мите зайти внутрь – музей как-никак. У входа, однако, (с тыльной стороны собора) толпилась очередь. Как оказалось, зря толпилась – в очереди давали билеты на экскурсию, а самостоятельным билеты продавали без очереди и вдвое дешевле. Вот только узнать об этом можно было, лишь продравшись к кассам, в обход очереди, которая образовалась исключительно из-за отсутствия информации о возможности самообслуживания. Просто очередь запрудила собой вход, люди тупо натыкались на её конец и безропотно в неё становились. Я же нахально пролез вперёд и обнаружил, что желающие обойтись без экскурсовода могут спокойно взять билет безо всякой очереди и топать себе в музей.

Об этом музее – Религии и Атеизма – у меня ещё со школьных времён нашей поездки всем классом в Ленинград осталось одно впечатление – камера пыток средневековых времён со всякими инструментами типа груши, раздирающей пасть жертвы, или обруча с шипами, сдавливающего голову, и тому подобных изобретений ретивых христиан.

Однако, как выяснилось, сей отдел – Истории западных религий – уже с 1980 года закрыт по техническим причинам, а всё прочее мы с Митей осмотрели марш-броском за тридцать минут, не найдя ничего особенно интересного. Самое интересное оказалось на выходе, точнее, уже за пределами музея, но ещё под сводами колоннады Казанского собора, и это было самое сильное впечатление всей нашей поездки в Прибалтику и Ленинград.

Шёл дождь. И мы не спешили уйти, надеясь, что, может, он скоро прекратится. И толпившийся рядом народ мы поначалу приняли было за таких же вышедших из Музея и пережидающих короткое летнее ненастье. Но быстро сообразили, что дело не в дожде.

Народ толпился двумя-тремя кучками, переходя из одной в другую. Одна из этих кучек сгруппировалась вокруг некоего подобия стенгазеты – листа ватмана на жёстком каркасе с наклееными на него страницами машинописного текста и фотографиями. Стенгазету держали в руках парень и девушка, на вид – студенты. Вокруг сгрудился народ, тут же стояли два милиционера. Большими буквами выделялось название стенгазеты: «ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ОППОЗИЦИЯ», а слева от него буквами поменьше: «Еженедельный орган политической партии «Демократический Союз».

О-го-го! Ни фига себе! Ну-ка, ну-ка, это что ещё за партия такая?!

Тем временем милиционеры потребовали – весьма, впрочем, в мягкой форме – стенгазету убрать. Им возразил парень моего примерно возраста, то есть лет за сорок, с короткой стрижкой и усами, похожий на Розенбаума:

– А в чём, собственно, дело? Разрешено всё, что не запрещено!

Тем не менее газета оказалась на некоторое время повёрнутой лицом к стене. Но не надолго. Вскоре её читали вновь подошедшие, и милиционеры никаких попыток пресечь это чтение не предпринимали.

Газета призывала общественность вступиться за активиста Демократического Союза, рабочего Сашу Богданова, арестованного на 15 суток за демонстрации протеста против тоталитаризма в нашей стране, которые он устраивал на Невском проспекте – развешивал соответствующие лозунги. Было там что-то ещё в этом же духе, но меня больше интересовала информация о самой партии, органом которой эта партия являлась. Я обратился к парню, похожему на Розенбаума6

– Скажите, пожалуйста, а что это за партия такая – Демократический Союз? Откуда она взялась, кого объединяет, какие цели у неё?

Парень охотно и громко, чтобы всем было слышно, отвечал на мои вопросы:

– Это оппозиционная политическая партия. Учредительный съезд её состоялся в мае этого года в Москве. Были представители 27 городов Союза. Правда, заключительное заседание было сорвано властями, а ленинградские делегаты были насильно депортированы в Ленинград: их вывезли на вокзал, посадили в поезд и отправили домой. Но программа и устав партии были выработаны на этом съезде, хотя и не приняты на общем заседании из-за его срыва.

– И каковы же основные программные принципы вашей партии?

– Если очень коротко, это – многопартийная система и многоукладная экономика.

– А вы за какую модель общества выступаете – за социалистическую или нет? – спросил кто-то рядом со мной.

– Мы не хотим вообще никакую модель обществу навязывать, пусть оно само по себе развивается, как ему положено объективными законами. А что такое социализм – так этого даже Генеральный секретарь КПСС теперь не знает.

– А кто входит в вашу партию? Известные люди есть? – спросил я. – В Ленинграде на кого вы опираетесь, главным образом?

– В основном, это люди с высшим образованием. Из совершенно разных организаций.

– А среди организаторов, руководителей партии?

– Бывшие диссиденты, главным образом. Но знаменитостей нет.

– А какие взаимоотношения у вас с теми коммунистами, которые активно борются за перестройку?

– Перестройку мы приветствуем. Но ведь КПСС в целом-то против перестройки. Наше Северо-Западное (Ленинградское) отделение ДС составило обращение к делегатам XIX партконференции КПСС, но оно не было принято официальными представителями ленинградской делегации, только Гранин его взял. Вот оно, кстати, это обращение.

Парень достал несколько листков тонкой бумаги с машинописным текстом и начал громко их зачитывать привычным голосом трибуна:

«Оппозиционная политическая партия ДС, обращаясь к членам КПСС, собравшимся на свою 19-ю конференцию, считает необходимым указать на то, что никакие решения и резолюции правящей партии, какими бы прогрессивными на словах он не были, не принесут стране ожидаемой пользы до тех пор, пока не наступит подлинное народовластие, пока народ не получит свободного выбора между различными программами развития общественных отношений.

Для спасения страны от угрожающей ей катастрофы, реальность которой стала возможной как следствие однопартийной политической системы, недостаточно простой либерализации тоталитарной системы политической диктатуры.

Право на перестройку общественных отношений в стране узурпировано КПСС так же, как и власть. В каком же из своих прошлых преступлений, в какой же из своих непростительных ошибок черпает КПСС столь безграничную уверенность в своём неоспоримом праве на решение судеб наших народов?

Положение в стране таково, что единственным разумным и полезным для страны шагом было бы добровольное отделение КПСС от государства.

Необходимо проведение свободных выборов в условиях стабилизации правового демократического положения в стране, когда все политические и общественные силы на равных условиях с КПСС смогут, выдвинув свои программы, баллотировать своих представителей в органы исполнительной и законодательной власти. Народу должна быть предоставлена возможность свободного выбора своего пути.

Первыми шагами для стабилизации правого демократического положения в стране должны стать:

1. Освобождение всех политзаключённых, т.е. лиц, лишённых свободы за ненасильственные действия, связанные с их политическими, религиозными убеждениями.

2. Отмена статей 70, 72, 190—1, 190—3 и других антиправовых статей УК, отмена смертной казни.

3. Реальная свобода слова, печати, собраний политических, творческих, общественных и религиозных организаций…

…Эти первые шаги могут быть не только декларированы, но и реализованы только всем народом, всеми общественно-политическими силами общества, от КПСС уже не зависит сама суть развивающегося процесса, ваша конференция может только ускорить или затормозить необратимые процессы в развитии демократии.

Освобождение нашего общества от политической диктатуры неизбежно, и теперь уже не судьбу нашей страны вам нужно решать на своей конференции, а судьбу своей партии. Займёт ли она конструктивную позицию, отказавшись от своих имперских притязаний, или будет цепляться за власть, теряя остатки подорванного авторитета.

Партия Демократический Союз поддерживает прогрессивные инициативы КПСС и выражает свою надежду на то, что идеи радикального демократического преобразования одержат вверх в борьбе с консервативными силами сталинизма.

Северо-Западное региональное отделение

партии Демократический Союз»


Когда он кончил, я попросил:

– А мне экземпляр этого обращения дать можете?

– У меня здесь с собой мало экземпляров, но есть…

Тут же со всех сторон потянулись руки, и я еле успел перехватить для себя экземпляр обращения и ещё одной листовки, покороче.

– А кого вы в свои ряды принимаете?

– Всех желающих, согласных с нашей программой и уставом. Кроме коммунистов, конечно. Мы считаем, что в двух партиях сразу состоять невозможно одному человеку.

– А как можно ознакомиться с программой и уставом?

– Звоните по телефонам, которые указаны в обращении и в другой листовке тоже. В частности, мне можете звонить. Мой телефон 292—66—21.

– А как Вас зовут, простите, пожалуйста?

– Терехов. Валерий.

– А по отчеству?

– Васильевич. Но это не обязательно.

– Спасибо.

Я записал телефон и представился сам. Мне показалось неприличным одному терзать Терехова дальше здесь, но про себя я решил, что от него не отстану и дозвонюсь обязательно. Это же как раз для меня партия! Вступать надо – чего тут думать.

Митя всё это время стоял рядом со мной и с несомненным интересом слушал Терехова. Мы оба и не заметили, что уже два часа околачиваемся здесь. Тем временем рядом с Тереховым появилась темпераментная девушка, которая обрушилась на него с упрёками:

– Что это за партия такая хилая, бездеятельная, не может защитить Сашу Богданова, такого прекрасного человека, настоящего борца!

Терехов оправдывался: они не всесильны, но, что могут, делают. Вот, в частности, и эта стенгазета почти вся Богданову посвящена. Однако девушку его оправдания не удовлетворяли, она взывала к окружающим: – Свободу Саше Богданову! – без особого, естественно, отклика.

Тут же какой-то молодой человек собирал подписи под требованием проведения референдума по вопросу о политической системе в СССР. Я, недолго думая, подписался – отчего же не провести референдум.

А чуть ниже, на ступеньках ещё один артист выступал: в настоящей форме узника концлагеря – в полосатой робе, полосатой шапочке, с номерами на груди и на шапочке, сам худой, с бородкой, действительно, на узника похож. И тут милиция рядом, но совершенно спокойно на него взирает. Новые подходящие спрашивают у милиционеров:

– Чего это он?

А те отвечают: – А вы у него сами спросите.

И узник с готовностью поясняет, что он выступает за свободу передвижения по нашей стране и по всему земному шару, за отмену паспортов и прописки, погранзон и закрытых городов, за беспрепятственный выезд за границу и въезд обратно.

– А одежда моя символизирует то, что в нашей стране мы живём как в концлагере, где туда нельзя, сюда нельзя, тут колючая проволока, там часовые…

Да… Чудеса. Прямо Гайд Парк. Дожили наконец-то. Ну, слава Богу.

470. «Уорлдпрессфото 88» и снова у Казанского ищем Терехова

Полные впечатлений, мы вернулись вечером в Сестрорецк. Однако дядя Вова с тётей Тамарой наших восторгов по поводу Демократического Союза не разделили.

– Вы что, с ума сошли? Не связывайтесь с хулиганами всякими, крикунами. Смотри, Саша, не ищи на свою голову приключений.

Спорить я не стал, чтобы не волновать дядю Вову. Но ясно стало, что телефоном нужно пользоваться осторожно, если звонить Терехову, не привлекая внимания моих любимых дядюшки и тётушки.

Дозвониться до Терехова оказалось не просто и удалось только на следующий день (Митя всё переживал и спрашивал шёпотом: ну, как, дозвонился?). Терехов спросил, сколько я пробуду в Ленинграде, я ответил, что до 1-го августа; тогда он попросил позвонить ещё раз на следующей неделе где-нибудь во вторник или среду – до этого он будет занят.

24 июля мы с Митей ездили в Петродворец (по его выбору) на «Метеоре», отстояв длиннющую очередь на Дворцовой набережной напротив Эрмитажа. День был солнечный, но с чувствительным ветерком, взбаламутившим Финский залив и поднявшим на нём совершенно несимпатичные жёлто-бурые волны.

Зато в Петродворце всё сияло. Там можно было сфотографироваться с манекенами в одеянии XVIII века, причём манекены оказались живыми. Художники быстро рисовали портреты. Одна очень ловко делала это углем левой рукой. Я заметил, что правая кисть у неё изуродована…

25 июля мы с Митей на футболе «Зенит» – «Спартак», 0:0. Митя впервые на Кировском стадионе, впервые увидел живой «Зенит». И, пожалуй, разочаровался. Не слишком хорошо видно было, против солнца, далековато. В «Зените» не играли Дмитриев и Саленко, а в «Спартаке» Дасаев, Кузнецов и Пасулько. И по нулям – справедливый итог. В «Зените» лучшим был молодой нападающий Матвеев, я его впервые видел, да Чухлов один раз отлично по воротам шарахнул, вратарь отбил. В целом же «Зенит» не смотрелся. Нет игры.

26 июля – Митин день рождения: 13 лет. Провели его в поисках химреактивов. Весь город исколесили. Сначала на Московском проспекте побывали в специализированном книжном магазине, где купили отличную немецкую книгу по химии для юных любознательных.

Оттуда отправились на Охту, в район Заневского, в магазин «Химреактивы», где выяснилось, что в Ленинграде химреактивы продаются только по безналичному расчёту организациям.

Тогда мы через справочное (09) стали звонить по магазинам «Юный техник» и выяснили, что в Автово есть наборы «Юный химик». Поехали туда и купили этот набор, который оказался не слишком-то богатым на Митин взгляд, но Митя и тому был рад.

На Охте я попытался было взять бутылку спиртного, и меня даже внесли в магазин, едва не придавив в дверях, руку ободрали, но внутри я смалодушничал и продолжить борьбу за зелье не решился: – Ну его к чёрту, время только терять да давиться.

Вечером я дозвонился до Терехова и договорился о встрече с ним у него на квартире в пятницу, 29 июля, после 19-ти. Адрес: 5-я Красноармейская улица, дом…, квартира…, недалеко от метро «Технологический институт».


По утрам в Сестрорецке мы с Митей бегали на берег Финского залива делать зарядку. Туда бежали вдоль речки, а обратно по центральной аллее Дубков. Зарядку же делали с видом на Кронштадт, у дуба, на нижней ветке которого подтягивались – очень удобно.

Бег в одну сторону занимал 18 минут, столько же обратно и столько же примерно на зарядку. На всё мы тратили час перед завтраком. Дважды мы учиняли более капитальные пробеги: в Тарховку, полчаса в одну только сторону бежать, зарядку делали в лесу, а финишировали на пляже «у читалки» и купались в Разливе – со времён свадьбы, кажется, я в нём не купался.

