Таинственные превращения

Морис Ренар

В ту ночь он шагал по улице, как вдруг неожиданно услышал голос: «Позвольте прикурить!» Стандартная фраза, означающая лишь одно – сейчас его карманы обчистят… и, быть может, если грабитель окажется в хорошем расположении духа, ему сохранят жизнь. Но, увидев лицо жертвы, грабитель отшатнулся… и стремглав помчал прочь. Это лицо… Он узнал его. Вот только далеко убежать ему уже не удастся.

Оглавление

  • Таинственные превращения
Из серии: Золотой век детектива

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Таинственные превращения предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Таинственные превращения

Мое самое большое желание — нравиться толпе.

Она одна живет и заставляет жить других.

И.-В. Гете. «Фауст»

Глава I. Ночной инцидент

Два часа ночи. На улице в квартале Терне тихо и пустынно. Из-за угла в полосу света выплыла фигура джентльмена в цилиндре, белом кашне, черном макфарлане и лакированных ботинках; руки в перчатках, конец трости занесен над плечом. Аристократ зашагал решительно и бодро, похоже, к себе домой. Тень за фонарем не пугала его — он ступил в нее довольно уверенно. Он курил: красной точкой мелькала его сигарета, но лицо трудно было разглядеть.

— Позвольте прикурить! — прозвучало в темноте.

Аристократ остановился и замер.

— Отчаливай, — миролюбиво отрезал он.

Прохожий пошел в атаку и угрожающе крикнул:

— Эй, выворачивай карманы, приятель, если хочешь остаться цел.

За неимением револьвера джентльмен направил в глаза воришке яркий луч карманного фонарика. Неизвестный вскрикнул от неожиданности, а аристократ, успев отпрыгнуть назад, чтобы не дать противнику выбить фонарик из своих рук, быстро скомандовал:

— Прекрати! Спрячь нож! — Он приблизил фонарик к своему лицу, и нападавший отпрянул. — Что, узнаешь? Гляди лучше. Я тебе никого не напоминаю?

Тот, не издав ни звука, бросился наутек. Он мчался с дикой скоростью, едва касаясь земли парусиновыми башмаками. Аристократ погнался за ним, крича ему вслед:

— Постой! Я никому не скажу! Клянусь! Остановись, черт тебя возьми! Давай поговорим.

Но воришка бежал во всю прыть, движимый единственным желанием, чтобы его не догнали. Ему это удалось. Джентльмен вскоре отказался от погони.

— Вот дурак, — прошептал он, вытирая пот с лица. — Ничего, я разыщу тебя. Никуда ты от меня не денешься, голубчик. Не имей привычки лезть в чужие дела. Я преподам тебе такой урок, что на всю жизнь запомнишь. — Он повернулся и пошел в другую сторону, чему-то улыбаясь и бормоча: — Кто бы мог предположить такую встречу? Очутиться лицом к лицу с… Нет, этому надо положить конец. Скажут, пожалуй, что я слишком впечатлителен, но мне этот номер показался эффектным. Да-да, есть повод для размышлений, и с завтрашнего дня…

Джентльмен ускорил шаг — было уже очень поздно, — и его голос вскоре потонул в ночной тишине.

Глава II. Потрясающая новость

Графиня де Праз сидела у письменного стола и просматривала газеты, когда раздался звонок. Именно с этого момента начинается наша повесть.

— Тетя, — прозвучал в трубке бодрый молодой голос.

— Да, детка. Что ты так рано? Еще восемь утра.

— Ой, у меня потрясающая новость! Мне не терпится с вами поделиться.

Девушка говорила с таким воодушевлением, что графиня и без телефонного аппарата слышала звонкий голос, доносящийся из комнаты наверху.

— Новость? — насторожилась мадам де Праз. — Мне подняться к тебе?

— Нет, что вы! Я сама к вам спущусь.

Графиня повесила трубку и словно бы опечалилась. Это была невысокая худая женщина с блеклым лицом, на которое Создатель, видимо, пожалел красок. Ее прежде эффектные белокурые волосы потускнели и заметно поседели; она носила старомодную гладкую прическу с гребнем, которая очень старила ее, хотя графине не исполнилось и пятидесяти. Овал лица ее утратил прежнюю четкость, под глазами залегли темные круги и морщинки, уголки губ опустились. Выражение лица ее было растерянным, будто она постоянно о чем-то тревожилась, поэтому графиня не любила фотографироваться и выпроводила всех художников, которые предлагали нарисовать ее портрет. Мадам облокотилась о столешницу и задумалась, сжав бледные губы и нахмурившись, так что на ее переносице обозначились некрасивые складки.

За портьерой послышался шорох, дверь распахнулась, и в комнату ворвалось чрезвычайно шумное и бойкое создание в атласных домашних туфельках и похожем на розовое облачко воздушном капоте.

— Здравствуйте, тетя! — налетела девушка на графиню, обняла ее за шею и звучно поцеловала в обе увядшие щеки.

— Что ты делаешь, озорница! Я только что припудрилась, — пожурила ее мадам де Праз.

— У меня такая радость! Вы себе не представляете! — склонила Жильберта Лаваль на плечо тетки свою изящную головку в каштановых кудряшках. — Это, конечно, немного неожиданно, но тем лучше! — завальсировала Жильберта по комнате, кружа в танце свою унылую родственницу.

— Перестань меня тормошить! — высвободилась та. — Что с тобой творится?

— Я счастлива, тетя!

— Ничего удивительного: ты такая молодая и хорошенькая!

— Верно, но я не об этом, — приблизила к уху графини Жильберта свои пурпурные губки и прокричала: — Я собираюсь замуж! Надеюсь, вы не возражаете?

Тетка внезапно вздрогнула, будто ее ударили по щеке:

— Замуж? За кого?

— За Жана Морейля, — прошептала девушка.

— Кто это? Я его не знаю.

— Знаете, тетя, вы просто забыли. Месье Пойяк представлял вам его, когда мы были на званом вечере. Почему вы побледнели? Вам нездоровится или не нравится мой выбор?

Графиня и вправду изменилась в лице и вцепилась в край стола, словно боясь упасть. Жильберта, сбитая с толку, обескураженно посмотрела на тетку, которая с трудом выдавила из себя кислую улыбку:

— Ничего, детка, я немного разволновалась. Я ведь не ожидала такого известия.

— Мне кажется, вы не рады, — вздохнула девушка. — В ваших глазах и голосе ощущается холодок.

Мадам де Праз взяла племянницу за руку.

— Дорогая, я люблю тебя, как мать, и беспокоюсь о тебе. Не слишком ли легкомысленно ты решилась на такой серьезный шаг? Тебе только-только исполнилось восемнадцать, ты совершенно не знаешь жизни. Ты уверена, что будешь счастлива с господином Морейлем?

Жильберта надула губки и сдвинула брови. Заметив это, графиня ласково привлекла ее к себе и погладила по кудрявой головке.

— Ну ладно, — сказала она. — Дай мне время лучше познакомиться с этим молодым человеком, собрать о нем кое-какие сведения, и если он такой, как ты думаешь…

— Он хороший.

— Ступай одеваться, деточка. Мы еще обсудим твои планы. Поцелуй тетю, она тебя в обиду не даст.

Раздосадованная девушка вяло коснулась губами лба графини и покинула комнату — на этот раз не бегом.

Оставшись в одиночестве, графиня де Праз нервно сжала пальцы и принялась вышагивать туда-сюда по комнате, служившей ей чем-то вроде рабочего кабинета, в углу которого стоял внушительных размеров сейф. Оригинальность помещения заключалась в том, что все его стены были увешаны оружием африканских туземцев: кожаными и деревянными щитами, боевыми ассегаями и стрелами разных форм и размеров. Графиня задумчиво оглядела это снаряжение и поморщилась, словно оно вызвало у нее какие-то неприятные воспоминания. Внезапно мадам остановилась у массивного стола в стиле ампир и потянулась к телефонному аппарату, бормоча про себя: «Еще посмотрим!» Она нажала на одну из кнопок и прошептала, прикрывая ладонью отверстие в трубке:

— Алло, Лионель! Алло!

В ответ раздалось нечленораздельное мычание:

— А? Что, мама?

— Ты спишь?

— Вернее, еще не проснулся.

— Поздно вернулся?

— Да уж…

— Я сейчас к тебе приду, есть важный разговор.

Мадам де Праз осторожно отворила дверь, на цыпочках пересекла вестибюль и тихонько поднялась наверх.

В комнате сына царил полнейший беспорядок — сразу было видно, что прошлой ночью Лионель недурно повеселился. Фрак лежал на полу, цилиндр был напялен на часы, помятый белый жилет валялся на стуле рядом с лакированными ботинками.

— Мама, что случилось? Я спать хочу, — промямлил молодой человек, ворочаясь на постели.

— Вот так и проспишь свое счастье, — упрекнула сына графиня, поднимая с пола фрак. — Пора заканчивать ночные кутежи, Лионель. Ты не забыл, сколько тебе лет?

— Двадцать три, — буркнул он, уткнувшись в подушку.

— Ты бездельничаешь, сынок, а в твоем возрасте уже нужно браться за ум, — присела мать на край постели и чмокнула сына в макушку.

— Что с вами, маман? — привстал он на локте. — Наводнение? Ураган? На вас лица нет.

— Лионель, ты помнишь, что я говорила тебе четыре года назад, когда погиб твой дядя?

— Что я должен понравиться Жильберте и со временем жениться на ней.

— Как же ты оцениваешь свои успехи в данном направлении?

— Никак, — опустил глаза Лионель.

— Очень плохо, что ты не слушаешь мать, — сердито произнесла мадам де Праз. — Пока ты прожигаешь жизнь, Жильберта влюбилась в какого-то Жана Морейля и собралась за него замуж.

Лицо Лионеля исказилось выражением неприязни:

— С чего вы взяли?

— Она пять минут назад объявила мне об этом. Что прикажешь? Радоваться?

— Что вы ответили?

— Ничего определенного, но запретить ей выходить замуж я не могу.

— Почему? Скажите, что вы возражаете, проявите свою власть.

— Какую власть? Жильберта — полноправная хозяйка, а я — ее домоправительница. Не забывай, мы живем в ее особняке. Чего я добьюсь, если поссорюсь с ней? Она встанет на букву закона, мигом избавится от меня и потребует отчета о состоянии дел, а оно не в нашу пользу, сынок. Ты помнишь, сколько проиграл в карты? И это еще не все твои долги.

— Ладно, не взвинчивайте себя.

— Я надеялась, — чуть не плача продолжала графиня, — что ты женишься на Жильберте, укрепишь наше положение и вознаградишь меня за мои страдания…

— Мама, не надо нервничать, — прервал ее Лионель. — Подождите лить слезы: не все потеряно. Согласен, я сглупил — надо было давно вскружить девчонке голову. Но ведь еще не поздно, особенно если вы поможете мне убрать Морейля с дороги. Я заглажу свое невнимание к Жильберте. Чертов Морейль! Откуда он свалился на нашу голову, образчик добродетели?

— Ты с ним знаком?

— Поверхностно, но я о нем наслышан. Он серьезный человек, увлечен живописью. Его не встретишь ни в барах, ни на танцполах, ни в казино, в отличие от меня, — усмехнулся Лионель.

— Он богатый?

— Определенно небедный. Особняк на авеню дю Буа, лошади, автомобиль «роллс-ройс». И ни одного порока. Ни дамы сердца, ни содержанки, ни любовницы. Одним словом, он — безупречный.

Мадам де Праз грустно и недоверчиво посмотрела на сына.

— Давай неведем справки, — предложила она. — Разве на свете есть идеальные люди?

— Браво, маман. То, что вы сказали, совсем не глупо. Мы ничего не потеряем, если проделаем такой трюк. Если же потерпим неудачу, то придумаем другую комбинацию. И деньги Лавалей не уйдут из наших рук!

— Только деньги? А твоя кузина? Ведь она красавица!

— Ничего особенного в ней я не нахожу.

— Мне хочется видеть тебя богатым и счастливым, мой мальчик.

— Богатым — значит и есть счастливым. Ладно, с сегодняшнего дня я установлю за Жаном Морейлем бдительное наблюдение. Мы выясним, действительно ли он такая редкостная птица. Меня, признаться, так и распирает любопытство. Кстати, маман, если бы в прошлом году болезнь Жильберты приняла другой оборот, мы теперь не оказались бы в столь критическом положении: наследство перешло бы к вам. Или я ошибаюсь?

— О чем ты? — отшатнулась мать и в испуге воззрилась на сына. — Что за мысли? Как тебе не стыдно!

— Успокойтесь, я не способен тронуть даже муху, — возразил он. — Но если обстоятельства складываются благоприятно, если вмешивается рок, что же — тогда приходится выбирать…

— Значит, ты совсем не любишь кузину?

— Маман, вы сами учили меня, что лгать — плохо, — мотнул он головой.

Мадам де Праз вздохнула и задумалась.

— А ведь она очень привлекательна, и, клянусь тебе, мне бы хотелось сделать ее счастливой.

— Выдайте ее за Жана Морейля.

— Не шути! Ты знаешь, что ты один для меня существуешь, мой мальчик. С тех пор как ты родился, ты у меня один на свете.

— А папа?

— Я не любила его так, как тебя.

— А дядя?

— Я вышла бы за него замуж только для того, чтобы сделать тебя богатым.

— Вы умница, маман! Я немедленно разыщу нашего бывшего лакея Обри и разработаю с ним план наблюдения. Как вы к этому относитесь?

— Неплохо придумано: Обри всегда готов услужить нашей семье.

— Я знаю, что вы устроили его привратником дома номер сорок семь на улице Турнон. Он, кажется, обижен на Жильберту, так?

— Еще бы! Ведь это она настояла на том, чтобы я его уволила.

— Все в нашу пользу, маман.

В эту минуту молодое звонкое меццо-сопрано огласило весь особняк: Жильберта напевала для собственного удовольствия бравурную песенку.

— Она у себя в комнате, — прошептала сыну мадам де Праз. — Я не хочу, чтобы она знала о нашем с тобой разговоре.

Графиня быстро поднялась, черной тенью скользнула вниз по лестнице и заперлась у себя в кабинете. Все еще думая о событиях, грозивших провалить все ее планы, мадам де Праз вынула из-за корсажа маленький ключик, с которым никогда не расставалась, и стала отпирать сейф. Четыре секретных замка щелкнули один за другим. Тяжелая дверца повернулась на петлях, и показались виньетки всевозможных ценных бумаг, заполнявших хранилище сверху донизу. Элизабет де Праз извлекла несколько пачек, прикосновение к которым, по-видимому, доставляло ей немалое удовольствие, и хотела уже сунуть руку в темную глубину, как вдруг голос наверху оборвался и смолк. Графиня поспешно втолкнула назад цветные пачки, прикрыла их другими, захлопнула стальную дверцу, защелкнула замки и спрятала ключ на груди.

Глава III. Рассказ господина Фейяра

В семь часов вечера Жан Морейль, предварительно условившись по телефону, позвонил в дверь своего друга Фейяра, самого «светского» нотариуса в Париже. В тот вечер Морейль и Фейяр должны были присутствовать на первом представлении лирической драмы. Они также договорились вместе поужинать, поскольку Морейлю необходима была консультация поверенного. Тот ждал его в полной готовности и при параде. Оба джентльмена нарядились в новые костюмы, так что чиновник выглядел ничуть не беднее денди: черный макфарлан, шелковый цилиндр, белый фуляр и изящная трость, — хотя на самом деле между Фейяром, простым служащим, и Морейлем, аристократом, пролегала бездонная пропасть.

— Ага, явился, красавец!

— Давай без иронии, — шутливо отмахнулся Морейль, но Фейяр не унимался.

— Ладно, не кокетничай, ты не барышня. Выглядишь отлично, прямо как Антиной. Ну-ка, пройдись туда-сюда, покажи себя. Ох, баловень судьбы! Откуда у тебя такая гибкость, пластика? Прирожденные данные? Повезло тебе, приятель, благодари природу-мать. А зачем пожаловал? По делу, кто бы сомневался. Что на этот раз? Покупка ценных бумаг? Нового дома? Автомобиля? Пойдем, расскажешь по дороге.

— Со мной случилась удивительная история, — начал Жан Морейль.

— Женишься?

— Ты угадал.

— На ком?

— На мадемуазели Лаваль, дочери исследователя Африки. Чему ты улыбаешься?

Когда они уселись в экипаж, Фейяр объяснил:

— Я улыбаюсь по двум причинам, старина. Прежде всего, я очень доволен твоим выбором. Жильберта Лаваль — красивая девушка, о ней говорят много хорошего. Правда, она избалована, что само собой разумеется, но, несмотря на это, по общему мнению, у нее правильный, твердый и прямой характер.

— Я не ожидал, что ты разбираешься в этом вопросе.

— Тебе, как всегда, повезло: я — нотариус семейства Лавалей — Празов. Но существует обратная сторона медали.

— Какая? — насторожился собеседник.

— Мадам де Праз и ее сын.

— А они тут при чем?

— Ты разбиваешь их тайные мечты.

— Приятель, — признался Морейль, — я мало осведомлен о семье Лавалей, так не мог бы ты меня просветить? Зачем ходить вокруг да около?

Нотариус недоверчиво посмотрел на клиента. Жан Морейль, опустив глаза, рассеянно играл перчаткой.

— Ты, наверное, решил устроить мне испытание? — воскликнул Фейяр. — С тобой никогда не знаешь, к чему готовиться.

— Уверяю тебя, я в полном неведении; поделись, пожалуйста, со мной необходимой информацией.

— Нет, постой, ты точно не шутишь?

— Господи, Фейяр, хватит уже! Какие шутки? Если ты можешь что-нибудь рассказать мне о семьях Лавалей и Празов, я буду тебе бесконечно признателен, — с нажимом повторил Жан Морейль. — Я люблю мадемуазель Лаваль и женюсь на ней, но я совершенно не имею понятия о намерениях мадам де Праз и ее сына. Я пару раз видел графиню мельком; Лионеля де Праза я иногда встречаю в светском обществе, но мы не общаемся по той простой причине, что он мне не нравится. Уверяю тебя: я пришел к тебе не затем, чтобы собирать сплетни. Посвяти меня только в нюансы брачного контракта.

