Зов из бездны
Михаил Ахманов, 2010

Штатный психолог первой марсианской экспедиции Лаура Торрес неожиданно для себя принимает телепатические послания из глубин Космоса. Странные видения, насыщенные фрагментами земной истории, перемещают ее сознание то в Древний Египет, то в Средневековье, то в наше время. Что это? Зашифрованное послание неведомой сверхцивилизации? Чтобы понять это, нужно досмотреть видения до конца. И первое из них повествует о странствиях египтянина Ун-Амуна, который жил задолго до нашей эры.

Оглавление

  • Часть I. МАРС. История не знает сослагательного наклонения
Из серии: Зов из бездны

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Зов из бездны предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть I

МАРС

История не знает сослагательного наклонения

БОРТ КОРАБЛЯ «КОЛУМБ», 2036 год

Море было ослепительно-синим, безбрежным и совершенно пустым. Ни яхт, ни прогулочных тримаранов, ни белоснежных пассажирских лайнеров линии «Атлантис»… Ровным счетом ничего, лишь синева, яркие блики солнца на водной поверхности и волны в кружеве пены… Впрочем, по-настоящему волны разглядеть не удавалось, и, скорее всего, их неторопливый бег и пенистые гребни были чистой иллюзией. Игрой воображения, и только! Море и волны нераздельны, и память охотно рисует картину, привычную с детских лет.

Морской простор сливался с горизонтом, с небом цвета бирюзы. Небосвод был полон солнечного сияния и казался таким же пустынным, как безбрежные воды. Эти далекие пространства, морское и небесное, виделись отчетливо — быть может, из-за отсутствия ориентиров, каких-то деталей, способных приковать к себе взгляд. Вблизи видение рассыпалось цветными пятнами, но в этом хаосе вспышками стробоскопа мелькало нечто знакомое: блеск бронзовой чаши, деревянная палуба, фигуры и лица бородатых мужчин, клочок белоснежной ткани, сложенный кольцами канат. Вероятно, то был корабль, и эта мысль тотчас сделала мираж более ясным, добавив к нему ощущение покачивания, в такт которому поднималась и опускалась морская гладь.

Действительно, корабль, но очень странный! Небольшой, от кормы до носа едва ли тридцать шагов… По бортам уложены весла, на единственной мачте — квадратный парус, привязанный к рее веревками. Корма немного приподнята, нос высокий и загибается изящным завитком, точно стебель вьющегося растения. Весла, мачта, реи, палуба и корпус — все деревянное, примитивной выделки, ни следа металла или пластика. На палубе — груз: ящики или, возможно, корзины, амфоры в рост человека, кувшины поменьше, набитые чем-то мешки. Команда тоже странная — мореходы коренастые, бронзовокожие и почти голые, только вокруг пояса и бедер обмотаны полосками ткани. Лица, словно у разбойников на старинных гравюрах: нос крючком, растрепанная борода, из-под прядей свисающих на лоб волос посверкивают темные, чуть прищуренные глаза. И взгляд неприятный, разбойничий, будто смотрят, чем поживиться у запоздалого путника… Двое на корме ворочают весло, пять или шесть сидят у мачты на мешках. Люди, корабль, море… Море по левому борту, а справа — темная полоска гористого берега.

Судно качается вверх-вниз, вверх-вниз. Доски палубы нагреты солнцем, почти обжигают. Ветер дарит прохладу — сильный ветер, с привкусом соли. Что-то еще в этой гамме ощущений, что-то гладкое в руках… Чаша! Медная или бронзовая, а в ней — немного воды. Эту воду можно пить. В странствиях морских вода — великое сокровище… И поэтому пальцы сжимают чашу крепко — никто не вырвет, не отнимет! Пальцы, что обхватили чашу, сильные и длинные, рука смуглая, большая… Мужская рука!

Один из сидящих у мачты встает, делает шаг, и смуглые руки, словно испугавшись, с торопливостью подносят чашу к губам. Вода не очень приятная, затхлая и пахнет землей, ее не сравнить с водами источников в долине Хапи. Но здесь и такая вода — драгоценность! Ее выдают дважды в день, утром и вечером. Не будь на судне чужака, мореходам достался бы лишний глоток. По этой причине чужаков здесь не любят, тем более из земли Та-Кем. Не любят, потому что…

* * *

Лаура Торрес открыла глаза. После видений с высоким небом и морскими далями медицинский блок казался особенно крохотным и тесным. Лабораторный стол с микроскопом и терминалом компьютера, пара световых пластин, привинченный к полу табурет, леера, помогавшие передвигаться, полки с инструментами, лекарствами и реактивами, у дальней стены хирургический модуль под прозрачным колпаком… Рядом с ним — проход в другой отсек, чуть более просторный; там кабина циркулярного душа, беговая дорожка, тренажеры и туалет. На судне, что привиделось Торрес, это заняло бы место от кормы до мачты. Не больше того, хотя кораблик примитивный, маленький, наверняка из античных времен… Но тех, кто плыл на нем, окружало море, теплое и живое, и вблизи была земля с лесами, горами и реками, и повсюду — сколько угодно солнца, света и воздуха. А здесь, за стенами «Колумба», лишь пустота и леденящий холод…

Вздохнув, женщина зажмурила глаза и принялась восстанавливать в памяти свой необычный сон. Такие отчетливые видения посещали ее очень редко; впервые — в детстве, лет в десять, когда сокрушительная волна цунами обрушилась на берега Индонезии и Таиланда. Потом еще пять или шесть раз, во время мощных землетрясений на Ближнем Востоке, в Мексике и Китае. Такой сон — точнее, мысленный сигнал огромной силы — всегда являлся вестником беды. Доктор Лаура Торрес имела репутацию блестящего врача и диагноста, и несомненно, этот ее талант был связан с особой ментальной чувствительностью. Не телепатия в полном смысле, но что-то близкое к этому дару; во всяком случае, ужас тысяч и тысяч людей в моменты катастроф она ощущала безошибочно. Вместе с горем, страхом и отчаянием приходили картины бедствий: гигантские валы, что двигались к земле, чудовищный водоворот, круживший тела погибших, деревья, лодки и крыши домов, руины на месте города, развалины, объятые пожаром, толпы бегущих прочь, забитые машинами дороги… Все это воспринималось ею не по собственной воле, и в юности ее пугали тягостные видения и неизбежный эмоциональный шок. В зрелые годы она поняла, что против своей натуры не пойдешь, и смирилась с неизбежным. То была плата за дар сопереживания, сделавший ее одним из лучших врачей на планете.

Она лежала на спине, пристегнутая к койке широкими мягкими ремнями, и размышляла над странным сновидением. Решительно ничего ужасного, подумалось ей, никаких картин горя и смерти, даже наоборот — море, солнце и древний корабль. Пейзаж, сулящий приключения! Мужчину с чашей она не увидела, но понимала, что была им, этим странником, который отправился куда-то на судне с бородатыми крючконосыми мореходами. Похоже, они не очень симпатизировали единственному пассажиру, но явно не собирались его убивать или вышвырнуть за борт… Если бы такие картины пришли к ней на Земле, Лаура решила бы, что поблизости снимают исторический боевик, и она улавливает излучение сотен актеров и статистов. Случай редкий, удивительный, но возможный… Возможный, однако на Земле, а не в сотне миллионов километров от нее!

Эта мысль заставила женщину вздрогнуть. Врач Лаура Торрес тщательно следила за состоянием собственной психики. Что вполне понятно — в конце концов, от ее здравого разума зависела жизнь еще пятерых людей.

Таймер мелодично прозвенел сигнал к завтраку. Торрес расстегнула ремни и поднялась — точнее, воспарила в воздухе, ухватившись за леер. В первые недели полета натянуть комбинезон было непростой задачей, но за четыре месяца она привыкла одеваться в невесомости. Отпустить леер, натянуть нижнюю часть с башмаками и штанинами… ухватиться за леер левой рукой, сунуть в рукав правую… ухватиться правой, сунуть в рукав левую… застегнуть «молнию» от пояса до подбородка… все! Уверенным движением она перелетела к столу, достала влажную салфетку, протерла руки и лицо. Затем сдвинула крышку люка и порхнула в коридор.

Коридор был овальным в сечении и нешироким, только-только разойтись двоим. Условный верх окрасили белым, условный низ — коричневым. Сверху и снизу тянулись леера, в стенах, рядом с люками, сияли световые пластины. Два люка справа вели в лабораторию и медицинский блок, два слева — в инженерный модуль и к шлюзу для выхода в открытый космос. Еще по люку в торцах коридора: передний — в кают-компанию, задний — к контейнерам с полезным грузом. Рубка «Колумба» находилась за кают-компанией, на носу, и от пилотских кресел до конца коридора было двадцать восемь с половиной метров. Эта жилая зона звалась у экипажа «наконечником» и составляла едва ли десятую часть корабля. Все остальное — решетчатые фермы, несущие танки с горючим, грузовые модули, антенны, главный двигатель и маневровые дюзы.

Ловко перебирая руками леер, Лаура Торрес добралась до кают-компании. Это было самое большое помещение на корабле, обставленное довольно скупо: стол, прикрепленный к условному полу, койки пилотов, сейчас убранные, компьютерный терминал с клавиатурой и большим экраном, контейнер для продуктов и рядом — крышка системы утилизации. Впрочем, в невесомости мебель была не нужна.

Лауру уже ждали у накрытого стола: тубы с чаем и кофе, тубы с соками, тубы с белково-углеводным концентратом. На десерт — ореховая паста, тоже в тубах. Экипаж называл эти трапезы кормлением младенцев.

Торрес улыбнулась мужчинам и заняла свое место за столом — согнула ноги и приняла сидячую позу. Первая марсианская экспедиция была в сборе.

Шесть человек, по одному от каждой части мира. Мир, конечно, невелик — всего лишь одна планетка рядовой звезды G4. Но другого у земных обитателей пока не было.

Джереми Фокс, австралиец, командир и первый пилот… Раджив Паран, индус, второй пилот и атмосферный физик… Питер Мои, кениец, геолог… Саул Дюкар, канадец, инженер… Николай Муромцев, русский, археолог… И Лаура Торрес, бразильянка, врач… Разные лица, разный цвет кожи, но других отличий нет: все невысокие, сухощавые, в возрасте от тридцати шести до сорока. Пять братьев и сестра. Что вполне естественно: на орбите Марса все земляне — родичи.

Лаура поднесла тубу к губам, выдавила концентрат, проглотила. Сегодня был выбран куриный стейк со ржаным хлебом и приправой из зеленых овощей, калорийный и довольно вкусный. Это блюдо ели все, но в выборе напитков сказывались личные пристрастия: Фокс, Дюкар и Муромцев любили чай, Паран и Мои — кофе. Чтобы уважить тех и других, Лаура пила временами чай или кофе, хотя на Земле ее день начинался с апельсинового сока. Но Земля осталась в прошлой жизни.

Скользнув взглядом по лицам мужчин, она приступила к обычной процедуре:

— Как спали?

Отлично. Хорошо. Нормально. Как всегда. Хорошо.

— Жалобы? Недомогания?

Кто качает головой, кто пожимает плечами. Слава Христу и Деве Марии, нет недомоганий! И чувства, что с кем-то не все в порядке, тоже нет.

Лаура Торрес задумалась на пару секунд — не рассказать ли сон коллегам? Решила, что, пожалуй, не стоит по двум причинам: во-первых, для таких историй необходимо объяснение, которого пока что нет, а во-вторых, никто не должен заподозрить доктора в душевной слабости. Врач всегда бодр, весел, духом тверд и готов прийти на помощь. А сон о корабле и море под теплым солнышком — свидетельство тайной ностальгии. Во всяком случае, подобное толкование исключить нельзя.

Она сунула пустую тубу в утилизатор и принялась за сок. Мужчины обсуждали программу работ на день и показались ей немного возбужденными. Что было вполне объяснимо: они достигли Марса! Вчера, в семнадцать ноль пять по бортовому времени. И ночью — этот сон… Возможно, не у нее одной?..

— Джереми, — Лаура одарила улыбкой капитана, — могу я узнать, что вам снилось? Вам и остальным? В нашу первую ночь на орбите Марса?

— Ничего, ровным счетом ничего. — Фокс покачал светловолосой головой. — Спал как убитый. Думаю, от усталости. Эти маневры с выходом на орбиту… Утомительное занятие!

— Так не интересно, — произнес Муромцев. — Доктор задумала психологический эксперимент, а вы не поддержали. Надо же, спал как убитый! А вот я…

— Только не сочиняйте, Ник, — сказала Лаура. — Я знаю, воображение у вас богатое.

— Не буду сочинять, клянусь! Мне снились огромное Лицо и пирамиды в Сидонии[1]. Будто бы под этим изваянием — врата, створки медленно раскрываются, и я должен туда войти. В тоннель, ведущий в необозримое пространство, полное воздуха, тепла и света.

— Голливудский боевик тридцатилетней давности, — заметил Питер Мои. — Названия не помню, но это точно поделка янки. Все там было: и Лицо, и пирамиды, и врата, и свет в конце тоннеля. Ник, зря ты смотришь перед сном такую чушь.

— Вчера не смотрел и сон рассказываю честно!

— Верю. Принято! — Лаура Торрес хлопнула ладонью по столу. — Что у вас, Питер?

— У меня как обычно в последние месяцы. — Мои расплылся в белозубой улыбке. — Жены снились, все двенадцать. И в таких, знаете, позах…

Питер Мои был большим шутником, обожавшим развлекать коллег невероятными историями: будто были у него три гарема, в Кении, Судане и Сомали, будто он охотился на львов с копьем, будто каннибалы из Уганды чуть его не съели, будто он нашел алмазные россыпи в верховьях Нила, нефть в Сахаре и уран в пустынях Намибии. Правда в этих россказнях была одна: Мои являлся отличным геологом, исколесившим Африку вдоль и поперек. Ни жены, ни детей он не имел, зато мог похвастать железным здоровьем и тремя докторскими дипломами.

— Раджив, теперь вы, — сказала Лаура Торрес.

— Не уверен, но кажется, я видел Бомбей, — серьезно произнес индиец. — Очень, очень смутно… Вид как бы с океана: гавань, корабли, высокие здания центра за набережной… Что я делал, был ли какой-то сюжет в этом сне?.. — Паран покачал головой. — Нет, не помню.

— Вы что-то ощущали? Тревогу? Тоску?

— Нет, Лаура. Было такое чувство… чувство узнавания, и это понятно — я ведь родился в Бомбее. И еще… — Черные глаза Парана на миг затуманились. — Еще я знал, твердо знал, что вернусь туда. Вернусь в мой Бомбей.

— Я тоже хочу вернуться в твой Бомбей, — молвил Питер Мои. — Ты меня там случайно не видел? На каком-нибудь белоснежном лайнере? Будто я приехал в гости?

— Не видел. Но если приедешь, в доме отца место найдется — для тебя и для всех твоих жен.

— Приеду, — сказал Мои и улыбнулся.

«Чем больше опасность, тем охотнее люди строят планы на будущее», — подумала Торрес. А вслух произнесла:

— Саул, теперь ваша очередь.

Инженер хитро прищурился. Он, как и геолог, был изрядный враль, но его истории не отличались простодушием Мои.

— Ужасный сон, моя дорогоя. Мне приснилось, будто я в Европе, в Греции или Италии — словом, в какой-то южной стране, на отдыхе у моря. Захожу в отель с чемоданами, хочу обменять свои баксы и расплатиться за номер, а с меня за каждый евро требуют сто канадских долларов. Сто, черт побери! Я проснулся в холодном поту!

— А вот нечего видеть сны про Греции да Италии, — хмыкнул археолог Муромцев. — Пусть тебе Сочи снится или, скажем, Петербург. У нас за твой доллар сорок два рубля отсыпят. Правда, сервис в отеле будет не того… не очень навязчивый.