28 июля Митя тяжело поранился на диване: читал лёжа и, ёрзая, пропорол локоть острым концом лопнувшей пружины. Пришлось в больницу ехать, где рану стянули пластырем да и отпустили с Богом. После чего мы ездили в Репино, в Пенаты репинские.

29 июля – назначенный день встречи с Тереховым. А накануне мы вычитали в газете про выставку зарубежной фотографии в Манеже и решили съездить туда. В Манеже, что близ Садовой, однако, никакой выставки не оказалось. Нам объяснили, что это в Манеже на Исаковской площади, где бульвар Профсоюзов. Мы отправились туда и безо всякой очереди попали на выставку «Уорлдпрессфото 88», а с ней же и выставку голландской художественной фотографии.

Увиденное нас потрясло. Чего там только не было! Выставка оказалась юбилейной, и на ней были представлены снимки – лауреаты всех предыдущих выставок за 30, кажется, лет. Многие из них были широко известны и часто публиковались у нас, большинство же всё-таки я видел впервые.

Господи, там на фото и всевозможные знаменитости в неожиданных ракурсах, и всякие всемирные страсти – убийства, пожары, взрывы, стихийные бедствия, катастрофы. Снимки же этого года, собственно «Фото 88» – огромные, метр на полтора примерно размером, цветные, и столь же разнообразные, сгруппированы тематически: природа, здоровье, спорт, политика, и т.д., и т. п.

А голландское художественное фото! Эдакое изящество… Нет слов просто. О-о-чень нам понравилась выставка. Лучше всяких музеев.

После выставки, в седьмом часу вечера я позвонил Терехову, но телефон не ответил.

– Может, он там – у Казанского, – высказал предположение Митя.

– Пойдём, сходим, раз мы всё равно в центре.

У колонн Казанского собора, действительно, опять толпился народ, но не очень много, меньше, чем в прошлый раз. Снова была газета «Демократическая оппозиция», посвящённая на этот раз Нагорному Карабаху. Девушки сумрачно героического вида, державшие газету, держали в руках ещё и стопки фотографий, сделанных в Карабахе и Армении во время недавних бурных событий, и давали эти фотографии посмотреть всем желающим: похороны жертв, разгон демонстрантов в Ереванском аэропорту «Варноц» и т.д., и т. п.

Терехова, однако, здесь не было, а время близилось к семи. Я отправил Митю домой, в Сестрорецк, дабы Бургвицы не волновались (накануне я их предупреждал, что задержусь в городе по делам), а сам решил ехать к Технологическому и звонить оттуда, чтобы потом быстрее добраться до места встречи.

471. У Терехова. «Пакет документов ДС»

Выйдя из метро у Технологического, я дошёл до 5-й Красноармейской, а там уже позвонил из автомата. В этот раз мне ответили: Терехов пригласил заходить. Через пять минут я был у него в двухкомнатной квартире старого, петербургского ещё, дома. Терехов провёл меня в гостиную, усадил в кресло у журнального столика, а на столик положил самиздатовского вида брошюрку размером с автореферат.

– Вот, ознакомьтесь пока. А потом поговорим, если захотите.

На бумажной обложке брошюрки в центре было напечатано большими буквами ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ СОЮЗ, чуть ниже маленькими: Пакет документов. В самом низу: Москва, 9 мая 1988 г. Вверху слева – эмблема ДС, похожая на глаз, а справа цитата: «Ваше мнение мне глубоко враждебно, но за Ваше право его высказать, я готов пожертвовать своей жизнью» – Вольтер.

В брошюре содержались: информация о создании ДС, декларация, программа и уставные принципы ДС, причём программа занимала 30 страниц и содержала разделы: политические реформы, основные принципы правовой системы, социально-экономические реформы, – в свою очередь разбитые на несколько параграфов. Тут же были московские адреса и телефоны членов секретариата ЦКС (Центрального координационного совета) ДС. В общем имелось всё, что меня, собственно, и интересовало.

Я углубился в чтение, а тем временем в комнате появился ещё один, а потом ещё один читатели, судя по всему, такие же новички. Им также было выдано по брошюрке, и они тоже углубились в чтение.

Я прочёл «пакет» минут за пятнадцать. В целом и программа, и устав выглядели вполне приемлимыми для меня. Несколько смущала, правда, излишняя эмоциональность излагаемого, множество обличительных и обвинительных красивостей, осуждений (вполне справедливых) КПСС во всех смертных грехах, – фразёрство, неуместное, на мой взгляд, в документе, который является всё же не листовкой – прокламацией (а именно в таком прокламационном стиле он составлен), а программой, в которой хотелось бы видеть чёткое, строгое, лаконичное изложение основных принципов.

Тем не менее сами основные принципы устройства общества, к которому стремится ДС, сформулированы в программе достаточно определённо: демократия, а именно, политический, духовный и экономический плюрализм, свободная конкуренция, при равенстве всех перед законом.

Ну, и отсюда уже конкретизация: многопартийная система, независимые профсоюзы, многоукладная экономика с допущением частной собственности на средства производства и т.д., и т. п. ДС выступает не за модификацию существующего в СССР общественного строя, а за полное его преобразование. В общем, к чему стремится ДС – ясно, цели Союза мне понятны и симпатичны.

Хуже обстояло дело со средствами – с тем, каким образом добиваться такого общественного устройства. Ясно, что надо бороться. И ясно с кем – с правящей партией, то есть с КПСС, действительным виновником печального настоящего положения дел в стране. Но вот как бороться? Особенно в условиях перестройки, когда КПСС сама вроде бы ратует за демократию.

В сущности, вся тактика ДС сформулирована в Программе одной фразой (в окружении множества других, не конкретизирующих тактику, общих фраз): «ДС видит свою задачу в организации масс и просветительстве, в избирательных компаниях по выборам в местные и общегосударственные органы власти».

Но что такое организация масс? Митинги, демонстрации – это понятно, но самое ли это эффективное средство борьбы? И как конкретно вести просветительство и участвовать в избирательных компаниях? Сборища у Казанского собора – это, конечно, неплохо для начала. Но дальше что?

Вот с такими ощущениями от прочитанного (в целом понравилось, но не всё) я поднялся и пошёл на кухню, где хозяин беседовал о чём-то с ещё одним посетителем, но явно не новичком, а, скорее, приятелем (как оказалось потом – бывшим офицером ВМФ с атомной подводной лодки, капитаном 3-го ранга).

– Я прочёл пакет, – доложил я Терехову. – Подождать остальных или поговорим сразу?

– Зачем же ждать? Они подойдут и включатся, если захотят. Садитесь. Курите?

– Бросил, к сожалению.

– Почему – к сожалению?

– Потому что завидую Вам, вспоминая, с каким удовольствием закуривал в такой ситуации. Но это – шутка. Спасибо. Курить не буду.

– Ну, как хотите. Слушаю Вас.

– Начну сначала. Напомню (я представлялся при нашей первой встрече у Казанского собора), что я из Калининграда, не подмосковного, а бывшего Кёнигсберга, физик, профессор, доктор физико-математических наук, заведующий лабораторией математического моделирования ионосферных процессов Калининградской обсерватории ИЗМИРАН. А сам ИЗМИРАН – это академический институт под Москвой, занимается исследованиями ионосферы – ближнего космоса. Фамилия моя Намгаладзе, Александр Андреевич. Мне 45 лет. Демократические убеждения разделяю уже лет 25, в КПСС не состоял. Когда я совершенно случайно наткнулся на вас у Казанского собора и увидел на стенгазете слова: орган политической партии Демократический Союз, то первой же мыслью было – а не то ли это самое, что как раз для меня?

И вот я здесь, разговариваю с Вами. Когда я шёл сюда, я сформулировал основные вопросы, которые хотел выяснить, это: 1) программа; 2) устав; 3) кто идеологи? 4) адреса и телефоны в Москве (я там гораздо чаще бываю, чем в Ленинграде); 5) чем могу быть полезен, в чём нуждается ДС?

Часть вопросов уже снялась после прочтения пакета. Тут ведь и программма, и уставные принципы, и адреса, и телефоны московские есть, я их переписал себе уже.

Теперь о том, чем я могу быть полезен.

Ну, во-первых, должен сказать, что я уже не в том возрасте, чтобы на улице пикетировать, демонстрировать, лозунги носить и т. п. У меня спина болит от долгого стояния. Это всё для молодёжи.

Я бы хотел принять участие в идейно-теоретической работе, в обсуждениях поучаствовать. Может быть, собственные сочинения предложить – есть у меня один мемуарный труд, в котором можно проследить развитие некоторых демократических идей у научно-технической интеллигенции в шестидесятые и последующие годы; может быть, именно в ДС он найдёт заинтересованных читателей. Там интересные взгляды о роли интеллигенции высказываются, вопросы религии много места занимают…

В распространении пропагандистских материалов я мог бы участвовать, в их сочинении и редактировании. В частности, программа ДС явно требует редакторской доработки, в ней очень много огрехов, неточностей, неряшливости. Наконец, привлечение новых людей с использованием моего положения, научного авторитета и титулов, а также возможностей разъезжать по всей стране – вполне мне по силам, думаю.

– Скажите, а что в Программе Вам не понравилось? – спросил меня Терехов.

– Многословность, надрывность, истеричность даже какая-то. Ненужные красивости. Рассчитано больше не на то, чтобы привлекать новых людей, убеждать сомневающихся, а на то, чтобы бодрить, заводить несомневающихся, вести их на драку.

– Да, пожалуй, – согласился Терехов. – Диссидентство наше прошлое здесь так и прёт. Тут ещё работать и работать надо. Но ведь мы только начали.

– Есть и неточности, некорректности, портящие впечатление. Вот, например, фраза: «Чем больше режим убивал, истязал и преследовал за убеждения, тем больше лгал о скором приближении такого состояния общества, в котором не будет ни насилия, ни убийств». Но ведь эта фраза не верна по существу: больше всех лгал о скором приближении светлого будущего Никита Хрущёв – он своему ещё поколению обещал, что оно будет жить при коммунизме. Однако при нём количество убийств и насилий резко пошло на убыль – после сталинских-то времён. Так что зависимость совсем другая оказывается на каком-то временном участке…

– Вот ведь – сразу математик чувствуется, – восхитился бывший подводник.

– Замечание справедливое, – согласился Терехов. – Такая критика нужна, и если Вы проведёте такой анализ всей программы, то это было бы весьма полезно.

– Попробую, – согласился я. – Теперь о членстве в ДС. Конечно, вряд ли мне следует прямо сейчас вступать. Возможные репрессии со стороны властей меня не пугают – честно говорю. Но мы только второй раз встречаемся. Мне надо приглядеться, вам нужно присмотреться…

– Разумеется, – согласился Терехов. – Потом, у нас ведь есть негласное членство. Оно предусмотрено для людей, положением которых для ДС не следовало бы рисковать. Ваше положение достаточно высокое, и его не хотелось бы терять…

– Ну, сейчас мы этот вопрос, давайте, не будем решать. Удовлетворимся пока знакомством, тем, что связь установлена. Мне очень бы хотелось забрать с собой «пакет» – для Калининграда и вообще для моего окружения. Можно? Готов заплатить.

– Пожалуйста, берите бесплатно, хотя это и дефицит в какой-то мере.

– Спасибо большое. Я постараюсь в Москве также связаться с активом ДС, желательно с его идеологами. С кем бы Вы рекомендовали связаться в первую очередь?

Терехов взял мой экземпляр «пакета» и обвёл авторучкой четыре фамилии из списка членов ЦКС.

– Вот, пожалуй, эти люди.

– Им можно говорить, что Вы рекомендовали к ним обратиться?

– Да, конечно.

И на этом мы распрощались, договорившись, что к следующему моему появлению в Ленинграде я приготовлю замечания по программе и привезу почитать что-нибудь из моих сочинений.

Между прочим, пока я читал «пакет» в гостиной, приходил участковый предупредить Терехова, что в свете нового указа о митингах и демонстрациях их митинг по Нагорному Карабаху, назначенный на 1 августа, запрещён.

472. Август 1988 г. Митя изучает «пакет». На выставках плаката («Совесть») и памяти Высоцкого

Митя встретил меня дома в Сестрорецке заговорщицким шёпотом:

– Ну, как? Ну, что? Был у Терехова?

– Был, был. Завтра расскажу.

Наутро мы опять потащились в Ленинград культурно развлекаться, и всю дорогу в электричке Митя изучал «пакет». Похоже было, что в нём ему всё понравилось.

В этот день мы посетили выставки – плаката («Совесть») в Этнографическом Музее, примыкающем к Русскому Музею, и художественных произведений, посвящённых Высоцкому, в ДК «Прогресс» у Финляндского вокзала. Интересно, конечно, и то, и другое, но с «Уорлдпрессфото-88» не сравнить.

Из плакатов запомнились: «Гласность» – руки в боксёрских перчатках, печатающие на пишущей машинке; Ленин, задающий вопрос «Что делать?» и указывающий на прорву памятников себе…

На выставке памяти Высоцкого была представлена его посмертная маска. Понравилась мне серия шаржированных копий с известных картин, на которых главными действующими лицами изображены Высоцкий и Марина Влади…

А вечером позвонил… Гена Бирюков! Они тут с Майечкой, оказывается, гостят у знакомых и узнали (от Сашули по телефону), что мы с Митей в Сестрорецке, и Гена хочет вместе с нами пойти на футбол. Договорились, что они с Майей приедут завтра с утра в Сестрорецк, погуляем здесь до обеда, а потом Майечку отправим домой, а сами поедем на футбол («Зенит» – «Динамо» (Киев)).

Так и сделали. До обеда гуляли в «Дубках», и я рассказал Майе с Геной, как чуть намедни в партию не вступил. Не в КПСС, разумеется, за кого они меня принимают. Они у себя там в Москве пока ещё ничего про ДС не слышали.