— Ладно, — кивнул нотариус. — Прости за сомнения, однако мне странно, что ты пускаешься на такое серьезное предприятие вслепую. Задача поверенных не соединять любящие сердца, а сводить семьи, которые уверены, что подходят друг другу. Этим и объясняется мое профессиональное удивление. Кроме того, я никак не привыкну к настроению, которое на тебя временами накатывает…

— Настроение? А что с ним не так?

— Ты вдруг без всяких причин глубоко задумываешься, прячешься в свою скорлупу, как сейчас, и делаешься таким рассеянным, что невольно возникает вопрос: «Осознает ли он, о чем с ним говорят?»

— А, вот ты про что! — хохотнул Морейль. — Так я занят важным делом. У меня из головы не выходит одна задача…

Фейяр внимательно посмотрел на клиента и покачал головой:

— Странный ты человек. Мне, наверное, не хватит жизни, чтобы тебя понять. Ты — поэт, философ, артист, загадочная личность.

— Приступай, — велел Жан Морейль. — Жили-были…

— Жили-были две сестры Осмон. Старшая, Элизабет, вышла замуж за графа де Праза, обедневшего офицера. Младшая, Жанна, стала избранницей выдающегося и довольно богатого джентльмена Гюи Лаваля, исследователя Центральной Африки. Лет через десять после замужества старшей ее супруг, капитан де Праз, принял почетную смерть на поле битвы, как и подобает военному. Его сын Лионель потерял отца. Ты меня слушаешь, Жан?

— Конечно, продолжай.

— Вид у тебя такой, будто ты на Луне. Так вот, мадам де Праз овдовела и влачила жалкое существование на нищенскую пенсию, а ее сестра, красавица мадам Лаваль, имела многомиллионное состояние, жила в Нёйи-сюр-Сен на одной из лучших вилл и проводила каждое лето в роскошной усадьбе Люверси в долине Шеврёз. Все эти богатства достались ей от отца Лаваля, крупного промышленника, и Жанна с согласия мужа предложила своей сестре поселиться у них вместе с сыном. Вдова, конечно, обрадовалась: куда ей было деваться? Вообще, Лавали слыли удивительно щедрыми и гостеприимными людьми и обожали свою дочь, маленькую милую резвушку. Но Гюи Лаваль следовал призванию, которое оказалось сильнее отцовской привязанности. Его пожирала страсть к путешествиям, к опасным далеким экспедициям. Он проводил в разъездах шесть месяцев в году. Сам понимаешь, что в подобных условиях он с радостью ухватился за мысль, что графиня с сыном устроится у Жанны, то есть той не придется скучать в обществе старшей сестры и племянника. Мало того, это доброе дело принесло материальную выгоду: мадам де Праз была настолько же экономной хозяйкой, насколько мадам Лаваль расточительной, и вскоре старшая сестра начала распоряжаться в буфетной, на кухне и в погребе. Вот такие дела, дружище. Тебе это интересно?

— Хватит спрашивать! Разумеется, интересно.

— Тогда приготовься к печальным событиям. Мадам Лаваль скончалась, насколько я помню, лет пять назад. Она умерла в Люверси, когда господин Лаваль находился дома и по его вине. Это настоящая трагедия. Несколькими днями раньше Лаваль вернулся из Африки и в числе множества экзотических редкостей привез с собой змей, которых собирался отдать в зоосад.

— Про это я читал в газетах! — воскликнул Морейль. — Одна из змей убежала, да? И ужалила мадам Лаваль, когда та спала.

— Верно. Гюи Лаваль страшно горевал. Боялись за его рассудок, и, надо сказать, мадам де Праз ухаживала за ним с большим самоотвержением, несмотря на собственное горе, ведь она потеряла родную сестру. Лаваль не находил себе места, считая себя виновником несчастья, мучился и страдал. Как только он немного оправился, то засобирался в новую экспедицию в Верхний Нигер. Те, кто провожал его, заранее предрекали, что он больше не вернется, но помешать ему никто не решился. Через шесть месяцев он уехал.

— И с концом?

— Да. Перед отъездом из Франции он посетил мою контору и составил завещание, по которому в случае своей смерти отдавал свое дорогое дитя на попечение мадам де Праз, причем в таких выражениях, что не оставалось сомнений: он готовился к смерти. Так и вышло: он погиб в стычке с отрядом дикарей во время разведки, куда, заметь, отправился без всякого конвоя. Его тело было так исколото стрелами, что его с трудом опознали. Это известие повергло его родственников в глубокое отчаяние. Мадам де Праз проливала горькие слезы, и не один год. Говорят, она старалась всеми силами удержать господина Лаваля во Франции, но он не послушался. Дело в том, что со смертью сестры перед ней открывалась возможность стать второй мадам Лаваль. Господина Гюи она не любила, ибо мадам де Праз вообще не создана для любви, но злые языки судачили, что ей не хочется выпустить из рук огромное наследство ученого. Ведь не ей же самой нужны эти миллионы? Она старалась для сына, поскольку эта скромная женщина — страстно любящая мать. Лионелю тогда исполнилось семнадцать или восемнадцать, а Жильберте Лаваль — лет тринадцать. В общем, мадам де Праз стремилась женить сына на своей племяннице. Однако тысячи обстоятельств угрожали помешать осуществлению ее плана, и она пыталась, выйдя замуж за Лаваля, закрепить за собой часть его состояния. Увы, мечта разрушилась вместе со смертью Лаваля, и у графини остался единственный шанс: обвенчать Лионеля с Жильбертой. И вот представь себе: теперь на ее руку претендуешь ты. Сам посуди… Да очнись ты, Морейль, спишь, что ли? Где витают твои мысли?

Молодой человек заморгал, стряхивая с себя оцепенение.

— Я задумался о лампе итальянского мастера, которую видел сегодня на выставке антиквариата, — признался он. — Маленькая бронзовая вещица с золотой подставкой в виде змеи. Мне хочется приобрести эту лампу для своей коллекции.

Фейяр так поразился, что на мгновение онемел. «Что за бесшабашный тип?» — с раздражением подумал он о своем клиенте.

— Ну ты даешь! — воскликнул он. — Стоило мне так распинаться? Половина моих речей пролетела мимо твоих ушей. Ты — беспечный оригинал, вот что я тебе скажу. Гляди, не поплатись за это.

— Я фантазер, — с улыбкой поправил его Морейль.

— Послушай, фантазер, — прикоснулся к его руке нотариус, — остерегайся графиню. Я тебе плохого не посоветую, и в людях я разбираюсь лучше тебя, уж поверь мне. Нет, мерси, я не курю перед ужином.

Жан Морейль достал сигарету и, выпустив дым колечком, спокойно произнес:

— Давай обсудим брачный контракт.

Экипаж остановился. Молодые люди вошли в ресторан.

Глава IV. Обри и его хозяева

Жильберта сообщила тетке, что собирается пригласить Жана Морейля в гости, и мадам де Праз из осторожности смолчала. Во-первых, она уже привыкла ни в чем не отказывать богатой племяннице, а во-вторых, ей очень хотелось хорошенько разглядеть претендента на руку девушки.

Жан Морейль был принят в доме на правах друга. Лионель решил воспользоваться этим, чтобы, насколько ему позволит вежливая холодность жениха кузины, установить с ним более-менее тесное знакомство. После разговора с матерью сын графини старался чаще сталкиваться с Морейлем, где только можно: на поле для гольфа, на теннисном корте, в фехтовальном зале. Но уже через неделю избалованному сибариту надоело занятие, в котором он не усматривал никакой пользы, и он отказался от него, тем более что Обри, бывший лакей де Празов, по заданию Лионеля тоже следил за Морейлем и не замечал в поведении молодого человека ничего предосудительного.

— Маман, пусть за Жаном присматривает Обри, мне это скучно. Вы не возражаете? — спросил он графиню.

— Я тоже наблюдаю за Морейлем, — сообщила она, — и составила о нем некоторое мнение. Так вот, я чувствую, даже уверена: он от нас что-то скрывает. Он слишком задумчив и погружен в себя. Это неспроста: в его судьбе есть какая-то тайна.

— Какая именно? — удивился Лионель. — Он ведет обычный образ жизни богатого аристократа. Я вас не понимаю, маман.

— Мы все разузнаем, не беспокойся, — пообещала мать. — Я не первый год на белом свете. Если я сформировала о чем-либо впечатление, то оно редко меня обманывает.

— Конечно, вы очень проницательны, — почтительно поцеловал он руку графини. — У вас природное чутье. Однако я опасаюсь, что на этот раз вы принимаете за предчувствия свои желания. Оно и понятно: Жильберта — богатая девчонка, с ней мое и ваше будущее было бы обеспечено. Я ведь не прочь жениться на ней, а заодно и на ее деньгах, — заверил Лионель мать.

— Рассуждать мало, нужно действовать, — сурово заметила мадам де Праз.

Лионель поглядел на нее с некоторой тревогой.

— Действовать? Каким образом? Убедить Жильберту в том, что Жан Морейль ее недостоин, у нас не получается. Придется придумать что-то другое, чтобы она не вышла ни за него, ни за другого джентльмена. Я постараюсь, но это сложно.

— А ждать у моря погоды — это глупо! — резко воскликнула графиня.

— Честное слово, я теряюсь в догадках, маман. Что вы предлагаете? Такое впечатление, будто вы чем-то напуганы.

— Нет, Лионель, не бери в голову. Я немного расстроена — это верно, но все образуется, — обняла она сына, устремила на него полные любви бесцветные глаза и поцеловала в макушку. — Не сердись на мать, — попросила она. — Тебе не надо ничего придумывать, мой мальчик, повторяю: у Морейля имеется тайна, а раз он что-то скрывает, то это скверно для него и превосходно для тебя.

— Не знаю, что вам ответить, маман. Провидческим даром я, увы, не наделен.

— Хочешь, я тебе помогу? Давай я сама встречусь с Обри и хорошенько разберусь, в чем там дело.

— Не возражаю, — проворчал Лионель.

В тот же вечер возле дома номер сорок семь на улице Турнон остановился автомобиль, из которого вышли графиня де Праз с сыном и постучали в квартиру привратника. Обри уже поджидал их. Он распахнул дверь и принялся угодливо кланяться. Это был низкорослый седой человечек с некрасивой физиономией и бегающими туда-сюда хитрыми глазками. Его шея была такой короткой, что голова казалась втянутой в плечи. Ходил он осторожно, словно кого-то боялся, стараясь не размахивать своими длинными, как у гориллы, руками. Он обладал способностью сливаться с толпой, съеживаться, делаться незаметным, двигаться бесшумно и действовать втихомолку. Разумеется, такие навыки носили профессиональный характер: прислуживая господам, Обри привык оставаться на заднем плане, к столовому серебру и посуде прикасаться мягко, не допуская ни малейшего звона и бряцания, и вообще быть человеком-невидимкой, который выныривает перед гостями неизвестно откуда, проворно меняя тарелки и, точно по волшебству, наполняя бокалы лучшим вином.

Несмотря на такие таланты, мадемуазель Лаваль терпеть не могла Обри: не из-за физического, почти обезьяньего уродства, а вследствие морального убожества. Ничто так не выводило ее из себя, как кривая улыбка, постоянно блуждавшая на губах этого изворотливого и коварного антропоида. Вот почему Жильберта убедила тетку выдворить неприятного типа из дома, и Обри, лишившись места, затаил на девушку злобу. Между тем мадам де Праз хоть и выполнила волю племянницы, но не бросила бывшего лакея на произвол судьбы, а устроила привратником в один из принадлежавших Жильберте доходных домов и время от времени давала Обри различные поручения, которые тот выполнял вкрадчиво и ловко, как услужливая тень.

— Дорогой мой, — начала графиня, — у меня сложилось впечатление, что дело не сдвигается с мертвой точки. Да ты садись, пожалуйста, не суетись и доложи нам о результатах.

— Вы безгранично добры ко мне, мадам, — приторно улыбнулся Обри, с почтительной неловкостью устраиваясь на краешке стула. — Господин граф поручил мне следить за месье Морейлем, чем я и занимался, причем на совесть. Ничего особенного, однако, я не заметил, честное слово.

— Ну а все-таки? Чем занимается этот человек?

— Большую часть времени витает в облаках. Во всяком случае, видно, что его голова напряженно работает.

— Мне тоже так показалось, — кивнула мадам де Праз. — О чем же он, по-твоему, думает?

— Маман, я ведь говорил вам, что Жан Морейль — подающий надежды, усидчивый живописец, — вмешался Лионель.

Графиня остановила сына досадливым жестом.

— Каков его распорядок дня, Обри?

— Господин Морейль встает очень рано и скачет верхом в Буа.

— Всегда туда? Ты уверен?

— Маман, Обри не лжет, — заверил Лионель. — Я сам несколько раз ездил туда вместе с Морейлем.

— Затем, — продолжал привратник, — Морейль возвращается домой, переодевается, выходит на территорию усадьбы и занимается спортом. Завтракает он либо дома, либо в клубе. Иногда по утрам он устраивает пешие прогулки или назначает деловую встречу с кем-то из джентльменов. В остальное время он, как правило, посещает концерты, картинные галереи и музеи, читает в библиотеке, заходит к антикварам и в магазины старьевщиков. В общем, ничего порочащего в его поведении нет.

— Тут что-то не так, — поморщилась графиня. — У него, например, есть автомобиль. Разве он им не пользуется?

— Я тоже озадачился этим вопросом и познакомился с его шофером. Господин Морейль объявляет ему с вечера, куда они поедут на следующий день. Я нанимал то такси, то мотоциклет, чтобы замести следы, и всегда появлялся в назначенном пункте раньше Морейля. Но опять-таки, графиня, ничего странного или подозрительного не обнаружил.

— Куда он ездит?

— Осматривать старинные памятники и усадьбы в предместьях. Посещает антикваров. Шофер у него довольно общительный, я многое у него выведал.

— Он не лжет?

— Не думаю, мадам, я неоднократно проверял его.

— Так-так. Ну а вечерами чем занимается наш эстет?

— Вы удивитесь, но для парижанина его круга господин Морейль выезжает очень редко: в оперу, иногда в мюзик-холл. Никогда не кутит, не играет в карты. Раньше он, вроде бы, как и все молодые аристократы, бывал на Монмартре, но теперь словно забыл туда дорогу.

— Выходит, по вечерам Морейль возвращается домой довольно рано. Что он делает? Работает?

— Да, графиня, он просиживает за столом: листает толстые фолианты, что-то пишет.

Лионель, глядя в окно, задумчиво пояснил:

— Он автор книги «Женщины в произведениях Эжена Делакруа», а теперь заканчивает новый труд: «Дендизм в Англии». Он денди или желает им быть, как д’Оревильи, а также спортсмен и литератор. Когда же ему трудиться, как не по ночам, маман?

— Обри, ты подтверждаешь данный факт?

— Ну, мадам, ночью проникнуть в его дом я не могу…

— А с чьей-нибудь помощью?

Обри помолчал, как бы давая понять: «Это довольно опасно, графиня, так недолго скомпрометировать многих людей».

— Ситуация сложная, — резюмировала мадам де Праз.

— Забыл сообщить важную деталь, — оживился Лионель. — Я слышал, что знакомые называют Жана Морейля «человеком, который не спит». Якобы он до зари просиживает за письменным столом и почти не отдыхает. Один из его друзей, врач, обратил мое внимание на его глаза, в которых есть что-то особенное, характерное для людей, регулярно бодрствующих по ночам.

Мадам де Праз раздраженно поджала губы, процедив:

— Все наблюдения: и твое, Обри, и наши с Лионелем, — производимые с утра до вечера, но не с вечера до утра, не дали никаких результатов. Тем не менее мой инстинкт подсказывает…

— Что именно? — прервал ее Лионель.

— Когда на меня глядят чьи-либо глаза, — уверенно заявила графиня, — я всегда определяю, таится в их глубине нечто сокровенное или нет. В случае с Морейлем я готова поручиться, что да. Обри, надо убедиться, что наш денди действительно проводит ночи напролет за работой.

— Как же это осуществить?

— Начни с того, что выясни, не посещает ли его кто-нибудь по ночам и не выходит ли из его дома перед рассветом.

— Вы имеете в виду женщину, маман? — усмехнулся Лионель.

— Чем черт не шутит? — пожала плечами мадам де Праз. — Святых людей на свете нет, это я точно знаю.

— Вы правы, — добавил Обри с пошлой улыбкой.

Глава V. «Странность» Жильберты

— Нет, дорогая, я не нахожу ничего неприличного в том, что Жан Морейль пригласил тебя к себе, — сказала мадам де Праз. — В наш век вполне естественно, что жених зовет невесту в дом, который, вероятно, скоро станет и ее домом. Но так же естественно и то, что мне следует пойти с тобой. Надеюсь, ты не возражаешь?

Стараясь скрыть досаду, Жильберта натянуто улыбнулась и недовольно произнесла:

— Конечно, тетя, я не против, но все-таки вы немножко отстаете от нашего века.

— Ах, Жильберта, как плохо я тебя воспитала! — с выражением снисходительного негодования потрепала мадам де Праз племянницу по щеке.

В небольшой модно обставленной гостиной Жана Морейля был сервирован чай. Мадемуазель Лаваль, пребывавшая в плохом настроении, отмалчивалась, на вопросы отвечала дерзко и невпопад, а затем и вовсе вскочила со стула и принялась ходить туда-сюда вразвалку, как ленивый уличный мальчишка. Графиня понимала, чем недовольна племянница, обижалась на нее, но не подавала виду, чинно лакомясь пирожным и с плохо скрываемым любопытством рассматривая убранство комнаты.

— У вас есть сигареты? — спросила Жильберта хозяина, намеренно стараясь вести себя вульгарно.

— Да, сейчас принесу, — поспешно ответил Жан Морейль и направился в смежную курительную комнату, а за ним, послав поднявшейся было из-за стола тетке насмешливую и издевательскую гримасу, и Жильберта.

— Что с вами? — участливо поинтересовался Морейль.

— Она меня изводит…

— Почему? — удивился он.

— Поймите, я ее сюда не звала, и вы ее не приглашали. А она притащилась за мной по пятам, чтобы все обнюхать, все разглядеть. Как от нее отвязаться? Меня уже тошнит от ее присутствия.

— Жильберта, она права. Поставьте себя на ее место, и вы поймете. Жаргонные словечки и эксцентричное поведение не красят вас. Я гораздо больше люблю другую Жильберту, — улыбнулся он. — Будьте самой собой.