Случалось, мужская часть команды развлекала такими беседами друг друга, а главное, Лауру. Обычно она могла разобраться, шутят ли коллеги или говорят серьезно. Сейчас ее не морочили — во всяком случае, в том, что касалось снов. Уставший капитан спал без сновидений, археологу привиделось гигантское Лицо, Парану — родные края, а Дюкару, отнюдь неравнодушному к деньгам, валютные операции. Что до темпераментного Мои, то ему вполне могла присниться женщина — даже целых двенадцать.

— Поели, развлеклись, теперь за работу, — сказал капитан. Оттолкнулся от стола и нырнул в рубку. Паран — за ним, трое остальных членов экипажа тоже поплыли в свои отсеки.

Личных кают на «Колумбе» не имелось — отдых в невесомости не требовал сложных приспособлений, и объем жилой зоны был предельно минимизирован. Командир и второй пилот спали в кают-компании, Дюкар в инженерном модуле, Муромцев и Мои — в лаборатории, а Торрес в медблоке. «Колумб» был не пассажирским лайнером, а скорее баржой с двумя десятками спускаемых аппаратов. Перед членами экспедиции не ставили научных задач, кроме небольшой рекогносцировки; им полагалось спустить груз в указанный район планеты и вернуться обратно. Первое было обязательным, второе — желательным; специалисты в научном отделе ООН и сами участники прекрасно понимали, что по дороге в сотни миллионов километров может случиться что угодно.

Никаких политических целей экспедиция не преследовала, хотя оговаривалось, что первым на почву Марса шагнет темнокожий геолог. Шагнет, поднимет на мачте флаг ООН и установит скромный обелиск с именами шести первопроходцев. Только имена, без указания стран или национальной принадлежности; полет на Марс был достижением Земли и таким останется навеки. Как пирамиды египтян, говорил Муромцев; сейчас не важно, кто их воздвиг, они — символ гения древних. Пирамиды стояли пять тысячелетий, и когда пройдет такой же срок, на Земле — вернее, в Солнечной системе — не будет американцев и русских, испанцев и индийцев, чукчей и арабов, даже китайцев. Будут люди, потомки нынешних землян, и перед этими потомками нужно выглядеть достойно, не кичиться цветом кожи или могуществом своей страны.

В этом месте Дюкар обычно прерывал археолога и начинал допрашивать с ехидцей: а уверен ли Ник, что эти потомки будут вообще?.. или что они останутся людьми?.. что кто-то увидит обелиск на Марсе?.. Вполне возможно, потомки вернутся в пещеры и превратятся в троглодитов. Возмутится природа и укатает людей оледенением или вселенским потопом, либо свалится на Землю астероид. Есть и другие возможности — экологический кризис, пандемии, войны и генетические мутации… Двухголовым монстрам будет безразлично, кто там строил пирамиды и летал на Марс.

Муромцев не соглашался, спорил отчаянно, ибо по натуре был романтиком и оптимистом. А Мои добавлял, что его народ, его кикуйю[2], переживут любые катастрофы. Род человеческий, как известно, появился в Африке; там люди и спасутся в случае чего. Мать Африка обширна и богата; море ее не затопит, ледник не достанет, а астероид непременно свалится в Сахару. И пусть! Сахаре уже ничто не повредит.

В полете было время для дискуссий и подначек, было, но истекло. Теперь «Колумб» кружил над Марсом — вернее, висел над заданной точкой экватора, согласовав свою скорость с вращением планеты. Корабль находился в восьмистах километрах над поверхностью, намного ниже, чем спутники Марса Фобос и Деймос[3]. Под ним простирались Долины Маринера, гигантская рифтовая система, чудовищный разлом коры, чьи склоны были почти недоступны земным телескопам. Все остальное — вулкан Олимп, плато Фарсида и Элизий, глубокие впадины Аргир, Исида и Эллада, равнины северного полушария[4] — все это было изучено весьма подробно с помощью наблюдений с Земли и Луны и многочисленных «Марсов»[5], «Викингов», «Маринеров» и «Молний».

Самой заметной деталью Долин Маринера являлся каньон Титониус Часма[6], бывший целью Первой экспедиции. Его размеры впечатляли: протяженность больше, чем Уральский хребет, ширина — до ста пятидесяти километров, а глубина такая, что в этой пропасти скрылся бы Эльбрус, не говоря уж о вершинах Альп и Пиренеев. Как и вулкан Олимп, этот разлом не имел аналогов на Земле и на других планетах Солнечной системы. Можно было предположить, что условия на дне каньона отличаются от сурового климата плоскогорий: там теплее, давление скудной марсианской атмосферы выше, ветры и песчаные бури не столь сокрушительны. Не исключалось наличие подземных вод и даже примитивной жизни, бактерий или чего-то подобного. Словом, Титониус Часма подходил для долговременной научной базы, которая с течением лет могла превратиться в крупное поселение.

Место для этой станции было выбрано с помощью космических аппаратов «Молния-15» и «Молния-16», запущенных к Марсу в 2031 году. Предполагалось, что на дне каньона, под защитой скальных стен, будет развернут городок с жилыми куполами, энергостанцией, ангарами для техники, цистернами с водой, горючим, сжиженными газами и складами оборудования. Все это полагалось доставить «Колумбу»: купола, ангары, тягачи, летательные аппараты, буровые установки, средства связи и сотни тонн всевозможных запасов — от сублимированных овощей до жидкого кислорода. Первая марсианская экспедиция должна было спустить в каньон двадцать модулей с полезным грузом, смонтировать энергостанцию и один купол с системой жизнеобеспечения, установить телеметрическую аппаратуру и антенну для посылки информации. Строительные работы завершат Вторая и Третья экспедиции, более многочисленные и состоящие из технического персонала; затем наступит черед ученых — они, по самым оптимистическим прогнозам, могли высадиться на Марсе лет через десять-двенадцать. Эта поэтапная технология была отработана при закладке базы на Луне, в которой на данный момент трудилось более сорока специалистов.

Итак, «Колумб» завис над точкой каньона, выбранной по снимкам, полученным с «Молний». Разумеется, этот район, выглядевший наиболее удобным, нуждался в дополнительных исследованиях, и капитан со вторым пилотом сбросили нескольких роботов, приземлившихся на дне и краях провала. Пошла телеметрия, и к ее изучению подключился геолог Мои. Роботы, передав визуальную картину и результаты измерений температуры и давления, принялись бурить грунт, анализировать состав породы и выяснять ее прочность. Как и ожидалось, стены каньона были сложены базальтами, а днище носило следы бурной деятельности водных потоков. Хотя те воды исчезли миллионы лет назад, в почве могли обнаружиться подземные источники или залежи льда. Их поиск не входил в задачи экспедиции, но Фокс все же отправил в каньон передвижную установку с эхолотом.

Пока три члена экспедиции вели дистанционные исследования, археолог висел на телескопе, разглядывая загадочное Лицо, а Саул Дюкар проверял автоматику расстыковки. Каждый спускаемый модуль закреплялся на решетчатых фермах с помощью «лап», управляемых сервомоторами; в момент старта «лапы» раздвигались, а «когти» в их основании выталкивали модуль в пустоту. Остальное было делом пилотов.

Лаура Торрес трудилась едва ли не больше прочих членов экипажа, загоняя их то в душ, то на тренажеры, то к обеденному столу. В долгие дни свободного полета гимнастика, водные процедуры и совместные трапезы считались развлечением, что скрашивало монотонность бытия, но это время кончилось; оттащить мужчин от пультов было нелегко, а «расстыковать» Муромцева с телескопом — просто невозможно. Однако этим приходилось заниматься, ибо невесомость — вещь коварная, и совладать с ней можно лишь с помощью эспандеров и беговой дорожки. Как показали эксперименты на околоземной орбите, для поддержания тонуса мышц необходим минимум час тренировок в сутки.

Поужинали, пожелали друг другу доброй ночи и разошлись по отсекам на отдых. Подвесились в койках, как говорил Муромцев. Койки были немудреными: рама из пластика с крупноячеистой сеткой и ремнями. Но спать это не мешало.

Закрыв глаза, Лаура подумала, что в невесомости одно становится проще, а другое намного сложнее. Спи, где хочешь, и летай по воздуху… А вот помыться и перекусить — проблема! Или навестить туалет… Или постирать… Или открыть дверь, сделать шаг и очутиться в саду, среди цветущих яблонь… Такое просто невозможно!

* * *

Невозможно?.. Так ли это?..

Вокруг темнели мощные древесные стволы, бугрилось переплетение корней, похожих на змеиные туловища, возносились к небу, солнцу и теплу зеленые кроны… Не сад, разумеется, а дремучий лес! Похож на сельву, решила Лаура. В сельве, в настоящих амазонских джунглях, она никогда не была, но нагляделась на их подобие в дендрариях; кроме того, вспомнились фильмы, знакомые еще со школьных лет. Какой же бразилец не видел сельву, пусть даже на экране! Сельва — фирменный знак Бразилии, такой же, как небоскребы в Нью-Йорке, русский снег, норвежские фьорды и сакура в Японии.

Лес виделся смутно, как бы в тумане. Деревья высоченные, с ровными стволами без ветвей — большие перистые листья свисают вниз с макушки, а у подножий их целые груды. Желтые, коричневые, совсем черные… лежат, гниют… И запах от них неприятный, как от болотной воды…

«Запах!» — подумала Лаура Торрес. В сне с кораблем ей тоже чудились запахи, и это было удивительно. В снах запах редкий гость — во всяком случае, прежние ее видения не сопровождались запахами.

Пейзаж внезапно изменился. Она стояла словно на опушке леса, на границе между джунглями и просторной равниной, заросшей травой. Тут и там зеленели деревья, но не такие, как в лесу, невысокие, развесистые, похожие на ивы. Вдали что-то поблескивало — должно быть, река, струившая медленные воды среди песчаных берегов. Равнина не казалась безжизненной; среди трав и деревьев смутными тенями мелькали животные, но Лаура не могла их разглядеть — то ли движения этих существ были слишком быстрыми, то ли мешала туманная дымка. Из-за этой пелены мир вокруг напоминал картины импрессионистов: множество ярких мазков, серые и бурые пятна, разбросанные по изумрудному фону, солнце в смутном золотистом ореоле…

Тихий шелест травы нарушили низкие глухие стоны. Она не сразу поняла, что это рычание зверя — очевидно, хищника. Тварь уже выбралась из леса и неуклюже шагала к Лауре мерзким видением кошмара: вытянутая голова, пасть с огромными клыками, длинный хвост, могучие лапы и тупые, словно копыта, когти. Огромный зверь! Больше медведя, но не медведь, не лев, не тигр; все они, в сравнении с этим монстром, выглядели образцами ловкости и изящества.

Понимая, что это чудище лишь ментальный образ, женщина, однако, содрогнулась в ужасе. Зверь, оставляя след примятой травы, двигался прямо на нее, и его рык, похожий на стоны, был оглушителен. Возможно, страх обострил ее чувства — этого хищника древних эпох она видела яснее, чем реку, лес и животных на равнине. У него были странные челюсти, вытянутые, будто у крокодила, со множеством острых загнутых клыков. Пахло от этой твари омерзительно.

Хищник прыгнул. Лауре почудилось, что огромная туша собьет ее с ног, а тупые когти сейчас проломят ребра. Этого, однако, не случилось. Каким-то образом ей удалось увернуться, а может быть, кто-то представил ей другую картину: вышедший из леса зверь терзал другое чудище, похожее на носорога, кровь текла ручьем, трещали кости, обе твари ревели, ворочались в траве, из-под копыт и лап летела земля. Потом…

Потом случилось нечто непонятное. Лес, река, равнина, древние твари — все растворилось в тумане; теперь перед Лаурой Торрес появился вертикальный черный столбик на фоне сероватой мглы. Столбик рос, вытягивался, превращался в ствол, потом начал ветвиться: сначала — надвое, затем от каждого побега стали отделяться ветви, а от них — другие, и вся эта странная конструкция тянулась вверх и вверх, пока не стала похожей на дерево с облетевшими листьями. Миг, и эта фигура — схема?.. чертеж?.. — приблизилась, явив одно из разветвлений; у его основания вспыхнул алый крестик, и картина исчезла.

Раздался сигнал таймера — Лаура проснулась.

* * *

Весь следующий день она была задумчивой, хотя выполняла свои обязанности так же тщательно и терпеливо, как всегда. Экипаж ничего не заметил. Роботы копались на дне каньона, зондировали грунт, ползали у скал, около пересохшего русла и на краях огромной пропасти; информация текла рекой, и геолог Мои, загрузив корабельный компьютер, рисовал подробные карты местности. Пилоты сидели у обзорных экранов, высматривая ровный и достаточно большой участок под рифтовой стеной, подходивший для спуска посадочных модулей. Инженер Дюкар закончил профилактику систем расстыковки и теперь возился с «Ниньей»[7], малым кораблем, предназначенным для полетов над Марсом. Археолог запустил зонд в сторону Сидонии, разглядел таинственное Лицо во всех подробностях и убедился, что это не артефакт древних марсиан, а причудливая скала, над которой миллионы лет назад поработали вода и ветер. Это погрузило Муромцева в глубокую печаль; похоже, ему не светили лавры отца марсианской археологии. Лаура прописала ему для бодрости беговую дорожку в двойном размере и контрастный душ.

Впрочем, душ ей тоже пригодился, чтобы снять напряжение. Чувство, что случилось нечто удивительное и, может быть, очень важное, не покидало ее; вспоминая снова и снова свои сны, она искала и не находила объяснений. Исследования особых свойств мозга велись уже много десятилетий, но ученые так и не выяснили скорость ментального сигнала и дальность его распространения. Да и с природой самого сигнала были большие неясности, служившие почвой для сомнительных гипотез и спекулятивных домыслов. Ни в одной земной лаборатории не создали устройств, которые могли бы принять или воспроизвести ментальную посылку; для экспериментов привлекали «живые приборы», то есть людей, а эти «телепаты» и «ясновидящие» в подавляющем большинстве являлись мошенниками. Без объективных данных и опытов, которые удалось бы повторить, дело вперед не двигалось.

Итак, Лаура Торрес не могла опереться на научное знание, некую теорию или хотя бы на факты, пусть странные, но проверенные практикой. Предположение, что источником сигнала служит Земля, она отвергла; во-первых, слишком далеко, а во-вторых, в полете никакие видения ее не тревожили. Ментальная посылка явно приходила с Марса или из пространства вблизи планеты; значит, Марс не мертвый мир с погасшими вулканами и пересохшими морями, а нечто иное, загадочное и необъяснимое. От этой мысли кружилась голова, и на ум приходили сонмы чудовищ Уэллса, упакованных в боевые треножники.

«Чушь, нелепость! — думала она. — С чего бы марсианам передавать ментальные образы Земли? Возможно, они зафиксировали эти картины в прошлые времена, и теперь какое-то устройство воспроизводит их для землян-первопроходцев?..» Тут было рациональное зерно, однако имелись и неувязки. Два представших Торрес видения разделяла пропасть в миллионы лет; древние твари жили в палеоцене или другой эпохе третичного периода, а корабль с веслами и квадратным парусом мог плавать по земным морям два, три или четыре тысячелетия назад. Получалось, что марсиане наблюдали Землю и в очень-очень далекое время, и в исторический период, а такая гипотеза казалась Лауре сомнительной.

Но, быть может, послание оставлено не марсианами? Быть может, какая-то звездная цивилизация посылает корабли к Земле на протяжении миллионолетий… А передатчик ментальных сигналов — дальше, чем край света для примитивных землян… Передатчик здесь, на Марсе, куда люди доберутся на высокой стадии развития, вооруженные знанием, способные понять, что шепчет им голос из пустоты…

«Это больше походит на истину, — решила она. — Правда, инопланетяне могли бы сначала представиться и объяснить свою цель. С другой стороны, представление, надо думать, будет, ведь передача наверняка циклическая, и я восприняла только случайные фрагменты. Не станем торопиться и посмотрим, что еще они нам сообщат».