Игра «Зенит» – «Динамо» (Киев) закончилась вничью 1:1. В этот раз мы сидели пониже, тучи закрывали солнце весь первый тайм, и видно было существенно лучше, чем в предыдущее наше посещение Кировского стадиона. Команды возглавляли тренеры, которых я видел когда-то игроками на этом же поле – Лобановский, Завидонов, Бурчалкин, все забуревшие, серьёзные… В «Зените» в этот раз играли и Дмитриев, и Саленко, но первый был явно не в форме, а второй – ничего, молодец пока ещё.

Киевляне же очень сильное впечатление произвели статью своих игроков, такие лбы – Кузнецов, Бессонов, Литовченко, Протасов, Михайличенко, гвардейцы! Литовченко забил свой коронный гол дальним ударом в девятку, но «Зенит» не скис и вскоре отыгрался в суматошной атаке. Киевлян, похоже, ничья устраивала, и они не сильно бились за победу, как и «Зенит», впрочем.

А на следующий день, 1 августа, мы отправились (под ливнем) поездом домой, точнее, пока до Вильнюса в прицепном вагоне Ленинград-Паневежис. Рано утром в Вильнюсе мы перебрались в соседний общий вагон, кресельный, доплатив положенную сумму, и доехали в нём до Калининграда, завершив таким образом поездку по Прибалтике, наспех симпровизированную, но весьма удачную, на наш взгляд.

При всём разнообразии впечатлений Митя больше всего был доволен, как мне показалось, книжкой по химии («Путешествие в мир химии»), которую он тут же принялся запойно читать, и реактивами, а я – встречей с Тереховым. И ещё – кофе растворимым затарились в Сестрорецке на остатки взятых денег.


Дома Сашуля затеяла ремонт без нас, как и собиралась. Побелила потолки на кухне и в прихожей, подновила кое-где обои с Диминой помощью. Мне предстояло красить стены кухни, туалета и лоджии.

Этим я и занялся без особого, к огорчению Сашули, энтузиазма, но признавая, что кухня, в самом деле, неприлично уже выглядит: стены закоптились от газа, на потолке следы от струи пара, бившей из скороварки (зятёк как-то учудил). Но, разумеется, ремонт не препятствовал напрочь выездам на природу. Вот выписки из дневника погоды.

9 августа ездили с Митей на заставу к Балтийску. Перед этим дули приличные западные ветры, и мы рассчитывали на янтарь. Берег весь завален грязью, но в воде её мало, лежит поодаль в ямах. Я нырял по призыву одного мужика, который её там нащупал, но черпать неудобно, и к этому времени мы с Митей замёрзли уже, да и поздно было, на дизель опаздывали. Янтаря мало, похоже, выбрали накануне, когда бросало. Прозевали момент.

10 августа ездили с Митей в Логвино, в дубовых посадках искали белых, но ни одного не нашли, а нашли 18 подберёзовиков и два подосиновика – именно в дубовых посадках, на небольшой совсем площади. А рядом в ёлках (где и рыжики, и подберёзовики растут) – абсолютно ничего. И в других местах тоже.

12 августа ездили с Димой на мотоцикле в Берёзовку, на Прегеле рыбачить. Весёлое катанье получилось. Чуть зятя не угробил. В первую совместную поездку на рыбалку. Как и отца в своё время, десять лет назад. Тогда под лёд провалились, теперь … – но по порядку.

После нашего с Митей возвращения из Ленинграда Дима несколько раз предлагал мне «съездить на рыбалочку», я обещал, но всё как-то не получалось, или настроения не было.

Лето тем временем шло к концу. Дима уже взял билеты на поезд в Ленинград, чтобы приехать в общагу пораньше, занять и благоустроить (якобы) новую комнату до начала занятий. Иринка с Сашулей считали, что это он просто смыться хочет, надоело тут, вот и рвётся от семьи под видом семейных же забот.

Может, оно так и было, да ещё Максим Саенко, тоже оболтус женатый, «отец семейства», решил восстанавливаться в университете, и Дима обещал его пока поселить у себя в общаге, вместе они и собрались ехать в Ленинград. Короче, откладывать обещанную поездку на рыбалку было уже некуда.

Я решил свозить Диму на вечернюю зорю на Старый Прегель рядом с Вороньим озером, где мы когда-то с Митей рыбачили в компании со всей Серёжиной кафедрой и с Женей Кондратьевым (когда Локтионов мне пальто прожёг, спя у костра). Я с тех пор там больше и не был ни разу, а вспомнил то место, и захотелось попробовать поставить там балберы со своей резиновой лодки.

Выезжали после обеда. Мотоцикл что-то не хотел заводиться, пришлось толкнуть. Поехали. От Берёзовки я уже и дорогу забыл к Прегелю, один раз всего ездил-то, ну, и заехали сначала куда-то не туда, пришлось вернуться к одной развилке, там мотоцикл с чего-то заглох, и так же, как и у гаража, не захотел заводиться, опять пришлось толкать.

Наконец, выехали к месту. Поднялись на бугор, с которого видно было и Воронье озеро, и рукав Прегеля, который называют кто каналом, кто старым Прегелем. Намерение у меня было подъехать к самому берегу канала, как и в тот раз, когда ездили целой кавалькадой: две машины и мотоцикл. Но тогда было гораздо суше, и имелась отчётливая колея к берегу.

Теперь же вся низина была заболочена, и я боялся завязнуть. Но рискнули и ринулись напролом. В одном месте забуксовали, пришлось Диме слезать в грязь, толкать, но пробились в конце концов и расположились очень удобно на сухом участке у самой воды – хоть прямо из коляски удочки закидывай.

Первым делом накачали лодку и поставили балберы: по 8 штук вдоль каждого берега на расстоянии метров в 10 одна от другой, на глубине метра в три-четыре. У левого берега очень круто дно идёт, сразу глубоко, до четырёх метров. Поставили балберы, вылезли на берег, удочки размотали.

Я отправил Диму с удочкой на канаву, впадающую в канал, где в прошлый раз хорошо плотва ловилась, а сам закинул тут, около мотоцикла, две спиннинговые донки и попробовал ловить ещё на удочку. С глубины в метр заклевала уклея, и я занялся попытками её вытащить, изредка это удавалось.

Вскоре с канавы прибежал Дима с плотвой в руках и позвал туда – хорошо плотва клюёт. Я пошёл к нему. Действительно, плотва клевала хорошо, но недолго – видать, мы её распугали, вместо плотвы стали одолевать мелкие окушки. Мы вернулись к мотоциклу.

Прошло уже два часа, как мы поставили балберы, вечерело. Мы залезли в лодку и поплыли проверять балберы. Почти все оказались с пустыми крючками – черви объедены начисто, с трёх балбер мы сняли по окуню средних размеров, одного можно было считать даже крупным.

Видели издали, как здоровенный поплавок одной из балбер ходуном ходил – кто-то трепал насадку, а когда подъехали и вытащили балберу – голый крючок, объела какая-то зараза, а не засеклась. Или засеклась да сошла.

Мы пожалели, что зря тратили время на удочки. Надо было следить за балберами и чаще их проверять, может, и наловили бы чего приличного. А так – пора было уже собираться, довольствуясь тем, что есть, с килограммчик наловили, и то ладно.

Солнышко садилось. Надо было ещё лодку подсушить, а в потёмках ехать – мало удовольствия. Собрались мы, то есть упаковали всё барахло в коляску, часов в десять, и в начале одиннадцатого стартовали к дому. То есть, что значит стартовали? – я начал пытаться завести мотоцикл.

А он не заводится. Ни в какую. Похоже, что аккумулятор сел. Хреново. Тут, в болоте, с толчка не заведёшь. Остаётся одно – катить (тащить, волочить, толкать, на руках выносить) вон до того аж бугра. А там с него уж пытаться завести с толчка. И мы с Димой потащили мотоцикл по заболоченной пойме, чертыхаясь, как американцы со своими пулемётами в залитых рисовых полях Вьетнама.

Но вот и бугор. Твёрдая земля. Однако, надо ещё наверх затащить. Толкаем. А тут пастух идёт, пьяный, животину какую-то ищет. Дима не выдержал, завопил:

– Эй, мужик, помоги, пожалуйста!

– Обойдётесь. Сами справитесь.

– Что ж ты, паскуда такая, жалко тебе, что ли? Видишь, мучаемся! – завозникал было Дима, но я остановил его:

– Успокойся, что он тебе – обязан, что ли? Не возникай. Осталось-то всего ничего.

И в самом деле. Мы уже достаточно забрались, чтобы раскатить мотоцикл с разгона. Разворачиваемся, и вниз – трах-тах-тах! – завелись! Поехали!

Тем временем стемнело уж совсем. Надо фару включать и габариты, а это дополнительная нагрузка на аккумулятор. Вместо того, чтобы подзаряжаться от генератора, он дополнительно разряжается на освещение всякий раз, когда обороты двигателя падают – при торможении, например.

Вот и теперь, как только мне пришлось тормознуть перед какой-то колдобиной, внезапно возникшей из темноты, а, выжав сцепление, газу я прибавил недостаточно, – так мотоцикл моментально заглох. Снова слезаем с него и заводим с толчка. Чёрт, лучше уж потихоньку без фары ехать, с одними габаритами, чем так всякий раз глохнуть и заводиться с толчка. Взмылились уже ведь, ещё когда от берега к бугру пробивались.

Да к тому же дорогу-то до Берёзовки я плохо знаю: днём заблудились, а сейчас и вовсе не разберёшь, куда ехать. И выехали в результате в Озерки – это дальше от Калининграда, чем Берёзовка, километра на три. Но неважно. Главное – мы на асфальте, на шоссе Озерки-Калининград.

Едем почти наощупь, с одними габаритами. В Комсомольске народу пьяного по улице шатается, и фонари уличные не горят, то и дело какие-то фигуры качающиеся из темноты возникают. Как только не задавили никого!

За Комсомольском мы удачно пристроились в хвост какому-то «Жигулёнку», который ехал не быстро, распрекрасно освещая дорогу своими мощными фарами. И так бы мы, едучи за ним, и добрались бы спокойно до Калининграда, да не тут-то было.

Неожиданно «Жигулёнок» начал тормозить: из темноты выскакивали какие-то люди и бежали к нему. «Жигулёнок» остановился. Я собрался объехать его слева, но с левой обочины продолжали выскакивать люди – солдаты, как теперь можно было разглядеть, мне пришлось резко тормознуть, и мотоцикл в очередной раз заглох.

Оказалось, у солдатиков учения какие-то, они тут бегают и с дороги сбились, спрашивают про какой-то поворот. Водитель «Жигулей» ответил на их вопросы и укатил, а мы с Димой начали толкать мотоцикл – не заводится, гад.

Солдатики ещё здесь, не убежали, ориентируются. Попросили их помочь, толкнуть. Они навалились гурьбой, сотню метров протолкали наше средство передвижения, но оно и не чихнуло ни разу – заплевались, видать, свечи.

Отпустили мы солдатиков с Богом и остались с Димой одни на пустынном шоссе. Уже за полночь перевалило. Зять курил. Я вывинтил свечи, прочистил их, протёр, ввернул обратно.

– Отдохнём маленько. Пусть двигатель остынет. Он холодным с толчка лучше заводится. Ну, а не заведётся, так докатим – до города километров пятнадцать всего осталось. Не по болоту же – по асфальту.

Зять держался молодцом, бодрился:

– Не пропадём!

– Вишь, как не повезло тебе. Это уж я виноват – не уследил за аккумулятором. Как себя чувствуешь? Устал, небось. Я сам еле дышу.

– Да ничего страшного, подумаешь.

– Ну, тогда давай попробуем ещё разок толкнуть.

– Давайте.

И снова начинаем разгонять мотоцикл. Я врубаю вторую передачу и – трах-тах-тах! Ура! Завёлся!

– Садись, Дима, едем!

473. Возвращение из Берёзовки на мотоцикле. Чуть зятя не угробил и себе спину повредил

Пятнадцать минут езды, и мы уже пересекаем Прегель по Берлинскому мосту, проезжаем по путепроводу над Московским шоссе и сворачиваем на него, спускаясь по правому витку развязки. Вот мы и на главной магистрали Москва-Калининград, переходящей в Московский проспект, до начала которого – поста ГАИ – рукой подать. Огни города чётко определяют, куда держать путь, и я спокойно еду без фары, с одними габаритами, держась примерно посередине – как мне кажется – шоссе, поскольку движущихся машин не видать ни впереди, ни сзади.

И вдруг… совершенно неожиданно прямо передо мной в слабом свете моих габаритных огней возникает… торец полосатого ограждения дороги. Кажется, я успеваю сообразить, что оказался посередине развилки Московского шоссе и ответвления развязки, ведущего с шоссе на путепровод. Выворачиваю руль влево, но – трах!…

Дальше какой-то провал в памяти, но не очень большой. Помню, что мы с Димой оба на ногах, на земле. Мотоцикл стоит, развернувшись задом наперёд, у правой обочины шоссе. Я пытаюсь обойти его кругом, но у меня жутко кружится голова, и земля под ногами ходуном ходит. И откуда-то рядом милиционер оказался. Просит предъявить документы и отдать ключ зажигания. Я безропотно подчиняюсь. Милиционер велит оставаться на месте и исчезает.

Я спрашиваю Диму:

– Ты как? Цел?

– Цел. Вот только головой, кажется, трахнулся.

Дима суёт руку под шлем, трогает затылок, вытаскивает руку – она в крови.

– Рассадил, кажется. А Вы как?

– Да я вроде ничего. Не пойму только – как на земле очутился. Вот рука правая чего-то ободрана. И поясницу ушиб. Это ты, может, меня лягнул, когда летел через меня?

– Не знаю.

– Голова чего-то кружится. А у тебя как?

– Тоже. А что с мотоциклом?

Обходим его вокруг, осматриваем. Влепились в торец ограждения крылом колеса коляски – на двацать сантиметров не успел увернуться. Крыло вмялось и зажало колесо. Чтобы освободить его, попробовали руками отжать крыло – не получилось.