Глаза ее внезапно наполнились слезами, она схватила Морейля за руки и прошептала:

— Ах, любите меня, Жан! Если вам не нравятся мои выходки и кривляния, я больше не стану, обещаю. Скажите, вы любите меня, да? И никогда не разлюбите? Никогда?

Он посмотрел на нее с нежной серьезностью, и она почувствовала, как ее сердце растворяется в волне счастья и радости. Все, что минуту назад заставляло ее огрызаться и вставать на дыбы, разом улеглось.

— Не думайте, Жан, что я не уважаю тетю. Я к ней очень привязана, но порой…

— Невежливо, что мы оставили ее одну. Я как хозяин обязан быть гостеприимным. А сигарету? Выбирайте.

— Мерси, я передумала. Вам ведь не хочется, чтобы я курила? Да, Жан? Запретите мне курить, и я подчинюсь. Мне так приятно доставить вам удовольствие!

Он звонко и по-мальчишески беззаботно засмеялся, чем окончательно сразил Жильберту:

— Да, верно, мне не нравится, когда вы курите.

— Какой вы милый! Какой замечательный!

— Я вас люблю, — грустно и проникновенно сказал он.

— И я вас, — пролепетала она дрогнувшим голосом.

— Пойдемте к тете.

Мадам де Праз тем временем рассматривала картины на стенах гостиной.

— Ну как они вам? — спросил Морейль. — У меня есть еще работы, если вам интересно. Особенно я горжусь своим недавним приобретением. Если вы цените Камиля Коро…

Гостьи в сопровождении хозяина отправились в галерею, где их глазам открылась обширная коллекция редких полотен и красивейших скульптур. Жан Морейль принялся рассказывать про каждый экспонат, поражая дам своей огромной эрудицией и глубоким художественным вкусом. Мадам де Праз узнала об искусстве такие вещи, о которых прежде даже не задумывалась, а для Жильберты, упоенной знаниями Жана и тонкостью его рассуждений, голос жениха звучал, точно музыка.

— А что в витринах под стеклом? — спросила она.

— Мой музей, — улыбнулся он. — У каждого свои причуды.

— Ключи, старые ключи, — прошептала графиня.

— И старинные лампы, — добавила Жильберта.

— Да, все верно, — ответил Морейль, как бы извиняясь за свои нелепые экспонаты. — Ключи и лампы. Я начал коллекционировать их с самого детства. Они всегда притягивали меня. Странно, не правда ли?

— Символично, — заметила графиня. — Вы любите открывать и освещать?

— Пожалуй, — смутился он.

— Мне кажется, — вставила Жильберта, — что за столько лет должно бы накопиться гораздо больше ключей и ламп. Может, они уже вам не интересны?

— Нет, это не так, но меня и эти вещи связывает маленькая тайна…

— Какая? — быстро осведомилась графиня, вся обратившись в слух.

— Я покупаю ключ или лампу только при определенных обстоятельствах: или чтобы поощрить себя, или чтобы вознаградить за что-нибудь. Лампы поощряют, ключи вознаграждают.

— Не понятно, — вскинула брови Жильберта. — Разъясните, пожалуйста.

— Для чего мне поощрения и за что награды? Легко отгадать. Каждая из этих ламп и каждый ключ соответствуют какому-нибудь труду или изысканию. Ребячество, конечно. Не говорите никому: надо мной будут смеяться.

— Ах, какая великолепная лампа! Вон та зеленая с желтой подставкой! Эталон изящества.

— Изделие итальянского мастера. Золото и бронза, — прокомментировал Морейль. — Если вам, Жильберта, она нравится, возьмите ее. Доставьте мне удовольствие подарить вам эту вещицу.

Сконфуженная девушка робко взяла лампу, подняла ее, чтобы лучше разглядеть на свету, и поспешно водрузила обратно на столик.

— Что с вами? — удивился Морейль.

Жильберта внезапно побледнела и на несколько секунд замерла, прикрыв глаза рукой, а мадам де Праз, внимательно рассмотрев лампу, авторитетно изрекла:

— Все понятно, там змея. Да-да, так и есть. Подставка изображает змею. Она из золота, да?

Жильберта изобразила жалкое подобие улыбки и прошептала:

— Простите меня, Жан. Внезапный испуг, голова закружилась.

— У девочки случаются такие реакции, с тех пор как погибла ее мать — моя несчастная сестра, — пояснила графиня. — Вы, месье Морейль, наверное, слышали…

Жан кивнул и взял руку Жильберты в свою:

— Может, воды, дорогая?

— Нет-нет, — запротестовала девушка. — Мне уже лучше. Боже, как неловко! — пролепетала она и покраснела.

— Слава богу, к вам возвращается румянец, — обрадовался Жан. — Очевидно, когда-то вы испытали глубокое потрясение.

— Да уж, — вмешалась мадам де Праз. — Ужас, который не поддается описанию. Но с тех пор прошло пять лет, и Жильберте пора бы изжить эту странность. Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — предложила графиня. — Я не в состоянии без дрожи даже думать о той трагедии.

— Тетя, наоборот, надо все рассказать Жану, а потом больше не будем касаться этой темы. Я хочу, чтоб мой жених знал о моей маме абсолютно все. — Она уселась в кресло, взяла графиню за руку и прижалась виском к ее надушенным пальцам. — Пожалуйста, тетя, я вас умоляю.

Мадам де Праз замялась, словно боясь прошлого.

— Выполните просьбу девочки, мадам, — тихо произнес Морейль.

— Ладно, — с грустной торжественностью ответила графиня. — Как тяжело на душе! Ведь я помню все в мельчайших деталях, словно это произошло вчера.

— Случилось это в Люверси в августе. Мы приехали туда в начале июля: моя сестра Жанна, Жильберта, я и Лионель…

–…который тогда провалил экзамен на бакалавра, — ехидно вставила девушка.

— Мой зять Лаваль, несколько месяцев бывший в отъезде, известил нас, что вернется к десятому августа. Мы ждали этого события, как праздника, и хотели отправиться в Париж встречать Гюи на вокзале. Но накануне торжественного дня моя сестра вдруг слегла: еще раньше она простудилась и должным образом не лечилась, как следствие — бронхит. Когда ее муж приехал в Люверси, Жанна совсем разболелась и не могла даже встать с постели.

— Тетя, не забудьте про змей.

— Ни в коем случае. Лаваль привез из Центральной Африки всякие редкости, в том числе живность, которую собирался отдать в зоосад. Но поскольку жена хворала, он до ее выздоровления не отлучался из поместья, и штук пятнадцать змей, предназначенных для зоосада, временно содержались в усадьбе.

— Как страшно, тетя!

— У меня у самой мурашки по коже. Среди рептилий была одна черная с белыми пятнами, длиной больше трех футов. Она принадлежала к редкому виду, встречавшемуся только в глубине Африки. Лаваль гордился своей находкой. В серпентарии, куда поместили отвратительных тварей, черно-белая змея занимала отдельный отсек с прочной решеткой. Гюи Лаваль взял за привычку ежедневно навещать «раритетную» особу; бравируя своей храбростью, он распахивал дверцу отсека, брал это чудовище в руки и рассматривал острые ядовитые зубы. Зачем он так поступал, ума не приложу.

— Мы с Лионелем часто присутствовали при этом, — добавила Жильберта. — Папа приносил с собой что-то вроде большой вилки, с помощью которой обездвиживал змею. Чтобы показать нам механизм выделения яда, он надавливал на один из змеиных зубов, и мы наблюдали, как из ядовитого мешочка, похожего на нарыв, по зубу, словно по трубочке, стекает противная жидкость.

— Гюи так увлекся этими экспериментами, что однажды сломал черной змее один зуб, — подхватила мадам де Праз. — После этого он рассердился на самого себя и перестал наведываться в серпентарий.

— Господин Лаваль говорил вам, что змеиный яд действует с невероятной быстротой? — уточнил Морейль.

— Да, он сообщил, что чернокожий раб, который поймал черно-белую рептилию, поплатился за это жизнью: тварь его ужалила, — ответила Жильберта. — Папа сказал, что привез эту змею не просто так, а ради науки: ученые собирались проанализировать химический состав ее яда, как только змея поступит в их распоряжение. Но обстоятельства, на нашу беду, приняли другой оборот. Тетя, объясните Жану планировку дома.

— Да, деточка. Так вот, спальня моей сестры располагалась в нижнем этаже, но довольно высоко над землей. Рядом находился просторный будуар, смежный с комнатой Жильберты. Гюи и Лионель жили на втором этаже, а прислуга — в мансарде: там несколько помещений. Я целый день дежурила у постели бедняжки, а ночью горничная стелила мне постель в будуаре, чтобы если я вдруг понадобилась больной, то прибежала по первому зову. Но Жанна возражала против такой опеки, говорила, что мне нужно хорошенько высыпаться, поскольку я и так провожу с ней весь день, и настаивала на том, чтобы дверь из ее комнаты в будуар была закрыта. По ночам больную мучила сильная жажда, а прохладительные напитки врач ей категорически запретил, поэтому она обычно звонила нашей горничной Мари, которая спускалась на первый этаж и подавала моей сестре горячую настойку. Чтобы я не просыпалась от шагов служанки, Жанна требовала закрывать дверь между спальней и будуаром. Однако я даже сквозь сон улавливала малейший шум и каждую ночь слышала, как по галерее идет Мари и заходит к мадам Лаваль.

Вечером девятнадцатого августа температура у больной поднялась выше обычного. Вероятно, это объяснялось погодой: стояла жара, в комнате было душно, сестра жаловалась, что ей не хватает свежего воздуха. Я на некоторое время отворила в ее спальне створку окна под закрытой ставней, поскольку врач разрешил такого рода проветривание. Уходя, я велела Мари захлопнуть створку, когда она принесет настойку. Потом я вошла в будуар и застала там Жильберту в ночной сорочке.

— В ту ночь я не могла уснуть, — сказала девушка, — мне хотелось еще раз поцеловать мамочку. Никогда не забуду этого последнего поцелуя. Бедная мама! Я долго обнимала ее, словно в последний раз. Когда я вернулась в будуар, тетя уже легла. Продолжайте, дорогая.

— Девочка была сама не своя, будто предчувствовала несчастье, — подхватила мадам де Праз, — и попросила у меня разрешения спать в будуаре. Я взяла ее к себе в постель и вскоре заснула от переутомления.

— Но ко мне, — вмешалась Жильберта, — сон никак не шел. То ли постель казалась мне узкой, то ли меня мучила духота, то ли терзали дурные мысли. Я боялась пошевелиться, чтобы не стеснить тетю, и до рассвета пролежала с открытыми глазами. Под маминой дверью я видела светлую полоску от ночника. В доме было очень тихо.

— Я спала крепко, — сказала графиня, — но при первых лучах солнца вскочила с постели с тревожной мыслью: «Мари, вроде бы, не спускалась. Значит, Жанна не позвала ее? Выходит, ей лучше? Или хуже?» Я бросилась в спальню — сестра лежала мертвая, и тело ее выглядело мраморным от покрывавших его пятен. Я закричала, прибежал Гюи и, увидев труп жены, впал в ступор, лишился дара речи и способности соображать, что произошло и в чем причина трагедии. Мне кажется, он сразу понял, что убийца — змея, ведь он знал: она уже однажды умертвила своим укусом чернокожего африканца.

— Вы спохватились, где рептилия? — нетерпеливо спросил Морейль.

— Да, но не сразу: какое-то время, часа два, мы находились в шоковом состоянии. Позже выяснилось, что тварь исчезла. Отсек ее пустовал. Она проскользнула сквозь прутья решетки, поскольку щели оказались шире, чем положено. Серпентарий оборудовали наскоро и не учли нормы безопасности. Месье Лаваль был великим исследователем, но в житейских вопросах, как многие ученые, не видел дальше своего носа. Когда ему сообщили, что черная рептилия сбежала, его как током ударило. Он внимательно осмотрел руки и ноги бедной Жанны. На большом пальце левой руки невооруженным глазом был заметен укус, и все выглядело как месть Лавалю за те пытки и унижения, которым он подвергал змею.

— Что же вы предприняли? — нахмурился Морейль.

— У меня случилась истерика, и не только из-за гибели сестры: я боялась, что опасная тварь, вырвавшись на свободу, не ограничится одним нападением и умертвит всех нас. Я переживала и за сына, и за племянницу. Гюи запаниковал, не зная, где искать змею: в парке, в оранжерее, в доме? Когда он немного оклемался, мы начали осматривать спальню Жанны, но рептилии там не было, зато мы поняли, как она вползла и выползла. Ей помогло…

–…окно? — перебил Морейль. — Приоткрытое окно?

— Именно, — кивнула Жильберта. — В металлических ставнях имелись прорези в виде сердечек. Очевидно, змея проникла в комнату через одно из них. Горел ночник, отверстия были хорошо видны в темноте, и змею привлекли эти светлые пятнышки.

— На стене были шероховатости?

— Не в том дело, — объяснила мадам де Праз. — Стены дома украшает столетний плющ со стеблями толщиной в древесный ствол. Массивные ветви обрамляют окна, и одна из них находилась на расстоянии менее фута от «сердечка». Змея, похоже, обвилась своим туловищем вокруг ветки и просунула голову в отверстие.

— Как она спустилась в комнату? — допытывался Жан.

— Метнулась по ставне вниз, оперлась о шпингалет окна, который я опустила перед сном, чтоб не скрипела рама, потом скользнула на стул, с него на ковер и подползла к руке, свесившейся с постели, — такова моя версия, — ответила графиня.

— Да, — согласился Морейль, — вполне логично. Но не было ли других отверстий, через которые змея пролезла бы в спальню?

— Никаких, — подтвердила Жильберта.

— Может, через вентилятор?

— Исключено.

— Сквозь отдушину?

— Там установлена решетка с частыми прутьями.

— Камин?

— Он плотно закрыт металлическим экраном.

— Крысиная нора?

— У нас аккуратный дом. Грызуны нам не докучали.

— Двери?

— Мама любила жить на первом этаже, — пояснила Жильберта. — Высота, даже незначительная, вызывала у нее дискомфорт. Чтобы чувствовать себя в безопасности, мама велела установить на обе свои двери — одна вела на галерею, другая в будуар, — железные засовы. Дверь в будуар, с тех пор как там ночевала тетя, не запирали: кого нам бояться? Между моей и маминой спальней раполагался только будуар. Дверь на галерею, через которую помещения первого этажа сообщаются со всем домом, находилась вблизи маминой постели и всегда была на запоре. Возле мамы на прикроватном столике лежал железный прутик, которым она при необходимости открывала дверь, не вставая с постели. Я собственноручно задвинула засов перед сном и лишь утром отперла дверь, бросившись за отцом. Значит, в ту роковую ночь мама не вызывала горничную и не отодвигала щеколду, чтобы впустить Мари. Получается, что и змея не проникла бы в спальню со стороны галереи, — дверь до утра оставалась запертой. Щелей в ней нет, все герметично.

— Еще раньше, чем вы ее заперли, — возразил Жан Морейль, — змея могла вползти в комнату и свернуться где-нибудь под кроватью.

— Мы разбирали эту версию, — отозвалась мадам де Праз, — но я и Жильберта покинули спальню в половине десятого, а садовник Эжен, делавший вечерний обход оранжереи с серпентарием, видел черно-белую тварь на ее привычном месте в отсеке за решеткой в половине одиннадцатого.

— Отсюда следует, — заключила девушка, — что змея выскользнула из клетки между половиной одиннадцатого и часом ночи.

— Почему именно часом ночи? — усомнился Морейль.

— Как раз в это время мамочка обычно просыпалась и звала Мари. Но в ту ночь этого не произошло: похоже, мама уже скончалась.

— Не более чем предположение, — помотал головой месье Жан. — Меня смущает тот факт, что змея выползла назад из «сердечка».

— Полностью с вами согласна, — оживилась мадемуазель Лаваль. — Я сразу сказала тете и папе, что, по-моему, рептилия только проникла в дом через отверстие в ставне, а убежала через одну из двух дверей за те ужасные два часа, которые протекли с момента нашего пробуждения до той минуты, как мы бросились искать змею. Когда мы с тетей утром вбежали в комнату и увидели маму мертвой, змея, вероятно, пряталась где-нибудь поблизости: в углу, под кроватью или за шкафом. Меня до сих пор кидает в озноб при этом воспоминании.

— Что произошло потом, Жильберта?

— Мы были в отчаянии, а змея словно испарилась. Несколько дней и ночей мы ее искали: сдвинули мебель, сняли со стен деревянные панели, исследовали водопроводные трубы, заглянули в печи, выкурили дымом калориферы, зацементировали все отверстия. Парк мы обшарили пядь за пядью, деревню и лес обошли во всех направлениях. Увы, никаких результатов. По-моему, все это изначально не имело смысла, если учесть, что змея могла сбежать через земляные норы, дупла деревьев, скрыться в траве и так далее. Существуют тысячи мест, где пестрая рептилия останется незамеченной даже в статичном состоянии, а движется она с такой скоростью, что нам никогда ее не догнать и не перехитрить.

— Я искренне сочувствую вам.

— Спасибо. Мне пришлось туго, ведь я была еще подростком тринадцати лет. Мамина смерть произвела на меня такое гнетущее впечатление, что меня увезли из Люверси, казавшегося мне адом. Мне повсюду мерещились змеи, да и до сих пор не отпускают галлюцинации — вы сами в этом убедились.

Жан Морейль выслушал дам с живейшим вниманием, поборов свою привычную рассеянность.

— Змею вы так и не поймали? — грустно уточнил он.

— Нет, — тяжело вздохнула Жильберта. — Не исключено, что она до сих пор в Люверси, ибо змеи, как я читала, живут по сто лет. Однако я не вернусь туда ни за какие сокровища. Я люблю это поместье, Жан, люблю наш дом и парк. Мне хотелось бы снова там очутиться, но я не могу, пока не найдется змея-убийца, живая или мертвая.

— Вы обрадуетесь, если кто-нибудь доставит ее вам?

— Не знаю, — пожала плечами девушка, — я не верю в чудеса.