Эта мысль ее успокоила, и две ближайшие ночи Лаура старалась запомнить показанное ей во всех подробностях. Два новых видения были весьма интересны: в первом — огромный город на холмах, а во втором армия в походе, всадники, артиллеристы, пешие полки и под конец кровопролитная битва. Город был полон величественных храмов, статуй и дворцов и, несомненно, являлся Римом императорской эпохи — она узнала Колизей, колонну Траяна и несколько других сооружений. С марширующим воинством оказалось сложнее — в военной истории Лаура была не сильна. Впрочем, бронзовые орудия, пестрые мундиры, кивера, ружья, сабли и боевые лошади, а также местность, по которой двигались полки, ясно намекали, что перед ней Европа восемнадцатого века или, возможно, начала девятнадцатого. «Время войн и сражений, бунтов и революций», — думала Лаура, проснувшись; может быть, ей показали армию Суворова, или Фридриха II, или самого Наполеона.

Что до работ экспедиции, то они шли по графику: осмотрели участок на дне каньона, проверили грунт, выбрали место для закладки базы, и Фокс с Параном перегнали в ущелье первые пять модулей. Там все еще трудились роботы, а управление спускаемыми аппаратами велось дистанционно, и пока ни один человек еще не ступил на поверхность планеты. Как предусматривал график, «Нинья» с экипажем отправится на Марс после транспортировки грузов, а на это отводилось еще четыре дня. Пилоты спешили; погода в районе Долин Маринера благоприятствовала операции, но все могло перемениться — песчаные бури на Марсе были внезапными и очень сильными. Когда все двадцать модулей окажутся в ущелье, можно будет считать, что выполнена главная задача экспедиции. Высадка людей — скорее акт символический, с которым не стоило торопиться.

После ужина Лаура Торрес пригласила командира в свой отсек. Их совещания не являлись чем-то экстраординарным — напротив, происходили регулярно и довольно часто. Экипаж «Колумба» был невелик, и Фокс обходился без заместителя; в случае его гибели власть переходила к Радживу Парану, второму пилоту. Но все же у Фокса был заместитель, и не Паран, а доктор Торрес. Так случилось по воле экипажа, по молчаливому согласию, к какому приходят в тесной группе, определяя лидеров; и так же молча командир и врач разделили обязанности: дело Джереми Фокса — корабль и цель экспедиции, дело Лауры Торрес — люди. Она отвечала за их физическое и душевное здоровье, что, возможно, было самым главным; не только достигнуть Марса и вернуться, но сделать это в добром здравии, доказав, что человек способен жить и выжить в космосе.

— Есть проблемы? — спросил Фокс, ухватившись за леер и приняв сидячую позу.

— Есть, — произнесла Лаура, стискивая руки на коленях. — Есть, капитан. Я вижу сны.

— Все видят сны, — послышалось в ответ. Джереми Фокс, полковник австралийских ВВС, был немногословен, как подобает лицу военному. Еще он обладал быстрым умом и способностью вникнуть в любую проблему за считаные минуты. Вкупе с талантом пилота это делало его бесспорным лидером.

— Это особые сны, — сказала Торрес и после паузы продолжила: — Мы никогда не говорили на такие темы, Джереми… Я имею в виду нечто личное, даже интимное… Полагаю, вы знаете о моем даре?

Капитан кивнул:

— Да. Как и вам, мне предоставили полную информацию о каждом члене экипажа.

— Так вот, я способна…

Но Фокс уже понял:

— Тот разговор о снах, что вы затеяли четыре дня назад… Это ведь было не случайно?

— Не случайно, — подтвердила Лаура. — Мне следовало убедиться, что вы и другие коллеги не видите того, что явилось мне. Я подумала, что эти сны… собственно, не сны, а ментальные видения… словом, их интенсивность могла быть такой, что вы бы тоже их узрели. Но этого не случилось.

Фокс покачал головой.

— Ваш дар очень редок, Лаура. Мы не видели ничего. — Его лицо с резкими чертами стало задумчивым, потом оживилось. — И что же эти сны, будем называть их так? Что вы наблюдали?

— Некие сюжеты из земной истории. Лес и древних животных… любая эпоха от плиоцена до палеоцена… Старинное судно с экипажем, плывущее в море у берегов Греции или Малой Азии — примерно три-четыре тысячелетия назад… Рим на рубеже новой эры… Армию в походе, а затем сражение, полагаю, в Европе, восемнадцатый или девятнадцатый век… Еще какую-то схему из ветвящихся линий, подобную дереву.

— Детали?

— Их немного. Мой дар, — Лаура пожала плечами, — не так уж силен. Что-то виделось ясно, а остальное будто в тумане… Но иногда я слышала звуки и воспринимала запахи. Даже вкус воды!

— Тактильные ощущения?

— Тоже были. Солнечное тепло, ветер, фактура материала… В видении с кораблем в моих руках была бронзовая чаша… то есть не в моих, а в руках путника, который плыл на этом судне.

— Значит, ментальный сигнал. Наверняка чужой. — Капитан прищурился. — Можете определить источник?

— Нет, Джереми, я даже о направлении не имею понятия. Марс или околопланетное пространство… Но точно не Земля.

— Есть какие-то гипотезы?

— Ну если без особых фантазий… Возможно, пришельцы с далекой звезды, очень древняя цивилизация. Иногда прилетают к нам, фиксируют некие события и оставляют их нам в подарок, разместив на Марсе ментальную установку.

— На Марсе, на Фобосе, Деймосе или на планетарной орбите, — хмурясь, молвил капитан. — Искать можно долго! Опять же, кто знал, что в составе нашей экспедиции будет… хмм… телепат!

— Я думаю, рано или поздно здесь появился бы человек с ментальным восприятием, — сказала Лаура Торрес. — Вы правы, это редкая способность. Считают, что она связана с высоким интеллектом… простите за нескромность, но это не мое мнение… В общем, если отбросить мошенников, такие люди редки, и обычно это ученые, писатели, художники. Как раз такие, которых влечет новое знание, новые ощущения, новые картины бытия. Кто-нибудь из них добрался бы до Марса в ближайшую тысячу лет.

— Тысячу лет?

— Не удивляйтесь, Джереми. Авторы этих посланий очень долговечны или, возможно, воспринимают время по-иному. Вот вам доказательство: между лесом третичного периода и тем старинным судном — миллионы лет. В плиоцене человека еще не было.

— Очевидно, вы правы, — все еще хмурясь, сказал капитан. — Меня занимает источник сигналов, хотя бы его примерные координаты. К сожалению, — он усмехнулся, — ментальный пеленгатор пока не изобретен. Сделаем так: сместимся из этой точки в двух-трех направлениях… немного — скажем, на пятьдесят километров, чтобы не мешать операциям с грузом. Я сделаю это прямо сейчас, а утром вы расскажете о своих видениях. Договорились?

Лаура согласно кивнула. Затем поинтересовалась:

— Что вы об этом думаете, Джереми? Только честно.

Лицо капитана стало сосредоточенным. Помолчав недолгое время, он произнес:

— Что я думаю… Хмм… Это великое открытие, Лаура! Можно сказать, открытие века! Если ваша гипотеза верна, мы, люди, впервые столкнулись с чуждым разумом. Не с мифическими пришельцами из НЛО, а с реальностью, с посланием, оставленным для нас у Марса! Серьезное дело! Давайте так: я выполню необходимые маневры, вы сообщите мне результат, а затем мы обсудим проблему всем составом экспедиции. Интересно, что они скажут.

Джереми Фокс оттолкнулся от туго натянутого леера и поплыл к люку. На пороге он обернулся.

— Вы можете ложиться. Маневр займет не больше четверти часа. Плодотворной вам ночи, Лаура.

— А вам — спокойной, — с улыбкой откликнулась Торрес.

* * *

«В самом деле, великое открытие, — думал капитан, включая маневровый двигатель. — Более великое, чем все космические достижения человечества. Люди добрались до Луны, теперь — до Марса, когда-нибудь отправятся к звездам и обнаружат там множество мертвых миров, непригодных для обитания. Возможно, они изменят и заселят их, но все эти свершения зависят лишь от ума и трудов человека. Иными словами, они предопределены, если конъюнктура в науке, политике и экономике будет благоприятной. Но как бы ни старались будущие астронавты, сколько бы звезд и планет ни посетили, они могут нигде не обнаружить братьев по разуму. Это не закон природы, который один гений откроет, другой математически опишет, а третий соорудит что-то полезное — компьютер, звездолет или вакуумный унитаз на гравитяге. Контакт с чужаками дело случая, и с равным успехом он может быть реализован или не произойдет никогда. От людей сие не зависит, и потому открытие Торрес поистине великое!»

Джереми Фокс переместил корабль, сделал отметку в вахтенном журнале, но остался сидеть в пилотском кресле. Сомнений в искренности медика у него не имелось, как и в ее необычном таланте и здравом разуме. Будучи командиром, он знал кое-какие вещи, скрытые от других членов экспедиции, — в частности, был осведомлен о мнениях психологов по составу экипажа. Идея включить в него женщину вызвала среди этих ученых мужей бурные споры. Одни утверждали, что подобный шаг вызовет напряженность и конкуренцию среди мужчин за внимание дамы; кое-кто подозревал даже попытку изнасилования с последующей поножовщиной. Ссылались и на то, что женский организм функционирует иначе, чем мужской, и, следовательно, в какие-то дни женщина, как член команды, менее надежна и представляет собой слабое звено. Так говорили противники данной идеи, но у ее сторонников тоже имелись аргументы, причем довольно веские. По их соображениям, в чисто мужском экипаже возможны конфликты, игры гордыни и самолюбия, психические сдвиги на почве тоски и одиночества, приступы различных фобий и остальное в том же духе. Присутствие женщины сгладит эти негативные явления; она тот центр притяжения, что сплачивает экипаж, та, verbo tenus[8], исходная монада Лейбница, что побуждает спутников проявлять лучшие мужские качества — благородство, отвагу и готовность к самопожертвованию. И так далее, и тому подобное, в духе рыцарских романов и песен миннезингеров.

Победила третья команда ученых мужей, призывавших не стричь всех женщин и мужчин под одну гребенку. Да, в изолированной группе, говорили они, женщина может служить как поводом к раздорам, так и источником сплоченности — смотря по тому, какая femina[9] попадется, каковы ее внешность, возраст, опыт и моральные качества. Если выбрать подходящий экземпляр, все будет в порядке. Не старую, но и не очень молодую, лет сорока; не голливудскую красавицу, но и не дурнушку; с отменным здоровьем и не страдающую мигренями в «плохие» дни; незамужнюю, преданную делу, с обширным опытом и знаниями; а главное — врача, который способен не только лечить, но и утешить своих пациентов, сообщив им толику бодрости. Лаура Торрес оказалась подходящим кандидатом по всем параметрам и вдобавок была наделена редким даром к сопереживанию. Это с одной стороны, а с другой — она обладала рациональным умом и твердым характером.

Нет, Фокс в ней не сомневался!

Они встретились за утренней трапезой, и Лаура чуть заметно покачала головой. «Значит, ничего», — понял капитан и объявил экипажу, что вчера он проверял маневровый двигатель и что в ближайшие дни будет осуществлен ряд таких проверок. Затем Фокс и Паран направились в рубку, к пульту пилотирования грузовых модулей, инженер начал подготавливать вездеход и скафандры для высадки на поверхность, а геолог приступил к каротажным измерениям в шурфе, который пробили роботы. Археолог Муромцев попросил разрешения выпустить зонд к вулкану Олимп и тоже занялся делом.

В ближайшие дни груз был благополучно переправлен на дно каньона, а капитан трижды изменил положение корабля, вернувшись при последней коррекции в первоначальную точку. Оказалось, что только там доктора Лауру Торрес посещают картины прошлого; на сей раз она увидела амазонские джунгли и пробиравшийся по лесу отряд каких-то оборванцев, с саблями, мушкетами и дюжиной тощих мулов. Они изъяснялись на французском и английском, а значит, были не испанскими конкистадорами, а, вероятно, пиратской шайкой. Их речи звучали неясно, глухо, и Лаура смогла уловить лишь десяток-другой малопонятных слов. Так что цель этого похода или, возможно, бегства, осталась столь же таинственной, как и сюжеты первых ее видений.

Тем не менее эксперимент был завершен, и хотя бы одно обстоятельство прояснилось: ментальный сигнал локализован и принять его можно лишь в определенной точке над поверхностью планеты — как раз над тем местом гигантского каньона, которое выбрано для долговременной научной станции.

Обсудив этот факт с доктором Торрес, капитан Фокс объявил день отдыха перед высадкой на планету. С утра занимались легкими делами: погрузили в «Нинью» продукты, баллоны с дыхательной смесью и кое-какие инструменты, не забыв про флаг и памятный обелиск, еще раз проверили вездеход и скафандры, а капитан отправил на Землю (точнее, на МКС с ее огромными антеннами) отчет о выполненных работах. В пятнадцать часов по бортовому времени собрались в кают-компании на обед и, по случаю успехов первого этапа экспедиции, распили бутылку бордо. Затем Джереми Фокс попросил внимания и, в обычной немногословной манере, поведал экипажу о таланте доктора Торрес и ее видениях.

Наступило ошеломленное молчание. Потом Саул Дюкар усмехнулся и молвил:

— Разыгрываете нас, капитан? На пару с мадемуазель Лаурой?

— Отнюдь. Открытие доктора Торрес я считаю самым важным результатом экспедиции. — Фокс выдержал минуту молчания и добавил: — Нам повезло, что на борту есть человек с ментальным даром.

Он оглядел членов экипажа. Лишь инженер оставался в сомнении, остальные поверили полностью и сразу. Лицо обычно невозмутимого Парана порозовело от волнения, Питер Мои был явно возбужден, а археолог Муромцев выглядел так, словно узрел двухголового марсианина. Кивнув с довольным видом, капитан произнес:

— Полагаю, сейчас мы не будем информировать Землю о случившемся. Нужно провести ряд экспериментов и попытаться обнаружить источник сигнала. Доктору Торрес необходимо описать свои видения, как прошлые, так будущие, а я заверю эти протоколы, указав время и дату. Наконец мы должны обсудить этот феномен. Вы — специалисты; возможно, кто-то подскажет здравую идею. Ну, кто первый?

— Вы точно видели Рим? — Археолог уставился на Лауру с жадным интересом. — И колонна Траяна уже стояла? — Дождавшись кивка Торрес, он сказал: — Ее возвели после второй войны с даками, а она закончилась в сто шестом году. Значит, второй век новой эры… или третий… Как выглядела колонна? Новой или потемневшей от времени?

— Не могу сказать. За редким исключением картина была довольно смутной, смазанной, будто я глядела сквозь туман.

— Не можете сказать! — Археолог возмущенно всплеснул руками. — Но от этого зависит датировка!

— Погоди, Ник, — остановил его Мои. — Лаура сказала: за редким исключением… Значит, что-то она видела яснее? Что?

— Например, хищника из второго сна, — ответила Лаура. — Огромная тварь, низкий вытянутый череп, в пасти сплошь клыки, когти тупые и похожи на копыта.

— Креодонт, — уверенно произнес геолог. — Были разные виды этих тварей, существовавших миллионы лет в третичном периоде. Вымерли в плиоцене, когда наступило похолодание.

— Не будем увлекаться датировкой, — промолвил второй пилот. — Мне кажется, есть более важные вопросы. Например, такой: можно ли зафиксировать эти видения? Имеется ли прибор, который перенесет сны Лауры на магнитный носитель? И можем ли мы изготовить такое устройство?

Торрес покачала головой:

— Боюсь, это невозможно, Радж. Мы не умеем переводить сны и другие мысленные видения в зримые образы. Аппаратура для этого пока не создана.

— Жаль! Мы располагали бы объективным доказательством. Как же ведут исследования в этой сфере? Вообще без приборов?

— Ну почему же… например, измеряют показатели активности мозга… Но главное все-таки люди с особыми способностями.

— Экзотика, паранормальные штучки, — буркнул Дюкар. — Странный способ передачи информации! Почему не электромагнитный сигнал? Мы бы его легко записали.

— Этого я не знаю. — Торрес пожала плечами. — Возможно, инопланетным существам такой способ не кажется экзотическим.

— Лаура права, — вмешался в дискуссию капитан. — Нам ничего не известно о психике и физиологии существ, оставивших послание. Они могут быть природными телепатами.