И в этот момент рядом с нами появляется милицейский уазик, из которого вылезают сразу три милиционера.

– А ну, дыхни, – первым делом обращается ко мне один из них, безошибочно признав во мне водителя (по забранному удостоверению, что ли?). – Так. Ну, рассказывайте, как вас угораздило.

– Да вот, аккумулятор сдох, ехал без фары и врубился в ограждение. Забыл, что здесь выезд на развязку.

– Как себя чувствуете? В больницу не надо?

– Нет, спасибо. Всё в порядке.

– До дому сами доберётесь? Вам куда?

– Да мы недалеко здесь живём, на Фрунзе. Вот только помогите нам крыло отжать. Монтировка найдётся в машине?

Монтировка нашлась. Крыло с её помощью легко отжалось. Теперь мотоцикл можно было. по крайней мере, катить, толкая.

– Документы и ключ зажигания на посту ГАИ заберёте, – и уазик укатил.

Двинулись и мы в сторону поста, до которого было не больше полукилометра.

– А откуда первый-то милиционер взялся? – спросил я Диму.

– А Вы не помните разве?

– Нет.

– Он мимо проезжал. Вернее, его кто-то на мопеде подвозил. Ну, и увидел нас. А этим он на посту, наверное, сказал.

В будке поста ГАИ нам без слов вернули моё водительское удостоверение и ключ зажигания. Я попросил разрешения позвонить по телефону.

– Сашуля? Ты спишь уже, конечно? Нет? Нас ждёшь? Мы тут мотоцикл толкаем. Аккумулятор сел. Скоро будем. Мы в городе уже. Позвони на Зарайскую на всякий случай, а то, может, там не спят, беспокоятся.

У поста я предложил Диме попробовать завести мотоцикл с толчка. На одну попытку сил должно было ещё хватить. И как ни странно, попытка удалась. Мотоцикл завёлся, и мы без приключений доехали до дома. В гараж ехать, а потом оттуда пешком тащиться у меня уже, конечно, ни желания, ни сил не было.

Диму я проводил до Зарайской, сдал на руки его маме и Ирине, которые спросонья поначалу ничего понять не могли. По телефону-то я ведь и Сашуле не сказал, что у нас не просто аккумулятор сел, а ещё и трахнулись мы. Сотрясенья мозгов у обоих наверняка случились.

Иринке я велел обработать рану у Димы на затылке, там у него довольно глубокое рассечение оказалось, как у Мити на локте, когда он его в Сестрорецке на диване пропорол. Иринка была злая со сна и никакого сочувствия не высказала.

Да, прокатил я зятька на рыбалку. В первый раз. Что-то у меня традиция дурная на первые совместные выезды на рыбалку с родственниками складываются: то отца чуть не утопил, в полынье искупал, то зятя теперь чуть не угробил, да и сам мог…

А зять – молодец! По-мужски держался. У меня как-то сразу к нему чувства потеплели.

474. Приглашение из ПГИ участвовать в конкурсе на пост директора

Через день, накануне своего отъезда в Ленинград, Дима явился к нам – вроде как бы попрощаться. Видно было, что он чем-то взволнован.

– Александр Андреевич, можно с Вами поговорить наедине? – обратился он ко мне.

– Ради Бога.

Мы с ним прошли в детскую, то есть Митину и Мишину теперь комнату.

– Выкладывай, что у тебя там.

– Я Иринку из дома выгнал.

– Господи, а что случилось у вас опять?

– Она маме моей нахамила. Она злая в последнее время на меня из-за того, что я уезжаю. И тут психанула. Причём по пустяковому поводу – из-за рубашки моей. Мама попросила её погладить, она фыркнула недовольно, мама сделала ей замечание, Ирина тогда вообще как с цепи сорвалась… Тут и я не выдержал, наорал на неё – что она не смеет маму оскорблять, и выгнал её… Теперь не знаю, где она бродит.

– Ну, вы даёте… И когда вам надоест? Слушай, Дима. Выгнал ты её правильно – хамить нельзя. Но если ты умней её – прости и помирись. А ещё лучше будет, если ты задержишься здесь, отложишь на несколько дней отъезд. Она ведь из-за чего психует? Из-за того, что ты смываешься от семьи. И тем более с пробитой головой. У тебя же наверняка сотрясение мозга есть.

– У меня так точно – я наклоняться совершенно не могу, голова чугунеет сразу.

– Вот видишь. Уступи ей. Я вам сколько раз говорил – старайтесь уступать друг другу. Кто умнее, тот и должен уступать первым.

– Но я Максиму Саенко обещал его устроить, мы же вместе едем.

– Максим – не маленький, не пропадёт без тебя. Я тебе советую – отложи поездку хоть на несколько дней и с Иринкой помирись. Нельзя же во злобе друг на друга разъезжаться.

– Хорошо, Александр Андреевич. Спасибо. Я, наверное, так и сделаю.

И, действительно, – так и сделал. Правда, поездку он отложил всего на два дня, но и этого оказалось достаточным, чтобы помириться с Иринкой. К тому же и она чувствовала себя виноватой за очередной срыв, так что в этот раз всё утряслось. Но надолго ли?


Ну, а мне надо было заканчивать ремонт квартиры – красить полы на кухне и в коридоре и всю лоджию, и начинать ремонт мотоцикла, изувеченного в очередной раз. За день мы с Сашулей управились с полами и переехали на время к деду. На удивление быстро отрихтовал я и крыло, поставив на нём эпокситно-марлевую заплату. Небольшие вмятины оказались и на корпусе коляски, погнулся кронштейн подвески колеса коляски – всё это портило, конечно, эстетику, но вкупе со старыми ранами не слишком уж огорчало меня: ездить можно, и ладно.

Ремонтировал мотоцикл я в гараже и, разумеется, заходил в кирху. Там меня ждали интересные новости: письмо из ПГИ на моё имя от 18 июля 1988 г., на официальном бланке, такого содержания:

«Глубокоуважаемый Александр Андреевич!

Согласно решению ООФА от 11 мая 1988 г. в ПГИ КФ АН СССР проводится выдвижение кандидатур для участия в конкурсе по избранию на пост директора института.

Прошу сообщить, согласитесь ли Вы участвовать в конкурсе, если Ваша кандидатура будет выдвинута Учёным Советом ПГИ.

И. о. Учёного Секретаря ПГИ

Е.Е.Михайлова»

Н-да. Я отложил письмо и пошёл вниз к мотоциклу.

А на следующий день я, снова будучи в кирхе, позвонил по телефону Б.Е.

– Борис Евгеньевич! Здравствуйте! Как Вы там поживаете? Всё в порядке? Я Вам вот по какому поводу звоню. Тут мне бумага пришла из ПГИ, такого содержания… – и я зачитал письмо. – Что Вы на это скажете? Я знаю, что Вы, конечно, за Женю (Терещенко – зятя Б.Е.) болеете. Ну, а мне что на это письмо отвечать?

Б.Е., похоже, растерялся. Такого поворота событий он, судя по всему, никак не ожидал. Как и я, впрочем.

– Знаете, Саша, это какое-то странное письмо… Непонятно, кто его посылал. Михайлова – это ведь не Учёный Секретарь, это референт просто какой-то там в Мурманске. Это кто-то мудрит там… Я слышал, что они всем подряд такие письма рассылают.

– Но письмо на бланке. Официальное. Должен же я на него что-то ответить. Из вежливости хотя бы.

– Ну они-то (кто – они? – подумалось мне) сами не очень вежливы: что значит – если Ваша кандидатура будет выдвинута? А если Вы согласитесь, а они не выдвинут? Это же неприлично. Пусть они сначала выдвигают, если хотят, а Вы потом вправе отказаться.

– Ладно, я прощаю им их невежливость. А что Вы мне всё-таки посоветуете ответить? Сам-то я не хочу быть невежливым.

– А Вы ведь можете и вообще пока не отвечать, Вы же в отпуске!

Я рассмеялся.

– Ну, хорошо. В самом деле, подожду, пока отпуск кончится. И всё же – а как Вы к моей кандидатуре относитесь?

– Саша, ведь вы же не экспериментатор, а в ПГИ преобладает эксперимент. Поэтому я считаю Женю более подходящей кандидатурой. Он экспериментатор и вообще сильный радиофизик и математик. Правда, деньги Вы умеете добывать, это важно. Я бы поставил Вас на второе место, впереди Лазутина, во всяком случае.

– Понятно. Ну, что же, спасибо, Борис Евгеньевич. Вашу точку зрения я понял.

На этом мы с ним и распрощались. Я решил не спешить с ответом на письмо. В самом деле – я в отпуске, чего это ради буду голову себе сейчас ломать?


17 августа – очередная напасть: крушение «Авроры». Ночью в районе Бологого на полном ходу сошёл с рельсов скоростной пассажирский экспресс Ленинград-Москва. Причина – всё то же разгильдяйство железнодорожников: почему-то сняли ограничение скорости на участке пути, где полотно было непригодно для скоростного режима.

Господи, когда же это кончится?


18 августа ездили с Митей на мотоцикле в Береговой, в дубовые посадки у Подрывного поля. Ездили в расчёте на белых, но за пару часов нашли их только 4 штуки, да ещё 1 польский, 1 маслёнок, 3 моховичка и множество горькух.

20 августа ездили во Владимирово с Митей и Ириной. Набрали полную корзину с верхом, главным образом, молодых шикарных светлых опят (с дерева – залезть не мог – доставал четырёхметровой рогатиной и достал целую шапку) и крупных лисичек, а также 12 подберёзовиков (не очень симпатичных, светлосерых), 2 красивых подосиновика, 4 дряхлых белых и 1 молодой, 5 моховиков.

22 августа ездили с Митей на Бальгу рыбачить. Подъехали на мотоцикле к самому берегу, чуть не доезжая до рыбацкой базы – в сущности, хутора из одного дома и хозяйственных построек. Место это находится примерно в двух километрах от развалин замка, ближе к Лысой горе, прямо напротив искусственного острова и выхода из залива в море между Балтийском и косой, тянущейся из Польши.

Место очень удобное. Барахло никуда от мотоцикла тащить не надо, прекрасная полянка, отличный вид на залив. Мы вытащили и накачали лодку и отправились на ней ставить балберы, держа курс на остров, до которого от берега было километра три. Время было послеобеденное, часа четыре, пятый. Тихо, безветрено, лодка легко скользила по глади залива.

Через полчаса гребли мотоцикл на берегу уже был неразличим на фоне деревьев, однако глубина всё ещё была небольшая – метра полтора, а я знал, что здлесь глубины почти максимальные в заливе – до пяти метров, надо добраться только до них.

Гребём ещё минут десять, и вот – глубина (Митя замерял её шнуром с якорем) начала быстро увеличиваться: так называемый скат.

– Отсюда и начнём, – объявил я Мите, и мы выставили штук 12 балбер в линию по ходу движения, ориентируясь на остров, на расстоянии метров в десять одна от другой.

Обратно полдороги грёб я, а вторую половину – Митя, который, высадив меня на берег, остался в лодке и отправился на ней в исследовательское плавание вдоль берега, а я завалился на травку читать «Литературку», предусмотрительно прихваченную с собой.

Через полчаса вернулся из плавания Митя и присоединился ко мне со своей книжкой. Намяв бока, валяясь, мы решили перекусить бутербродами с чаем из термоса. Поели, а потом снова взялись за чтиво.

Тем временем поднялся ветерок, пошла рябь по заливу, погода портилась, и я решил плыть к балберам сейчас, не дожидаясь вечерней зори (а было около семи вечера), тем более, что я Сашуле железно обещал, что вернёмся засветло. Хотя аккумулятор и был заряжен, ехать ночью мне как-то и самому не хотелось.

Выйдя в залив на открытое пространство, мы почувствовали, насколько изменилась обстановка: боковой западный ветр и волны существенно затрудняли движение. Мало того, что мы двигались медленнее, приходилось ещё и бороться со сносом лодки в сторону Калининграда. Результатом явилось то, чего и следовало ожидать в такой ситуации: мы потеряли балберы.

От берега мы отошли уже явно дальше, чем днём, когда ставили балберы, а их было не видать, как мы ни таращились во все стороны. Ясно было, что нас всё-таки снесло. Как мы ни старались держать курс на остров, мы двигались по дуге, а не по прямой, как днём. Следовательно, балберы были где-то западнее. Но где? Насколько нас снесло?

Надо ведь теперь угадать, на каком расстоянии от берега следует двигаться на запад, чтобы выйти на балберы.

– Глубину надо проверять. Мы же ставили балберы, начиная от ската. Вдоль ската и надо идти, – определил я стратегию действий.

Ох, и нагрёбся я в тот раз! Несколько раз нас сбивали с толку какие-то бродячие поплавки от сетей, которые издали мы принимали за балберы. Начинали двигаться к ним, меняя курс, а потом, разглядев, что это не то, разочарованно возвращались к прежнему движению на запад, против ветра и волн.

Я уж начал смиряться с мыслью о потере балбер – не я первый, не я последний, кто их в заливе теряет. Но всё же мы вышли-таки на них. С первой же балберы мы сняли леща, но какой-то странноватой, удлинённой формы – похоже на гибрид леща и плотвы. Сняли ещё двух крупных окуней. И всё. У остальных балбер крючки были голые, кроме одной, где червяк (выползок) оказался нетронутым.

Рыбаки тоже! Не валяться с книжечкой надо было, а болтаться в лодке у балбер и проверять их… Ну, да что теперь, надо сматываться, а то в потёмках придётся ехать.

С Бальги мы выехали в сумерках, а на подъезде к городу уже совсем стемнело. И на самом въезде, у кольца автобуса «пятёрки» нас ожидал очередной сюрприз: что-то завыло в мотоцикле спереди каким-то совершенно неслыханным воем, отчётливо связанным со скоростью движения – прибавляешь газ – воет сильнее.

Может, прокол переднего колеса, и резина трёт о вилку? Я остановился под фонарём, слез и осмотрел резину переднего колеса – всё нормально. Сел, поехали – воет! Гляжу на спидометр – стрелка чего-то скачет, ненормально себя ведёт. Тут я догадался – что с вращающимся тросиком спидометра, где-то он трётся и воет. Слава тебе, Господи! Это-то не так страшно.