Посмотрев на Жана, она прочла в его глазах такое горячее участие, что не удержалась и протянула ему обе руки. Влюбленные отдались своему счастью и позабыли про тетушку, которой не нравилось подобное проявление чувств, поэтому Морейль нисколько не удивился, когда графиня, нарушив их идиллию, холодно заметила:

— Знаешь, Жильберта, ты уже не подросток, тебе восемнадцать лет. Пора пересилить себя и побороть свое предубеждение. В течение пяти лет рептилия нигде не обнаружилась, следовательно, сдохла. Я думаю, мы замуровали ее в одной из тех дыр, которые тщательно залили цементом. Опасность миновала, и если бы ты меня слушалась, мы, вместо того чтобы ездить в Довиль, как в прошлом году, отправились бы этим летом в Люверси.

— Ни за что, тетя! — испуганно отмахнулась девушка. — Я не желаю думать об этом.

— Уговорите ее, месье Жан, вы для нее — авторитет, — попросила графиня. — Люверси — волшебное место, подобного которому нет на свете.

— Вы ставите передо мной трудную задачу, мадам. Я ведь не специалист по змеям, — развел руками Жан Морейль, одарив графиню де Праз снисходительной улыбкой.

«Вот черт! — с досадой подумала дама. — Эти двое всегда будут действовать заодно и возьмут за правило перечить мне».

— Кроме того, — добавил хозяин, — не советую торопиться. Вдруг кто-нибудь принесет вам ту злополучную змею живой или мертвой?

При этих словах Морейль, несмотря на присутствие Жильберты и мадам де Праз, словно бы позабыл о них и унесся в те неведомые области, которые обыватели обозначают словом «небеса». В основе его зыбких мыслей, похоже, лежала какая-то забота, потому что складка на переносице месье выдавала внутреннюю тревогу.

— Жан, спуститесь с небес на грешную землю, — мягко попросила Жильберта.

Жених снова улыбнулся и поспешил объясниться:

— Со мной все в порядке, просто я вспомнил, что довольно долго жил в Индии. Там водится много змей, но они меня не пугали, а с их укротителями я даже подружился и сам немного научился их искусству. Я свистел в особую дудочку вроде свирели и заставлял рептилий танцевать. Между прочим, меня хвалили и уверяли, будто я достиг в этом ремесле больших успехов.

— Вот оно что! — изумилась Жильберта. — Отсюда вывод: ваше бесстрашие и моя трусость будут уравновешивать друг друга. Все к лучшему, не так ли?

— Не спорю, но сейчас я думаю о змеях. На меня вдруг нахлынуло какое-то смутное старое воспоминание, потонувшее в тумане забвения. Однако это пустяки, не придавайте значения.

— Что вы, это крайне важно! — воскликнула девушка. — Выходит, змей можно научить танцевать?

— Да, если издавать определенные звуки. Наверное, дорогая, вас утомила беседа на столь неприятную тему? — спохватился Морейль.

— Ничуть, давайте поговорим еще. Опишите, пожалуйста, подробнее, как танцуют змеи.

— Они приподнимают туловища и покачиваются в такт музыке. Они становятся послушными: если подозвать их, они подползут.

— Боже мой! А кто-нибудь, находясь в нашем доме, мог привлечь к себе черную змею? Сделать так, чтоб она проникла в ту или иную комнату?

— Не волнуйтесь, Жильберта, — ответил месье Жан, заметив, что его невеста сильно побледнела. — Я не утверждаю ничего подобного, но чисто теоретически такое не исключено.

— Дитя мое, — перебила графиня, — не загружай себе голову всякими нелепостями. Месье Жан рассказывает про дудочку или свирель. А разве в ночь смерти матери ты слышала звуки музыки? Ты ведь глаз не сомкнула…

— Вы правы, тетя, ничего такого… — задумалась девушка. — Да и кто бы у нас играл на дудочке? Некому. Кто желал смерти мамы? Никто. Она была такой доброй, приветливой. И потом, мы не нашли ничьих следов.

— Не удивительно, ведь в Люверси асфальтированные дорожки, нет ни гравия, ни песка. Самое главное: мы не обнаружили следов ползания.

— Почему это главное? — насторожился Жан.

— Человек не причинял зла моей сестре, месье, — это глупо обсуждать. Муж любил ее, мы с Жильбертой обожали, слуги уважали. Убийца — змея, неоспоримый факт. Если тварь не оставила следов, то, очевидно, лишь потому, что перемещалась по асфальту.

— Так и есть, — кивнула Жильберта.

— Довольно, господа, пощадите: у меня от трагических воспоминаний голова раскалывается, — объявила мадам де Праз, сжимая виски. — Милая, давай поблагодарим хозяина и пойдем домой: мы, право, загостились. Ты в порядке?

— Да, тетя.

— Спасибо за визит, — поклонился дамам Жан Морейль. — Мне хочется, чтобы вы, Жильберта, унесли с собой какой-нибудь сувенир в память о первом посещении дома, который со временем будет вашим. Забудьте о лампе и выбирайте, что душе угодно.

Девушка нерешительно приблизилась к витрине с ключами, еще раз внимательно осмотрела ее и немного мелодраматично произнесла:

— Нельзя ли, Жан, унести с собой ключ от вашего сердца?

— Конечно, вот он, берите, — указал Морейль на массивный ключ, напоминавший средневековый.

— Перестаньте насмешничать! — воскликнула Жильберта, шутливо ударяя жениха по руке. — Это ключ от подземелья, забитого сундуками с золотом и драгоценностями. Тетя Элизабет, вы только полюбуйтесь! Хорошо, что ключ от вашего сейфа не столь громоздкий, иначе как бы вы удерживали такую махину у себя на груди?

Мадам де Праз вздрогнула и отшатнулась от витрины.

— Так вот, — продолжала девушка, осматривая коллекцию и что-то бормоча себе под нос, — мне нужен ключ от сердца Жана Морейля. Да-да, и ничто другое.

— Возьмите вот это, — протянул Морейль невесте маленькое старинное зеркальце, вырезанное, наверное, Бенвенуто Челлини и украшенное каемкой из жемчужин. — Стекло потемнело от времени, но вы, Жильберта, вдохнете в него новую жизнь своей очаровательной улыбкой.

Глава VI. Тревога графини

В клубе с тяжелыми портьерами и пушистыми, заглушавшими звуки напольными коврами царила полутишина.

— Граф де Праз здесь? — И так как швейцар в ливрее немного замешкался, мадам сухо добавила: — Я его мать.

— Сейчас узнаю, — поклонился лакей, проводив посетительницу в неплохо обставленную, но мрачноватую приемную, в которой не ощущалось женского присутствия.

Через пару минут мадам доложили, что граф Лионель тренируется в зале для единоборств и просит графиню пройти к нему. Вслед за швейцаром мадам де Праз преодолела целый лабиринт коридоров и наконец добралась до помещения, сверху донизу обитого черным деревом. Пол был выстлан мягким темным линолеумом. Лионель в кимоно кричащей расцветки, в легких туфлях со шнурками и с полотенцем на шее показался из двери душевой. Растрепанные волосы и лицо в багровых пятнах свидетельствовали о том, что на ринге ему пришлось несладко. В правой руке он держал боксерскую перчатку, а левой пытался поправить пояс.

— Простите, маман, что утруждаю вас приходом сюда. Но раз вы так спешно явились, я подумал, что дело не терпит отлагательства.

Они уселись в плетеные кресла и с минуту глядели друг на друга: Лионель — с нескрываемым любопытством, а его мать — с волнением, граничившим с испугом.

— Ну? — нарушил молчание молодой граф. — Говорите!

— Ты, конечно, сочтешь, что это глупо, но, по-моему, я обязана немедленно предупредить тебя. Впрочем, не исключено, что мои тревоги необоснованны.

— Нельзя ли конкретнее?

— Как тебе известно, Жан Морейль пригласил нас с Жильбертой к себе на чай. Я только что оттуда. Жильберта поехала домой, а я сразу к тебе. Не знаю, как объяснить доходчивее, но, в общем, Морейль показывал нам свои музейные экспонаты, и в связи со старинной лампой зашла речь о смерти Жанны. Мы с Жильбертой рассказали ему про то, что случилось девятнадцатого августа, и про то, что было потом. У меня сейчас в голове роится куча всяких наблюдений, в которых я еще не разобралась, но постепенно мною овладела одна шальная мысль. Мне сложно ее сформулировать, но я попробую. Ответь мне, Лионель, на пару вопросов и не сочти их странными: когда ты жил в пансионе, ты не знакомился с индусами? Не общался с укротителями змей?

— Маман, вы, наверное, устали, — отпрянул граф, вытаращив глаза. — Что на вас нашло? Я даже не слышал про таких укротителей. Зачем они мне? Какие змеи? Поезжайте домой, успокойтесь и примите капли.

— Слава богу, ты снял камень с моей души.

— Какой камень, о чем вы?

— Понимаешь, если бы следствие установило противоположное тому, что ты утверждаешь, на тебя пало бы подозрение.

— В чем? — изумился Лионель.

— В том, что ты впустил черную змею в комнату тети Жанны, а после смертельного укуса выманил рептилию назад из дома.

— Вы даете, маман! — вспылил Лионель. — Не ожидал от вас такого. Вы с ума сошли? Что вы городите? На каком основании меня заподозрят в такой мерзости?

— Жан Морейль делал неприятные намеки. Да, вероятно, я зря паникую, но я — мать и беспокоюсь за своего ребенка. Я кожей почувствовала опасность и поспешила предупредить тебя, чтобы ты знал, как правильно отвечать на вопросы, если они вдруг возникнут.

— Меня собираются допрашивать?

— Нет, дорогой, но реакция Морейля мне не понравилась. Такое впечатление, что он задался целью расследовать трагедию в Люверси и докопаться до истины. Он расспрашивал нас об инциденте во всех подробностях, будто сыщик, а Жильберте дважды сказал: «Что, если вам доставят эту змею, живую или мертвую?» Как тебе подобное обещание?

— Нормально, пусть ищет ее, если хочет. Я только обрадуюсь находке и, если надо, помогу ему в поисках.

— Так и я не возражаю.

— А отчего тогда вы всполошились? Почему боитесь, что Морейль начнет копаться в этой истории и искать преступника? И, главное, с чего вы взяли, что он обвинит меня?

— Не знаю, сын, зачем я вбила себе это в голову. Мать везде видит опасность. Месье Жан нарочно окружает себя таинственностью, и меня нервируют все эти его ключи и лампы. Я уже говорила тебе и Обри: инстинкт внушает мне, что Морейль скрытен. Сначала я подумала, будто ошиблась, а теперь убедилась, что нет. Более того, на деле оказалось, что все гораздо хуже. Как только мы рассказали ему о смерти Жанны, он перевел разговор на заклинателей змей и ясно дал понять, что смерть моей сестры и твоей тетки — не несчастный случай, а убийство.

— Маман, мне непонятно, при чем тут я? Объясните членораздельно.

— Послушай меня внимательно и не горячись. Я старше и опытнее, а ты еще юноша. Начнись расследование, в первую очередь заподозрят тебя. Тебе в то время уже исполнилось восемнадцать. А вдруг станут выпытывать, что ты делал поминутно той страшной ночью? Ты, наверное, уже запамятовал — пять лет прошло.

Лионель с нескрываемым гневом посмотрел на мать и воскликнул, сжав кулаки:

— Чего ради мне убивать тетю Жанну?! Какой у меня мотив?

— Мотив найдут — достаточно задаться целью. Ты не забыл, как газетчики поливали меня грязью после смерти сестры? Дескать, мне выгодно, чтоб Гюи Лаваль овдовел, поскольку я стремлюсь выйти за него замуж и прибрать к рукам его миллионы. А кто, если рассуждать теоретически, помог бы мне расправиться с Жанной? Ты, сынок, из чисто материальных побуждений, ведь деньги достались бы тебе.

— Вы фантазерка, маман, — воздел руки к небу Лионель и заливисто расхохотался, но графиню не так-то просто было смутить.

— Я пытаюсь доказать тебе, что от необоснованных подозрений не застрахован даже невиновный человек. Разумеется, я в тебе не сомневаюсь, я уверена, что убийца — змея. Никто не призывал ее в спальню Жанны игрой на дудочке, иначе я проснулась бы и первой прибежала на звуки. Жильберта в ту ночь вообще не спала и лежала рядом со мной; она тотчас растормошила бы меня, уловив малейший шум. Однако, дорогой, надо всегда быть начеку. Не зря говорят: предупрежден — считай, что вооружен. Если Жан Морейль с его выкрутасами начнет раздувать из мухи слона, тебе потребуется грамотно ответить на вопросы следствия.

— Я так и сделаю. Никаких индусов я в глаза не видел и змей укрощать не умею. Ха-ха-ха! Ну и чертовщину вы вбили себе в голову, маман!

Мадам де Праз ласково взглянула на сына, и выражение материнской гордости разлилось по ее бесцветному лицу. Она всхлипнула и припала головой к груди Лионеля.

— Прости меня, радость моя, — пролепетала она упавшим голосом. — Я ни с того ни с сего испугалась. Ведь я так беспокоюсь за тебя!

— Маман, — немного отстранился граф, — все это на вас не похоже. Вы у меня по жизни бесстрашная, а тут вдруг так разнервничались из-за какой-то дудочки. Что за ерунда? Держу пари, вы хотите сообщить мне что-то еще. Выкладывайте без утайки!

— А ты не рассердишься? — робко улыбнулась она; Лионель прочел в ее тусклых глазах безграничное обожание любящей матери и, как опытный манипулятор, нахмурил брови и напустил на себя недоверчивость. — В прошлый раз ты в моем присутствии неосторожно высказался по поводу Жильберты. Помнишь? Утром, у себя в комнате. Ты намекнул на ее прошлогодний грипп, от которого она чуть не умерла.

— Клянусь, я ничего такого не помню.

— Вот-вот, это и плохо. Ты не отдаешь себе отчета в том, какие чудовищные вещи порой произносишь. Я, твоя мать, прекрасно знаю, что ты мухи не обидишь, но посторонние судят о нас не только по нашим делам, но и по словам. Такими речами, легкомысленно сорвавшимися с твоих уст, ты сам себя загоняешь в западню. Ты рисуешь себя в ужасных красках. Не дай бог об этом кто-то пронюхает! Тот же Морейль, например. Он так просто этого не оставит.

— Напомните, что я вам тогда сказал.

— Тебе процитировать? Изволь. Твоя мать не страдает провалами в памяти: «Если бы в прошлом году болезнь Жильберты приняла другой оборот, мы теперь не оказались бы в столь критическом положении: наследство перешло бы к вам». То есть ты прямо заявил, что если бы твоя кузина умерла, то я получила бы ее богатство. Недопустимая несдержанность! Если ты произнесешь такое на людях, они подумают о тебе черт знает что, понимаешь?

Лионель пристально посмотрел на мать: в ее настойчивом, умоляющем взоре горела вся ее пылкая, беспокойная и решительная душа. Сын смягчился и промолвил почти примирительно:

— Да, маман, вы правы, мне надо следить за собой. Но верьте мне, клянусь честью: мой цинизм только словесный. Ничего плохого я не совершал.

— Вот и отлично, Лионель! — бросилась к нему в объятия графиня.

— Конечно, с женщинами никогда нельзя быть уверенным ни в чем. Однако повторяю: мне не в чем себя упрекнуть. Пока не в чем. А может, и никогда, все зависит от…

— От чего? — насторожилась мать.

— Буду откровенен, у меня от вас секретов нет: я хочу Жильберту и ее состояние, а еще точнее, я желал бы получить миллионы Лавалей либо вместе с их дочерью, либо без нее.

Мадам де Праз поджала губы и беспокойно зашептала сыну на ухо:

— Ловкость и интрига, больше ничего не требуется. Позволь мне руководить тобой и четко следуй моим советам.

— Я так и делаю.

— Первое: наблюдать за Жаном Морейлем по ночам, ты не забыл?

— Нет, мы с Обри уже условились: с сегодняшнего вечера начнем.

— Второе: контролировать свое поведение и речь, обещаешь?

— Так точно! — шутливо откозырял Лионель. — А вам, маман, надо следить за своими нервами. Вы вывели меня из равновесия индусскими подозрениями. Позвольте, я провожу вас до дверей.

Мадам де Праз с трудом поднялась из кресла и, уходя, напоследок обняла атлетические плечи сына в кимоно.

Глава VII. Тайна Морейля

Еще месяц назад нелегко было бы следить за домом Жана Морейля, но в конце апреля деревья, одевшиеся в листву, значительно упростили эту задачу. Обри наметил наблюдательный пост в чащобе напротив калитки особняка. Лионель должен был присоединиться к привратнику в десять часов вечера, чтобы ничего не упустить. Незаметно проскользнуть в заросли не составляло труда, несмотря на хорошее электрическое освещение: усадьба Морейля была безлюдной, что тоже играло на руку графу де Празу и его сообщнику.

— В роли шпиона я чувствую себя омерзительно, — проворчал Лионель, но Обри ничего не ответил и приложил палец к губам.

В трехэтажном особняке царила тишина, окна тонули во мраке за исключением двух, выходивших не на улицу, а в парк. За решеткой качались деревья, вздымая к небу широкие ветви. Узкие полоски света прорезывали отбрасываемую фасадом тень и свидетельствовали о том, что одна из комнат с окнами, закрытыми ставнями, освещена — это был кабинет Жана Морейля. Лионель и Обри знали об этом, но не придавали данному факту никакого значения, ибо собирались выследить не Морейля, а ту загадочную особу, которая, по их предположениям, по ночам приходит в особняк с согласия молодого аристократа, хотя тот помолвлен с мадемуазель Лаваль.

Лионель поминутно кидал раздраженные взгляды на редких прохожих, а когда ему становилось невмоготу, прогуливался взад-вперед по парку, мысленно ругая мать за ее нелепую выдумку. «Зачем я явился сюда? — вскипал он. — Шатаюсь тут, как идиот, перед мирным домом с освещенными окнами кабинета, где хозяин усердно трудится за письменным столом: читает, пишет, рисует. Маман совсем свихнулась на почве этого богатства — вот и сочиняет всякую чепуху. Какие тайные свидания? У Морейля наверняка нет любовницы, а я, остолоп, шпионю здесь в компании с лакеем. Какая низость! До чего я докатился!»

Миновал час, окна кабинета по-прежнему светились, но больше ничего не происходило. Было так тихо, что слышалось, как стенные часы в доме отбивают каждую четверть. Пробило одиннадцать, и Лионель заскрипел зубами от ярости. «Все, — решил он, — больше я не приду сюда ни за какие блага мира!»