— Думаю, это не стоит сейчас обсуждать, — заметил Паран. — Я бы сосредоточился на поисках источника сигналов. И похоже, что наш командир уже занимается данной проблемой, так? Эти ночные маневры… Вы ведь, Джереми, не двигатель проверяли?

Фокс усмехнулся:

— Хвалю вашу сообразительность, Радж. Двигатель в порядке. Мы с доктором Торрес попытались выяснить дальность и ориентацию сигнала. Самым примитивным способом — смещением точки наблюдения.

— И каков результат?

— Видения возникают только в определенном месте, в нашей начальной позиции. Когда корабль удалился на пятьдесят километров, доктору Торрес ничего не приснилось. Мы можем повторить эти опыты с перемещением на меньшую дистанцию.

— Это было бы интересно, — согласился второй пилот. — Но мы маневрировали над поверхностью планеты, оставаясь на прежней орбите. Почему бы не спуститься ниже, а затем подняться?

— Так и сделаем, Раджив. Горючего у нас достаточно.

Дюкар пошевелился, придерживаясь за край стола.

— Мне это кажется очень странным! Наши пришельцы или как их там… они ведь не идиоты, верно? Они ведь хотели, чтобы послание до нас дошло? А кто мог предвидеть, что мы окажемся в точке, благоприятной для приема? Мы могли сейчас висеть где угодно — скажем, над какой-нибудь котловиной или вулканом Олимп. Выходит, что вероятность попадания в зону фиксации сигнала ничтожно мала. И как с этим быть?

— Действительно, странное обстоятельство, — поддержал инженера Муромцев, но тут же откликнулся Питер Мои:

— Не такое уж странное. Мы висим над местом, которое больше всего подходит для закладки базы. — Повернувшись к терминалу компьютера, геолог коснулся клавиш. — Вот смотрите… Дно каньона изрезано речными руслами, тот же рельеф, что у сахарских вади, и тянется он на сотни километров. А здесь нечто вроде полуострова, базальтовый «язык», выступающий из стены. Его разглядели с лунной станции, и мы убедились, что выбор удачен. Твердая, надежная и довольно гладкая скала… по вертикали «Колумб» сейчас над ней…

— Хочешь сказать, что у нас не было альтернативы? — Дюкар прищурился. — Что парни со звезд точно знали: мы окажемся здесь, над этим местом? Может и так, но верится с трудом.

Дюкару ответил капитан:

— Были, Саул, и другие варианты, другие районы в Долинах Маринера и в больших впадинах — например, на кратерной равнине в Исиде. Но с большой долей вероятности первую станцию заложили бы именно здесь. Что и происходит. Ну ладно! — Фокс похлопал ладонью по столу. — Завтра высадка на грунт, Раджу, Питеру и Нику нужен отдых. Предлагаю сейчас разойтись, а если будут какие-то идеи, снова устроим совещание.

…Через четверть часа корабль наполнился дыханием спящих. Спал геолог Мои и видел во сне, как он шагает по марсианским пескам и камням. Муромцеву снились пирамиды Сидонии — будто нашлись в них тайные камеры, где лежат в анабиозе марсиане или, возможно, шестирукие пришельцы с Веги. Инженер Дюкар спал беспокойно; чудилось ему, что «Нинья» села на Марс, а вот взлететь не может — то ли горючее кончилось, то ли поймали ее в силовой капкан инопланетные монстры. У пилотов подобных кошмаров не было; как люди военные, они умели расслабляться и видеть только приятные сны.

К доктору Лауре Торрес пришло новое видение. Снился ей город на дне ущелья, накрытый хрустальным куполом; снился дворец из синего стекла, просторные залы с настенными экранами, коридоры, лестницы, тихие кабинеты и множество людей, кто у компьютера, кто у стола, заваленного книгами, кто у непонятных механизмов. Чем-то важным занимался весь этот народ, чем-то имевшим отношение к Земле и даже к жизни самой Лауры Торрес, но уловить смысл и цель этих занятий она не смогла.

Возможно, ей показали грядущий век?.. Но Лауре чудилось — больше того, она твердо знала! — что эти картины не из будущего Марса и Земли.

Откуда же они пришли? Из какого мира?

СТАНЦИЯ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОГО ЦЕНТРА Т-ИЗЛУЧЕНИЯ, 2218 год

Лицо тереянца было отрешенным и застывшим, как маска смерти. Казалось, даже бесчисленные морщинки разгладились, а носовой клапан, обычно приподнятый, слился с поверхностью щек и скул. Сейчас, в хрустальном саркофаге уловителя, под струившимся с потолка неярким светом, он походил на ребенка в том нежном возрасте, когда различия меж мальчиком и девочкой еще не так заметны. Его огромные глаза были плотно зажмурены, руки сложены на груди, пряди пепельных волос струились от висков до пояса подобно змейкам в сероватой чешуе. Сверху, с галереи контактной камеры, тереянец был виден отчетливо без каких-либо приспособлений. Но медики, разумеется, следили за ним с помощью диагностической сети, настроенной так, чтобы фиксировать жизненные параметры существа из системы Альтаира.

— Долго он будет спать? — спросила Пилар Каэтано. На лице молодой женщины читалась тревога, и Сергеев подумал, что она, вероятно, не привыкла видеть своего подопечного в состоянии покоя.

Он пожал плечами.

— Думаю, шесть часов, как все наши пси-наблюдатели. Шесть часов идет передача, потом шесть часов молчания. Мы полагаем, что это время для ответа. — Сергеев невесело усмехнулся. — Только ответить не можем. Нет у нас пока необходимых средств.

Пилар приподняла тонкие брови. Глаза у нее были чарующие, темные и глубокие, словно озера. Таинственные глаза, вполне подходящие женщине ее профессии, решил Сергеев. Пилар Каэтано казалась ему очень привлекательной.

— Ровно шесть? Четверть наших суток?

— Да, Пилар.

— Значит, сутки в их мире такие же, как на Земле?

— Это никому не известно. Скорее, они знают продолжительность земных суток.

На панелях, окружавших саркофаг, мигнули и сразу вспыхнули ровным светом огоньки. Началась запись, и, судя по ровному сиянию индикаторов, она была на удивление стабильной. За шесть лет работы в Центре Сергеев ничего подобного не видел и не сумел сдержать возглас торжества.

— Что-то случилось, Алекс? — спросила Пилар, перегнушись через перила галереи и с тревогой глядя вниз.

— Ничего плохого. Не беспокойтесь, врачи следят за тереянцем. Я просто изумлен. Полагаю, все изумлены. — Кивнув на прозрачную чашу пункта управления, где маячили фигуры доктора Хайнса и его ассистентов, Сергеев пояснил: — С нашими наблюдателями — я говорю о людях — мы таких результатов не смогли добиться. Никогда! Видите, все огоньки горят и не мерцают?.. Вот знак того, что запись будет полной, непрерывной и отчетливой. Не обрывки, не смутные видения, а целостный фильм.

Успокоившись, девушка кивнула:

— Да, конечно. Тереянцы прирожденные телепаты, а Пикколо[10] самый сильный из всех. У него даже есть какой-то особый титул, который, увы, невозможно перевести. На Терее он очень уважаемая личность.

— Пикколо — это его имя? — спросил Сергеев.

— У них нет имен — во всяком случае, тех, что передаются звуками. Идентификацией служит личный ментальный узор. А Пикколо… Так я его прозвала. Он ведь совсем маленький, хотя прожил, наверное, двести лет.

— Значит, Пикколо… это, кажется, на итальянском? Вы итальянка, Пилар?

— Итальянка моя мама, а отец из Каталонии. Я работаю с ними в системе Альтаира.

— Так далеко от Земли!.. — вздохнул Сергеев, бросая на Пилар многозначительный взгляд.

Девушка улыбнулась не без лукавства:

— Пять парсеков, Алекс. Но если тереяне будут летать к нам, здесь тоже понадобятся переводчики. А я умею с ними говорить.

Они помолчали. Сергеев покосился на пункт управления, нависавший над контактной камерой, точно хрустальный бокал на длинной ножке. Если бы не Пилар, он был бы сейчас там, среди помощников доктора Хайнса, торчал бы в компании Генриха Данке, Юры Семашко и прочих ученых мужей, а не беседовал с прелестной девушкой. К счастью, этого не случилось. Хайнс сам приставил его к Пилар Каэтано, приказав заботиться о гостье и ее маленьком спутнике. Дело несложное и очень приятное, поскольку они оба оказались совсем не привередливыми, если не считать еды: Пилар была вегетарианкой, а Пикколо, кроме фруктовых соков, земное вообще не ел, питался плодами с Тереи.

— Хотите кофе, Пилар? — спросил Сергеев.

— С удовольствием, Алекс. Кофе и что-нибудь сладкое.

Робот принес легкие кресла и стол из пластика, затем кофейник, чашки, сахар и вафли. В блоке питания был автомат, готовивший вафли по особому рецепту, который раздобыл лингвист Поль Венсан, большой лакомка.

Пилар отхлебнула кофе.

— Это из Аргира?

— Нет, настоящий бразильский, — с гордостью ответил Сергеев. — Кстати, вы знаете, что первым пси-наблюдателем на нашей станции была Лаура Торрес, бразильянка? Собственно, она и открыла это излучение во время Первой марсианской экспедиции. Излучение черной дыры, излучение Торрес, Т-излучение… Дама была замечательная во всех отношениях, но… — Он посмотрел на панели, озаренные ровным светом, и продолжил: — Но до вашего тереянца ей, конечно, далеко.

— Он ведь не человек, — сказала Пилар, с наслаждением вдыхая кофейный аромат. — Каждому свое, Алекс. Земляне — технологическая раса, тереянцы — нет, зато у них развиты ментальные способности. Мы вполне дополняем друг друга. Так что ваш координатор Хайнс правильно сделал, попросив помощи у Тереи. Они существа благожелательные, отзывчивые и доверчивые.

— Доверчивые? — переспросил Сергеев.

— Конечно. А как еще назвать созданий, незнакомых с ложью? Ложь в обществе телепатов — категория неведомая.

— В самом деле… Я как-то об этом не подумал…

Пилар с удовольствием захрустела вафлей. Сергеев налил еще по чашке кофе.

— Я читала о Лауре Торрес… читала ее биографию, смотрела фильмы… Скажите, Алекс, а ее записи сохранились? То, что она видела первой?

— Таких записей не существует. В те годы не умели переводить ментальную информацию в видеоряд, а записи полного присутствия, с тактильными, вкусовыми и прочими ощущениями, научились делать лишь лет тридцать назад. Так что после Лауры Торрес остались одни тексты — описание смутных видений, переданных ее словами. Целое столетие так и вели работы в нашем центре: телепат-наблюдатель, если удавалось найти такого, просто описывал увиденное и услышанное. Потом стали снимать данные с мозга, но это была мешанина картин, образов, звуков, почти не поддававшаяся расшифровке. — Сергеев посмотрел вниз, на спящего в саркофаге тереянца, и добавил: — Возможно, сейчас мы получим первую качественную запись… первый фильм полного присутствия… получим и поймем, кто шлет нам эти сообщения, а главное, с какой целью…

Брови Пилар приподнялись.

— А разве вы этого не знаете, Алекс? Разве вы…

Он покачал головой:

— Нет. Когда обнаружили черную дыру… только не дыра это вовсе, так репортеры ее прозвали, а червоточина континуума, щель в пространственно-временной ткани… Словом, когда обнаружили этот объект, еще в двадцать первом веке, возникла гипотеза, что через эту щель кто-то сканирует Землю и шлет нам картины прошлого. Мысленные картины, которые мы не способны видеть с нужной четкостью, а потому не знаем, кто их посылает и зачем. Может быть, теперь мы получим объяснение — теперь, когда мы нашли среди звезд расу, восприимчивую к ментальным сигналам.

— Но те, кто шлет эти картины, могли бы выбрать другой способ, более надежный и простой, — промолвила Пилар. — Скажем, сообщение на ультракоротких частотах, доступное для наших приемников.

— Очевидно, для их целей это не годится. Вы ведь, думаю, смотрели фильмы полного присутствия? Вы понимаете, что это значит? Полное слияние со средой и с конкретным персонажем… Это иллюзорный мир, вернее — искусственная реальность, в которой вы почти отлучены от собственного «я» и живете жизнью другого человека, в ином темпе времени, когда за час проходят годы. Сотворение такого миража со всей полнотой ощущений требует огромного объема информации. Если кодировать ее электромагнитным способом, передача займет очень большое время. Ментальный же сигнал — естественный носитель подобной иллюзии.

Они пили кофе и говорили, говорили… Пилар улетела к Альтаиру пятилетней девчушкой и помнила о Земле немногое, а о Марсе — вообще ничего. И сейчас она ничего не смогла посмотреть — ее корабль прибыл в межзвездный порт Титана, откуда их с тереянцем тут же отправили к доктору Хайнсу. Землю, свою родную Испанию, как и цветущие долины Марса, Пилар видела в фильмах, и хотя они передавали все вплоть до запаха роз, аромата жасмина и солнечного тепла, этот мираж все-таки не заменял реальности. Фильмы были превосходны, но пища, съеденная в иллюзорном мире, не насыщала, вино не пьянило, а солнце грело, но загореть под ним не удавалось.

— Внизу под нами марсианский город, — сказала Пилар. — Город, река и сады в огромном ущелье.

— Да, — подтвердил Сергеев. — Сказочный град Авалон в каньоне Титониус Часма… Наша станция висит над ним в семистах восьмидесяти километрах. Точно над устьем червоточины.

— Я хотела бы взглянуть на этот город, Алекс. Вы отвезете меня туда?

— Непременно! — с энтузиазмом произнес Сергеев. — Хоть сейчас!

— Сейчас нельзя. — В глазах Пилар мелькнуло и исчезло сожаление. — Скоро проснется мой Пикколо, и я должна поговорить с ним. Так надо. Тереянцы очень общительные существа, у них даже плата за любой труд взимается историями, танцами и другими зрелищами. Может быть, я расскажу Пикколо сказку. Может быть, он расскажет сказку мне.

— Расскажет? — Сергеев выглядел озадаченным. — Простите, Пилар, если мой вопрос неуместен… Но как вы с ним общаетесь? Разве вы телепат?

Девушка рассмеялась:

— Нет, Алекс, не бойтесь, я не читаю ваши мысли! Что до тереянцев, то их гортань устроена так, что они неспособны к членораздельной звуковой речи. Но у них есть разные способы общения: основной — ментальный, а еще язык поз, знаков и жестов, который можно изучить. Очень непростой язык, но я им владею, я и еще две девушки из нашей экспедиции. Мы улетели к Альтаиру детьми, выросли на Терее, и потому… — Молодая женщина внезапно встрепенулась и отставила недопитую чашку. — Простите, Алекс, кажется, Пикколо очнулся. Мне нужно вниз, к нему. Скорее! Нужно, чтобы он меня увидел.

— Пошли! Там лифт!

Сергеев поспешно встал и направился к подъемнику. Пилар шагала следом, и он, обернувшись, заметил, как меняется ее лицо — мышцы то напрягались, то расслаблялись, беззвучно шевелились губы, морщинки прорезали лоб, кожа щек бледнела до оттенка мрамора и опять принимала естественный цвет. Эти метаморфозы выглядели странно, но не портили девушку — во всяком случае, так решил Сергеев.

Они ступили на площадку лифта в тот момент, когда поднялась крышка саркофага и россыпь огней на панелях начала меркнуть.

* * *

Отделившись от массивного диска станции, маленький кораблик неторопливо плыл в пустоте. Полумрак, царивший в кабине, скрывал лицо Пилар, и только блики индикаторов высвечивали иногда прядь ее темных волос, или щеку, или глаза под плавными дугами бровей. Она молчала, завороженная зрелищем ярких звезд и огромной красновато-коричневой сферы Марса, висевшей внизу, под диском Исследовательского центра, озаренного огнями стартовых шлюзов и прожекторов. Заметив, что девушке нравятся эти космические виды, Сергеев не стал торопиться вниз, а завис у края диска. Отсюда можно было разглядеть широкие чаши антенн уловителя и световое кольцо вокруг источника Т-излучения.