Митя заметил:

– Всё у тебя что-то не так с мотоциклом.

Я оправдывался:

– Ну, что ты хочешь? Старый он, одиннадцать лет, как-никак, топленый, битый. Да и хозяин не мастер, надо признать.

475. Август-сентябрь 1988 г. Телефонный разговор с Власковым про директорство

Избавиться до конца отпуска от мысли о возможном директорстве в ПГИ было, разумеется, трудно, и я решил позвонить в Мурманск Власкову, что и сделал 23 августа.

– Володя, тут мне от вашего и. о. Учёного Секретаря бумага пришла интересная – приглашение участвовать в конкурсе на должность директора. С чьей это подачи, и что ты на это скажешь?

– Это наш учёный совет выясняет, кто со стороны в принципе согласился бы в этом деле участвовать. Кто тебя выдвинул – я не знаю, но они опрашивают многих. Что касается меня, то я, разумеется, – за и очень был бы рад, если бы ты согласился.

– Тогда слушай. Я соглашусь, если Учёный Совет меня выдвинет, и если я буду твёрдо знать, что меня поддерживает определённая группа лиц, которых я уважаю. В первую очередь, это ты, Ляцкий, Мальцев, Мингалёвы. Если эти люди согласятся меня поддержать – передай это им, то я включусь в борьбу.

– Ну, отлично! Ты меня обнадёжил. Конечно, я передам им. Думаю, что у тебя найдётся достаточно сторонников в ПГИ.

– Можешь передать в Учёный Совет мою реакцию на их письмо со ссылкой на телефонный разговор. А письменно я пока отвечать не буду – у меня отпуск по 4 сентября включительно.

Через неделю Власков позвонил мне и сказал, что Ляцкий, Мальцев, Мингалёв меня поддержат, и что желательно, чтобы я, не мешкая, прислал в ПГИ письменное согласие участвовать в конкурсе, так как выборы, может статься, будут назначены скоро.

Ну, что?

Будем делать вторую попытку попасть в ПГИ? Через 20, точнее, 19 лет после первой? В эмэнэсы меня туда не взяли, так, может, в директоры возьмут?

А как же «большая модель»? Вся наша бригада?

Да не пропадут они без меня! Кореньков и Клименко уже к докторским приближаются, им пора смелее самим на арену вылезать, а то привыкли за моей спиной отсиживаться. Пусть покрутятся. Модель же я с ними в любом варианте до конца доведу, до монографии, во всяком случае, как обещал.

А мне уж тут слишком хорошо, слишком гладко, спокойно – эдак и до застоя недалеко.

И потом – кто сказал, что я выиграю выборы?

А попытка – не пытка. Главное – не победа, а участие. Интересно же в таком деле поучаствовать. И я отправил (1 сентября) в ПГИ письмо с согласием «участвовать в конкурсе на должность директора ПГИ в случае, если моя кандидатура будет выдвинута Учёным Советом ПГИ».


25 августа мы с Митей ездили на дизеле в Богатово. Войдя по центральной дороге в лес, мы почти сразу же (минут десять всего шли по лесу) увидели (Митя увидел) с правой стороны в лесу недалеко от дороги несколько опят на вывороченном с корнями дереве, лежавшем торцом к дороге. Подошли к этому дереву и обалдели – весь ствол опятами усыпан. Крупноватыми, правда, не молоденькими, но и не старыми ещё.

– Так. Мы сейчас ими затаримся, а дальше что? Будем целый день с ними по лесу шататься? А что делать? Не оставлять же их тут!

Нарезали мы две трети корзины, полностью не очистив дерево, и двинулись дальше в расчёте на что-нибудь поинтереснее.

– Вот хохма будет, – сказал я Мите, – если мы больше ничего не найдём.

Так оно и случилось. Протаскавшись по лесу целый день, мы нашли лишь с десяток подберёзовиков, три подосиновика, пару польских. А на обратном пути у того же дерева и в его окрестностях добрали опят, но, в основном, переростков – первая волна опят кончилась.

28 августа ездили с Серёжей на лодочную станцию – глухо.

29 августа проводили Ирину в Ленинград, после чего поехали в Зеленоградск (Сашуля, Митя, Миша и я). Купались, вода градусов 18. Закрыли купальный сезон. Весь август было сухо, температура воздуха держалась в среднем около 23 градусов.

Миша – оголтелый купальщик. После последнего в сезоне купания он простудился и заболел, до воспаления лёгких дело дошло. И всю осень проболел. В садик почти не ходил. Сашуля извелась вся из-за него, замучилась его лечить.


31 августа – по ЦТ Герасимов (завотделом информации МИД?) сознался, что наши самолёты с нашей территории отбивали у душманов Кундуз. А до того Лещинский – корреспондент ЦТ в Афганистане – своим привычным уже, запыхавшимся, негодующим голосом клеймил бандитов на развалинах Кундуза, уничтоженного якобы этими бандитами. А не нашими ли самолётами?

Вот и уверяй потом, что Пакистан не выполняет женевских соглашений, а мы, то есть Советский Союз, выполняем. Не поверят.


2 сентября ездил на Подрывное, в дубовые посадки: три белых (полтора червивых), один маслёнок, один польский, горькухи, чёрные грузди, сыроежки, лисички.

4 сентября ездили с Митей во Владимирово: 14 подберёзовиков, 3 подосиновика, 2 белых, 1 польский, лисички, чёрные грузди, сыроежки.

И на этом закончился отпуск.

476. В логове ДС – у Царькова с Новодворской

В воскресенье, 11 сентября, мы с Саенко отправились «Янтарём» в Москву, повезли планы своих лабораторий на внеочередную секцию Учёного Совета, назначенную на 13-е число вместо положенного третьего понедельника, – в Президиуме АН что-то загорелось планы собрать пораньше обычного.

А у меня ещё была задача – выйти на московский центр ДС, и прямо с Белорусского вокзала (где мы с Саенко заняли очередь в кассу за обратными билетами) я принялся звонить из автомата по адресам членов секретариата ЦКС, указанным в «пакете» документов ДС, подаренном мне Тереховым.

По телефону Дебрянской мне ответили, что её сейчас дома нет, звоните вечером; по телефону Денисова сообщили, что его тоже нет – отсиживает 15 суток с 5-го числа, и вежливо посоветовали позвонить Царькову, но вечером, после 19-ти; телефон Лашивер не ответил; Митюнов взял трубку сам и тоже очень вежливо порекомендовал звонить вечером Царькову, который может связаться с Лерой – Валерией Ильиничной Новодворской, главным идеологом, как я понял, ДС.

Сам же Митюнов дать мне телефон Новодворской не решился – у него нет таких полномочий. Она очень занятый человек, живёт с пожилыми родителями, неудобно их беспокоить. Я решил дождаться вечера, не уезжая из Москвы в ИЗМИРАН: вдруг договорюсь с Царьковым о встрече на сегодня, так чтобы не мотаться зря туда-сюда.

Прошлялся по магазинам, совершенно без толку причём – Москва совсем одичала и сблизилась, наконец, с провинцией в части пустынности прилавков, и вечером дозвонился-таки до Царькова, ответственного за оргсектор в ЦКС ДС. Я представился – физик, профессор, из Калининграда, интересуюсь деятельностью ДС, встречался в Ленинграде с Тереховым, который рекомендовал связаться в Москве с Новодворской или близкими к ней людьми.

– Приезжайте завтра ко мне, после 19-ти. Валерия Ильинична, возможно, будет как раз, – и Царьков объяснил мне, как к нему проехать: метро Молодёжная, а там пешком минут десять ходьбы.

На следующий день в назначенное время я был в указанном месте: у дверей квартиры №11 дома №7 – стандартной блочной башни по Ельцинской улице. Позвонил. Дверь открыл симпатичный молодой человек с бородкой.

– Здравствуйте, мне нужен Игорь Царьков.

– Здравстуйте. Это – я. Проходите, пожалуйста.

– Я – Намгаладзе, из Калининграда. Мы с Вами вчера по телефону общались.

– Я так и понял.

Царьков проводил меня в гостиную стандартной двухкомнатной квартиры, усадил на диван, предложил чаю, от которого я не отказался, и – посмотреть – литературу: небезызвестный мне уже «пакет», а кроме того – Бюллетени ДС №1 и спаренный №№2—3, какой-то толстый самодельный журнал, забыл название, макет газеты («Демократическое слово», кажется), готовящейся к выпуску, и фирменную книжку на русском языке «из-за бугра», в глянцевой обложке, – «Номенклатура».

Пока я всё это рассматривал, в квартире появлялись ещё какие-то лица, исключительно молодёжь, если не считать крупную и не очень симпатичную женщину в сильных очках, в которой я безошибочно угадал Новодворскую.

Обсудив где-то на кухне или в соседней комнате свои оргвопросы, компания (человек шесть, включая Новодворскую и Царькова, причём в течение вечера кто-то уходил, но приходили другие) перебралась в гостиную, где я был представлен Царьковым как гость из Калининграда – профессор такой-то.

Новодворская уселась рядом со мной на диване, остальные расположились вокруг журнального столика, принесли ещё чаю, и далее вечер крутился вокруг Новодворской и меня, как бы разыгрывавших некий спектакль, на котором всем остальным присутствующим, по причине их молодости, наверное, была отведена роль то ли статистов, то ли зрителей. Впрочем, отдельные реплики с их стороны допускались.

Причиной такого хода встречи была несомненная склонность Новодворской по любому вопросу переходить к довольно многословному, декларативному вещанию дээсовских истин, излагаемых в лозунговой форме с теми красивостями, которые сразу не понравились мне в «пакете».

Остановить её было поначалу непросто, – неудобно, я – гость, она – хозяйка всё-таки. Но вскоре я понял, что стесняться не следует, ибо в противном случае я не узнаю всего того, что хотел бы, а буду вынужден слушать декларации, суть которых я уже прекрасно понял из «пакета».

Я перебивал Новодворскую, не давая ей слишком углубляться в риторические бездны и оправдываясь тем, что для первоначального знакомства и ввиду ограниченности времени мне хотелось бы, не закапываясь вглубь, охватить взором ширь – познакомиться с разными сторонами деятельности ДС.

Не берусь сейчас пересказать весь наш разговор, он длился часа три, не меньше; попробую лишь передать основные впечатления от встречи в московском логове ДС и концентрированно выделить главное – что же я узнал о ДС вдобавок к тому, что выяснил у Терехова.


Во-первых, лидеров высокого интеллектуального уровня у ДС, похоже, что нет. Новодворская задаёт тон, пользуется уважением среди (по крайней мере, части) рядовой молодёжи, которая относится к ней почтительно. Но авторитет Новодворской держится на её «героизме», то есть бескомпромиссности по отношению к Советской власти, готовности по любому поводу выйти на демонстрацию или митинг протеста, объявить голодовку, сесть в тюрьму…

Личность эта безусловно экзальтированная, психопатического склада, не очень культурная, я бы сказал, хотя мне она говорила: – Ну, мы-то с Вами европейцы, а эти дикари (имелись в виду власть предержащие)…

Я же в ней европейского не очень много обнаружил. На русскую революционерку, скорее, похожа.

Новодворская, судя по всему, и на весь ДС накладывает отпечаток психопатичности, надрывности, истеричности, экзальтированности, готовности к безрассудному самопожертвованию. Протестовать и клеймить власти, провоцируя репрессии, – вот суть тактики ДС, привлекающей людей горячих, отчаянных и отпугивающей обывателей. Вопросы теории Новодворскую мало волнуют, тут ей и так всё ясно.

– ДС – не дискуссионный клуб, а политическая партия, главная задача которой – бороться, а не дискутировать (чего, мол, с ними дискутировать, гнать их надо к чёртовой матери – нынешние власти, имеется в виду).

– Как бороться?

– Митинговать, демонстрировать, забастовки устраивать, организовывать массы, короче.

– Ну, и что потом с этими организованными массами делать? Криками толпы заставить уйти плохих правителей и призвать хороших?

На такие вопросы ответов у Новодворской я не получил. Это не означает, разумеется, что их нет у других лидеров ДС, с которыми я не встречался. Это всё лишь впечатления именно о Новодворской, с которой были солидарны Царьков и другие молодые ребята, присутствовавшие тогда.

Среди «приличной публики», то есть среди сколько-нибудь известных деятелей советской творческой интеллигенции членов ДС нет, да, пожалуй, и сочувствующих (открыто, по крайней мере) не много найдётся. Об этом Новодворская говорила с горечью:

– Наша интеллигенция предпочитает играть роль болельщика на соревновании – ДС против КПСС. Своим личным спокойствием и положением ни один, если он хоть чуточку известен, рисковать не хочет.

– А Сахаров? Коротич?

– Андрей Дмитриевич, конечно, святой человек. Но он выступает сугубо как личность, вне всяких партий. Коротич считает, что он и так делает всё, что может. Даже наши правозащитники, старые бойцы вроде Ларисы Богораз, не желают заниматься политической деятельностью как таковой, предпочитают индивидуально бороться за права человека, а не против КПСС как правящей партии. Вот если бы Вы стали директором института (а я сказал, что собираюсь участвовать в выборах директора ПГИ), а потом взяли бы и вступили в ДС, – это было бы просто здорово! – размечталась Новодворская. – Вы представляете – директор академического института и член ДС!

– Но это не входит в мою предвыборную программу, – осторожно возразил я ей. – Не могу же я обмануть тех, кто выберет меня (если выберут), пообещав одно – какие-то научные задачи, и отмочив вместо этого номер, который этим научным задачам может повредить. Впрочем, что об этом сейчас говорить: выборы надо ещё выиграть, а моё отношение к ДС только формируется. Фактически это всего лишь вторая моя встреча (первая с Тереховым), мы ещё недостаточно знакомы, так что – поживём – увидим!

– Конечно, конечно, – согласилась Новодворская.