Редкие прохожие и те разошлись по домам. Экипажи появлялись от силы раз в полчаса и катили в сторону Парижа. По парку метались кошки, то безмолвно, будто привидения, то визжа, как малые дети. Лионеля терзали злоба и скука, он не знал, куда себя девать, и в конце концов растянулся на газоне, чтобы вздремнуть. Внезапно Обри тронул его за плечо и подал сигнал. Граф встрепенулся, но никого не заметил.

— Чего тебе? — прошептал он лакею, который к чему-то напряженно прислушивался.

Часы пробили половину двенадцатого. Рядом в траве зазывно замяукал кот. В тот же миг калитка медленно и бесшумно приотворилась и на фоне стены мелькнула чья-то тень. Человек осторожно прикрыл дверцу с очевидной целью избежать малейшего стука или скрипа. В руке он держал ключ или отмычку, затем, повертев ее в пальцах, сунул себе в карман. Быстро оглядевшись по сторонам и почти задевая плечом стены, неизвестный направился вдоль по улице.

Лионель и Обри всмотрелись в его фигуру. Фуражка надвинута на лоб. Воротник пальто поднят. Голова вжата в плечи. Лицо тонет во мраке. Руки засунуты в карманы и прижаты к бокам. На ногах мягкие парусиновые туфли. Движения спокойные и хищные, как у ночной кошки. Явно умеет ходить крадучись, одним прыжком бросаться наутек и мгновенно исчезать, растворяясь во тьме, сливаясь с окружающей средой или ночными тенями. Кто это? Может, кто-то из прислуги особняка Морейля? Тогда почему скрытничает, прячет лицо? Обри и Лионелю пришла в голову одна и та же мысль: это вор, только что обокравший Жана Морейля.

Лионель растерялся. Что предпринять? Позволить мошеннику уйти безнаказанно? Он снова вгляделся в удалявшуюся фигуру, и походка вдруг показалась ему знакомой. Да, он где-то видел этого типа, причем недавно. «Это не грабитель, — подумал граф, — он похож на тайного агента. Наверное, служит на жалованье у Жана Морейля, который нанял его для секретных надобностей. Почему бы Морейлю не иметь своего Обри?»

Привратник подкрался к Лионелю и шепнул:

— Надо проследить за этим субъектом, граф. Сердцем чую: тут что-то не так. Оставайтесь здесь и наблюдайте за домом. Я скоро вернусь и все расскажу.

— Ладно, — кивнул де Праз.

Дойдя до угла, человек пересек пустынную аллею и пошел дальше. Обри потонул в тени деревьев. Граф на минуту потерял его из поля зрения, но затем снова увидел: он переходил широкую мостовую. Квартал мирно спал. Свет из окон кабинета мягко лился на листву, придавая ей серебристый оттенок. Лионеля охватила досада, когда он мысленно сравнил свою нынешнюю роль с положением Жана Морейля, который в данную минуту, удобно развалившись в кресле и обложившись книгами, являл собой образец достойнейшего английского аристократа, а не презренного шпиона, шныряющего ночью по чужим усадьбам. Граф махнул рукой и вздрогнул, увидев перед собой горящие в темноте глаза огромного кота, удивленно взиравшего на человеческую особь, разгуливающую в неурочный час. Прождав минут двадцать, Лионель уловил легкий шорох в траве: к нему кто-то осторожно приближался.

— Обри, ты? — окликнул он.

— Я, — ответил тот и выругался: — Сорвалось, черт возьми! Я потерял этого типа из виду. Он метнулся на другую сторону аллеи, и с концом. Я пошел наугад, но он исчез.

— Кто это, по-твоему? — прошептал Лионель. — Вор или…

— Пожалуй, бандит. Вид уж больно подозрительный и зловещий.

Граф промолчал, охваченный тревогой, хотя самолюбие не позволило ему признаться лакею в своих страхах. У этого скрывшегося вора почему-то не было с собой никакой ноши. Он явно стащил нечто компактное, что легко скрыть. Кредитки и драгоценности, например, занимают мало места, и можно незаметно для окружающих пронести под одеждой сотни тысяч франков. А если, совершив кражу, этот тип убил хозяина? Вдруг завтра утром в доме найдут труп Жана Морейля? Вдруг в данную минуту он не сидит за письменным столом, а валяется на полу в крови, застреленный или зарезанный неизвестным злоумышленником? «Это ужасно для меня, — осенило Лионеля. — Рано или поздно выяснится, что, пока разбойник расправлялся с Морейлем, я, граф де Праз, зачем-то несколько часов подряд простоял перед особняком жертвы, спрятавшись в кустах и словно выжидая момент, чтобы проникнуть в дом. Либо меня обвинят в сообщничестве, в том, что я подкарауливал Морейля и подавал знаки его убийце. Почва влажная, на ней наверняка остались следы, которые выдадут мое присутствие на месте преступления. Проведут экспертизу и установят, что это отпечатки моих ботинок. В какую скверную историю я вляпался?!»

— Давай поскорее убираться отсюда, — велел он Обри, потом ощупал свои карманы, дабы удостовериться, не выронил ли из них чего-нибудь, что поможет сыщикам напасть на след, и решил хорошенько утоптать землю.

Шло время, отмеряемое отдаленным звоном часов. В окнах так и горел свет, и никто не нарушал трудолюбивое бдение Жана Морейля. В четыре часа утра промерзшие унылые шпионы собрались расходиться по домам, как вдруг раздался собачий лай, который настойчиво и гневно приближался к ним, но затем резко оборвался.

— Подождем еще минут пять, — посоветовал Обри.

Вскоре они различили тень, мелькнувшую на фоне зданий. Свет фонарей позволил им узнать бродягу, незадолго до полуночи покинувшего особняк.

— Вот это да! — ухмыльнулся Обри.

Человек шел прямо на них и, полагая, что в пятом часу утра весь Париж уже спит, больше не прятал голову под фуражкой и воротником. Он приближался уверенной походкой, не лишенной нахальной грации. Две пары глаз, уставившиеся на незнакомца сквозь листву, подстерегали момент, чтобы отчетливо разглядеть черты лица таинственного субъекта. Решающий миг наступил; к своему величайшему потрясению, Лионель и Обри узнали это лицо и разом вздрогнули, как от удара током. Перед ними, несомненно, был Жан Морейль, но какой-то необычный, с бегающими глазами и испитым лицом, будто освещенным неведомым внутренним огнем. Лионель схватил Обри за руку, а странный человек, бесшумно отворив калитку и осторожно переступив порог, вошел в дом и исчез.

— Ничего себе! — опешил Обри.

Окна наверху светлыми стрелами прорезывали темноту ночи. Одно из них распахнулось, щелкнули ставни, и на каменном балконе появился апаш с сигаретой в зубах. Он глубоко вздохнул, сдернул с себя сюртук и возвратился в комнату, а через минуту снова вышел, все еще продолжая курить, но одетый в домашний халат, ловко облегающий стройную фигуру. Мужчина прислонился к ставне и загляделся на звезды, эффектно, как заправский клубмен, держа сигарету в пальцах. В его тонком профиле, выделявшемся в полосе теплого света, не осталось и следа прежнего неприятного выражения апаша. Жан Морейль вновь сделался самим собой. Потом он ушел и погасил свет.

Де Праз с сообщником выбрались из своего убежища, а когда очутились на некотором расстоянии от дома Морейля, Обри, шокированный тем, что увидел, спросил:

— Что все это значит, господин граф?

— Элементарно, — с торжествующей улыбкой ответил Лионель. — Это называется раздвоением личности.

— Ну и ну, — вздохнул Обри.

Глава VIII. Семейный альбом

Забрезжил рассвет, проснувшиеся воробьи шумно приветствовали друг друга, когда граф де Праз вернулся домой. Тревоги покинули его, и он вел себя, как обычно. Если бы его кузине, случайно пробудившейся на заре, пришло в голову высунуться в окошко, чтобы насладиться красотой нарождающегося утра, она не удивилась бы тому, что молодой кутила закончил свой день, когда все нормальные люди его только начинают. Правда, ее насторожила бы одна деталь: вместо того чтобы отправиться в буфетную и выпить там чего-нибудь прохладительного, месье Лионель прошел в библиотеку, порылся в каталоге и снял с полки несколько книг в кожаных переплетах. Он спрятал их под полой пальто, словно стесняясь благородной ноши, и с необычайной осторожностью поднялся к себе в комнату.

Мадам де Праз уловила его шаги. У нее был тонкий слух и чуткий сон, притом она волновалась за Лионеля и Обри, которые в эту ночь стерегли особняк Жана Морейля. Как прошла их вахта? Что нового они узнали? Может, и ничего. Эта мысль тревожила графиню даже сквозь сон, точно глухое тиканье будильника.

В ранний час, вскоре после возвращения сына, будильник мадам Элизабет шумно зазвенел. Ее охватило страстное желание вскочить с постели, накинуть пеньюар и бесшумно открыть дверь. Но та мешала немедленному удовлетворению любопытства хозяйки. Мадам де Праз чувствовала себя неловко в роли сыщика. Замок мог щелкнуть, петли — заскрипеть, дерево — затрещать. Если эти несносные звуки раздадутся в утренней тишине сонного дома, то разбудят племянницу, чья спальня поблизости. А графиня, как и ее сын, понимала: не следует предпринимать ничего такого, что возбудит в Жильберте недоверие к родственникам. Наоборот, надо во всем поддерживать обычный порядок. Какая-нибудь досадная мелочь грозила все погубить: Жильберта была своенравной девушкой, способной выйти замуж лишь потому, что семья этому противодействует, и мадам де Праз не питала на сей счет ни малейших иллюзий. Она четко осознавала: разбить надежды Жана Морейля должна сама Жильберта, и нужно зародить соответствующее желание в сердце племянницы. Пусть она до конца чувствует себя независимой и свободной в своих действиях. Если не удастся представить ей факты, которые произведут в ее душе переворот, нечего и думать повлиять на нее. Полная деликатность во всем. Никаких хождений к Лионелю в необычное время. Никаких подозрительных звуков при первых отблесках зари.

Впрочем, мадам де Праз вспомнила, что нынче Жильберта проснется рано, поскольку ровно в девять собирается с Морейлем на конную прогулку, о которой они условились накануне. У Жана есть восхитительная ирландская лошадь, умная и хорошо объезженная — идеальная для молодой девушки. В девять он должен привести эту лошадку Жильберте, и они поскачут в Булонский лес, где останутся до завтрака. «Вот и отлично, — решила графиня. — Пока парочка любезничает в лесу, мы с сыном успеем наговориться всласть».

Обдумывая ситуацию и перебирая в голове всевозможные варианты развития событий, мадам де Праз дождалась урочного часа. Конечно, любопытство распирало ее, но она укротила его, а чтобы отвлечься от назойливых мыслей, вызвала горничную и с особой тщательностью проделала свой утренний туалет.

Когда он был почти окончен, у дома послышался конский топот. Сторож широко распахнул ворота, и Жан Морейль въехал во двор верхом. Его сопровождал мальчик-слуга, ведший под уздцы лошадь для Жильберты. Господин спрыгнул с седла и направился к дверям.

— Который час? — спросила графиня.

— Половина девятого, мадам, — ответила горничная.

Завидев жениха из окна первого этажа, Жильберта звонко крикнула:

— Вы рановато, месье!

— Простите, я подожду. Лошади готовы, я тоже. Мне просто скучно дома одному.

— Понятно. Вы хорошо выспались?

— Отлично.

— Пройдите, пожалуйста, в гостиную и присядьте. Через двадцать минут я в вашем распоряжении.

Мадам де Праз тоже хотела направиться в гостиную, чтобы поприветствовать месье Жана, но путь ей преградил Лионель.

— Подождите, — прошептал он. — Я видел, как он прискакал, поэтому поскорее спустился, чтобы сообщить вам кое-что. Есть потрясающая новость, но мне нужно удостовериться. Тем не менее я предпочитаю сразу же ввести вас в курс дела относительно своих наблюдений. Это лишь начало, но многообещающее…

Мадам де Праз чуть не задрожала от нетерпения:

— Говори скорее! Что такое? Гадость какая-нибудь?

— Не гадость, а радость, маман, — неприятно захихикал граф. — Истинная радость!

Графиня с любопытством и недоверием взглянула на сына:

— Начинай.

— Вы знаете, что такое раздвоение личности? — с сарказмом спросил Лионель. — Что такое переменное сознание?

На лице мадам де Праз выразилось изумление.

— Ты шутишь? — подняла она брови. — Жан Морейль? Ученый? Искусствовед? Художник?

— Вот именно, маман. Вы наслышаны о подобных явлениях?

— Я видела постановку «Прокурора Галлерса».

— Так вот, давайте пока не будем увлекаться. Когда я вам все изложу по порядку, вы убедитесь, что у нас еще куча работы. Я нащупал тайну, которую мы используем. Но сейчас я знаю лишь одно: нынче ночью Жан Морейль вышел из своего особняка под видом какой-то темной личности и несколько часов провел неизвестно где.

— Небо, благослови нас! — пролепетала графиня.

— Я счел необходимым предупредить вас до того, как вы увидите Морейля.

— Ты правильно поступил.

— А теперь идите к нему. Как только они с кузиной уедут, мы продолжим разговор. Я не стану показываться, хотя меня так и подмывает полюбоваться на физиономию Морейля после того, что произошло ночью. Интересно, какую гримасу он скорчит? Хотя я ведь могу понаблюдать за ним через стекло, оставаясь незамеченным…

— Ты очень смышлен, дорогой, — похвалила графиня.

Особняк, где жили де Празы и мадемуазель Лаваль, построили в эпоху Второй империи, когда архитекторы считали вполне допустимым наличие в зданиях темных коридоров. Один из таких тянулся вдоль гостиной. Чтобы осветить его, Гюи Лаваль прибег к единственно возможному способу — велел установить стеклянные двери. Гости, однако, ощущали себя неуютно, будто за ними кто-то подсматривает из мрака, поэтому хозяева замаскировали стекла высокими растениями в массивных вазонах. Мягкий ворсистый ковер, устилавший темный коридор, заглушил шаги заговорщиков. Мадам де Праз и ее сын неслышно подкрались к стеклу и сквозь пальмовые листья уставились внутрь.

Жан Морейль сидел возле окна. Он взял со стола семейный альбом с фотографиями и медленно перелистывал его. Джентльмен выглядел свежим и бодрым. Здоровый румянец, ясные глаза, чистая матовая кожа — все свидетельствовало о том, что Морейль, хоть и корпеет по ночам над книгами, не жалуется на самочувствие, занимается спортом и, даже если просиживает до рассвета над своими трудами, находит время высыпаться. В лучах раннего солнца гибкий и грациозный в своем костюме для верховой езды Жан Морейль смотрелся так эффектно, словно позировал художнику; чувствовалось, что этот молодой человек наделен природным изяществом. Очутись он в самой убогой обстановке, в нем все равно невозможно было бы не признать утонченного аристократа.

«Как это понимать?» — поразился Лионель, припомнив сутулого, с испитым лицом и бегающими хитрыми глазками апаша. Никакого сходства Жана Морейля с тем вульгарным типом не обнаруживалось. Неужели Морейль — двуликий Янус, который обращает к людям то темный лик, то светлый? «Ерунда какая-то», — подумал граф, и им овладело странное оцепенение, впервые испытанное накануне ночью, когда месье Жан появился на балконе своего кабинета. Как нам известно, Лионель успел порыться в книгах и прочесть про такое психическое диссоциативное расстройство, как раздвоение личности, но, не умея черпать душевное спокойствие в ученых трудах, граф вынес из них только еще более сильное недоумение и недовольство. Он уже начал сомневаться в своих ощущениях, памяти и разуме.

Мадам де Праз, которая не была обескуражена, поскольку, в отличие от сына, не видела ночью никакого апаша, обратила, однако, внимание на то, что Жан Морейль рассматривает фотоснимки не так, как обычный праздный человек, желающий сократить время ожидания. Он буквально впивался взглядом в каждый из них, и чем дальше, тем сильнее на его красивом лице отражалось странное удовлетворение. В Морейле происходила какая-то внутренняя работа, изменившая его внешний облик. Брови джентльмена сдвинулись, губы сжались — все выдавало в нем беспокойного мыслителя, стремившегося вызволить из глубины сознания некое беглое воспоминание или ускользающее объяснение. Наконец он закрыл альбом, положил его на стол и зашагал по комнате, погруженный в глубокие раздумья. Прогнав жестом надоевшую мысль, он опять уселся в кресло, равнодушно постукивая ручкой хлыста по башмакам.

Мадам де Праз сочла, что пора войти и поздороваться с гостем, а Лионель предпочел убраться восвояси. Графиня не любила бросать слов на ветер, поэтому поспешила воспользоваться тем, что они с Жаном Морейлем пока одни в комнате и могут побеседовать конфиденциально.

— Я хотела бы кое о чем попросить вас в отсутствие Жильберты, — произнесла мадам после нескольких банальных комплиментов. — Уговорите ее, пожалуйста, вернуться в Люверси, ведь вы имеете на нее огромное влияние. Прекрасное поместье фактически заброшено, и причиной тому — ребяческий испуг. Право, это неразумно. Да, произошла трагедия, моя сестра погибла. Но неужели злополучная змея целых пять лет скрывается в доме или парке и ждет часа, чтобы расправиться с нами? Глупо, вы не находите?

— Я того же мнения, мадам, но Жильберте нужно время. Подсознательный страх быстро не изживается, это дело требует терпения. Однако я готов оказывать вам всяческое содействие.

— Если бы вы знали, какой это рай, усадьба Люверси, вы вместе с нашим семейством отправились бы туда прямо сейчас. Сами посудите, зачем слоняться по отелям, когда можно наслаждаться комфортной жизнью в собственном роскошном поместье? Хотите увидеть его собственными глазами? Лионель отвезет вас и покажет.

— Я не против, — произнес Морейль таким тоном, будто верил в искренность мадам де Праз и не подозревал о ее кознях.