Станция ИЦТИ являлась важнейшим звеном в системе из двух десятков лабораторий и институтов на Марсе и Земле, входивших в Центр. В одних трудились астрофизики, специалисты по структуре пространства, другие носили гуманитарный характер — их штат комплектовался из философов, историков, лингвистов, культурологов. Был институт высших и нетрадиционных функций мозга, где изучались ментальные записи, было подразделение, где информацию пытались очистить от помех, вносимых наблюдателями, были группы координации и связи, были научные издания, конференции и семинары. Наконец, существовала особая служба, чьей задачей был поиск людей с ментальным даром и тщательная проверка их способностей. В Центре работало несколько тысяч человек, и он несомненно являлся одним из крупнейших международных проектов. Что неудивительно — ведь послания из космоса будили не только любопытство, но и страх. Кое-кто из политиков считал, что они несут скрытую угрозу, что в ментальных записях из «черной дыры» содержится некий фактор Х, незаметно влияющий на сознание — правда, в какую сторону, не уточнялось. Но как бы то ни было, Центр финансировался щедро, и большая часть этих средств шла на содержание станции ИЦТИ, на новое оборудование и оплату сотрудников и пси-наблюдателей.

Послания неведомых братьев — или врагов? — по разуму воспринимались лишь в определенной точке над марсианской поверхностью. В былые годы здесь дрейфовал один из пассажирских кораблей Третьей марсианской экспедиции, переданный Центру на вечные времена. Когда был возведен Авалон и человек прочно утвердился на Марсе, корабль заменили более крупным сооружением, образовавшим ядро будущей станции. Строилась она долго и медленно, почти половину столетия, но в конце двадцать второго века Центр наконец получил комплексную базу вблизи источника Т-излучения. Однако работа не пошла быстрее — главной проблемой, как и прежде, являлись наблюдатели; человеческий мозг, даже в самом удачном варианте, был не очень восприимчив к ментальной связи.

Зато теперь…

«Теперь, — думал Сергеев, — теперь есть шанс, что дело стронется с места. Первая запись получена, и какая!» Он вспомнил, как спустился вместе с девушкой к саркофагу, уже окруженному врачами, как извлекли тереянца, сняли датчики и напоили соком; как метался взгляд маленького существа, пока не нашел Пилар — а когда нашел, лицо Пикколо озарила улыбка. Жители Тереи так отличались от людей и так походили на них! Во всяком случае, в том, что касалось эмоций.

Внезапно губы тереянца дрогнули, затанцевали, потом в безмолвную пляску включились веки и глаза, мускулы щек, крохотные заостренные уши, плечи, гибкие пальцы, колени и ступни. Пилар ответила. Происходившее с ее телом и лицом не было набором гримас и резких отрывистых жестов; нет, это тоже казалось танцем или мимическим этюдом, исполнявшимся с редким мастерством. Она жестикулировала то медленно и плавно, то стремительно, ее лицо менялось, его черты текли, и потрясенный Сергеев едва успевал замечать, как бурный водопад становится тихой зыбью моря, или неспешным речным потоком, или ручьем, что вьется меж камней. Внезапно Пикколо дважды хлопнул по колену маленькой ладошкой, и пантомима прекратилась. Он доволен, сказала Пилар, доволен и благодарит. Он прожил жизнь человека, странствовал по суше и воде, любил, сражался, горевал и радовался. Это было чудесно! Теперь он лучше понимает людей.

Девушка на соседнем сиденье пошевелилась.

— Летим в Авалон? — спросил Сергеев.

— Нет, еще нет… Я бы взглянула на эту червоточину… на устье, что посылает нам видения. Можно?

Он негромко рассмеялся:

— Можно, но вы ничего не увидите. Форма этой щели непрерывно меняется, флуктуирует, но ее размер не больше тридцати нанометров[11]. В сравнении с нею точка в типографском шрифте — целая планета! Чтобы ее разглядеть, нужен солидный агрегат. На станции такой есть, и весит он больше тонны.

— А это кольцо? Световое кольцо? Там, под диском?

— Оно окружает устье и служит для того, чтобы центрировать антенны уловителя и камеру контакта, — объяснил Сергеев. — Сигнал быстро рассеивается. Для лучшего восприятия надо находиться на его оси, и как можно точнее.

Пилар вздохнула.

— Пикколо сейчас там, а я — здесь…

— Мы обернемся за пять часов, раньше, чем он очнется, — заверил ее Сергеев. — Ну так что же? Летим вниз? В город, к цивилизации?

— Летим, — согласилась девушка.

Кораблик нырнул к поверхности Марса. Пустыня, что простиралась по краям Долин Маринера, была такой же, как миллионы лет назад: холодной, безжизненной и каменистой. Но огромный разлом был перекрыт силовым полем, которое удерживало атмосферу, по дну его текла широкая река, на склонах горели искусственные солнца и зеленели сады, висевшие на выровненных и покрытых почвой скальных выступах. Здания города тоже стояли на множестве карнизов, уходивших ступенями вниз, к реке и чудесным мостам из каменных кружев. У дна каньон сужался до сорока километров, и это пространство было засажено рощами из сосен, кедров и дубов, среди которых виднелась голубая гладь озер. Ближе к речным берегам снова начинался город — там сверкало стекло корпусов Марсианского университета, тянулись вверх шпили Музея Марса и Палаты координаторов, попирал скалы массивный шестиугольник атмосферной фабрики. Вдоль левого берега реки пролегала набережная, на правом раскинулись порт и гавань; отсюда шли корабли ко всем поселениям Долин Маринера, в Камелот и Помпеи, Китежград и Вавилон, Ниневию, Тир, Карфаген и Саркел. Система глубоких ущелий, гигантский разлом планетарной коры, тянулась на тысячи километров, каньоны рассекали пустыню от экватора до двадцатых параллелей южной и северной широты, так что хватало места для городов, полей и зеленых зон. В сущности, это была страна на дне огромной рифтовой структуры, со своей уникальной экологией, городами, дорогами, лесами и населением в шесть миллионов человек.

Корабль прошел сквозь окно в силовом экране и теперь неторопливо опускался у восточного склона разлома. Вверх уходили безжизненные скалы, серые, черные, бурые; их мрачные тона не веселили душу, и казалось, что кораблик падает прямо в ад. Но на глубине двух километров камень расцветили мхи и лишайники, затем появились кустарник и травы и, наконец, деревья. То была альпийская сосна, приспособленная для условий Марса: толстые низкие стволы, причудливо изогнутые ветви, мощные корни и длинная хвоя, похожая на голубоватый пух. Упрямо цепляясь за камни, деревья тянули кроны вниз, к исходившим из глубин теплу и свету; казалось, что склон ущелья усеян множеством вопросительных знаков под голубыми зонтами.

Через минуту альпийские сосны сменились обычными, затем мимо проплыл первый городской карниз с сотней зданий, следом — яблоневый сад, заросли сирени и жасмина, а за ними — новые уступы с домами, деревьями и цветниками, со скалами, плотно оплетенными лозой, с ярко освещенными входами в подземные тоннели транспортной сети. Авалон, в отличие от земных городов, являлся структурой трехмерной, где направления вверх и вниз были столь же протяженными, как вперед, налево и направо. Самым удобным транспортом здесь считались авиетки и летающие платформы.

Мимо промелькнул гигантский мост, соединяющий склоны ущелья и повисший над километровой пропастью. Река под мостом изгибалась широкой петлей, образуя полуостров, пустой и ровный выступ скалы, не застроенный домами и не засаженный деревьями. Его темная базальтовая поверхность резко контрастировала с зеленью рощ, разноцветными крышами городских кварталов и серебристым мерцанием вод; очевидно, то был язык лавы, излившейся некогда в реку и оттеснивший ее к западу. Площадка у лестницы на краю полуострова, расчерченная белыми линиями, была местом посадки, и здесь Сергеев приземлил кораблик.

Они спустились вниз по узкому трапу. Воздух был теплым и свежим, от деревьев, растущих сразу за краем площадки, тянуло запахом зелени, слышался плеск воды и птичий щебет. Высоко вверху, выше ажурной арки моста, выше последнего карниза с домами, горело искусственное солнце, жаркий сияющий шар, подвешенный между мачтами энергетических эмиттеров. Небо над городом было не похоже на земное, его серебристый оттенок скорее напоминал море в северных широтах. У реки и над крышами зданий мельтешили авиетки, а в небесах, почти под самым куполом, парила какая-то крупная птица — возможно, орел. Орлов завезли лет сорок назад, и они гнездились на скалах, среди альпийских сосен.

— Сюда, — сказал Сергеев, и девушка послушно шагнула за ним к невысокой базальтовой глыбе со врезанной в камень пластинкой из бронзы. На ней, выбитые старинным шрифтом, значились шесть имен: Джереми Фокс, Лаура Торрес, Раджив Паран, Саул Дюкар, Николай Муромцев, Питер Мои. Рядом лежала ветка цветущей сирени.

— Памятное место. — Сергеев коснулся обелиска, провел пальцами по ноздреватому темному камню. — Здесь нога человека впервые ступила на Марс. Первая марсианская экспедиция, корабль «Колумб»… Эти шестеро — члены его экипажа. И среди них — Лаура Торрес, о которой мы говорили.

— Кто же был первым? — спросила девушка.

— Кажется, Питер Мои. Но какое это имеет значение? Все они преодолели пропасть — не четыреста тысяч километров, как до Луны, а миллионы и миллионы. Настоящий космический полет, с которого началось все это. — Он широким жестом обвел ущелье и реку, парки, сады и городские здания. — Здесь, на небольшом плато, приземлились грузовые модули «Колумба», а следом аппарат с людьми. И здесь, рядом с памятником, был развернут флаг.

— Флаг? — На лице Пилар промелькнуло недоумение. — Что это такое, Алекс?

— Хмм… В прошлом у каждой страны были флаги — тканевые полотнища с различными символами, крестами, львами и орлами. Но здесь был установлен флаг Земли, голубой, с изображением земных материков.

— Никогда не видела флага, — заметила Пилар. — Хотелось бы взглянуть на него… Он сохранился? Где он теперь?

— В музее. Там флаг, башмаки Питера Мои, часы Муромцева и другие раритеты. Музей — вон те хрустальные шпили рядом с университетом… Пойдем туда? К реке, на набережную? Там очень красиво, Пилар. Кроме музея, есть цирк, театры, залы развлечений, рестораны… Еще зоопарк, а в нем — бассейн с дельфинами.

Подвижное личико Пилар стало задумчивым.

— Никогда не видела дельфинов и не была в театре, — тихо молвила она. — И в ресторане не была, и в цирке… Хотя знаю, что это такое.

— Не грустите. — Сергеев взял ее под руку и повел к лестнице. — Зато вы видели такое, о чем любой житель Марса и Земли может лишь мечтать — обитаемый мир в далекой звездной системе. Это настоящее чудо! А теперь можете взглянуть на чудеса, оставшиеся здесь, на родине.

По гранитной лестнице они спустились к реке. Ее воды были темными и загадочными; невольно приходила мысль, что в давние времена плыли по ним сказочные корабли древних марсиан, тех, что жили и исчезли задолго до того, как первый прачеловек на Земле спустился с деревьев. Но это было иллюзией, одной из многих, порождаемых Марсом. Пока ни один археолог не обнаружил здесь искусственных сооружений, орудий или скелетов разумных существ — собственно, костей вообще не нашли. Очевидно, Марс не породил высокоразвитую жизнь, и миллионы лет назад в реке обитали микроорганизмы или, в лучшем случае, амебы. Затем, когда планета потеряла большую часть атмосферы, поток пересох, чтобы появиться вновь благодаря людским стараниям. Люди, прилетевшие с Земли, и были марсианами; других не существовало никогда.

Пилар и Сергеев шли по набережной, почти безлюдной в эти утренние часы. В небе цвета расплавленного серебра сияли яркие солнца, с реки тянуло свежим ветерком. Стены ущелья, поднимавшиеся вдали, были занавешены зеленью; в этом изумрудном ковре виднелись плоские кровли домов, причудливые зигзаги лестниц и фермы канатных дорог с ползущими вниз и вверх вагончиками. Шеренга цветущих каштанов отделяла здания от пешеходной зоны, сладкий аромат струился над рекой, щебетали птицы, и на камне, угнездившемся среди корней, сидела крохотная ящерка. Ее глаза блестели, как два изумруда.

— Мне тут нравится, — сказала Пилар, вздыхая. — Хотела бы я тут жить… А вы, Алекс?

— Пожалуй, — нерешительно отозвался Сергеев. — Со временем.

Сейчас его домом была станция. Не только потому, что в одном из коридоров находился его жилой отсек, и не потому, что шесть лет он был сотрудником Центра, которого Хайнс весьма ценил. Главным являлся ореол тайны, придававший его работе загадочность и некий оттенок романтики, ибо что может быть романтичнее, чем контакт с существами со звезд, с цивилизацией столь же древней, как эпоха динозавров. Контакт, пока односторонний, но Сергеев надеялся дожить до времен, когда станция сможет ответить, послав неведомым братьям по разуму ментальные картины земного бытия. Впрочем, если судить по информации, поступавшей от них, эти создания видели все, что творилось или творится на Земле.

У поворота к Музею Марса притулилось маленькое кафе, три столика под полосатым тентом. Пилар пожелала присесть и выпить сока. Может быть, съесть мороженое — по наблюдениям Сергеева она была изрядной сладкоежкой.

Сок и мороженое принес смешной робот, стилизованный под марсианина — примерно такого, как их изображали в сказочных детских фильмах. Он походил на усатого жука с треугольной головой, огромными фасетчатыми глазами и шестью лапками: в верхней паре — подносик с заказом, в средней — карта-путеводитель по музею, а нижние конечности — ноги в мушкетерских сапогах. Водрузив на стол розетки и стаканы, робот скрипучим голосом поинтересовался:

— Почтенные мтани желают посетить музей в сопровождении живого гида? Тут где-то болтается один бездельник, тоже с Земли… Позвать?

— Не надо, — сказал Сергеев. — В музей мы заглянем, но обойдемся своими силами.

— Как будет угодно почтенному мтани.

Робот с достоинством удалился, а Пилар, глядя на его спину в хитиновом панцире, спросила:

— Мтани? Почему он так назвал нас?

— Это из сказки, — пояснил Сергеев. — Такая сказочка для ребятишек лет четырех. Земляне прилетают на Марс, чтобы спасти местный жучиный народец, а те называют нас мтани. Потому что Земля на их языке Мтанелла.

Пилар рассмеялась:

— И дети верят этому?

— Не верят, но смотрят с удовольствием. Фильм полного присутствия… можно стать капитаном звездолета, или навигатором, или королевой марсиан-жуков… Помнится, она воюет с другими марсианами, с пауками.

— Обязательно посмотрю и расскажу Пикколо, — молвила Пилар и принялась за мороженое. Потом сказала: — Я хорошо знаю тереян. И я думаю, что если бы они создали какие-то фантастические устройства, вроде имеющихся у существ, отправляющих нам ментальные послания, они поведали бы землянам о себе. О своей жизни, обычаях, физиологии, истории… По-моему, так поступила бы любая инопланетная раса: описать самих себя и спросить нас: какие вы?.. ради чего живете, о чем мечтаете, какой путь прошли?.. Это первый шаг в диалоге и шаг вполне разумный. Но ваши корреспонденты, Алекс, ничего о себе не сообщают, а шлют нам картины земного прошлого. Шлют и шлют… Должно быть, уже много веков… Почему?

— Кто знает? — Сергеев пожал плечами. — Мне нечего сказать, кроме пары-другой гипотез.