Разговор наш касался ещё многих разных тем – и отношения к марксизму, и к религии (там был приятный очень юноша – Саша Чуев, христианский то ли демократ, то ли социалист, верующий), и возможности публикации моих «мемуаров» («В чём дело? Отправляйте на Запад, там с удовольствием опубликуют, на русском, а здесь распространите – это стандартный путь»), и возможности моего выступления перед более широкой дээсовской аудиторией – с любыми предложениями, с критикой программы, например, или с чтением собственных произведений («Ради Бога, пожалуйста, с нашим удовольствием!» – но это Царьков, а не Новодворская, ей-то новоявленные идеологи, наверное, ни к чему), и я мог бы вести его сколь угодно долго, но время близилось уже к полуночи, а мне ещё предстояло добираться до ИЗМИРАНа.

Я попросил Царькова дать мне что-нибудь с собой из литературы, или продать, как им угодно, на что мне были предложены «Бюллетени ДС» за семь рублей – по себестоимости. Я согласился на оба выпуска, благо деньги были с собой, расписался в получении «Бюллетеней» в некоей амбарной книге, куда были занесены моя фамилия, домашний адрес и телефон.

– Тиражи у нас небольшие, продаём поэтому не всем, но Вам, как иногороднему… Кстати, если у нас появится кто-нибудь ещё из Калининграда, можно таким давать Ваши координаты, чтобы они к Вам обращались за информацией? «Пакет», «Бюллетени» почитать?

– Конечно. Ради Бога, – согласился я.

Новодворская, кстати, ещё меня взбодрила: – Тут ведь всё прослушивается, небось и записывают на ленту, – во что я не очень-то поверил: ленты не напасёшься на все такие разговоры… Уже за полночь я ехал в метро вместе с молодыми дээсовцами – двумя девушками-студентками и парнем по имени Алмас. Девушки рассказывали о стычках ДС с милицией, Алмас – о своих приключениях в Средней Азии (он выпускник ВГИК, работал в ЦК комсомола Казахстана и на киностудии в Алма-Ате, столкнулся с наркомафией, сидел в тюрьме, теперь живёт в Москве без прописки, нашёл себя в ДС).

Вообще молодёжь дээсовская произвела на меня отрадное впечатление – никакой разнузданности, серьёзность, вера в правоту своего дела, основанная на категорическом неприятии официальной лжи, горячий энтузиазм юности, готовность к борьбе. Ну, а пути борьбы – жизнь подскажет.

На Тёплом Стане, откуда теперь отправлялись автобусы в сторону ИЗМИРАНа, я оказался без четверти час, рассчитывая, что последний автобус уходит где-то около часа ночи. Расчёт, однако, мой был неверен – последний автобус ушёл в 0.27.

Таксисты за город ехать категорически отказывались, не желали даже назвать сумму, за которую согласились бы отвезти меня в Троицк. Ехать к Бирюковым посреди ночи? К чему им такие сюрпризы. Попробую поголосовать – едут же машины в ту сторону по Калужскому шоссе.

И удивительно – минут десять всего я попрыгал на дороге, какой-то «жук» остановился, подобрал меня и довёз прямиком до сорокового километра. Трояк я отдал шофёру, так что суммарно визит в логово ДС обошёлся мне в 17 рублей – недорого по нынешним временам, бутылка коньяку.

477. Чего хорошего в кратии этого демоса?

В ИЗМИРАНе я встретился с Сашей Харшиладзе, которого давно уже не видел. Он восторженно поделился своими впечатлениями от поездки в ФРГ на какую-то математическую школу, а я рассказал ему о знакомстве с ДС.

– Политика – это дрянь дело. В том числе и борьба за демократию, – уверенно заявил Саша. – Чего хорошего в кратии этого демоса? Думаешь, у нас верхи во всём виноваты? У нас народ ещё похлеще этих бюрократов, реакционнее. Он уже генетически переродился, делать ничего не хочет, работать прежде всего, а демократы всё надеются стимулировать его к труду материально! Да ему ничего и не надо, кроме алкоголя. Нынешняя система весь наш народ вполне устраивает. Не хватало только этому народу власть дать. Так что не связывайся ты ни с какими ДС, займись лучше наукой, ищи в ней удовольствие…

– А ты анализ гранинского «Зубра» Поповым читал в «Науке и жизни»? Там как раз та мысль проводится, что платой за отказ учёных от политики и уход в науку, за попытки не обращать внимания на то, что творится политиками, является гибель и учёных, и науки. Наука ведь не может существовать изолированно от внешнего мира, которым правят политики.

– Возможно, это и так. Но у меня к политике инстинктивное отвращение.

А Саша Резников рассказал мне, что у него в лаборатории парень один связался с ДС, митинговал на Пушкинской площади, там его милиция крепко побила, сейчас в больнице лежит. А сюда в ИЗМИРАН какие-то хмыри явились, требуют уволить его, я их послал подальше…


Я уже собирался уезжать домой, как в гостиницу пришла телеграмма от Иванова: «Мингалёв просит до 20-го числа направить в ООФА своё согласие и анкету. Свяжись с ним.» Я связался с Апатитами по телефону из дирекции, хоть это было и не просто, и выяснил, какие бумажки нужно отправить в ООФА, а, главное, что в ПГИ меня ждут «на смотрины»: всем кандидатам разосланы приглашения приехать в ПГИ познакомиться с коллективом, с положением дел, с тем, чтобы облегчить им составление своих предвыборных программ. Сами же выборы состоятся позже, но когда – неизвестно, поэтому лучше не тянуть и на знакомство к ним ехать прямо сейчас. Иногородних кандидатов кроме меня ещё несколько – Пивоваров, Гульельми, Кравцов, возможно, Ерухимов. Подробности при встрече, приезжай.

Я отправил через Колмийцева требуемые бумажки в ООФА и поехал. Разумеется, сначала домой, а не в Мурманск. Приехал поездом в субботу утром, а после обеда смотался во Владимирово, где за три часа набрал полную корзину: больше всего груздей чёрных, много опят молоденьких (вторая волна пошла), 1 белый. 2 подосиновика, 13 подберёзовиков.

В воскресенье читал вслух Мите и Сашуле «Мастера и Маргариту», а во вторник умотал в Мурманск проводить свою предвыборную кампанию.

В Мурманск я прилетел вечером и отправился ночевать к Власкову. От него я узнал, что помимо иногородних в выборах намерены принять участие пятеро (!) местных кандидатов – Горохов, Терещенко, Лазутин, Ляцкий и Мингалёв. Что голосование будет проводиться по каждой кандидатуре отдельно (за, против или воздержался именно по этой кандидатуре), так что каждый избиратель может проголосовать хоть за всех, хоть против всех. Такая система выявляет прежде всего голоса «против». Что касается голосов «за», то их друг у друга кандидаты не отнимают: можно голосовать за двух или трёх или сколько тебе нравится кандидатов. Победитель определяется по большинству голосов «за», а при их равенстве – по меньшинству голосов «против».

Власков посоветовал мне начать «знакомство» с Апатит (куда уже отправился Кравцов), а потом вернуться в Мурманск, поскольку в Калининград всё равно удобнее будет возвращаться из Мурманска. Я согласился и утром отправился поездом в Апатиты, до которых три с половиной – четыре часа езды по железной дороге в зависимости от поезда – скорый или пассажирский.

В Апатитах я с ходу попал на выступление одного из своих конкурентов – Альберта Георгиевича Кравцова, бывшего одно время (в дни нашей борьбы с Гостремом) нашим заказчиком на «Вымпеле», начальником Любы Бурлак, о котором она отзывалась очень неласково.

Теперь он работал в фирме «Комета» под началом академика Савина, а занимался всё тем же – создавал диагностические комплексы для обнаружения искусственных ионосферных возмущений, сотрудничал с ПГИ, с недавно созданной небольшой лабораторией Черноуса, который и пригласил Кравцова участвовать в выборах.

Козырем Кравцова считалась причастность к богатой фирме, способность, следовательно, добывать аппаратуру. В научном плане Кравцов никому не был известен, хотя и подготовил якобы к защите докторскую по закрытой тематике, поэтому шансы его высоко не расценивались. Интересен он был, главным образом, инженерам, большинство же научных работников он, скорее, напугал – засекретит всех, за границу не выберешься. Да и выступал Кравцов невыразительно, уклончиво бормотал что-то невразумительное в ответ на вопросы типа:

– Где Вам больше хотелось бы жить – в Мурманске или Апатитах? – гвоздевой, обязательный вопрос, как предупреждал меня Власков. Или:

– Как Вы считаете – есть ли у нас в стране демократия?

Моё выступление было назначено на следующий день. Точнее, моё первое выступление, ибо их планировалось два – сначала на научном семинаре только перед научными сотрудниками, а потом (на другой день) – на общем собрании, перед всеми работниками.

До выступления я общался, разумеется, с приятелями – Славой, Юрой Мальцевым, Витей Мингалёвым. Картину они мне нарисовали невесёлую. Раскол Мурманск-Апатиты глубок, как никогда, благодаря совершенно безрассудной какой-то деятельности Горохова, по любому, пустячному даже вопросу поступающему в пику Апатитам.

А руководство филиала (КФАН – Кольского филиала Академии Наук) на этом руки греет и оттяпало уже часть помещений ПГИ в Апатитах. Деньги ПГИ – почти миллион рублей за год – канули куда-то в недрах филиала, надо срочно выходить из него, со штатным расписанием какие-то махинации (даже у Мингалёва – замдиректора – его нет, засекречено Гороховым) и т.д., и т. п.

Единственное, что процветает – это ДОСП. Власти его боятся и предпочитают не конфликтовать, а прислушиваться. Показали мне «Бюллетени ДОСПа» (редактор – Ю.П.Мальцев), я, в свою очередь, – «Бюллетени ДС» (взял с собой), рассказал о своих впечатлениях – ленинградских и московских – от ДС, сказал, что чуть не вступил было в их ряды, на что Славик воскликнул:

– С ума сошёл! Я ещё не вступил, а он поперёк батьки лезет.

Оказалось, что Слава в контакте с ленинградским ДС (хотя Терехова не знает), и впечатление у него от ДС сходное с моим – черезчур они какие-то… экстремисты, несолидно себя ведут, экзальтированности много.

478. Выступление на семинаре в Апатитах

Выступление кандидата на научном семинаре имело целью по замыслам организаторов – Апатитского СТК (Совета Трудового Коллектива), возглавляемого Володей Ивановым, ознакомить избирателей с научной биографией претендента и с его предполагаемой научной программой развития ПГИ в случае избрания на пост директора, разумеется, предварительной, поскольку подразумевалось, что основное программное выступление состоится непосредственно на выборах.

Я начал своё выступление на семинаре с рассказа об учёбе на кафедре физики Земли ЛГУ у Яновского и Брюнелли, об участии в распоповских экспедициях, знакомстве с Ляцкими и Мальцевым, о дипломной работе и учёбе в аспирантуре у Брюнелли, о работе в ПГИ на «Наири» у Кузьмина, подчёркивая свои давние – двадцатилетние уже связи с ПГИ.

Рассказал о своей калининградской научно-педагогической деятельности, о калининградской школе моделирования ионосферы, созданной – не постеснялся сказать – мною. Как венцом наших достижений по моделированию помахал только что полученным из Штатов симпатичным толстым томиком «Пагеофа» – международным тематическим выпуском журнала под редакцией Коренькова с огромной нашей статьёй по большой модели.

Рассказал о работе с Б.Е. над монографией «Физика ионосферы», которая вот-вот выйдет, о продолжающихся научных контактах с Власковым, Мингалёвыми, Ляцким, Мальцевым, да и с тем же Б.Е., в конце концов, совсем недавно ещё работавшим замдиректора в ПГИ.

Предполагалось, что на этом семинаре вопросы мне будут задавать больше по науке – о нашей модели, например, или вообще о месте моделирования в полярной геофизике, или о моём отношении к тем или иным экспериментам, видам наблюдений, проводимых в ПГИ, о моих научных интересах и т. п. Вопросы, однако, сразу приняли более общий характер, безотносительно к моей узкой специальности и к моему выступлению.

– Скажите, почему Вы решили податься в директора ПГИ? Разве Вам плохо там у себя в Калининграде? – задала вопрос по существу Лена Титова, моя однокурсница бывшая, и в аспирантуре мы одновременно учились, только я на геофизике, а она на радиофизике.

– Нет, неплохо. Напротив, очень даже хорошо. Так хорошо, что для меня это уже даже вредно. Да и моим сотрудникам, пожалуй, тоже. У нас тёплый, дружный коллектив, налаженная работа, здоровая атмосфера, но для меня в этом таится и опасность застоя. Отсутствие серьёзных трудностей демобилизует, а я пока ещё ощущаю в себе силы решать трудные задачи. Это раз.

Вторая причина – моим ученикам я отчасти уже помеха, поскольку являюсь неким, хоть и очень удобным, препятствием для их самостоятельности. Они привыкли отсиживаться за моей спиной, заниматься только наукой, а им надо расти и в более широком смысле – учиться добывать деньги, технику, заключать договора, самим выступать повсюду и рекламировать свою продукцию, короче, делать всё то, что за них сейчас делаю я. К тому же мой уход освободил бы самую большую ставку в нашей лаборатории и позволил бы им поднять себе зарплату.

Само же дело налажено сейчас так, что должно успешно идти дальше и без меня. Да я и не порвал бы научные связи со своим коллективом, а продолжил бы их в другой форме. По крайней мере до тех пор, пока мы не выпустим запланированную совместную монографию по большой модели.

Наконец, третья причина. Я решил принять участие в конкурсе не по собственной инициативе. С просьбой об этом ко мне обращались сотрудники ПГИ, которых я очень уважаю как учёных – Ляцкий, Мальцев, Мингалёв, Власков. Их приглашение для меня большая честь, это очень лестно для меня. Правда, когда я решил посоветоваться на этот счёт со своим учителем – Борисом Евгеньевичем Брюнелли, тот заявил, что наилучшей кандидатурой на пост директора ПГИ является Женя Терещенко, ну а после него он и меня не исключает как приемлемого кандидата. Раз есть люди, уважаемые мной, которым моя кандидатура представляется приемлемой или даже желательной, то у меня, следовательно, есть моральное право претендовать на этот пост.