— Так в чем препятствие? — всплеснула руками довольная графиня. — Из вчерашней нашей беседы я заключила, что вас так и подмывает отыскать змею…

— Нет, — помотал он головой, — вы несколько упрощаете картину. Что ж я, по-вашему, мальчишка-сорванец? Мне просто жаль Жильберту: после этой трагедии в ее душе поселился страх, который, я уверен, с годами рассеется, если приложить к тому усилия. Я, как и вы, полагаю, что злополучная рептилия давным-давно покинула бренный мир, поэтому поиски не принесут результата, а лишь разбередят сердце мадемуазель Лаваль. Жильберта увидит в этой погоне подтверждение существования змеи, и, как следствие, ее фобии усилятся. Она наверняка расценит мою поездку в Люверси как расследование смерти ее матери или розыски змеи, так что лучше от этого отказаться.

— Давайте не будем посвящать ее во все детали.

— Скрывать что-либо от Жильберты я не стану. Рано или поздно она все равно поняла бы, что я роюсь в лесах Люверси не просто так, и сочла бы это предательством с моей стороны. Не в моих интересах потерпеть такое фиаско. Повторяю: ваша племянница лишь укрепится во мнении, что змея еще жива и представляет угрозу. Оставим этот «проект» на потом.

На лице графини отразилось разочарование, особенно когда в комнату вбежала светящаяся от радости девушка в модных ботинках, шпорах наездницы и мужской шляпе. Через пару минут, когда всадники выехали из ворот, мадам де Праз, подойдя к столу, взяла альбом, который с увлечением рассматривал Жан Морейль. Там было множество снимков мадам Лаваль, сделанных в разное время. Вот она одна, вот среди друзей. На одном из фото она изображена играющей в гольф, на другом — верхом на любимом пони. Снимки воскрешали путешествия, маскарады и балы — печальные воспоминания о жизни приятной великосветской дамы. Вот она в горах, на охоте, на карнавале, на сцене в любительском спектакле, на свадьбе в белоснежном платье под руку с мужем, облаченным в строгий фрак, у колыбели малышки Жильберты, на курорте в кокетливой шляпке… Альбом бережно хранил образы безвременно ушедшей, но словно живой Жанны Лаваль.

«Значит, это снимки моей сестры так взбудоражили месье Морейля? — с тревогой подумала графиня. — У него был такой вид, будто он силился вспомнить, где и когда видел женщину с фотографий». При других обстоятельствах такое предположение не вывело бы мадам де Праз из равновесия. Но зная о раздвоении личности Жана Морейля, графиня загорелась желанием докопаться до сути и распутать таинственный клубок. Заранее предвкушая удовольствие, она начала разрабатывать в голове план «операции», когда на пороге гостиной появился Лионель.

— Знаешь, на что он тут таращил глаза? — воинственно заявила мадам де Праз сыну. — На фотографии тети Жанны.

Граф замер как вкопанный, устремив на мать пронизывающий взгляд.

— Успокойся, — смягчилась она, — сейчас разберемся. Расскажи мне подробно, что вы с Обри видели нынче ночью.

Лионель последовательно изложил свои впечатления и добавил:

— В нашей библиотеке маловато книг по психиатрии, но я нашел несколько трудов, которые просветили меня насчет того, что такое раздвоение личности. Бывает, что человек поочередно представляет собой два совершенно разных существа, подчас противоположных, которые не знают друг друга и никак не связаны между собой. Случается, что второй субъект редко вмешивается в жизнь первого, а появляется периодически, в определенные дни и часы, и точно так же исчезает. Вторая личность может существовать лишь несколько мгновений или, наоборот, получить огромное влияние, захватить четверть или половину жизни первой. Еще в книгах приводятся случаи, когда вторая ипостась закончила тем, что убила первую, и, таким образом, второе состояние постепенно превратилось в новую индивидуальность, душа которой нисколько не похожа на душу первоначальной личности.

— Ты не сообщил мне ничего нового. Я читала историю банкира Уильямса и видела спектакль по пьесе Линдау «Прокурор Галлерс». Банкир сделался абсолютно другим человеком, а прокурор, днем судивший воров и преступников, по ночам сам становился предводителем шайки и навел ее на собственную квартиру с целью ограбления.

— Да-да, все верно. Утром я прочел несколько статей психиатров: в них десятки примеров раздвоенного сознания, аналогичного клиническим случаям Уильямса и Галлерса. Ученые обозначают их термином «болезнь личности».

— Так ты говоришь, обе эти личности не знают друг друга? — озадачилась графиня. — Их память разобщена? То есть воспоминания человека номер один и номер два не похожи?

— Не совсем, маман. Некоторые психиатры пишут, что между той и другой памятью имеется связь, и именно ею обусловлены нюансы поведения.

— Ага, — кивнула графиня в сторону альбома. — Все это очень интересно, однако у нас нет ничего кроме предположений. Ты видел, что Жан Морейль вышел из дома и вернулся в образе ночного бродяги. Допустим. Но откуда ты знаешь, что здесь раздвоение личности? Он просто переоделся и отправился на прогулку. Дурачился, выразимся так.

— С какой целью? Мне она кажется подозрительной. Оставим пока эту мысль, маман. Если бы вы воочию лицезрели его лицо и походку, то убедились бы, что это не переодевание, а перевоплощение, которое объясняется только патологически.

— Вероятно также, что это исключительное явление, которое больше не повторится.

— Я согласен с вами в том, что материала для выводов у нас пока недостаточно, так это поправимо. Теперь, как вы понимаете, мы будем наблюдать за Морейлем каждую ночь.

Мадам де Праз помолчала, постукивая пальцами по столешнице.

— Что, если он душевно болен? — принялась рассуждать она. — Такие диагнозы нередки. Но этого мало для того, чтобы Жильберта отвернулась от своего жениха. Она сострадательная девушка и, не дай бог, начнет жалеть Жана, заботиться о нем, пытаться излечить и прочее. Нам подобный сценарий не подходит.

— Пфф, все зависит от того, как изобразить дело. За вора, убийцу или просто умалишенного кузина не выйдет, это точно. Если грабитель или разбойник действуют под влиянием душевного расстройства, их держат в тюрьме. Им можно сочувствовать, помогать, но супружеские узы исключены.

— Время покажет, — резюмировала мадам де Праз. — Пока что следите за Морейлем, ничего лучшего не придумать. Но не делай ставку только на раздвоение личности. Лучше, как говорится, иметь в запасе две веревочки. В моей голове уже два-три дня зреет некий проект. Проверяя свои установки, я во время сегодняшней краткой беседы с Морейлем старалась держаться определенной линии, которую собираюсь развивать, и убедилась в том, что у нее есть перспектива. Если вдруг твое открытие не приведет к цели, я реализую другой план «нападения».

— Какой?

— Не суй свой нос в мелкие комбинации. У тебя сейчас достаточно других, более масштабных задач. Займись слежкой. Мой проект — чисто женский. Материнский, так сказать. Позволь мне самостоятельно вести его.

— Вы у меня самая лучшая, маман, — почтительно поцеловал ей руку Лионель. — С вашим умом нужно управлять государством.

— Спасибо за высокую оценку и согласись: я не ошиблась — в жизни Жана Морейля есть тайна. Задумчивость, рассеянность, полеты мысли — все это характерные признаки психически нестабильной личности.

— Интересно, а днем, когда Морейль играет роль аристократа, он думает про апаша? Планирует, куда тот пойдет, когда стемнеет, что будет делать? Какой ужас! Я уверен: события вчерашней ночи повторятся и примут какой-нибудь неожиданный поворот. Насчет тайны я с вами не спорю. Нам бы теперь разгадать ее. Ключи, лампы — все это неспроста: они тоже звенья одной цепи. Да и ученость Морейля наводит меня на тревожные мысли: неизвестно, каким целям она служит. Ладно, будем действовать, а не сокрушаться.

Глава IX. Женщина со змеями

Нужно ли говорить о том, что Жильберта Лаваль мчалась верхом, как мальчишка-сорванец: одна нога здесь, другая — там? Она была из тех современных наездниц, к которым не подходит устаревшее слово «амазонка» и которые никогда не сели бы в дамское седло и не надели длинную юбку. Как к этому относился Жан Морейль? В душе, может, и жалел, но, будучи прекрасным всадником, ценил изящную и уверенную езду молодой девушки, филигранно владевшей своими движениями. Лошадь шла под ней грациозным, спокойным и размеренным шагом.

Молодые люди поупражнялись в скачках с препятствиями, после чего Морейль предложил отправиться в Эрменонвиль, перекусить и выпить чего-нибудь прохладительного. Было так жарко, что весенний день походил на июльский; лошади вспотели. Жан и Жильберта неспешно двинулись по тенистой дороге.

— Второе июня подходит, дорогая? — спросил он. — Зачем дальше откладывать? Я бы с радостью обвенчался с вами хоть сегодня, но всякие формальности…

— Я не возражаю, Жан. Пусть будет второе июня.

— Договорились, — сказал он, пришпоривая лошадь и восхищенно глядя на невесту.

Всадники соединили руки, но тотчас с сожалением расцепили, давая дорогу кавалькаде молодежи, галопом промчавшейся мимо и оглушившей влюбленных смехом и криками.

— Куда мы поедем после церемонии? — спросила Жильберта.

— После второго июня? Может, в Люверси?

— Вы шутите?

— Шучу, хотя будущее полно неизвестности…

— Странно, что вы вспомнили про Люверси, Жан. Еще когда я была маленькой девочкой, я грезила о том, как буду там счастлива со своим избранником.

— Со мной?

— Да. Правда, тогда в моих мечтах вы были белым юношей.

— Что это значит?

— Белым, словно чистая страница. И вот вы пришли, на ней появился ваш портрет. Кстати, в Люверси есть старая каменная скамья, на которой я часто сидела рядышком с вашим призраком. Как жаль, что это нельзя воплотить!

— Почему нельзя? Все зависит от вас.

— От меня? — поморщилась Жильберта. — Между прочим, я вовсе не трусиха. Это не страх, а гораздо хуже. Все мое существо противится возвращению в Люверси. Просить меня вернуться туда — все равно что требовать, чтобы я утопилась или бросилась в огонь. Даже ради вас я на такое не способна.

— Я ни на чем не настаиваю, — ответил Жан. — Но сегодня утром мадам де Праз выразила желание, чтобы я убедил вас побороть ваше предубеждение. Разумеется, я отказался. Вы не должны насиловать свою природу.

— Мою природу? Признаться, она у меня какая-то нелепая. Разумом я понимаю, что та змея сдохла, но мои эмоции сильнее, и они нашептывают мне: «Все не так просто». По-вашему, это глупо?

— Нет, не глупо. Таковы особенности вашей натуры. Однако я уверен, что змеи давным-давно нет на свете, она даже приснилась мне мертвой.

— Вы меня заинтриговали.

— Доказательств, к сожалению, привести не могу. Это, скорее, интуиция.

— Вы не хотите помочь мне излечиться? Ну, сделать так, чтобы я разделила вашу уверенность?

— Форсировать данный процесс не имеет смысла. Аффекты, как правило, излечиваются небыстро, и ускорять ваше исцеление я не собираюсь: оно и так происходит — пусть медленно, но верно. Вот почему я не тороплю вас с визитом в Люверси. На время забудьте о нем и не тревожьтесь.

— Вы же сами предложили?

— Да, но вы пока не готовы. Некоторые склонности, странности и привычки нужно атаковать не с фронта, а с тыла, делая вид, будто не замечаешь их.

— В сущности, Жан, вы удерживаете меня от посещения Люверси, не так ли? Неожиданный поворот!

Впоследствии Жильберта не раз вспоминала этот разговор, который изначально произвел на нее смутное впечатление. Жан Морейль показался ей каким-то загадочным и непонятным. Беседа прервалась, и до Эрменонвиля возлюбленные не обмолвились ни словом. За столиком на террасе мадемуазель Лаваль не стала возвращаться к прежней теме, поскольку девушке не нравился озорной огонек, который вспыхивал в глазах Жана, едва речь заходила о Люверси.

В Эрменонвиле — живописном местечке вблизи Парижа, — как обычно, было многолюдно. Густая зелень, красивые цветники, чистое озеро неизменно привлекают сюда посетителей. Здесь много красивых, в модных нарядах женщин, которые прогуливаются под ласковым солнцем, наслаждаясь запахами весны и оставляя за собой шлейф изысканных парфюмерных ароматов. К журчанию светской болтовни примешивается легкомысленное щебетание птиц. Жаль только, что автомобили своими гудками нарушают всеобщее умиротворение.

Жан с невестой потягивали из высоких хрустальных бокалов охлажденный апельсиновый сок. Эффектные соломинки насквозь протыкали хрупкие ледяные пластинки. Звучала красивая музыка, и молодые люди пребывали в блаженном состоянии безграничного упоения друг другом. Внезапно Жильберта побледнела и привстала с места, безмолвно указывая рукой вперед. Жених, сидевший спиной, обернулся, посмотрел в ту сторону и воскликнул:

— Вот досада!

Какая-то высокая женщина с увядшим лицом обходила столики, держа в руке железную миску, куда от посетителей требовалось бросать монеты. Это была парижская кокотка по прозвищу Черная каска. Когда-то высокооплачиваемая проститутка, чья порочная красота опустошала бумажники мужчин, теперь эта женщина с бесстыдным взглядом являла собой неприятное зрелище. Ее прежде шикарные, цвета воронова крыла волосы утратили силу и блеск и выглядели спутанной черной шевелюрой, взбитой кверху и поддерживаемой гребнями с фальшивыми камнями; глаза потухли, щеки ввалились, чувственные губы опутала сеть морщин. Но фигура ее до сих пор сохраняла стройность, и красное облегающее платье подчеркивало эффектность форм. Вид у дамы был кричаще-вульгарный. Она то и дело повиливала бедрами и приподнимала подол, обнажая довольно стройные, но уже дряблые ноги в высоких шнурованных ботинках. По пятам за ней следовал шоколадного цвета щенок с зеленым бантом на голове. Но не это вынуждало джентльменов перешептываться, а леди с визгом вскакивать с мест: шею и руки женщины обвивали мелкие, скользкие, изворотливые змейки, точно живые ожерелья и браслеты.

— Какой ужас! — прошептала Жильберта.

Черная каска приближалась к их столику, протягивая каждому посетителю миску, периодически водворяя на место соскользнувшую змею и нараспев произнося: «Пожертвуйте укротительнице, господа!»

— Пойдемте, Жан, я вас умоляю!

— Секунду, дорогая. Гарсон! — Подошел слуга, и Морейль сунул ему стофранковый билет, приказав: — Отдайте этой женщине, и пусть немедленно убирается и не беспокоит нас. Поняли?

Гарсон поклонился, подбежал к Черной каске и что-то шепнул ей. Она ухмыльнулась, взяла деньги, кивнула и обернулась в сторону Морейля. В ее взгляде, сначала равнодушном, вдруг блеснул и тотчас потух странный огонек, но расстояние помешало Жильберте заметить его. Кокотка внимательно посмотрела на влюбленную парочку, но никто из окружающих не придал этому значения, полагая, что женщина, не ожидавшая такой удачи, сбита с толку огромным гонораром. Наконец Черная каска, вильнув бедрами, сошла с террасы. Возле клумбы лежал ее облезлый кожаный саквояж рыжего цвета. Она открыла его и начала складывать туда змей, снимая их с шеи и рук; при этом шоколадный пес не сводил глаз с хозяйки. Гарсоны с террасы жестами давали понять укротительнице, чтоб она немедленно покинула кафе. Когда она удалилась, Жан вызвал управляющего и недовольно спросил:

— Что за фокусница?

— Ява, — ответил тот. — С прежним ремеслом она покончила, теперь танцует в кабаре, а иногда наведывается к нам. Ее пускают, потому что публику забавляют ее номера. Вас что-то беспокоит, месье? Песик очень симпатичный. Или мадемуазель боится змей?

— Пусть подадут счет, — нахмурился Морейль, вынимая из бумажника еще одну стофранковую купюру.

Принесли сдачу, и Жильберта протянула ее гарсону.

— Покорнейше благодарю, — поклонился молодой человек, — поистине королевские чаевые! Приходите к нам еще, мадам.

— Он назвал меня «мадам», — усмехнулась девушка, когда они с Жаном направились к лошадям. — Хотя я еще не ваша жена, мне это приятно. Мадам Жан Морейль. Красиво звучит, правда? Я так счастлива сегодня! И все благодаря вам.

Минут через десять всадники поскакали обратно и, едва выехав из Эрменонвиля, поравнялись с Явой, которая медленно шла по мостовой с собачкой на поводке и саквояжем в руке. Женщина опять пристально посмотрела на Морейля и его спутницу. В ее взгляде читался вызов, недобрая складка залегла в уголках увядших губ.

— Мне не по себе, — шепнула жениху Жильберта. — Она злая, сразу видно.

Они уже проехали мимо, когда сзади раздался крик:

— Эй, Фредди! Ты чего не здороваешься?

Собачка тявкнула и сиганула в сторону, вероятно, испугавшись лошадей.

— Что ей нужно? — удивилась девушка.

— Фредди! — снова прозвучал хрипловатый голос.

— Не оборачивайтесь, — велела Жильберта. — От сумасшедшей всего можно ожидать.

При этих словах лошадь девушки споткнулась, но Жильберта уверенно дернула поводья и пустилась в галоп. Жан Морейль трогательно улыбнулся невесте вслед.

Глава X. В кабачке

В тот день, когда влюбленные совершили конную прогулку, графиня с сыном условились пригласить Жана Морейля отужинать у них в доме. Никакого особого повода для этого не было, заговорщики преследовали единственную цель — продолжить наблюдение за жертвой. Месье Жан явился в безупречном смокинге, весь вечер находился в прекрасном настроении, много шутил и почти не впадал в свойственную ему задумчивость. Мадам де Праз подала сыну условный знак, и Лионель на глазах у Морейля принялся листать альбом с фотографиями мадам Лаваль, надеясь вызвать у гостя определенные эмоции и вовлечь его в доверительную беседу, но тот никак не отреагировал. Поскольку в «Одеоне» шел спектакль по пьесе «Прокурор Галлерс», графиня ловко перевела разговор на тему раздвоения личности, однако гость, ограничившись двумя-тремя дежурными фразами, дал понять, что эта тема ему не интересна. Месье Жан наслаждался общением с Жильбертой и ушел лишь около полуночи, да и то с большим сожалением. При этом он не выказал ни малейших признаков подчинения каким-либо таинственным силам. Одним словом, версия Лионеля о том, что Морейль страдает психическим расстройством, не подтвердилась.