— Ну, хотя бы гипотезы…

— По мнению Банша, Череватова, Сингха Куи и десятка других ксенологов, это подарок. Они, — Сергеев поднял взгляд вверх, — следят за Землей миллионы лет, чуть ли не с эпохи динозавров, они наблюдали все великие свершения прошлого, строительство пирамид, путешествия Колумба и Марко Поло, походы Александра Македонского и Наполеона — словом, все, что мы никогда не увидим в яви, по причине отсутствия в те времена нужных технических средств. Тут лишь машина времени выручит, если мы ее изобретем… — Он усмехнулся. — Но с этим делом вопрос спорный, и наши друзья из черной дыры, видимо, знают, что такую машину не построить. Вот и шлют нам дар — живые эпизоды нашей собственной истории. То, чего мы сами никогда бы не восстановили.

Сергеев замолчал. Повозив ложечкой в розетке, Пилар спросила:

— Но это ведь только одна гипотеза? А другие?

— Другие отличаются иным эмоциональным оттенком. Доктор Хайнс, мой шеф, считает, что это не подарок, а предостережение. Видения смутны, но когда мы их расшифруем, там наверняка будет множество жестоких сцен. Войны всех эпох, пытки, зверства, кровавые жертвы, эпидемии, катастрофы… Смотрите, говорят нам, смотрите, какими вы были, и извлекайте из прошлого урок. А кое-кто уверен, что это издевательство, явный намек на то, что наше прошлое постыдно, и мы не являемся разумной расой.

— Странный вывод! — промолвила Пилар. — Разве потомки отвечают за деяния предков?

— Для нас очевидно, что нет. Мы меняемся, мы стали более цивилизованными и толерантными, мы изжили отвратительные пороки прошлого, мы не такие, как наши пращуры… Но это земная точка зрения. Существа иного мира могут воспринимать нас в историческом масштабе — тем более что он не так велик, всего лишь пять тысячелетий. И почти все это время земляне уничтожали друг друга.

Пилар задумалась, и похоже, мысли ее были грустными. Вероятно, она впервые ощутила тяжкий груз минувшего — то, что любой человек отторгает инстинктивно, не соотносит с собственным существованием, ибо жизнь, при всей ее краткости и быстротечности, слишком сложна, чтобы взваливать на плечи новую ношу. Такую, например, как ответственность за деяниями предков… Тем более что в прошлом ничего нельзя изменить, исправить и переделать. Ни на йоту, ни на волос! История не знает сослагательного наклонения.

— Не печальтесь, — сказал Сергеев. — Может быть, они вовсе не желают одарить нас, предостеречь или унизить. Иногда от них приходят не видения прошлого, а другие картины. Собственно, лишь один эпизод, который систематически повторяется. Доктор Хайнс уверен, что это семантический ключ к передачам, важнейший момент в понимании их смысла и цели. Догадаться бы только, как этим ключом пользоваться!

Девушка оживилась:

— И что это такое, Алекс?

— Граф. — Заметив недоумение, мелькнувшее в ее глазах, Сергеев пояснил: — Граф — это топологическая структура, похожая в данном случае на дерево. Ствол, который разделяется на ветви, потом на более мелкие веточки и так далее. Объект, давно известный нашим математикам. С его помощью нам что-то хотят пояснить. Но что?

— Что? — повторила Пилар, округлив глаза.

— Этим я и занимаюсь, — со вздохом произнес Сергеев. — Я тоже математик и ищу смысл этой картинки под мудрым руководством доктора Хайнса. У нас уже есть тридцать три гипотезы, но ситуация ясней не стала. — Он снова вздохнул. — Может быть, теперь, когда появились вы и ваш тереянец… Желаете присоединиться к нашим трудам, милая Пилар? Поискать черную кошку в темной комнате?

Она лукаво прищурилась:

— Зовете в свою команду? Надолго ли?

— Хоть на всю жизнь, — сказал Сергеев и поднялся. — Ну, почтенная мтани, двинемся в музей? Мы ведь собирались взглянуть на флаг и башмаки… Будет что рассказать Пикколо.

* * *

Море было ослепительно-синим, безбрежным и совершенно пустым. Эта пустота больше всего поражала Сергеева. Он вырос в Феодосии и вместе с другими мальчишками часто бегал в порт, чтобы полюбоваться на парусники и паромы, ходившие в Одессу, Стамбул, Палермо, Марсель и тысячу других мест. Паромы на воздушной подушке были грузовыми судами, а парусные корабли предназначались для туристов, которые никуда не спешат и желают странствовать в Черном и Средиземном морях две недели, а то и целый месяц. Отец Сергеева был капитаном трехмачтового клипера «Крым» и не отказывал сыну в удовольствии поплавать под парусами, так что морские виды были Сергееву привычны. Но этот… Такого он не видел никогда. Чудилось, что море вымерло, — конечно, если не считать чаек и дельфинов.

Кораблик, на котором плыл идент[12], был крохотным и явно музейного вида. Мачта с квадратным полотняным парусом, резное украшение над бушпритом, палубный настил на носу и корме, а в середине — скамьи для гребцов, сложенные по бортам весла и всевозможный груз: корзины с финиками и изюмом, чем-то набитые мешки, большие глиняные амфоры. Эти сосуды приковали взгляд Сергеева — то было явное свидетельство времен, в которых он очутился. Не будучи историком, он все же понимал, что в этих амфорах могли перевозить вино или масло, а их архаический вид — признак эпохи, когда в море пускались лишь торговцы, падкие до наживы. Еще, разумеется, пираты и прочие грабители, вроде ахейцев, сокрушивших Трою. Возможно, он очутился на ахейском, критском или финикийском судне.

Экипаж, по мнению Сергеева, больше походил на финикийцев. Эллины представлялись ему по статуям Геракла и Аполлона — красивые рослые молодцы с идеальным телосложением и без бород. Но люди на этом корабле были хоть мускулистыми, но невысокими; тела и лица смуглые, носы, будто клюв у коршуна, полные губы, патлы темных волос спускаются до плеч, бороды, точно веники. Одежды никакой, кроме изодранных юбок, едва прикрывающих бедра. У многих — шрамы, весьма разнообразные на вид: широкие рубцы от меча и секиры, поменьше — от копья или впившейся в тело стрелы. Двое — у кормового весла, шестеро — на мешках у мачты, а остальные, видимо гребцы, спят под носовым настилом.

Пираты?.. Нет, не похоже, решил Сергеев; суденышко не очень быстроходное, весел — восемь по каждому борту, и груза полно. Скорее купцы, везут вино, а на закуску — изюм да финики. А эти дары земные, особенно пальма, произрастали когда-то в теплых краях, даже в очень теплых — не в Греции и Италии, а в Палестине и Египте. Значит, море — Средиземное, а берег, что виднеется справа — та же Палестина или Малая Азия.

Это бесспорно. Где еще в античную эпоху могли бы плавать такие корабли и с таким грузом?.. Только в Восточном Средиземье. Как-никак колыбель цивилизации!

Впрочем, Сергеев знал, что скоро убедится в этом со всей определенностью. Слияние с идентом шло в хорошем темпе, и к первым визуальным ощущениям подключались другие чувства; он заметил, что его лицо овевает свежий ветерок, что доски палубы так нагреты солнцем, что едва не обжигают, что пахнет морем, солью, смоленым деревом и сладким ароматом сушеных плодов. Судно плавно покачивалось, и горизонт то поднимался, то опускался; волны плескали о борт, поскрипывала обшивка, гудел, налегая на парус, ветер, а из-под носового настила доносился мощный храп гребцов. Мореходы, сидевшие у мачты на мешках, толковали о чем-то, пересмеивались, и постепенно до Сергеева стал доходить смысл их болтовни. Странно, но ему казалось, что язык моряков для него не родной, и речи их приходится будто бы переводить. На интерлинг[13]? Или на русский, или новогреческий, знакомые с детства?

Нет, внезапно понял он, на язык идента, на благозвучное наречие Та-Кем, на котором говорят в долине Хапи. Вместе с осознанием этого память и разум Сергеева словно померкли, не исчезли совсем, но как бы отодвинулись до срока в некий дальний уголок. Он/я был теперь Ун-Амуном, привратником храмовых врат, посланцем Херихора, верховного жреца и правителя Фив. Он/я плыл в город Библ на побережье Великой Зелени[14], плыл за драгоценным кедром, ибо барка великого бога Амона совсем обветшала, а деревья, что росли в Та-Кем, не годились для новой ладьи. Только кедр, прочный благовонный кедр, дерево аш, древо богов и фараонов! Херихор повелел, Ун-Амун повиновался… Хотя путь опасен и далек, а сынов Та-Кем нынче в Библе не жалуют. Ни в Библе, ни в Тире, ни в Сидоне, ни в других городах ханебу…[15] Ослабела держава! Оскудела воинской силой, а также серебром и золотом! Одна надежда на богов, на великого Амона, а чтобы он не гневался, нужно…

* * *

Сработал таймер, отмерявший время, и Сергеев очнулся. Перед глазами еще искрилась морская даль, звучал лихой посвист ветра, заботы и страхи плывушего в Библ идента еще бродили в сознании, мелькали чьи-то странные имена: Херихор, Несубанебджед, Танутамон, Мангабат… Все это кончилось, когда пришла мысль, несомненно принадлежавшая Сергееву: чистая запись. Поразительно чистая!

Он протер глаза, огляделся и повторил:

— Чистая запись. Превосходный материал!

Его окружали коллеги: врач Рибейра, историк Пауль Бругш и Поль Венсан, лингвист. В смотровой камере царила стерильная чистота, свет был приглушен, и потому экранчик таймера выглядел особенно ярким. Судя по его показаниям, сеанс занял минуту и двадцать две секунды. «Крохотный эпизод из жизни Ун-Амуна, — подумал Сергеев. — Вероятно, странствия идента длились недели или даже месяцы, и, чтобы ознакомиться с ними полностью, нужно было часа четыре или больше».

Рибейра отсоединил датчики и помог Сергееву подняться с кресла. Пол под его ногами еще покачивался, точно палуба корабля.

— Ну, какие впечатления? — спросил Венсан.

— Ничего подобного мы еще не получали, — пробормотал Сергеев. — Этот тереянец — гениальный телепат!

Венсан усмехнулся:

— И девушка при нем чудесная, не так ли? Жаль, что ты первым свел знакомство с нею и удостоился знаков внимания. Завидую! Теперь я, как человек благородный, не имею морального права…

— Ты сплетник и балабол. — Сергеев потер лоб с отпечатками присосок. — Балабол, но твои вафли ей понравились.

— И на том спасибо. Хочешь присесть?

— Да, пожалуй.

Рибейра подвел его к кушетке. Ноги Сергеева еще дрожали, пульс частил. Переход от иллюзии к яви оказался слишком резким.

Бругш, самый старший из ассистентов Хайнса, ему было за сорок, опустился рядом, всматриваясь в лицо Сергеева блеклыми голубыми глазками. Он выглядел взволнованным.

— Я тоже был в шоке, когда просмотрел эту запись… первую, сделанную тереянцем… Ты догадался, куда попал? В какое место, в какую эпоху?

— Восточное Средиземье, где-то у берегов Малой Азии. А время… Думаю, еще до римлян, даже до походов Александра Македонского.

— Почти угадал. Гористый берег по правому борту — скорее всего, Синай, а время — конец правления в Египте двадцатой династии. Примерно 1080 год до новой эры.

Сергеев удивленно моргнул:

— Тебе удалось определить дату с такой точностью? Но как?

— Сохранились документы об этом путешествии. Вернее, единственное свидетельство, дошедшее до нас — папирус, что хранится в одном из московских музеев уже триста лет[16]. В папирусе — отчет Ун-Амуна, привратника святилища Амона в Фивах, о плавании в Библ. Его послали за ливанским кедром… проще говоря, за древесиной.

— Очень ценный материал в ту эпоху, — добавил Венсан. — Есть мнение, что флот премудрого Соломона был выстроен из кедра, а поставил бревнышки тирский царь Хирам. В большой дружбе они были, этот Хирам с Соломоном.

Рибейра проверил пульс Сергеева, убедился, что тот в норме, и, распрощавшись, ушел. Рибейра был молчалив и серьезен, а кроме того, являлся отличным диагностом и опытным психологом; эти его качества оценили и привлекли к работам ИЦТИ. Особенно лихо он разбирался со всяким жульем, мечтавшим попасть в наблюдатели, — в Центре платили хорошие деньги, и потому от лже-телепатов не было отбоя.

Сергеев оглядел смотровую, кресло с присосками датчиков, пульт у дальней стены и большой экран внутренней связи. Сейчас на нем виднелась контактная камера, саркофаг и россыпь ярких огней — тереянец Пикколо ушел в свое третье странствие по земной истории. А записи первого и второго уже здесь, в смотровом отсеке. Скоро их копии разлетятся по всем институтам ИЦТИ, и сотни экспертов будут гадать: случайно ли первой ясной записью стала одиссея Ун-Амуна. Вдруг не случайно? Вдруг иномиряне сканируют Землю и Солнечную систему до сих пор? Вдруг им известно о папирусе, что найден триста лет назад, и телепате-тереянце, привезенном с Альтаира?..

«Какой простор для гипотез!» — решил Сергеев, вставая. Нужно просмотреть полностью эту запись и вторую тоже, подумалось ему. Детали, разумеется, дело историков, культурологов и лингвистов, но полагаться только на их заключения нельзя, лучше взглянуть самому. Какой-нибудь намек, что-то связанное с графом-деревом… Гуманитарии такое не поймут, упустят ключ к разгадке… Нужно взглянуть! А еще поднять записи Торрес и других испытателей — вдруг они видели что-то подобное. Когда, при каких обстоятельствах, насколько ясно?.. Хотя с последним нет вопроса — ясно видит только тереянец…

Он прошелся от стены к стене, потом вокруг кресла в центре камеры. Пол больше не качался, и ноги вроде бы держали. Море, древний корабль и странник Ун-Амун стали тем, чем становится все пережитое, — воспоминанием.

Сергеев повернулся к Паулю Бругшу и спросил:

— Это судно… Это ведь был финикийский корабль?

Историк покачал головой:

— Не совсем. Судно финикийской постройки и преимущественно с финикийским экипажем, но его владелец — египетский князь. Очевидно, Несубанебджед, правитель Нижнего Египта и будущий фараон двадцать первой династии. Его столицей был Танис в северо-восточной части Дельты. Оттуда Ун-Амун и пустился в плавание.

— То есть эти финикийцы служили египетскому владетелю?

— Они служили любому, кто платил. Морской народ, энергичный и очень подвижный, в отличие от египтян. Те были домоседами.

— Не продолжить ли нам обсуждение в «Фобосе» за коньяком и чашкой кофе? — предложил Венсан. — Позовем Кима и Сигрид, они уже просмотрели запись. Сигрид сказала мне, что…

Но Сергеев, взглянув на таймер, покачал головой:

— Извини, в другой раз. Тереянец скоро очнется, и я должен быть у саргофага. Надо, чтобы он меня увидел.

— Это обязательно?

— Да.

Брови Венсана приподнялись.

— Странные привычки у этих малышей!

— Ничего странного, Поль. Мы тоже любим заботу и внимание.

Кивнув коллегам, Сергеев покинул отсек.

* * *

«Ну и что тут странного?» — размышлял он, шагая к лифту. Вот перед нами существо, прилетевшее с планеты Альтаир, безмерно одинокое среди людей — тем более, что люди говорят, а не обмениваются мыслями. Это для него проблема, большая проблема! Ведь он привык существовать в ментальном поле соплеменников, и люди кажутся ему толпой немых — словом-мыслью не с кем перемолвиться, и язык знаков здесь тоже непонятен. Всем непонятен, кроме девушки, которую он знал еще ребенком и научил общаться по-тереянски, с помощью рук, лица и тела… И он желает ее видеть, поскольку эта девушка — напоминание о родине и его единственная связь с людьми… Единственная, если не считать видений, которые он принимает каждые сутки и, пропустив сквозь собственный разум, дарит лишенному ментального слуха человечеству.

Что странного в его желании видеть Пилар и обсуждать с ней то, чему он был свидетелем?.. Задавать вопросы, требовать объяснений?.. Ведь он не человек, и многое в пришедших картинах его поражает и даже пугает. Кроме того, он любопытен, он хочет знать о том и этом, он спрашивает, и ответы девушки — одно из немногих его развлечений… И потому в контакте с Пилар, в том, что он нуждается в ней, нет ничего удивительного. А вот интерес к математику Сергееву — это и правда странно! Казалось бы, что ему этот Сергеев?.. Однако Пикколо приобщил его к тем, кого желает видеть после пробуждения. Об этом было сказано вчера — вернее, сообщено через Пилар с помощью знаков, телодвижений и гримас.