– А Вам известна ситуация в ПГИ?

– Вообще-то я только ещё приехал с ней знакомиться. Но в общих чертах – известна. И от Брюнелли, и от моих друзей здесь. И вообще, вы настолько теперь знамениты – и ДОСПом, и борьбой с Распоповым, что о вас повсюду говорят. В ИЗМИРАНе, например.

– Как Вы себе представляете дальнейшее развитие ПГИ? В какую сторону институт должен двигаться?

– В разные стороны. Я знаю, что существует тенденция, идущая от прежнего руководства, что институт надо развивать в Мурманске, усиливать мурманское направление. Я не вижу в этом особого смысла, поскольку апатитяне не хотят ехать в Мурманск, да Мурманск и не готов их принять – нет жилья и не скоро будет. А здесь люди обустроены, решена проблема работы членов их семей, и т.д., и т. п. Вы сами знаете, чем здесь лучше, чем в Мурманске. Так и не следует людей баламутить. В этом, по-видимому, и лежит причина сегодняшнего кризиса – в игнорировании «человеческого фактора».

Что касается проблемы удалённости Апатит от Мурманска, то она, конечно, есть и трудности создаёт, но для геофизики это не такая уж необычная ситуация. И мы живём далеко от ИЗМИРАНа, гораздо дальше, чем Апатиты от Мурманска, а есть ещё и Архангельская КМИО, и ЛО ИЗМИРАН, и никаких раздоров от этого не происходит. Так что Апатиты нужно развивать параллельно с Мурманском, обеспечив обоим частям финансовую самостоятельность, чтобы не нужно было, как раньше, за каждой бумажкой мотаться из Мурманска в Апатиты или наоборот.

– А где Вы собираетесь жить, если станете директором?

– Я думал, что такие вопросы будут завтра задавать, на общем собрании, к науке это вроде бы отношения не имеет. Но поскольку разговор уже принял общий характер, попробую ответить. Меня предупреждали, что этот вопрос обязательно зададут, и что от моего ответа на него во многом будет зависеть и отношение ко мне. И я, разумеется, знаю, что в Апатитах с удовлетворением встретят ответ – в Апатитах, а в Мурманске такой ответ воспримут как неудовлетворительный. Честно говоря, я и сам сейчас не знаю. Могу только привести те соображения, которые у меня есть в пользу или против и того, и другого вариантов.

Апатиты мне нравятся больше – природой, отсутствием транспортной и прочих проблем большого города. Здесь Академгородок, и публика в целом должна быть поинтеллигентнее. Сын мой предпочитает Апатиты: он увлекается химией и рассчитывает на ИХТРЭМС как на источник химреактивов. Группа Мингалёва – модельеры – здесь. ЭВМ приличная (1045) – тоже здесь. И филиал или КНЦ, как его теперь именуют, тоже здесь. А с ним нужно решать вопросы выделения ПГИ как самостоятельной финансовой и экономической единицы. Видите, – сколько «за» то, чтобы я жил здесь.

Но для моделирования, а с ним я связываю свои личные научные интересы и считаю его очень важным научным направлением – и не только для ПГИ, для всей геофизики в целом, перспективнее Мурманск с его огромным пустующим корпусом, в котором следует разместить большой компьютер, который, кстати, запланирован для Мурманска (ЕС-1066). Поэтому не исключено, что я вначале поселюсь в Апатитах, а потом переберусь в Мурманск.

Были, разумеется, ещё вопросы. Я отвечал, отвечал подробно, и отведённое время вскоре исчерпалось. Предполагалось далее продолжить общение по лабораториям или индивидуально – как будет угодно кандидату или народу.

И тут на меня налетели Слава Ляцкий, Галя и Витя Мингалёвы с резкой критикой моего выступления. Особенно темпераментно – в своей манере – Галина выступала.

– Ты чего без конца Ляцкого и Мингалёва поминал? К месту, и не к месту! Они твои друзья, они тебя пригласили, они тебе ситуацию в ПГИ обрисовали, от них ты всю информацию получаешь! Ты, что, думаешь, этим себе очки зарабатываешь? Ошибаешься! В Апатитах тоже ведь единства нет. Кому Слава или Витя нравятся, а кому и вовсе нет. А ты должен быть независимым! Зачем тебе, чтобы говорили: это человек Ляцкого! Ещё скажи – я сторонник ДОСПа! ДОСП тоже не всем нравится.

– Но я вовсе не собираюсь скрывать своих симпатий или антипатий. Напротив, откровенность – это мой стиль, моя черта…

– Но и афишировать свои симпатии ни к чему! И про моделирование мог бы поменьше говорить – нужно оно народу, это твоё моделирование! Ну, а так, в целом, ничего, нормально.

– Ты покрутись здесь, походи по лабораториям, поинтересуйся, что людей волнует, – посоветовал мне Слава. – Важно, чтобы к завтрашнему выступлению у тебя была информация от разных групп, и чтобы люди это прочувствовали. Учти, что даже в отношении к переезду, к Распопову – полного единства нет. Мои ученики – Леонтьев, Арыков, став завлабами при Распопове, теперь ближе к нему, чем ко мне. Это тоже надо учитывать, они противились его снятию, а сейчас склонны поддержать Терещенко. Ты ещё всей каши тут не представляешь.

– Спасибо, Слава. Я понял. Действительно, тенденциозность мою надо поубавить. Ты прав. Я как-то не подумал об этом. Привык, понимаешь ли, – что на уме, то и на языке. Как у пьяного. Опыта нет в эти игры играть. Ну, что же. Будем по ходу учиться.

479. Общение с народом в подразделениях АО ПГИ

Остаток дня и первую половину следующего я провёл в общении с народом – в лабораториях Лазутина (космические лучи), Леонтьева (полярные сияния), Черноуса (НЛО), Арыкова (нагревный стенд), Юрова и Титовой (Интеркосмос), в отделе автоматизации (Остапенко), у инженеров из лаборатории сияний (Щур и Жавков).

И к следующему своему публичному выступлению – на общем собрании – был напичкан информацией о всех местных бедах и проблемах, и совершенно измотан разговорами, так что выступать пришлось с уже подсевшим голосом. Но, как говорится, взялся за гуж…

Я начал с того, что поделился впечатлениями о только что проведённых встречах и беседах с сотрудниками (главным образом, ведущими, руководителями, но не только) разных подразделений. Основные впечатления таковы:

1) Большинство апатитян в унынии от грядущего переезда в Мурманск и не видит перспектив развития магнитосферного направления.

2) Нет системы приоритетов тематик, отсутствует взаимодействие лабораторий.

3) В недрах филиала утеряно около миллиона (!) рублей. Нет финансовой самостоятельности, деньги тратит филиал, во-время их не выдаёт.

4) Засекречено штатное расписание. Его нет даже у руководителей подразделений – завлабов. Чего там, его нет даже у замдиректора – Мингалёва! Лазутин не знает должности своего сотрудника, Яхнин не знает, где он числится. У Лазутина изъяты люди из лаборатории выполнять спецтему без его согласия. Завлабы не хозяева своих штатов.

5) Завлабы ругают Мингалёва за то, что он им приборы не достаёт, не бегает, хотя человек хороший.

– О достижениях я говорить не буду. Они у вас, конечно, есть, но сейчас важнее говорить о недостатках. То, что я отметил выше, уже даёт вам некоторую информацию и обо мне, и о моих намерениях, о моём отношении к проблемам ПГИ, и может быть поводом для дальнейшего разговора. Поэтому давайте теперь перейдём к вашим вопросам.

– Скажите, а Вы рассекретите штатное расписание? Вывесите его на стенке? (Яхнин).

– Насчёт стенки – не знаю. Но секретным оно не будет.

– Как Вы собираетесь править и откуда?

– Я бы хотел править не сам, а через надёжных замов – один здесь, другой – в Мурманске, чтобы самому всё-таки заниматься наукой. Но это в идеале, то, к чему следовало бы стремиться: организовать дело так, чтобы личное вмешательство требовалось лишь изредка, в экстремальных ситуациях.

– А где будет дирекция?

– Часть в Мурманске, часть здесь.

– А где Вы сами будете жить?

– Я уже вчера отвечал на этот вопрос. Пока не знаю.

– Как Вы относитесь к хоздоговорам, и каким должно быть соотношение между фундаментальными и прикладными исследованиями?

– Они должны дополнять друг друга, как это вообще и имеет место в мировой науке. Хоздоговора нужны, особенно в нынешнюю эпоху самофинансирования, без них просто не обойтись. Но они не должны быть самоцелью. Деньги ради денег – Академия Наук не для этого существует. А ПГИ – академический институт. Я в своей научной практике всё время сочетал хоздоговорную деятельность с фундаментальными исследованиями. В геофизике это не проблема, на мой взгляд. Изучая суббурю, например, можно решать и сугубо теоретические, и прикладные задачи.

– Вы работали завлабом. Представляете ли Вы масштабы задач, стоящих перед директором института? Ведь это совсем другой уровень!

– Представляю. Вы хотите спросить – по зубам ли мне директорство? Разумеется, я считаю, что по зубам, иначе не брался бы.

– Будете ли Вы создавать свой отдел в институте?

– Это далеко не самая первоочередная моя задача, но когда-нибудь, наверное, буду. Какой? Пока конкретно ничего не могу сказать.

– Ум-меете л-ли Вы с-слушать с-собес-седника? – заикаясь, спросил Белоглазов.

– Это очень хороший вопрос. Я считаю очень важным – уметь слушать собеседника. Но вот умею ли я? Во всяком случае, я стремлюсь к этому, учусь этому, стараюсь. А вот как получается – не знаю. Наверное, не всегда получается, как надо, терпения не хватает иногда. Но тут ведь, знаете, нет пределов совершенствования. Важно, что я придаю этому большое значение и стремлюсь к совершенствованию.

– Почему Вы не член партии?

– В своё время не вступил, так и остался вне рядов.

– А почему не вступили в своё время?

Тут Мингалёв решил мне помочь громкой подсказкой с места:

– Не смог выбрать, в какую партию вступать!

– Знаете, вопрос, пожалуй, не мне надо задавать, а тем, кто вступил: почему они вступили? Коммунистов у нас 20 миллионов, а беспартийных гораздо больше. Я, как большинство людей, не вступил и всё. Что тут объяснять? Объяснять надо тем, кто вступил.

В зале заулыбались.

– А как Вы собираетесь взаимодействовать с парторганизацией? В чём Вы видите её задачи?

– Ну, задачи парторганизации она сама себе ставит, а не дирекция. Это её задачи. Я же буду рад любой помощи в своей работе со стороны парторганизации.

– А как Вы относитесь к ДОСПу?

– Положительно.

– А как Вы относитесь к смертной казни? (Козелов).

– Категорически против.

Аплодисменты.

По окончании собрания Слава сказал, что досповцам я понравился – наш человек! И вообще лучше выступал, чем вчера. Лаконичнее.

480. Выступления на собраниях в Мурманске и Лопарской

Выдохся я после этого выступления окончательно. А впереди ещё Мурманск, Лопарская. Вечером чуть расслабился у Мингалёвых за обильным ужином с шикарными маринованными подосиновичками – ныне очень урожайный на грибы сезон был.

В субботу был в гостях у Мальцева, играл с ним в шахматы, обедал, а после обеда принимал в гостинице сначала интервьюеров от пэгэёвской стенгазеты, потом Яхнина от СТК – всё досповцы. Яхнин интересовался – серьёзно ли я намерен бороться?

– А что? Похоже, что несерьёзно? Где это я дал такого маху?

– Нет, всё нормально. Просто борьба будет тяжёлой, Вы это понимаете?

– Понимаю. И буду бороться. Серьёзно.


В воскресенье я перебрался в Мурманск, поселился в «Арктике», где Власков забронировал для меня номер, смотрел по телевизору Олимпиаду (Сеульскую), но как-то рассеянно, невнимательно, без былого азарта – пропал интерес.

От Власкова я узнал, что здесь же в «Арктике» Пивоваров поселился; я позвонил ему, чтобы договориться, как нам поделить Мурманск и Лопарскую, чтобы не мешать друг другу. Пивоваров пригласил меня к себе в номер, где он скучал в одиночестве, кушая виноград перед телевизором. Мы с ним покалякали немного.

Пивоваров сообщил, что он сюда заехал по дороге в Москву на заседание комиссии по Крымской АЭС, в работе которой он участвует как представитель крымской научной общественности, борющейся против этой самой АЭС. Она строится под шестибалльную сейсмичность, а многие сейсмики считают, что эта оценка сейсмичности занижена.

В ПГИ он якобы не очень-то и рвётся, поскольку недавно избран на должность завкафедрой и участвует в конкурсе на должность ректора Симферопольского университета, но Гурий Иванович (Марчук – Президент Академии Наук СССР, из Сибири, и с ним Пивоваров вполне мог быть знаком, кажется, даже работал у него на ВЦ) якобы просил его не отказываться от участия в выборе директора ПГИ.

И что ситуация здесь сложная (Мурманск-Апатиты), он и не очень-то представляет, как из неё выпутываться. Но для него ПГИ – это шанс вернуться в геофизику, от которой в Симферополе ему пришлось полностью отойти: кафедра, которой он заведует, – физики твёрдого тела.

Я выслушал этот нелишённый нехитрого бахвальства рассказ, о себе же распространяться не стал, не было настроения. К Пивоварову я относился спокойно, почему-то он не казался мне серьёзным конкурентом. Мы договорились с ним, что в понедельник я выступаю в Мурманске, а он в Лопарской; во вторник же – наоборот.

В Мурманске я увидел, наконец, строение, послужившее, как ни странно, яблоком раздора между Мурманском и Апатитами – новый лабораторный корпус ПГИ, точнее, сразу два – шестиэтажный, собственно лабораторный корпус и двухэтажная административная пристройка к нему для дирекции и хозслужб. Оба здания из тёмнокрасного кирпича, выглядят прилично, стоят на той же горе, что и старый корпус, чуть пониже его. Вокруг всё разворочено, конечно, но к Новому году собираются сдать в эксплуатацию.