Граф де Праз проводил месье Жана до ворот, пожал ему руку и сообщил, что проведет ночь в модном грузинском кабачке, где собирается «золотая» молодежь. Но как только жених Жильберты вернулся домой, Лионель вызвал Обри, и оба заняли наблюдательный пост: граф — напротив калитки особняка, а привратник — в аллее. Прячась в тени деревьев по ту сторону мостовой, Обри не спускал глаз с куста, где укрывался де Праз, и ждал сигнала.

В начале второго ночи в зарослях мелькнул огонек. Обри понял, что Жан Морейль вышел из дома. Огонек погас и через минуту зажегся снова. «Морейль отправился в том же направлении, как и накануне», — решил Обри и тут же убедился, что аллею пересекла чья-то тень. Не медля ни секунды, привратник зашагал вслед за жертвой. Апаш не оборачивался и почти бежал, казалось, ни о чем не беспокоясь. Обри еле поспевал за ним, да и то лишь потому, что надел удобную, на резиновой подошве обувь, позволявшую двигаться легко и почти неслышно. Шпион не рискнул прятаться в тени — это показалось бы подозрительным, если бы Жан Морейль, встревоженный малейшим шорохом, вдруг обернулся. Но этого не произошло: странный человек неуклонно следовал к намеченной цели. «На сей раз я его не упущу», — поклялся себе Обри, досадуя на вчерашний промах.

Вдали замаячили силуэты двоих полицейских в униформе, но Жан Морейль не свернул с дороги. Он замедлил шаг и на ходу, защищая огонек ладонями рук, закурил сигарету, после чего направился в район, примыкавший к городским укреплениям.

На углу под газовым фонарем стояла, кого-то поджидая, женщина и, увидев Морейля, пошла ему навстречу. Она вскинула голову, и глаза ее странно заблестели. Обри невольно вздрогнул и отступил в тень дерева. Оттуда при свете фонаря он более-менее разглядел ночную незнакомку: она была высокого роста, довольно стройная, но уже немолодая, с властным лицом и темной, забранной вверх шевелюрой, скрепленной гребнями. Кажется, на ней было что-то длинное и яркое: пурпурное платье либо красный плащ — блики искажали краски. Мужчина и женщина прильнули друг к другу и в обнимку зашагали по дороге, причем дама поминутно целовала Морейля в губы и не сводила с него влюбленных глаз.

«Отлично, лучше не придумаешь. За такие новости я попрошу с де Празов двойную плату», — возликовал Обри и с веселой ухмылкой последовал за любовниками. По дороге он обдумывал создавшееся положение. Граф Лионель еще вчера в общих чертах объяснил ему суть явления под названием «переменное сознание». «Черт его знает, — рассуждал про себя бывший лакей, хитрая бестия, — чем все обернется? Раздвоение личности — забавное приключение, я с таким еще не сталкивался. Но больно уж все как-то странно и непривычно. Чего хорошего ожидать от психически ненормального типа, такого как Морейль? Ой, не нравится мне это дело, напрасно я согласился следить за апашем: по мне, так лучше шпионить за каким-нибудь инопланетянином, прилетевшим на Землю». Но льстивый голос тщеславия нашептывал Обри, что отныне он — не простой слуга, каких в Париже тысячи, а участник невиданного эксперимента, свидетель редкостного чуда, герой волшебной сказки, доблестный рыцарь, которому доверена важнейшая миссия. Охоться он на единорога или кентавра, Обри и то не гордился бы собой так, как сейчас. Ходить ночью по пятам за человеком, в котором уживается два существа, — это ли не сенсация? Значит, сама судьба сделала его своим избранником.

Между тем Жан Морейль и его спутница вошли в низенький домик и захлопнули за собой скрипучую дверь. Обри недоуменно посмотрел на вывеску: обычный ночной кабачок, на окнах — деревянные ставни. Бывший лакей призадумался: «Надо ли мне входить туда? Куда Морейль от меня денется? Притаюсь в кустах и понаблюдаю оттуда. Дверь у меня на виду, через щели в ставнях пробиваются лучи света, изнутри доносятся голоса». Обри прислушался, но по тем звукам, которые он уловил, невозможно было судить о том, что за публика собирается в этом заведении. Вроде бы, все спокойно и чинно.

Внезапно дверь отворилась, вышли трое молодых мужчин, вполне твердо стоящие на ногах, в обычных слегка поношенных брюках и спортивного покроя рубашках с эмблемой в виде велосипеда. Еще через пару минут в заведение поднялись молодой человек и девушка — оба весьма прилично одетые, и Обри, пересилив сомнения, устремился за парочкой.

Они миновали плохо освещенное полупустое помещение бара с конторкой в форме дамской шпильки и ступили в следующий зал, где царило заметное оживление. Обри сразу успокоился: это был даже не кабачок, а обычное, для публики со средним достатком кафе без каких-либо претензий и изысков. Потертые мраморные столики, зеркала в металлических рамах, дешевые репродукции на стенах, расстроенное пианино в углу, клубы табачного дыма и многочисленное собрание кутил, в основном спортсменов-велосипедистов, которые облюбовали это заведение и сделали его чем-то вроде своего профессионального клуба. Днем здесь обедали мелкие клерки и рабочие из механических мастерских, по вечерам назначали свидания влюбленные, которым были не по карману фешенебельные рестораны.

На Обри никто не обратил внимания, и он скромно пристроился за угловым столиком. Зато Жана Морейля и его спутницу, которая в эту минуту гладила шоколадного цвета собачонку с зеленым бантом на голове, публика приветствовала довольно шумно. Животное млело от удовольствия и периодически обнюхивало потертый рыжий саквояж.

— Давай змей, Ява! — раздались крики. — Жарь напропалую!

Женщина, казалось, не спешила удовлетворять желания шумной компании. Она нахмурилась и пробормотала что-то нечленораздельное, а Морейль окинул ее насмешливым взглядом.

За столик Обри уселись трое парней уже в изрядном подпитии и потребовали у гарсона «добавки», чему шпион втайне обрадовался: развязать языки собутыльникам не составляло труда, а ему нужна была информация. Когда шум немного стих, Обри прислушался к разговору Морейля и его дамы и сразу понял, что они ссорятся.

— Показывай змей, раз тебя просят, — пробурчал мужчина.

Но она и не думала подчиняться. Не спуская со своего кавалера дикого взгляда, полного одновременно любовной страсти и свирепого бешенства, она процедила сквозь зубы:

— Не ври мне, Фредди, и не увиливай. Это был ты — я видела собственными глазами.

— Кого ты видела?

— Тебя на лошади нынче утром. Не изображай, будто я свихнулась. Кто эта шикарная краля? Назови ее имя, с остальным я сама справлюсь. Я дважды окликнула тебя. Тебе уши заложило? Или ты постыдился сказать мне «здравствуй»?

Лицо Морейля приняло жесткое выражение, и, поигрывая желваками, он отрезал:

— Ява, перестань нести вздор. Ты взбесилась от ревности и не сознаешь, что мелешь.

Та, кого называли Явой, едва сдерживала слезы. В воздухе, словно дождевые тучи, сгущалось любопытство. Заскрипели стулья, посетители начали оборачиваться и глазеть на парочку.

— Прекрати озоровать, — угрожающе произнес он; каждое слово прозвучало, как удар хлыстом, и Ява в отчаянии опустила голову.

— Змей! Змей! Ява, начинай! — потребовали зрители.

— А может, ты, Фредди, сам покажешь нам фокус? — предложил кто-то из публики.

— Сейчас будет весело, — пообещал один из соседей Обри. — Вон даже хозяин вылез из-за стойки.

Толстый приземистый человечек в фартуке и с засученными рукавами на минуту оторвался от бутылок и стаканов, протиснулся к столику Явы и ее кавалера и громко, на весь зал, воскликнул:

— Ну же, Фредди! Удружи, приятель! Давненько мы тебя не видали за работой. Уникальный момент, дамы и господа, попрошу внимания: сейчас вы увидите опасный эксперимент Фредди-Ужа.

— Фредди! Фредди! — скандировали окружающие.

— Ставь саквояж, — приказал Морейль Яве. — Ладно, так и быть, я выступлю, — самоуверенно улыбнулся он, снял пиджак, до локтей закатал рукава розовой с белыми полосками рубашки, и Обри тотчас узрел на правом предплечье «артиста» татуировку — синего ужа, обвивавшего руку.

На столе перед Фредди поместили открытый саквояж. Мужчина уселся рядом, по-восточному скрестив ноги, и поднес к губам дудочку.

— Тишина! — скомандовал хозяин кабачка, а Ява слегка оттеснила слишком любопытных, чтоб они не мешали фокуснику.

— Ты ведь велосипедист? — завел Обри разговор с соседом, смуглым, щупленьким, немного угловатым юношей. — Сразу заметно: спина у тебя немного согнута.

— Да, это профессиональное. Мы с товарищами, — кивнул он на двоих других парней, — сегодня утром выиграли гонку и решили отметить успех. Мы всегда ходим в этот кабачок — тут «клубятся» все наши, и к тому же нам нравятся трюки Фредди. Пускай забавляет публику, — вальяжно развалился на стуле велосипедист, поднося ко рту стакан. — Даже бездельники должны иногда чем-то заниматься.

— А он лентяй? — уточнил Обри.

— Заправский, за что его и прозвали Ужом. Я и раньше видел его представления, когда он еще без Явы работал.

Обри с нетерпением ждал, какой такой «работой» займется Жан Морейль под псевдонимом Фредди-Уж, как вдруг раздалась нежная, тягучая, монотонная мелодия. Сидя на столе, мужчина играл на флейте и беспечно покачивался из стороны в сторону. Собачонка на стуле внимательно слушала его, наклоняя курчавую головку то вправо, то влево и комично встряхивая зеленым бантом-мотыльком.

Посетители кабачка затаили дыхание — настолько их заворожили волшебные звуки, сначала походившие на свист ветра в камышовых джунглях, а потом на ласковые, убаюкивающие морские волны, которые становились все тише и тише, так что каждый слушатель уловил шелест и легкие толчки, доносившиеся изнутри саквояжа.

Обри вздрогнул, когда внезапно, подобно чертику, выскакивающему на пружинке из табакерки, из саквояжа на несколько дюймов высунулась змея и потянула свою плоскую голову к музыканту, то выбрасывая вперед, то пряча раздвоенный кончик языка. За первой показалась вторая, за той — третья, и в одну минуту саквояж превратился в сосуд, из которого торчал отвратительный букет змей. Казалось, в бездонном чреве кожаной сумки таится отрубленная голова Горгоны Медузы.

Флейта участила ритм и засвистела. Покачивание музыканта превратилось в танец туловища вокруг неподвижных бедер и следовало в такт мелодии. Змеи тоже наклонялись то в одну, то в другую сторону и походили на сгибаемые ветром стебли. Затем раздался нескончаемый протяжный свист, символизирующий статичность звука либо бесконечность линии горизонта, и движение замерло. Мелодичная «прямая линия» завершилась каскадом подрагиваний.

Фредди-Уж, подобный индийскому факиру, столь же важный и невозмутимый, начал издавать журчание, такое нежное и легкое, словно он боялся оборвать его собственным дыханием и пальцами, осторожно перебегавшими с одного отверстия дудочки на другое. Журчание напоминало извивы пресмыкания, волнообразные линии в пространстве тишины. Фредди-Уж умело подчеркивал их, придавая своим плечам текучую подвижность.

Змеи выползли и скользким пучком растеклись по мраморному столику, то связывая и развязывая свой узел. Оттуда они метнулись на колени Фредди; одна из них внезапно выбросила тело вверх, к шее музыканта, и обмоталась вокруг нее.

Вскоре факир был весь опутан змеями, точно древесный ствол в тропическом лесу: они обвивали его плечи, голову, кисти рук и тянули треугольные головки к нежной свирели. Их глаза, устремленные в одну точку, горели зловещим огнем, вилообразные язычки быстро шевелились. Обри на миг зажмурился от ужаса: ему показалось, что синяя татуированная змея на руке Фредди, повинуясь звукам сладостной мелодии, тоже извивается блестящими кольцами и поднимает свою четко очерченную голову.

В этот момент Ява обошла публику, а когда вернулась на место, ее миска была доверху набита купюрами и монетами разного достоинства. Фредди перестал играть, снял с себя змеиное кашне и водворил своих питомиц в их кожаное жилище. Грянули аплодисменты. Хозяин хлопал громче всех, после чего прошел за стойку, откупорил бутылку игристого вина и лично подал ее «маэстро» на подносе.

— Дружище, — погладил он Фредди по плечу, — если бы ты захотел, то стал бы богачом. Ява тоже искусно проделывает этот трюк, но у тебя он выходит бесподобно. Предлагаю тебе выступать у меня каждый вечер. Да подожди ты отказываться! Подумай! Я хоть сейчас готов предложить тебе… — И он что-то прошептал «артисту» на ухо.

— Отвяжись, — нахмурился Фредди, и хозяин, досадливо махнув рукой, возвратился за стойку.

Обри заказал красного вина, чтобы угостить своих соседей, но парни не слишком обрадовались такой щедрости, очевидно, сделав вывод, что незнакомый тип околачивается в кабачке не просто так. Обри почувствовал, что ему не доверяют, что на его вопросы отвечают неохотно, и пустился на все хитрости, в итоге все-таки выяснив главное: Фредди-Уж появился в этом заведении два года назад. Сначала он показывал фокусы со змеями в одиночку, а позднее привлек Яву, бывшую парижскую кокотку. Чем еще занимается Фредди, никто не знал и не интересовался. Его привыкли видеть только здесь и только в ночные часы.

Обри не рискнул продолжать «дознание», к тому же трое его соседей, заподозрив в нем шпиона, вскоре покинули заведение. В зале оставалось человек двадцать: одни оживленно болтали, другие в отупении созерцали стены и потолок, а кое-кто, не рассчитав силы, лежал, уткнувшись пьяной физиономией в столик.

Ява и Фредди-Уж сидели в одном из отдаленных уголков. Он, лениво развалившись, курил одну сигарету за другой и равнодушно рассматривал посетителей. Она, положив голову ему на плечо, что-то томно нашептывала на ухо. Обри видел их сквозь густую завесу дыма, но не мог разобрать ни слова. Ему показалось, что Ява о чем-то просит своего кавалера и его молчание раздражает ее. Она даже встряхнула его за плечо, но тот не пошевелился. Тогда, словно осмелев, она сделала это вторично, причем сильнее. Жан Морейль, или, вернее, Фредди-Уж, медленно повернул к своей напарнице свирепое лицо, процедил короткое ругательство и занес руку. Ява ловко увернулась от удара, моментально присмирела, обвила шею возлюбленного руками и больше не издала ни звука.

Фредди беспрестанно поглядывал на круглые часы, висевшие на стене между плакатами, прославлявшими все достоинства аперитивов с нелепыми, но звучными названиями. Обри тоже следил за временем, хотя стеклянный потолок зала, залитый бледным светом утренней зари, не хуже часов показывал, что ночь уже миновала.

Наконец укротитель змей поднялся из-за столика. Ява схватила рыжий саквояж и поспешила за любовником.

— Бенко! — кликнула она собаку, и та, встряхнувшись, сонно поплелась за хозяевами.

Обри мгновенно выскользнул за дверь и притаился в полумраке. Фредди, еле высвободившись из страстных объятий Явы, пошел в ту же сторону, откуда появился. Женщина провожала его взглядом, пока он не исчез во тьме. Порядком подуставший привратник подумал, что дальше следить за факиром нет никакого смысла, тем более что в данный момент Обри больше интересовала Ява.

Погруженная в тягостные мысли, она двинулась в противоположную сторону и выглядела настолько расстроенной, что ее, похоже, нисколько не заботило, шпионит за ней кто-нибудь или нет. А может, опыт парижской кокотки, привыкшей быть объектом вожделения назойливых «клиентов», приучил ее не реагировать на них и не принимать близко к сердцу их «атаки». Так или иначе, Ява не заметила Обри, и он без особых ухищрений пронаблюдал, как она скользнула в подъезд убогого здания с вывеской «Меблированные комнаты». «Нынче я неплохо поработал, — хмыкнул от удовольствия привратник и пошел домой. — Осталось только грамотно доложить о результатах и получить денежки».

В десять утра он позвонил в парадную дверь и его сразу провели к Лионелю. Выслушав отчет Обри, граф сообщил, что Жан Морейль вернулся домой на заре.

— Из-за этого кретина я всю ночь провел в кустах, но у меня хватило терпения дождаться его, — раздраженно заметил де Праз и велел Обри трижды пересказать сцену со змеями, выпытывая все новые и новые подробности. — Значит, прозвище Морейля — Фредди-Уж? Он факир? — поразился граф. — Это многое проясняет.

— Что именно? — удивился привратник.

— Так, я имею в виду наш семейный альбом, — рассеянно произнес Лионель.

— Господин граф, позвольте осведомиться…

Но де Праз, погруженный в свои мысли, которые сгущались, словно грозовые тучи, слушал собеседника рассеянно и вместо ответа задал ему неожиданный вопрос:

— Обри, сколько времени ты служишь у моей матери?

— Я перешел к ней незадолго до смерти ее сестры, а до этого месяцев семь состоял у мадам Гюи Лаваль дворецким.

— Получается, пять лет назад, когда погибла моя тетка, ты находился в Люверси?

— Да, граф.

— Ты не встречал там тогда Жана Морейля? Или Фредди-Ужа? Это одно и то же. Поройся в памяти, дружище. Ты по службе безвылазно сидел в поместье, когда там жила тетя Жанна, а я приезжал туда только на каникулы. Не заметил какого-нибудь бродягу, который крутился поблизости? Может, он заходил в усадьбу? Или в оранжерею?

— Боже мой, граф, — побледнел слуга, сразу раскусив, какого рода подозрения роятся в голове хозяина.

Несколько секунд они безмолвно глядели друг на друга, причем Обри делал вид, будто мучительно старается что-то припомнить.

— Ну? — нарушил молчание Лионель. — Говори.

— Честное слово, граф, ничего такого. Когда вы показали мне Жана Морейля, велев следить за ним, меня ничто не насторожило. Я увидел этого человека впервые в жизни.

— Ты ничего не скрываешь? — упорствовал де Праз. — Ты ведь знаешь, что моя тетка умерла от укуса ядовитой черно-белой змеи. Тебя не настораживает, что вчера утром Морейль, сидя у нас в гостиной, разглядывал фотоснимки тети Жанны с таким умственным напряжением, будто пытался воскресить в памяти какие-то события или факты?