«Непонятно и странно, — думал Сергеев, спускаясь в лифте. — Ксенологи уверяли, что тереянцы не могут считывать мысли людей, ибо ментальные сигналы человеческого мозга слишком слабы и не обладают необходимой четкостью. Но, возможно, Пикколо очень сильный телепат, способный принимать сигналы малой мощности?.. Или волны, исходящие от него, от математика Сергеева, не так уж ничтожны?.. Или Пикколо уловил не мысль, а нечто иное?.. Ведь о мечтах и тайных желаниях можно догадаться по лицу, взгляду, улыбке, а он, Сергеев, вовсе не скрытный человек! Так ли, иначе, а чувства его к Пилар стали ясны тереянцу, и похоже, Пикколо их одобрял. О любви его раса знала не меньше людей, а может быть, и больше, ибо в эмоциональном плане тереянцы являлись существами темпераментными, тонко организованными и легко возбудимыми».

«Если он догадался, в чем дело, и одобрил, так тому и быть, — решил Сергеев. — Его одобрение — явный намек: мол, парень мне понравился, и ты, краса-девица, не пропусти такого молодца и свое счастье. Может, даже не намек, а нечто более конкретное — кто знает, о чем толковал тереянец вчера, выплясывая перед Пилар… Щеки у нее определенно покраснели!»

Вдохновленный этой мыслью, Сергеев перешагнул порог контактной камеры, где уже суетились медики и ассистенты Хайнса. Пилар, стоявшая у саркофага, улыбнулась ему, и он понял, что третий сеанс завершился вполне благополучно. Никаких ужасных переживаний, ничего пугающего, способного вызвать у тереянца отвращение и страх… Это была удача, ведь земная история полнилась страхом и отвратительными сценами.

Генрих Данке поднял крышку саркофага, два врача, заботливо поддерживая Пикколо, помогли ему выбраться наружу, третий медик поднес стакан с апельсиновым соком. Тереянец выпил, поискал взглядом Сергеева, затем повернулся к Пилар. Руки его шевельнулись, затанцевали мышцы лица, рот беззвучно приоткрылся.

— Он говорит, что видел чудо, — промолвила Пилар. — Он был человеком, построившим чудесную машину — машину, которая может быстро считать. Это было первое такое устройство на Земле. Он думает, что от него произошли другие, более совершенные машины — те, что вычисляют курс наших звездных кораблей. Так он сказал.

Генрих Данке с задумчивым видом сощурился, коснулся виска.

— Алан Тьюринг?.. Кажется, он придумал первый компьютер? Еще в середине двадцатого века, если не ошибаюсь?

— Вряд ли он прожил жизнь Тьюринга, — возразил Сергеев, поглядев на тереянца. — Видите, наш Пикколо доволен и спокоен, а судьба Тьюринга была трагичной. Очень трагичной, если не сказать больше[17].

— Посмотрим запись, узнаем, — отозвался Данке. — Но я все же думаю…

Руки и лицо тереянца опять пустились в пляс, и Данке замолчал.

— Он говорит, что жизнь того человека была наполнена любовью и вечным поиском истины, — перевела Пилар. — Он был счастлив. И еще… что-то еще… — Внезапно она рассмеялась. — Пикколо кажется, что тот человек походит на вас, Алекс. Он спрашивает: вы, искатель загадочных истин, тоже счастливы? Или для полного счастья вам чего-то не хватает?

На миг Сергеев смутился. Потом, решившись, шагнул к девушке и, глядя в огромные глаза тереянца, произнес:

— Теперь есть все. Скажи ему, Пилар, скажи… Раньше не хватало, но теперь есть все. Вечный поиск истины и любовь… Что еще нужно человеку для счастья?

Лицо Пилар порозовело, ресницы дрогнули, веки опустились и снова поднялись. Было ли это знаком безмолвного языка тереянцев? Возможно, да, возможно, нет. Может быть, вообще не имело отношения к символам и жестам, какими на Терее обозначают истину, счастье, любовь…

Но Пикколо понял.

АВАЛОН, МАРСИАНСКИЕ ЛАБОРАТОРИИ ИНЭИ, 2302 год

В саду пел, заливался соловей. Хотя смены сезонов в Долинах Маринера не было, птицы, завезенные с Земли, хранили генетическую память о весеннем периоде, когда полагалось петь, привлекая самок, строить гнезда и размножаться. Это случалось дважды за марсианский год, который был почти вдвое длиннее земного. Возможно, размышлял Сергеев, через тысячу или десять тысяч лет пернатые настолько привыкнут к Марсу, что их жизненный цикл изменится, подчинившись новым условиям. И тогда это будут уже не земные, а марсианские птицы.

Сквозь соловьиные трели слышались голос Пилар и тихое жужжание каких-то инструментов. Она наставляла садовника, объясняя словом и делом, как подрезать и окапывать розы. Садовник, протопластический биоробот, являлся системой интеллектуальной, способной к обучению, однако розы стриг неправильно. Пилар, обожавшую цветы, это очень печалило.

Их дом стоял в саду на одном из верхних карнизов Авалона. Отсюда открывался чудный вид на реку, на заросшие столетними каштанами набережные, на нижние уступы с тонувшими в зелени зданиями и мачтами подвесной дороги, на противоположный склон ущелья, казавшийся издали пестрым, расцвеченным яркими красками ковром. В саду преобладали сливы и вишни, плодоносившие тоже дважды в год, а у гостиничных домиков, которых тут было три десятка, рос жасмин вперемежку с шиповником и сиренью. По причинам, неведомым Сергееву, эти кустарники отлично прижились на Марсе, а вот розы считались редкостью. Предмет гордости Пилар и двух их внучек, Инессы и Лизы! Похоже, розы не желали знаться с роботом и явно намекали, что ждут заботливых женских рук.

На самом краю уступа полукругом тянулись три невысоких корпуса лабораторий ИНЭИ. Их возвели здесь полвека назад, когда источник сигналов из «черной дыры» уже не являлся загадкой, а центр по их изучению был преобразован в Институт экспериментальной истории. В своем роде эпохальное событие, о котором говорили, спорили и писали до сих пор. Почему, Сергеев понимал: трудно согласиться с мыслью, что история вдруг превратилась из науки описательной в экспериментальную — подобно химии, физике и биологии. Но отличия все же имелись — опытов над земной историей никто не проводил, так как это было рискованно и просто невозможно. История все же наука о прошлом, а прошлое — такое, какое есть, и изменить его нельзя. Конечно, большой соблазн выяснить, как бы повернулось дело, если бы Ганнибал расправился с Римом, великий македонец не умер молодым, а радио изобрели столетием раньше. Проиграть такие варианты на компьютере?.. Но факторов, определявших ход истории после особо значимых событий, было такое множество, что не удавалось сформулировать задачу корректно, с учетом всех нюансов и привходящих обстоятельств. Хотя компьютерное моделирование и предлагало какие-то ответы, их достоверность казалась сомнительной. В этом Сергеев и его коллеги убедились за истекшие десятилетия, сравнивая теоретический прогноз с реальными фактами. Правда, это была не реальность той Земли, в чьей истории судили Галилея и сожгли Джордано Бруно.

Карниз, где стоял институт, числился в мэрии Авалона под каким-то кодовым номером, но авалонцы называли его то караван-сараем, то постоялым двором. Что понятно, если учесть, сколько слеталось сюда народа из земной метрополии, а также с Луны и обитаемых спутников планет-гигантов. Политики, ученые, художники и литераторы, звезды массмедиа, творцы компьютерных иллюзий, юные романтики и просто досужие туристы… Кто ехал в поисках вдохновения, кто — из пустого любопытства, а кто — с серьезными вопросами. Сергеев, возглавлявший институт уже лет сорок, отсылал политиков в сектор консультаций, журналистам скупо давал интервью, а туристов и романтиков спроваживал, заявляя, что тут не цирк, и нет ни клоунов, ни дрессированных мартышек. Но те, кто приехал по делу, могли остаться в караван-сарае и просмотреть нужные им записи. Временами польза была обоюдной — случалось, зоркий глаз художника подмечал какой-то интересный факт, нечто новое и важное, ускользнувшее от экспертов института. От археологов тоже был толк — один юный гробокопатель влюбился в Инессу, испросил ее руки и уже не помышлял о возвращении на Землю.

Взглянув на видеораму с текстом, висевшую над столом, Сергеев прикинул, что за это утро его мемуары стали больше на целых пять страниц. Он вздохнул, поднялся и, разминая затекшие ноги, обошел вокруг стола. Возраст давал себя знать — ему уже стукнуло сто двенадцать, и хотя память и глаза не подводили, резвости поубавилось. Но он был очевидцем великих событий и понимал, что должен оставить грядущим векам их описание. Тем более что многие коллеги, живые и — увы! — покойные, уже высказались на сей счет, и не всегда Сергеев соглашался с их трактовкой. К примеру, Данке утверждал, что с ситуацией разобрались после просмотра Двадцать Первой записи, а это было не так — после Двадцать Первой разобрались окончательно, но конструктивная гипотеза возникла раньше. Высказал ее историк Бругш, потом на станцию прилетели Римек и Саранцев, астрофизики из Маунт-Паломар[18], провели расчеты, и гипотеза стала фактом. А повод к этому — Третья запись, что несомненно и бесспорно! Сергеев помнил, что Первая касалась странствий Ун-Амуна, Вторая — возведения мостов и фортеций в Южной Галлии, чем занимались римские солдаты под командой префекта. Конечно, оба фильма — чудо, ожившая история, но никаких отклонений от земной реальности в них не обнаружилось. Впрочем, подобное и не искали — во всяком случае, при первых просмотрах, когда в земном происхождении картин никто не сомневался. Но дальнейший анализ, очень детальный и тщательный, тоже не выявил аномалий; все подтверждалось данными археологии, древними текстами, природным ландшафтом, видом и поведением людей и, наконец, языками, на которых они общались. Датировка тоже не вызывала сомнений: Ун-Амун плавал в Библ в начале одиннадцатого века до новой эры, а римляне горбатились под Каркасонном и Тулузой в правление Марка Аврелия, примерно в 170–180-х годах.

Но с Третьей записью все оказалось иначе. Иначе — мягко сказано! Времени прошло немало, но день тот помнился Сергееву будто прожитый вчера — ну не вчера, так не далее прошлой недели.

Прислушавшись к голосу Пилар, он улыбнулся. Еще бы не помнить! Бывают в жизни счастливые дни, счастливые и яркие, как драгоценный самоцвет в груде серых камешков. Обычно это касается не работы, а личных дел и связанных с ними переживаний, но тут одно и другое сошлось чудесным образом, так что самоцветов стало целых два. И не скажешь, какой из них ярче! Впрочем, у Хайнса и его экспертов подобный вопрос не возникал; сердечные переживания Сергеева были им неинтересны, а вот Третья запись…

Очнувшись, старый тереянец Пикколо сообщил на языке жестов и знаков, что привиделись ему не египтяне и римляне, а создатель счетной машины, один из удачливых гениев, творцов и баловней прогресса. Фигура несомненно историческая, чье имя и судьбу легко восстановить в первый же миг слияния с идентом, дополнив личностный момент анализом эпохи и происходящих в ней событий. Однако в тот раз — наверное, впервые — на станции возникла своеобразная игра: понять, о ком повествует видение, не просматривая запись. В тех, разумеется, случаях, когда наблюдатели — тереянцы делились впечатлениями и что-то сообщали о приметах времени и обстоятельствах жизни идента.

Что касается Третьей записи, то мнения специалистов разошлись. Генрих Данке полагал, что создатель компьютера — Тьюринг, Венсан отстаивал приоритет Паскаля, Ким Чен — Лейбница, а Семашко вспомнился Холлерит, не только ученый, но и крупный промышленник[19]. Однако Ингрид Сайкс, Витри и прочие информационщики были против, уверяя: все, что создано до Норберта Винера и Шеннона[20], — не счетные машины, а простые арифмометры. Сам Сергеев в этом споре не участвовал по причинам личного свойства: у них с Пилар было занятие поинтереснее. К тому же Пикколо нуждался в их заботах — как все тереянцы, он ел только в компании, сопровождая трапезу поучительной беседой. Удивительно, как он успевал одновременно жевать свои фрукты, жестикулировать и гримасничать!

Но вскоре Пикколо угомонился, прилег отдохнуть, а Пилар и Сергеев, всласть нацеловавшись, сделали передышку и поднялись в смотровую камеру. Первым знакомился с записью Пауль Бругш, историк широкого профиля; его задачей являлась привязка событий к конкретному месту и времени, а также заключение об иденте — вдруг он окажется персоной, упоминавшейся в земных анналах. Бругш уже воплощался в странника Ун-Амуна и Клавдия Флора, римского префекта, а сейчас, возможно, был Тьюрингом, Паскалем или Лейбницем. Хотя существовали и другие варианты.

Отключенный от реальности историк сидел в контактном кресле, бдительный Рибейра не спускал с него глаз, а остальные, в том числе координатор, расположились у стен на кушетках. Бругш просматривал запись полностью, все шесть часов, и это время уже истекало. Вовремя поспели, мелькнула мысль у Сергеева, и тут историк пошевелился.

Он открыл глаза, стиснул руки на коленях и гулко сглотнул. Его лицо выражало безмерное удивление — так мог бы выглядеть лишенный предрассудков человек, узревший призрака в старинном замке. Может, даму в кружевах и кринолинах, убитую ревнивым мужем, или стенающего злодея в цепях и с отрубленной головой… Словом, Бругш был изумлен, что само по себе являлось событием незаурядным; обычно его отличали меланхоличность и редкая уравновешенность.

— Это ломает всю концепцию… — пробормотал он, уставившись взглядом в пол. Позволил Рибейре проверить пульс, вздохнул глубоко и повторил: — Ломает все! Мы идиоты! Глупцы!

Секунду царила тишина, потом координатор Хайнс откашлялся и, на правах старшего, первым подал голос:

— Вы уверены, Пауль? Есть повод для такого заключения?

— Поводов сколько угодно. Целый мир! Да что там, целая вселенная!

Хайнс поморщился. Крайностей он не любил.

— Что вы наблюдали? Страна, эпоха, личность идента?

— Англия, координатор, Англия, середина девятнадцатого века. А личность… Имя Чарлза Бэббиджа вам что-нибудь говорит[21]?

— Ничья! — выкрикнул Поль Венсан. — Не Паскаль, не Лейбниц и не Тьюринг… А про Бэббиджа никто не вспомнил!

— Явное упущение, — поддержала Ингрид Сайкс.

Собравшиеся в камере загудели, но координатор повел рукой, и шум мгновенно стих.

— Итак, Чарлз Бэббидж, — молвил Хайнс. — Очень интересно, Пауль. Интересно, но ничего поразительного я здесь не вижу. Помнится мне, что Бэббидж сконструировал механический вычислитель в первой половине девятнадцатого века, но построить так и не смог. Витри, наведите справки! Я хочу знать точную дату и все, что касается…

— Простите, координатор, — произнес Бругш, вставая с кресла. Он построил свою машину. И это был не механический вычислитель.

— Не механический? — повторил в недоумении Клод Витри. — Но иных принципов тогда не знали!

По лицу Пауля Бругша скользнуло мечтательное выражение. Он улыбнулся.

— Не знали у нас. А у них Бэббидж, и х Бэббидж, собрал компьютер на вакуумных лампах примерно в тысяча восемьсот шестидесятом году. И его лаборатория освещалась электричеством!

— Но свеча Яблочкова[22]… — начал кто-то.

— Я знаю, знаю, — отозвался историк, потирая поясницу. — Но кажется, у них все случилось раньше. Поймите, коллеги, это не наша Земля! Это другая реальность, другая вселенная!

Так и сказал: другая реальность, другая вселенная! — вспомнилось Сергееву.