Хороший подарок мурманчанам от Распопова – как никак в его директорство построено. И на фига им апатитян сюда силком тащить? Филиал якобы два этажа отберёт в противном случае. Ну и отдать временно, на договорных условиях, ведь всё равно апатитян быстро сюда не перевезёшь, даже если бы они и захотели этого – жилья-то нет.

До обеда я общался с мурманчанами – ребятами из лаборатории Власкова, отметился у Распопова, потерявшего власть, но не собиравшегося, похоже, уходить из ПГИ, у Пятси – замдиректора по Мурманску и у Терещенко. И.о. директора – Горохова с утра не было.

Распопов и Пятси были любезны, Терещенко – не очень. Он как-то неохотно, расплывчато отвечал на мои вопросы. До этого я с ним практически не сталкивался, слушал только один раз его выступление на секции в ИЗМИРАНе, когда была предзащита его докторской.

Тогда Черкашин достаточно недвусмысленно высказался, что Терещенко со своей диссертацией прёт напролом, не заручившись поддержкой квалифицированных экспертов, и его работу тогда не пропустили, что, впрочем, не помешало Терещенке вскоре защититься на закрытом спецсовете.

Власков считал его толковым специалистом в своей области, уважаемым в его собственной лаборатории, которая, однако, живёт как-то особняком, отдельно от всего института, его ребята заняты своим некогерентным рассеянием и ничего их больше не волнует. Условия для работы им Терещенко создал неплохие, но стиль жизни у них какой-то казарменный, а сам Женя многих отпугивает своей склонностью к авторитарным методам и безразличием ко всему, что не касается некогерентного рассеяния.

Мизун считал Терещенко… плохим, скажем так, человеком; Ляцкий и Мальцев – скользким; Брюнелли – самым сильным радиофизиком и математиком в институте, занимающимся самым передовым и сложным методом исследования ионосферы, и самым подходящим кандидатом на место директора.

Увы, в отношении многоуважаемого Б.Е. черезчур много людей в ПГИ были единодушны в том, что он своего зятя, мягко говоря, переоценивает.

Так вот, в разговоре со мной Женя дал понять, что все эти выборы в народе – ерунда и суета, выбирать будут академики, и надо хорошо знать ситуацию в отделении (ООФА), чтобы на что-то рассчитывать. И по тону его ясно было, что он-то ситуацию хорошо знает, в отличие от некоторых, которые лезут не на своё место.

– И главное, определись: ты за Мурманск или за Апатиты? Если за Апатиты, то я буду против тебя, ты уж извини. И не вздумай юлить – туда-сюда!

– Понял, – ответил я ему, а про себя подумал: неужели в самом деле ты будешь за меня, если я выберу Мурманск? Сомневаюсь что-то.

Выходя от Терещенко, во дворе старого корпуса ПГИ я столкнулся… со Славой Сазановым! Господи! Сколько лет, сколько зим! Больше двадцати уже! Сколько раз я приезжал в ПГИ после того, как мы со Славой окончили физфак в 1966 году, и ни разу с ним не встречался – то он в Салехарде, то ещё где-нибудь в экспедиции, только приветы друг другу передавали. Или нет, вру – встречался один раз в Апатитах, в кафе «Имандра» году в 69-м, но всё равно – когда это было…

Слава забурел, поржавел как-то лицом, голова седая абсолютно, но комплекция и манеры те же. Поболтать нам долго не пришлось – меня ждали. Но Слава успел меня спросить:

– Ты за кого – за Мурманск или за Апатиты?

– В Мурманске, разумеется, за Мурманск, – отшутился я.


Выступления кандидатов в Мурманске и Лопарской не разбивались, как в Апатитах, на два – семинар и общее собрание, а сразу собирались все желающие поглядеть-послушать возможного будущего нового директора. Терещенко, впрочем, такого желания не проявил и на встречу не пришёл, не было практически и остальных его сотрудников, за исключением старшего брата, Учёного секретаря института. Распопов же и Пятси были, появился и Горохов.

Вопросы, которые мне задавали в Мурманске, во многом повторяли то, что звучало в Апатитах, и прежде всего, конечно, – где будет дирекция, где Вы будете жить, и т.д., и т. п. Опыт, приобретённый в Апатитах, позволил мне выступить, кажется, лучше, чем там: отвечал я увереннее и короче.

Часть дирекции будет в Мурманске, часть в Апатитах, оба отделения должны иметь финансовую самостоятельность и необходимые вспомогательные службы. Где я буду жить – пока не решил, но намерен поставить дело так, чтобы этот вопрос никого особенно не волновал.

В конце концов, ни Мигулин, ни кто-либо из его замов не живут в Троицке, а в Калининграде Мигулин был в последний раз в 1970 году, когда Гострема привёз. Здесь вопрос так остро стоит потому, что люди привыкли – кто ближе к директору, кто к нему «вхож», тот и живёт лучше.

Но этого не должно быть. Решать все вопросы директор должен не келейно, а в духе времени – опираясь на Учёный совет и общественное мнение. Минимум секретности, максимум гласности. А то, что это такое, как мне тут рассказали: штатное расписание засекречено, у Лазутина без его согласия людей из его лаборатории увели, Шумилову передали… Завлабы должны быть хозяевами средств и штатов лабораторий.

Это место моего выступления задело, судя по всему, Распопова, и по окончании собрания он уже безо всякой любезности заявил мне:

– Вас дезинформировали. У нас на права завлабов никто не покушается.

– Но Лазутин говорил мне…

– Лазутин сам отказался выполнять спецтему, и мне пришлось поручить это Шумилову с передачей ему части людей. Тема-то по Постановлению ЦК и Совмина!

Вот так. Так он понимает права завлабов.

Но самой живой и продолжительной была у меня встреча с лопарянами в Лопарской – главной обсерватории ПГИ, покрупнее нашей Калининградской, где Сашуля проходила преддипломную практику в 1965-м году. Там Рая Кукушкина угощала меня мочёной брусникой, начальник обсерватории – Волков провёл со мной экскурсию по своему хозяйству и поразил меня подвалом жилого дома (типа нашего измирановского в Ладушкине) – там и сауна с прекрасным бассейном, и комната отдыха с телевизором, и биллиардная, и комната для настольного тенниса, всё отделано деревом, украшено резьбой – красота! И трассу они сооружают горнолыжную с подъёмником.

Обедом меня покормили в собственной столовой, а после обеда и до конца дня – встреча с коллективом.

Разумеется, весь набор стандартных вопросов имел место, но были и нестандартные. Например:

– Каковы Вы во гневе? И часто ли гневаетесь?

– Чаще всего меня внук выводит из себя. Жуткий буян. И в гневе я его за ухо деру.

– Есть ли у Вас связи наверху?

– Вы имеете в виду Президиум АН? Нет, связей у меня там нет. Дадите мне мандат – будут.

– Оставите ли Вы замом Пятси?

– Не знаю, не работал с ним. На первое время, скорее всего, оставил бы.

Тут реакция зала была такая примерно:

– Не надо его оставлять, он в Лопарскую-то и носа не кажет. Лучше Власкова поставьте.

– Какие журналы Вы выписываете?

Ну, и т.д., и т. п. Основная же проблема для лопарян – жильё в Мурманске. Люди на пенсию уже выходят, а живут по-прежнему при обсерватории. Здесь надо профилакторий делать, а людей в Мурманск переселять. А тут ещё апатитяне конкурентами окажутся…

На следующий день в Мурманске появился Лев Ерухимов, но твёрдости в его намерении бороться за пост директора не чувствовалось. А Гульельми отказался – прислал телеграмму, по семейным обстоятельствам якобы. Из Апатит позвонили и сообщили, что Пивоваров там выступил очень хорошо, произвёл впечатление. В Мурманске он тоже произвёл впечатление, но, главным образом, на АХЧ и обслуживающий персонал: атомную станцию закрыл, друг Марчука – так, по словам Власкова, восприняли его лаборанты.

Моё выступление в Мурманске он расценил как удачное и повысившее мои шансы, а Слава Сазанов со слов своей жены (она работает инженером в Лопарской, там я, наконец-то, познакомился с нею) утверждал, что и лопарянам я вроде бы понравился.

481. Октябрь 1988 г. Разговоры в ИЗМИРАН с Лобачевским и Мигулиным

Домой я вернулся 29 сентября, а в субботу 1 октября мы с Серёжей ездили в Богатово. Серёжа водил на новые для меня места вдогонку за маячившей впереди парой грибников, в одном из которых Серёжа подозревал Лёшу Буздина (мужа Ларисы – сестры Люды, от которой Серёжа ушёл, впрочем, не разведясь ещё) – знатока местных грибных угодий. Эту парочку мы так и не догнали, хотя она не раз возникала на просеках где-то впереди.

Истоптали мы не один гектар дремучих богатовских лесов, разбитых на квадраты просеками. Эти просеки заросли крапивой в человеческий рост, а канавы по их краям превратились кое-где в глубоченные рвы с водой. Преодолевать все эти препятствия с корзинами в руках – основное богатовское развлечение, специфика мест, так сказать, превращающая мирную грибную прогулку в полноценное спортивное мероприятие.

Что касается грибов, то отдельные лесные квадраты кишели перезрелыми чёрными груздями со шляпками в тарелку величиной, в других квадратах не было вообще ничего. И лишь в одном квадрате попались приличные грибы: я нашёл там 30 подберёзовиков, причём в основном черноголовых, качественных, 2 польских, 1 подосиновик, Серёжа – три белых, очень хороших, и там же на опятовую полянку наткнулись, но это было всё же не то место, которое искал Серёжа.

Мы продолжили поиски и залезли вообще в такие дебри, из которых едва выбрались. К счастью вышли на ближний к Богатово край леса. До дизеля оставалось ещё около двух часов, и неугомонный Серёжа снова нырнул в лес. У меня же спина просто трещала, нагрузка оказалась слишком высокой для моего бедного позвоночника.

Я уселся на кочке на краю поля, вывалил содержимое корзины на землю и принялся перебирать, сортировать и чистить грибы, аккуратно складывая их обратно в корзину, выложив, разумеется, лучшие грибы наверх. Такое редко мне удавалось: обычно тащишь домой всю грязь, насыпавшуюся в корзину с кустов и деревьев, и грибы лежат, как попало, вперемешку, и хорошие, и барахло – никакой эстетики, вроде как у Серёжи сейчас, вон он вылез из лесу, взмыленный, ошалевший слегка уже.

– Ну, как, нашёл что-нибудь ещё?

– Не-а.

– А я, вот видишь, порядок навёл в корзине, отдохнул.

– Молодец. Поскакали на дизель, пора уже.

На остановке дизеля в Богатово мы встретили ту парочку – Буздина с Мишей Локтионовым. Грибов у них было меньше нашего. Правда, у Буздина имелось 5 красавцев белых, крупных и твёрдых. Прочие же грибы – так, дрянь всякая. Наши подберёзовики выглядели убедительнее.


А 2 октября, в воскресенье я уже снова ехал в командировку, в ИЗМИРАН: Лобачевский собирал очередную внеочередную секцию по обсуждению итогов работы курируемых им подразделений и выявлению среди них достижений общеинститутского масштаба. Мы заявили в качестве своего достижения нашу большую модель – теперь она уже реально существовала в полном или почти полном виде, и секция признала это достижением.

Но только ради этого я бы в ИЗМИРАН не поехал. Основной задачей у меня было – встретиться с Мигулиным и поговорить с ним, как это советовал мне Брюнелли, относительно моей кандидатуры на пост директора ПГИ.

Как никак Мигулин – не просто мой начальник, директор ИЗМИРАН, член-корреспондент АН и член того Отделения Общей Физики и Астрономии, которое будет выбирать директора ПГИ. Он – куратор ПГИ от отделения, соавтор идеи концентрации ПГИ в Мурманске и упорный её защитник. Заручиться его поддержкой значило бы очень многое.

Но сначала я решил поговорить с Лобачевским: как он относится к моему намерению? Лобачевский, кстати, и сам тоже претендовал на пост директора – ИЗМИРАНа, то есть на место Мигулина, которое тот собирался освободить по возрасту. Ещё в прошлый мой приезд на сентябрьскую секцию он пригласил меня на заседание научного актива курируемых им подразделений, где сообщил, что намерен выдвинуть свою кандидатуру на выборах директора ИЗМИРАН и просил его поддержать.

До этого момента реальными кандидатами считались Жданов и Ораевский. Лобачевский же заявил, что ни тот, ни другой в нашем (радиофизическом) направлении особенно не заинтересованы, поэтому он предлагает себя. Правда, через три года ему исполнится 65 – предельный ныне возраст, но он свою задачу в том только и видит, чтобы за эти три года найти подходящего директора себе на замену.

Мне же по поводу моих намерений он сказал:

– Ну, что же, если Вам своего здоровья не жалко и Ваших рыбалок – езжайте. Только учтите – это страшное дело, да ещё в этом климате, на Севере. Директор – это же неблагодарная, собачья должность. Я вот, думаете, ради чего в эти выборы ввязался? Просто, чтобы карты кое-кому спутать. Ну, а Вам, если хочется, то с Богом…

После Лобачевского я сунулся к Мигулину и договорился с ним о встрече на следующий день, сообщив о чём я хотел бы с ним поговорить, посоветоваться, так сказать. Так что, когда мы с ним встретились, для Мигулина не был неожиданностью сам предмет разговора.

Он с нескрываемым интересом выслушал мой рассказ о поездке в Мурманск и Апатиты, мою оценку ситуации в ПГИ, суть которой сводилась к следующему: страсти там накалены во многом искусственно, апатитяне боятся насильственного переезда, который им на самом деле не грозит, необходимо будет дать им самостоятельность по образцу ЛО ИЗМИРАН, и страсти сами утихнут.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • 1988 г.

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Записки рыболова-любителя. Часть 5. Поход за демократию (Александр Намгаладзе) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я