— Господин граф, — пробормотал Обри, — я ведь не ребенок. Будь у меня подобные сведения, разве я стал бы утаивать их от вас? Но то, что вы предполагаете… Право, меня в жар бросило!

— Ладно, иди, — махнул рукой Лионель, отпуская соглядатая на все четыре стороны, но Обри еще пару часов не мог успокоиться, взбудораженный подозрениями графа.

Глава XI. У префекта полиции

— Месье де Праз, господин префект примет вас через пять минут. Благоволите присесть, — вежливо попросил секретарь.

— Хорошо, — кивнул Лионель.

Ждать пришлось недолго. Вскоре раздался звонок, секретарь выскочил из-за стола, за которым сортировал письма и бумаги, и распахнул перед посетителем двойную дверь со специальной мягкой обивкой, заглушающей звуки и исключающей любую возможность подслушивать снаружи.

Лионель оказался в обычном кабинете чиновника-бюрократа. В середине стоял массивный стол темного дерева, заваленный папками с документами, а в кресле с высокой спинкой восседал пожилой усатый сухопарый человек с энергичным профилем и угольно-черными глазами, метавшими искры. Он разговаривал по телефону, гримасничая и жестикулируя, словно собеседник на том конце провода мог воспринять такие проявления эмоций.

Не прерывая беседы, префект бросил на вошедшего юношу один из тех молниеносных, до костей пронизывающих взглядов, от которых у его подчиненных, а также у преступников, наверное, по коже бегут мурашки, а на лбу выступает пот. Шеф властно указал Лионелю на кожаное кресло сбоку от стола напротив окна. Граф сел и принялся рассматривать чиновника, дожидаясь, пока тот договорит.

Этот когда-то рыжеволосый, а сейчас совершенно седой старик обладал крутым нравом и всю жизнь старался обуздать свою вспыльчивость, но самообладания так и не достиг. Суровый, жесткий резонер, непроницаемый для окружающих, он по своему душевному складу представлял собой нечто прямоугольное и прямолинейное, и его подстриженная квадратом и торчавшая ежиком шевелюра, казалось, повторяла очертания его мозга.

Шумно водрузив трубку на аппарат, префект покосился на бювар, где лежала визитная карточка, и ледяным тоном произнес:

— Месье Лионель де Праз?

— Он самый, господин префект, по рекомендации министра Кордье, — пролепетал Лионель, точно школьник.

Сановник нахмурился, отчего его старческое лицо сморщилось, как пергамент, и бесцеремонно смерил собеседника взглядом, в котором читались суровость, непреклонность, властность и способность видеть на шесть футов под землей.

— Я вас слушаю…

— Господин префект, — неуверенно начал Лионель, — знаете ли вы такого… такую темную личность, как Фредди-Уж?

— Дальше, сударь, — не дрогнув ни единым мускулом, велел сановник.

— Но… это почти все, что я имею вам сказать. Впрочем, вы не думайте, я пришел сюда не расспрашивать, а для общественной пользы. Я желал бы оказать услугу полиции, если это возможно…

— Не сомневаюсь в ваших благих побуждениях. На ваш вопрос насчет особы по прозвищу Фредди-Уж отвечаю утвердительно: да, я его знаю.

— Вам известно его истинное имя?

— А в чем, собственно, дело? Здесь обычно вопросы задаю я. Этот человек причинил вам вред? Вы пришли жаловаться?

— Нет, никоим образом.

— В таком случае конкретизируйте свои намерения.

— Господин префект, у меня есть веские причины обратиться к вам по поводу Фредди-Ужа. Во-первых, вполне вероятно, что действия этого апаша…

— Апаша? Не слишком ли сильно сказано?

— Действия этого парня, — поправился сбитый с толку Лионель, — связаны с одной трагедией…

— Какой?

— Со смертью моей тети, мадам Гюи Лаваль, скончавшейся в поместье Люверси пять лет тому назад в ночь с девятнадцатого на двадцатое августа.

Префект удивленно посмотрел на посетителя, и графу показалось, что в стальных зрачках стража порядка промелькнула искра любопытства, даже морщины на лице старика слегка дрогнули. Но уже через пару секунд он напустил на себя прежнюю холодность и отстраненность. Лионель, однако, решил не сдаваться.

— Конечно, — продолжал он, — это всего лишь предположение, но я не вправе не поделиться им с вами, господин префект. Я напал на верный след, и если идти по нему, доказательства отыщутся.

Старик слегка кивнул и сделал жест пальцами, что согласен.

— Во-вторых, — замялся граф, с трудом подбирая слова, — у меня есть кузина, молодая девушка, дочь погибшей в Люверси мадам Гюи Лаваль. Ее зовут Жильберта, и она — невеста Жана Морейля. Что вы думаете об этом, месье?

Сановник в очередной раз устремил на де Праза испепеляющий взгляд, от которого графу сделалось не по себе, и отчеканил, словно вбивая гвозди:

— Объясняйтесь прямо, без обиняков. При чем тут ваша кузина? И почему меня должно интересовать, чья она невеста?

Покраснев от смущения, Лионель решил зайти с другой стороны.

— На свете бывают такие парадоксальные явления, о каких полиции неведомо, поэтому обязанность каждого честного человека предупредить…

— Парадоксальные явления? — саркастически воскликнул чиновник. — С этого пункта давайте поподробнее.

Загнанный в ловушку Лионель, менее всего желавший углубляться в тонкости психиатрии, в которых он совсем не разбирался, кашлянул и сухо промолвил:

— Я не доносчик, я — джентльмен. Мне противно выслеживать кого бы то ни было. Однако я обязан выяснить: полиция в курсе таинственной авантюры, связанной с Фредди-Ужом и Жаном Морейлем, или нет? В конце концов, господин префект, я радею не только о себе, а о благе ближнего своего, как и подобает достойному гражданину.

Префект кисло улыбнулся, но не сделался от этого веселее.

— Я помогу вам, господин де Праз. Поверьте, мне отчетливо ясны побуждения, которые привели вас ко мне, как и причины, мешающие вам в данную минуту свободно изложить суть дела. Успокою вас, сударь: оба только что произнесенные вами имени известны префектуре. Мы знаем, в каком, — действительно необычном, — отношении друг к другу они находятся. Все, что вы нам сообщили, не содержит ничего нового. И, как говорится, мы не спускаем с них глаз. Это странный случай. Благодарю вас за наблюдательность и вполне понимаю вашу тревогу. Но, по-моему, она беспочвенна. Вряд ли я ошибаюсь в том, что господин Жан Морейль — порядочный человек.

— Значит, Фредди-Уж не преступник?

Префект поерзал в кресле и, сдвинув брови, заявил:

— Тот, кого вы упоминаете, не всегда вел примерный образ жизни, но сейчас образумился и поутих. Может, причиной тому его природная лень. Ночной гуляка Фредди раньше был заправским мошенником из тех, что подкарауливают одиноких прохожих на пустынных улицах, просят дать закурить, ну и так далее. Не буду утомлять вас неприятными подробностями, вам достаточно знать, что вмешательство одного высокопоставленного лица положило конец этому безобразию, и сейчас преданный друг Жана Морейля зорко следит за поведением Фредди-Ужа, не давая ему вновь оступиться. Благодаря усилиям тайного союзника, занимающего в Париже видное положение, так называемый Фредди-Уж не попадет на скамью подсудимых и не угодит за решетку, если только пагубные инстинкты не возьмут в нем верх, во что я не особенно верю. Полагаю, сударь, теперь вы достаточно осведомлены об интересующей вас проблеме?

Лионель с сомнением покачал головой и вполголоса пробормотал:

— Вы абсолютно убеждены в своих словах, господин префект? Неужели в прошлом Жана Морейля, или, вернее, Фредди-Ужа, нет ничего такого, за что отправляют на эшафот или на каторгу?

— Вы удивляете меня своим напором, господин де Праз, — поморщился сановник. — Не позвать ли секретаря, чтоб он застенографировал ваши показания?

— Нет, — поспешно ответил Лионель. — Я вам уже доложил: пока кроме подозрений я ничем не располагаю. Но тот старый инцидент не дает мне покоя.

— Какой старый инцидент? Трагедия в Люверси?

— Да, и как только у меня появятся доказательства, я вам их представлю, а до тех пор предположим, что я вам ничего не говорил.

— Как угодно, всегда к вашим услугам.

— Часто ли вам приходится сталкиваться с раздвоением личности, господин префект?

— Гораздо чаще, чем думают обычные люди. В нашем архиве значится с десяток таких случаев, вполне официальных. Немало и тайных. Мозг человека находится во власти противоречий — так уж мы устроены. Разве преступник, убивший жертву или совершивший кражу, не искупает злодеяние того лица, которым он был всего лишь минуту, пока наносил смертельный удар, и которое потом исчезло в нем навсегда? Вы сами, граф, присягнете в том, что вы всегда и везде одно и то же лицо? На основании нашей беседы готов поклясться в существовании вашей второй личности, сознание которой отделено от сознания первой и не сообщается с ним.

Лионель усмехнулся, недовольный тем, что ему самому примерили маску переменного сознания, встал и торопливо направился к двери.

— Прощайте, сударь, — крикнул ему вдогонку префект. — Не бойтесь заглянуть ко мне еще разок, если понадобится. Я обещаю вам поразмыслить над трагедией в Люверси.

Лионель, пошатываясь, вышел на улицу. Он был так измотан общением с вредным стариком, что без сил присел на скамейку подышать свежим воздухом. В голове неотступно крутилась фраза префекта: «Фредди-Уж не попадет на скамью подсудимых и не угодит за решетку, если только пагубные инстинкты не возьмут в нем верх…» «Я займусь этим делом вплотную, — с дьявольской радостью подумал де Праз, прокручивая в голове план новой кампании, — и мне наплевать на мнение этого тщедушного деспота».

Глава XII. Рассказ Лефевров

На следующее утро из Парижа в Эперне поездом второго класса прибыл неприметный пассажир, в котором лишь опытный глаз смог бы определить сыщика. Он направился в центр городка и, взглянув на табличку с названием улицы и на номер дома, неспешно вошел в овощную лавку.

— Мадам Лефевр? — приподнимая соломенную шляпу, спросил он женщину за прилавком.

— Я, сударь, — ответила подвижная брюнетка, быстро обслужила нескольких покупательниц и повернулась к месье: — Что вам угодно?

— Я вас долго не задержу. Нам надо побеседовать.

Лавочница нахмурилась, предвидя неприятности, ведь не просто так сюда явился неизвестный господин. Мари знала в лицо всех своих клиентов, но этого человека никогда прежде не видела в городке.

— Эжен, — позвала она, — подойди на минутку.

Из заднего помещения высунулся мужчина лет сорока в синем переднике.

— Что стряслось? — недовольно проворчал он.

— Со мной хотят поговорить. Пусть пока Сюзанна поторгует.

— Поговорить? Насчет чего? — насупился лавочник, но Мари сделала ему знак помолчать.

— Мадам, — начал посетитель, — ваше имя Мари Лефевр, урожденная Симон, не так ли? Пять лет тому назад вы служили горничной у госпожи Гюи Лаваль.

— Верно, сударь.

— Зайдемте-ка сюда, — предложил Эжен, пропустил жену и гостя в маленькую подсобку и плотно затворил дверь.

— Что-то случилось? — с опаской спросила Мари.

— Ничего нового. Я выясняю подробности касательно смерти мадам Лаваль и прошу вас и вашего супруга помочь мне. Месье Эжен, — обратился он к мужчине, — вы состояли садовником в поместье Люверси как раз в тот год, когда случилось несчастье; я ничего не путаю?

Необщительный Лефевр угрюмо кивнул, а его словоохотливая жена пояснила:

— Мы покинули Люверси в считанные дни после смерти хозяйки, так как собирались обвенчаться. Я была привязана к мадам Лаваль, но не ладила с ее сестрой, графиней де Праз, потому что та совала свой длинный нос в каждую мелочь. Эжен в то время вдовствовал. В Люверси мы с ним и познакомились, понравились друг другу, а после свадьбы поселились здесь, на его родине. Купили лавку, торгуем, как видите, и живем своим хозяйством.

— Сюзанна! — крикнула она, постучав в перегородку. — Иди и отпускай товар, мы заняты.

Из смежного помещения выбежала растрепанная девица в фартуке, растолкала женщин, которые ощупывали и взвешивали в руках овощи и фрукты, и встала за прилавок.

— Мадам Лефевр, — продолжал сыщик, — за те несколько дней, которые предшествовали катастрофе, вам ничто не показалось странным? Может, вы заметили в усадьбе посторонних людей? Или подозрительные детали? Вы сами не предчувствовали беду?

— Нет, сударь. На предчувствия у меня не оставалось времени — столько было работы по дому! А про какие детали вы говорите?

— Про те, на которые сначала не обращаешь внимания, а потом в свете трагических событий они приобретают значимость. Вот, к примеру, одна из них: достаточно ли прочными были стенки и решетки серпентария?

— Об этом не беспокойтесь, — хмуро обронил Лефевр. — Я как садовник лично следил за змеями, и жалеть надо скорее меня, чем этих тварей.

— Жалеть? По какой причине?

— Сбежавшая змея запросто могла меня ужалить, ведь я целыми днями работал либо в оранжерее, либо в парке. Что касается стенок, они были надежными, а состояние решетки того отсека, где сидела черно-белая гадина, убившая хозяйку, я девятнадцатого августа проверял особо.

— Но змея все-таки выползла через щель между прутьями.

— Да, эта тварь ее проделала, иначе бы никак.

— Значит, в течение дня эта щель…

–…отсутствовала. Я с утра и в полдень осматривал отсек: решетка была в порядке, прутья не деформированы. Единственно, между двумя досками пола я заметил малюсенький промежуток — меньше полудюйма, — но через него змея не пролезла бы.

— Кто-нибудь мог незаметно подойти к отсеку и специально увеличить щель в решетке, раздвинув прутья?

— Практически это возможно, но кто? И зачем? Чтобы выпустить змею? Я понимаю, на что вы намекаете, но какой кретин способен на такое? Змея укусила бы кого угодно, и его в том числе. В Люверси все дорожили своей жизнью: и хозяева, и слуги.

— Послушай, Эжен, — прервала его жена, — помнишь, мы с тобой тогда обсуждали: дескать, тут что-то неладно?

— Не помню, — помрачнел Лефевр. — Все, что я знал, я выложил без утайки.

— В ту ночь, когда умерла мадам Лаваль, — понизила голос женщина, — змею убили и закопали в роще.

— Впервые слышу, — удивился сыщик.

— Мы с Эженом тогда еще встречались как жених и невеста. Свидания назначали поздно вечером в парке, чтобы хозяева ни о чем не догадались. В половине одиннадцатого Эжен заканчивал обход усадьбы, я прибегала в рощу, и до полуночи мы болтали наедине.

— А если бы вы срочно понадобились хозяйке?

— Мадам Лаваль стала вызывать меня по ночам, только когда заболела, а до этого она крайне редко нуждалась в моих услугах после десяти вечера.

— В котором часу вы приносили ей лекарство, когда она слегла с бронхитом?

— Около часа ночи, причем регулярно.

— Продолжайте, пожалуйста. Что конкретно произошло в роще?

— Мы услышали чьи-то шаги: по аллее осторожно крался человек. Мы умолкли и спрятались в раскидистых ветвях, а он остановился неподалеку и стал рыть яму. Мы не поняли, кто это, но лопату видели: лезвие поблескивало в темноте. Мне сделалось так страшно, что я вцепилась в Эжена, мы замерли и не двигались до тех пор, пока копатель не ушел. Дрожа всем телом, я вернулась в дом, поднялась по черной лестнице к себе в мансарду и всю ночь не сомкнула глаз. Если бы мадам позвонила, я сию же минуту спустилась бы к ней в спальню.

— Сколько было времени, когда неизвестный орудовал лопатой?

— Около полуночи, — ответил Лефевр.

— Если змея умерла в полночь, значит, мадам Лаваль скончалась раньше. Я запишу это и обдумаю. Откуда такая уверенность, что человек закопал именно змею?

— Рано утром, пока все спали, я собирался сходить на то место и посмотреть, что там схоронено. Но известие о смерти госпожи все перевернуло вверх дном. Когда улеглось первое потрясение, я проскользнул в рощу: возле дерева, где мы с Мари стояли накануне, была присыпана свежая земля. Инструмент я всегда носил с собой, я же садовник. Я копнул и нашел черно-белую змею. Кто-то размозжил ей голову. Не медля ни секунды, я снова зарыл ее.

— Почему вы промолчали? Весь дом метался в панике от того, что змея где-то укрывается, а потом выползет и расправится с остальными.

— Мы с Эженом посоветовались и заперли рты на замок. Сознаться в том, что у нас по вечерам свидания, мы не могли. Случись такое при мадам Лаваль, это еще полбеды. Но если бы об этом узнала графиня, то в один момент вышвырнула бы нас обоих на улицу. Мы готовились к свадьбе и не желали остаться без работы и с плохой рекомендацией.

— Тем не менее вы поступили неправильно, — сурово заметил приезжий. — Речь шла о человеческих жизнях.

— Мы никого даже пальцем не трогали, — отрезала Мари, — и никто не вправе нас упрекать.

— Ладно, это поздно обсуждать. У вас есть предположения относительно личности субъекта, зарывшего змею?

— Нет, сударь, — заверил Лефевр. — Я подумал, что ее убил кто-то из обитателей поместья — тот, у кого она случайно оказалась на пути, когда выползла из спальни мадам Лаваль. Но все помалкивали и повсюду искали злобную гадину, и я решил, что ошибся.

— Вас не осенило, что в Люверси совершено преступление?

— Нет, сударь, у нас и мысли такой не возникло. Мы с женой полагали, что смерть хозяйки — несчастный случай. Незачем держать в усадьбе опасных хищников; от змей всегда жди беды, это не кошки и не кролики.

— А если предположить, что преступник — укротитель змей — выманил черно-белую рептилию из отсека и увлек ее в дом с целью убить мадам Лаваль?

— Разве это возможно? — охнула Мари Лефевр, прижимая к губам край передника.

— Будь у нас такие сведения, — сурово произнес лавочник, — мы заявили бы в полицию. Это не любовные свидания, а уголовное дело.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Таинственные превращения
Из серии: Золотой век детектива

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Таинственные превращения предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я