Он запрокинул голову, всматриваясь в серебристое небо, в силовой экран, отделявший мир Долин Маринера от марсианской пустыни. Там, в сотнях километров от поверхности планеты, висела станция, где когда-то они жили и трудились — Данке, Бругш, Венсан, Семашко… Многих уже нет, но их работа продолжается. Дважды в сутки тереянцы, верные помощники, грезят в хрустальных саркофагах, горят огни в контактной камере, скользит бесшумно нить фиксатора, записывая новое послание… И так — больше восьмидесяти лет! Тридцать тысяч дней, шестьдесят тысяч записей… Многие из них повторялись, но количество оригиналов тоже было изрядным — тысяч восемь по реестру ИНЭИ. Шумер и Египет, Древняя Индия, Китай, инки, ацтеки и майя, средневековая Европа, походы в Святую землю, нашествие монголов, битвы с арабами и турками, эпоха Возрождения, Новое время и технологическая эра — первая железная дорога, первый аэроплан, первый спутник, первый полет на Луну… Кроме того, более древние периоды, время динозавров, падение метеорита, что стер их с лица планеты, чудища плиоцена, наступление ледников, долгая дорога человечества, от первого примата до каменного века, исход из Африки и заселение континентов… Что-то похоже, а что-то было по-другому, совсем не так, как на Земле-1…

«Не так! В этом и смысл, — подумал Сергеев. — Это означает, что мы можем…»

— Милый, очнись! Скоро полдень, а с ним и гости!

Сергеев опустил глаза. Перед ним стояла Пилар — в шортах, рабочей блузе и шляпе с широкими полями. Руки перепачканы землей, к щеке прилип зеленый листик… Чуть заметные складочки у рта, чуть поблекшая кожа, но глаза такие же яркие, как прежде… «Хвала медицине, избавившей нас от проклятия старости, — подумал он. — Особенно женщин! Им так важно сберечь красоту… Время для женщины измеряют не годы, а морщины, но это уже в прошлом».

— На что ты смотришь, Алекс? — спросила Пилар, смахивая со щеки листок. — Что-то не в порядке?

— Все в порядке. Ты такая же, как прежде.

— Правда? — Она лукаво прищурилась.

— Правда. Я вспоминал, дорогая… Мне вспомнился тот день и слова Пикколо: чего тебе не хватает для счастья?.. Должно быть, он прочитал мои мысли.

— Это несложно, когда мысли написаны на лице, — промолвила Пилар. — Ты смотрел на меня с такой жадностью… Словно на шарик мороженого!

— Ты не похожа на шарик, — сказал Сергеев, оглядывая ее стройную фигурку. Подумал и добавил: — Тут что-то говорилось о гостях… Я не ослышался?

— Нет.

Сергеев с неодобрением хмыкнул:

— Какие еще гости? У меня свободный день, и я тружусь над мемуарами. Это очень серьезная работа, очень ответственная. Блуждаешь мыслью в прошлом, вспоминаешь, мучаешься и думаешь: сказать ли правду или приукрасить. Ведь для потомков пишу! Прерваться можно лишь на обед, и то нежелательно.

— Прервешься, — распорядилась Пилар. — Я же тебе говорила, что сегодня к нам придет один достойный человек. С Земли прилетел, чтобы с тобой повидаться! Нельзя ему отказывать.

— Так, — сказал Сергеев, — теперь я вспомнил. Это журналист, наглец, что завалил моего референта просьбами о встрече. Упорный, однако!

— Он не наглец, а внук моей подруги, — возразила Пилар. — Или правнук, не помню точно… Очень милый юноша, очень любезный. Он книгу пишет — про Хайнса, про тебя и про историю контакта.

— Как его зовут?

— Мохан Дхамендра Санджай Мадхури… кажется, так…

— Прямо скажем, не простое имечко, не выговоришь сразу! Он индус? Откуда у тебя подруга с внуком индусом? Что-то я такой не помню!

— Ты свое вспоминай, приукрашивай и мемуары пиши, а с моими подругами я сама разберусь, — сказала Пилар. — А что до имени… Можешь звать его Майклом или Михаилом, он не обидится.

— Заговор, определенно заговор, — проворчал Сергеев. — Ну-ка, признайся, на какой козе он к тебе подъехал? Чем обольстил?

Руки Пилар задвигались, начали ткать прихотливый узор, потом заплясали мышцы лица; она откинула головку, темные волосы рассыпались, шляпа свалилась, но Сергеев успел ее поймать. Несмотря на годы, прожитые с Пилар, и тесный контакт с тереянцами, он не смог обучиться их языку жестов и знаков. Пилар утверждала, что это женское умение, требующее врожденной гибкости и мимических талантов, и что осваивать его необходимо с детских лет. Она не пыталась учить сыновей и мальчишек-внуков, возложив надежды на Лизу и Инессу. Должно быть, не зря — они обе трудились сейчас переводчицами на станции.

Танец рук и лица завершился.

— Все ясно, — сказал Сергеев. — Этот милый юноша тоже умеет плясать и разговаривать знаками. Древнее индийское искусство… на этом вы и сошлись… Я прав?

Пилар хихикнула:

— Не совсем. Я сказала, что он на Марсе в первый раз и, конечно, захочет пройтись по Авалону. Здесь у нас масса интересного! Ну не мне же с ним гулять… В общем, я вызвала Лизу.

Сергеев покивал головой.

— В самом деле, отчего не вызвать?.. Инесса у нас дама семейная, а Лизавета — нет. Но красотой ее бог не обидел, и я точно знаю, сколько у нее поклонников на станции. Зачем ей этот индус Михаил?

— У девушки лишних поклонников не бывает, — отрезала Пилар и направилась в дом.

* * *

Индиец Мохан-Михаил в самом деле оказался милым юношей — лет этак тридцати пяти. Он был поразительно красив: матово-смуглое лицо, правильные черты потомка ариев, твердый подбородок, черные колдовские глаза и брови, какие у русских называют соболиными. «Пропала Елизавета», — подумал Сергеев, усаживая гостя за стол в саду. Впрочем, Лиза тоже была хороша, а нравом уродилась в бабку. Нрав же у супруги Сергеева был обманчив — за внешней мягкостью скрывался твердый, как кремень, характер.

Пилар принесла им печенье, стаканы с вишневым соком и удалилась. Но перед тем бросила на Сергеева многозначительный взгляд: мол, будь любезен с милым юношей, не обижай правнука подруги. Или, возможно, внука.

— Если будешь записывать, доставай свою технику, — сказал Сергеев.

— Не буду. У меня хорошая память, сэр.

— Алекс. Просто Алекс. Так мне привычнее.

В знак согласия Мохан склонил голову, и в этом жесте было столько благородства, столько уважения к собеседнику, что сердце Сергеева растаяло.

— Ты в самом деле внук подруги Пилар? — спросил он.

— Да, сэр… простите, Алекс. В экспедиции на Терею, вылетевшей век назад, были три маленькие девочки: Пилар, Амрита и Виктория. Понимаете, что это значит… Вместе росли, играли, учили язык тереянцев… вот этот… — Мохан повел рукой у подбородка, как бы изображая набегающую волну. — Они стали ближе, чем родные сестры. Пилар вернулась, за ней Амрита… Виктория по-прежнему на Терее, она переводчица в земной миссии и, вероятно, не вернется никогда.

Сергеев кивнул:

— Теперь я вспоминаю. Пилар говорила об этих женщинах, но редко и не называя имен. Может быть, потому, что это пробуждает печальные воспоминания — ее отец и мать тоже остались на Терее и там умерли. — Он придвинул Мохану стакан с соком. — Пей, это из наших ягод… Значит, ты — внук Амриты?

— Да. — Мохан сделал глоток. — Мой дед Петр Дубровин до сих пор трудится в Бомбейском филиале ИНЭИ. Он антрополог, специалист по древним расам… Часто рассказывал мне про картины, что приходят от них… те, с которыми он работает.

— Так часто, что ты решил написать книгу?

Мохан улыбнулся. Улыбка у него была чудесная — улыбались губы, глаза, каждая черточка лица.

— Нет, с книгой вышло иначе. Я репортер трех-четырех делийских видеогазет, а еще сотрудничаю с издательством «Галактика» в Дрездене…

— Прости, — молвил Сергеев, — там, кажется, вышла книга Генриха Данке «Голос иного мира»? Примерно лет восемь назад?

— Там. Но это мемуары очевидца событий, а теперь издатель хочет нечто другое, взгляд со стороны, понимаете? Обратились ко мне, я начал работать, перелопатил гору литературы, расспросил деда и его коллег… словом, увлекся.

— И с Данке встречался?

— Разумеется.

— Хмм… Должен сказать, что в своих записках он не всегда точен. — Сергеев на мгновение нахмурился. — Но это мы исправим, Михаил! Я ведь тоже пишу мемуары и дам их тебе посмотреть.

Мохан благодарно склонил голову.

Вероятно, бабка его Амрита — настоящая красавица, думал Сергеев, глядя на гостя. Нет, не зря, не зря парня к нам прислали! Особенно если у них с Лизаветой выйдет толк… Мы, мужчины, все работой заняты, толкуем о науках да искусствах, строим планы и гипотезы и жизнь кладем на их проверку, а настоящее, самое важное дело — у женщин. Род продолжить, и не как-нибудь, а с умом… подтолкнуть мужчин куда положено, а то и построить их, чтоб не заносились, не тешились своими играми ради пустого гонора… в общем, все расставить по местам. Примерно так, как это делают Пилар с Амритой.

Должно быть, от этих мыслей взгляд Сергеева затуманился, а лицо, обычно энергичное и даже жестковатое, слегка обмякло. Мохан неуверенно кашлянул, потом промолвил:

— Алекс?.. Кажется, мы говорили о ваших мемуарах?

— Да, но с этим подождем, не убегут мои литературные труды, — сказал Сергеев, очнувшись. — Сначала другим займемся. Ты ведь приехал, чтобы со мной поговорить. О чем? Что ты хочешь узнать? И что уже знаешь?

Мохан задумчиво уставился на противоположный склон ущелья, скрытый лазоревой дымкой.

— Я читал Колиньяра, Шимека, Хайнса, других астрофизиков и философов, — произнес он наконец. — Я знаю, что гипотеза множественности вселенных подтвердилась. Огромное их число сосуществует в мировом континууме, в его гранях-реальностях, называемых отражениями, а их совокупность есть то, что понимается под Мирозданием или Большой Вселенной. Любое отражение — по сути, параллельный мир, где имеются такая же Галактика, как наша, те же звезды, туманности, планеты, и та же Земля. Более того, на каждой из этих Земель живут такие же люди, свои провидцы и гении, свои злодеи и завистники, а еще масса ничем не примечательных персон. Свой Моцарт, свой Сальери, свой крестьянин Мьян с рисовых полей у реки Иравади… До какого-то момента, до исторической развилки, судьбы землян и их аналогов из иной вселенной совпадают полностью. За развилкой эта адекватность нарушается: люди-аналоги те же, но события их жизни различны, в мелочах или в чем-то более существенном. У них другие свершения, другие социальные процессы, другая история… Так, на Земле-2, с которой мы принимаем ментопередачи, Наполеон не затеял войну с Российской империей, а вместо этого объединил ряд европейских стран. С этого момента история пошла иначе, и потому…

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть I. МАРС. История не знает сослагательного наклонения
Из серии: Зов из бездны

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Зов из бездны предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Лицо на Марсе — каменное образование на поверхности Марса, похожее на гигантское человеческое лицо. Находится в северном полушарии (41 градус северной широты, 9,5 градуса восточной долготы), в местности, называемой Сидония. Там же — объекты, напоминающие пирамиды. Лицо и пирамиды впервые были обнаружены на снимках, сделанных американским аппаратом «Маринер» в 1976 году. На протяжении десятилетий эти формации служат поводом для споров: ученые считают их игрой природы, энтузиасты — искусственными сооружениями. Последняя ситуация не раз обыгрывалась в фантастических фильмах.

2

Кикуйю — африканская народность группы банту, обитающая в Кении и Танзании.

3

Фобос и Деймос — спутники Марса; вероятно, захваченные им небольшие астероиды. Выглядят как бесформенные каменные глыбы; размеры Фобоса в поперечнике 19–27 км, размеры Деймоса 11–15 км. Фобос находится на расстоянии 7000 км от поверхности Марса, период обращения — 7 часов 39 минут; Деймос — на расстоянии 23 500 км, период обращения 30 часов 21 минута.

4

Фарсида — огромное плоскогорье в Западном полушарии Марса, с высотами от 4–5 до 8–9 км. В его северо-западной части находится вулкан Олимп высотой 25 км (аналогов этого феномена на Земле не имеется). Элизий — вулканическое плато на востоке северного полушария. Аргир (Западное полушарие), Исида и Эллада (Восточное полушарие) — депрессии (впадины) в поверхности Марса глубиной до 6 км, имеющие сравнительно плоское дно. Северные равнины — низменности, простирающиеся от экватора до полярной зоны; предположительно дно исчезнувшего океана.

5

Первый космический аппарат «Марс-1» (СССР) стартовал к Марсу в 1962 году.

6

Каньон Титониус Часма («гигантская пропасть») — один из самых значительных объектов марсианского рельефа в Западном полушарии вблизи экватора. Протяженность этого разлома, который является основой крупнейшей рифтовой системы Марса, составляет более 2500 км, ширина 75–150 км, а глубина достигает шести километров.

7

«Нинья» — название одного из трех кораблей Христофора Колумба.

8

Verbo tenus — в точном смысле слова (лат.).

9

Femina — женщина (лат.).

10

Piccolo — маленький (итал.).

11

Нанометр — миллиардная доля метра, единица длины, используемая для измерения расстояний в микромире.

12

Идент — сокращение термина «идентификант», персонаж, с которым отождествляет себя зритель, просматривающий ментальную запись или фильм (от «identify» — отождествлять).

13

Интерлинг — язык международного общения в XXIII веке.

14

Великая Зелень — так у древних египтян называлось Средиземное море.

15

Ханебу — общее название жителей севера, бытовавшее у египтян.

16

Папирус № 120 хранится в Музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина. Найден в Египте в 1891 г. и приобретен русским ученым В.С. Голенищевым.

17

Алан Тьюринг — гениальный английский математик, один из творцов современной информатики и компьютерной техники, покончил жизнь самоубийством.

18

Маунт-Паломар — одна из крупнейших обсерваторий на Земле. Расположена в горах Калифорнии. Специалисты обсерватории традиционно занимаются исследованиями внегалактических объектов, червоточин и черных дыр, сопряженных пространств и мегафизикой Вселенной.

19

Блез Паскаль построил «механический сумматор» в 1642 г. и совершенствовал его на протяжении многих лет, разработав около пятидесяти вариантов. Лейбниц изготовил в 1673 г. устройство, которое можно считать первым механическим калькулятором. Герман Холлерит — американский ученый, изобретатель табулятора на перфокартах (1890 г.), учредивший в 1924 г. корпорацию ИБМ.

20

Норберт Винер (1894–1964), Клод Шеннон (1916–2001) — крупные американские ученые XX века, создатели кибернетики и математической теории связи.

21

Чарлз Бэббидж (1791–1871) — английский математик и изобретатель, много лет руководивший кафедрой математики Кембриджского университета. В 1822 г. построил аналитическую машину из шестеренок и валиков и в дальнейшем трудился над ее усовершенствованием; в результате был разработан проект первого универсального компьютера (в механическом варианте), который программировался с перфокарт. Любопытно отметить, что программированием занималась графиня Лавлейс (урожденная Огаста Ада Байрон, дочь поэта Байрона), принимавшая активное участие в проекте. Но из-за нехватки финансов Бэббиджу не удалось построить окончательный вариант машины. Пользуясь его чертежами и советами, это сделал шведский изобретатель Пер Георг Шойц. Машина Шойца демонстрировалась в Лондоне в 1854 г.

22

Свеча Яблочкова — дуговая лампа, прототип электрических ламп накаливания. Изобретена русским электротехником П.Н. Яблочковым в 1876 г.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я